# Измена. Осколки моей души

Эстер Рейн

Случайно увидев своего мужа с другой женщиной, я поняла, что не так уж и хорошо его знаю. Но я не успела разобраться в ситуации, как оказалась в другом мире в роли служанки, а мужчина, как две капли воды похожий на моего мужа, стал моим хозяином, забыла добавить: у него жена и ребенок! Что мне делать в этом мире и как справиться со своими эмоциями, ведь рядом с ним мое сердце замирает…

Вышла печатная книга!

## Глава 1


Воздух был сладким, каким бывает только в самом начале весны, хотя под ногами еще хлюпал, превращенный в грязь, растаявший снег. Я впервые вышла из дома после того, как неделю пролежала с температурой. Шарф, которым я на всякий случай обмотала шею, теперь неприятно колол кожу, я развязала его еще в супермаркете, а теперь он постоянно сползал, но мои руки были заняты, и поправить его мне было неудобно. Я уже чуть ли не наступала на его бахрому, когда проходила мимо вынесенных на улицу столиков возле уютного кафе. Я аккуратно поставила пакеты на стул у крайнего столика и сняла надоевший шарф с шеи, когда мои глаза случайно увидели за стеклом Дарена. Он сидел, улыбаясь какой-то женщине. Мое сердце пропустило удар, но я тут же попыталась себя успокоить. Всего лишь рабочая встреча, не стоит сразу же превращаться в ревнивую истеричку. Но тут рука женщины заигрывающе погладила лежащую на столе руку Дарена. Я ждала, что Дарен отдернет свою руку, но прошло одно мгновение, за ним второе, его рука так и осталась лежать под женской ладошкой. Эффектная блондинка тряхнула головой, откидывая назад завитой локон. Такие прически делают для свидания, холодно прозвучал рациональный голос внутри меня. Но Дарен не мог… возразила я, словно ребенок, готовый расплакаться. Ты сама все видишь, снова холодный голос. Кажется, этот холод стал разливаться у меня внутри, поражая легкие и сердце. Наверняка всему этому есть какое-то объяснение, снова попыталась я защитить своего мужчину. Своего ли? – поддразнил голос. Что ты о нем знаешь? Все, уверенно ответила я голосу. Правда? Прозвучало с издевкой. В этот момент блондинка потянулась вперед и поцеловала мужчину, которого я считала своим мужем.

В моей голове щелкнул какой-то предохранитель, руки взяли пакеты, а ноги сами развернулись и понесли меня к дому, я ничего не видела перед собой и не соображала, лишь пульсирующая боль в том месте, где разорвалось мое сердце, отличала меня от робота. Но лучше бы я и вправду стала чем-то вроде робота-пылесоса, кофе-машинки или посудомойки – железной вещью, которой не надо было дышать, потому что воздух с трудом проходил в мои заиндевевшие легкие.

Я помню, как вставила ключ в замок, про себя подумав, что теперь это вовсе не мой дом. Я не стала включать свет в коридоре, мешали пакеты, которые я не догадалась поставить на пол, я держалась за них, как утопающий держится за спасательный круг, вот только утопленнику круг уже не поможет. Кажется, я прошла на кухню прямо в уличной обуви, хотя сама всегда ругала за это Дарена. Но какое теперь это имеет значение? Открыла холодильник, посмотрела на полки слепым взглядом, дверка холодильника медленно закрылась, снова оставляя меня в полумраке кухни. Я все-таки опустила пакеты на пол. От ручек остались глубокие красные следы, сами руки тоже дрожали, толи от тяжести продуктов, толи от нервного потрясения. Хотелось пить. Я развернулась и направилась к столешнице, чтобы налить воды из чайника, но в следующий момент моя левая нога поскользнулась, я беспомощно взмахнула руками и рухнула навзничь, кажется, я успела услышать неприятный треск, вызвавший у меня ассоциацию с разбитым яйцом, прежде чем провалилась в звенящую болью темноту.

Не знаю, сколько я так пролежала, но вдруг кто-то слегка пнул меня в бок:

– Эй, ты чего развалилась? Вставай, девка!

Голова болела ужасно, в ушах стоял противный звон, но слово «девка» меня настолько изумило, что я широко распахнула свои глаза.

– Ты чего, упарилась, что ли? – надо мной нависала широкая женщина в коричневом платье, переднике с какими-то пятнами и косынкой в цветочек.

Врачи выглядели иначе, это я знала точно.

– Вы кто? – слабо спросила я.

– Ох, видать, сильно ударилась-то. А… вона оно что… воду кто-то разлил. Маришка, наверное, вечно не может ведро донести.

– Так это снег растаял, я с улицы вошла, – выдала я свою версию, плитка на нашей кухне всегда становилась жутко скользкой от воды. От слова «наша» боль судорогой прошлась по душе.

– Чего? Ты где снег-то видела посреди лета? Ты раз лежишь, протри там да вставай потихоньку. Пол-то, поди, холодный, застудишься, а девка еще молодая, детей рожать. – Женщина бросила мне тряпку и вернулась к своим делам.

Я даже не пошевелилась, продолжая разглядывать низкие своды каменного потолка. У нас на кухне такого не было, как, впрочем, и этой женщины. Наверное, я сплю. Ударилась головой и теперь лежу дома на полу и вижу очень яркие, удивительно правдоподобные сны. Мимо меня, между большими корзинами, прошмыгнула мышь. Я равнодушно проводила ее взглядом, продолжая рассуждать о своем. Вот что мне теперь делать? Ну не прямо теперь, а когда проснусь? В маленький городок, так напоминающий средневековье, я переехала только из-за Дарена. Познакомились-то мы с ним в Питере, куда он приезжал по делам, а я в тот вечер просто гуляла по своей любимой набережной, ожидая, когда разведут мост. Дарен попросил меня сфотографировать его на фоне моста, и как-то незаметно мы оказались с ним в кафе, грея руки о горячие чашки с кофе, все-таки ветер от воды всегда веял холодом. А потом между нами завязался стремительный роман. Мы не могли надышаться друг другом, переплетая руки, пересекаясь взглядами. Я с самого начала во всем ему верила. Верила, что он напишет, верила, что приедет. Поверила, что не оставит, если я перееду жить к нему, потому что расстояние убивало нас. Я бросила все, чтобы быть рядом с ним, и он не обманул моих ожиданий. Уже через четыре месяца мы поженились, это была скромная церемония, на которой присутствовало всего несколько человек, но для нас это не имело никакого значения. Главное, что теперь мы были вместе. Навсегда. Как считала я в тот момент. Слезы ручейками стекали у меня из глаз, затекая в уши, смачивая волосы на висках, я совершенно забыла о том, где нахожусь и о незнакомой женщине, когда она вдруг вновь нависла надо мной:

– Еля! Ты там что, уснула? Али ждешь, что я тебе доктору позову? Лежит, поди, твоя госпожа… Только перины нет. Маришка, а ну неси сюда черпак с водой!

– Оставьте меня, мне плохо. – Я попыталась отмахнуться от навязчивой кухарки.

– Ах, ну раз плохо, то полежи. Ток потома когда встанешь, в казанах жир застынет, а печь потухнет. Будешь всю ночь посуду в холодной воде драить. Но ежели рук не жалко, то полежи.

– Не буду я ничего драить! Это все сон. Я скоро проснусь.

– Маришка, девка-то головой тронулась. Может, и вправду, доктору-то позвать?

– Да какой доктор сюда к нам пойдет. Пусть полежит, глядишь и отпустит. С нас, деревенских, все как с гуся вода. Это господари болеть изволят, а мы-то крепкие. Чай, череп не расколола, так жить будет. – Надо мной появилась взлохмаченная рыжеволосая девушка, чье лицо было густо усеяно веснушками.

– Вообще-то я питерская. – Мне стало за себя как-то обидно.

– Чаго? Каких? Вроде из Щего́льских она, погорельцев? – Маришка вопросительно посмотрела на кухарку.

– Так и есть, весной после пожара к нам и пришла, на работу просилась.

Я устало закрыла глаза, не желая больше вникать в тот абсурд, который изобретал мой травмированный мозг.

– Видать и вправду плохо-то. Как бы только не застудилась, а то как горячка, а затем отпевание. У меня и платка-то черного нет, его коза зажевала с полгода как. Я прощаться с тобой не приду, но ты зла на меня не держи… Я тебе тут свечку поставлю.

– Дам я тебе платок. Проводить-то надо сходить, а то и так сирота, кроме нас-то, некому и помолиться за…

– Что вы такое несете! Я не собираюсь умирать! – Подобных разговоров я не выдержала и резко села. После чего со стоном схватилась за голову.

Утихшая было боль снова вернулась, чувство было такое, будто внутри моей головы раскачивается колокол, из-за чего я пропустила очередную часть разговора моих новых знакомых. Очень хотелось проснуться и выпить обезболивающую таблетку. Но пробуждение все не наступало, а просить таблетку у этих женщин явно было бессмысленно. Каменный пол и вправду был слишком холодным, еще и подол промок… Я опустила глаза на свои колени, рассматривая темно-зеленый грубый материал юбки. Я даже провела пальцами, чувствуя под подушечками грубую нить. Невероятно, насколько реальными могут сниться сны после удара головой! Кряхтя, как старуха, я кое-как поднялась, ухватившись за липкую столешницу, чтобы переждать головокружение.

– Котелки эти ваши я завтра помою, где мне можно прилечь? – спросила в надежде, что к их «завтра» я уже проснусь.

– Вот удумала! А в чем я буду завтрак господам готовить? – всплеснула руками кухарка.

– Теть Вась, я уж помою заместо нее. Вона бледная какая, того и гляди снова свалится.

– Ладно уж, мой, раз охота есть. Только как следует. А ты ступай, Еля, полежи.

– Меня Елена зовут, можно Хелен или Элен.

Тут обе женщины прыснули от смеха, хохотали, пока из глаз кухарки не потекли слезы и не закололо в боку.

– А я говорила, Щего́льские всегда с фантазию были. Ты ж поди удумала! Элен, господарыня! – Вася вытирала какой-то замызганной тряпочкой свои слезы. – Проще тебе надо быть, девка! А то замуж такую не возьмут. Кому надобно, чтобы жена как княжна вышагивала, да нос задирала?

– Я вообще-то замужем была… – тихо буркнула себе под нос, ссориться с женщиной не хотелось, но и терпеть усмешки в своем же сне было как-то нелепо.

– Правда? – уже серьезно удивилась кухарка. – Так, а где ж муж-то твой? Говорила, что сирота…

– Нет больше мужа, – вдаваться сейчас в подробности не хотелось.

– Так вот отчего ты все смурная ходишь. Да что поделаешь, Еля, это ж жизнь такая. То есть мужик, то нету его. Не горюй, молодая еще, может, кто покрепче подвернется. Пойдем, я тебя отведу, а то и вправду на тебе лица нет.

Кухарка подхватила меня под локоть и подвела к небольшому чуланчику, там среди мешков и корзин я с трудом разглядела в полумраке слабое подобие кровати: что-то вроде широкой скамьи, застеленной различными тряпками. Я сомневалась, что рядом с кухней кто-то подготовил себе место для отдыха, значит, это и было пространство, в котором жила бедная сиротка Еля. Без лишних слов я опустилась на лавку, стараясь не допускать в свою голову брезгливых мыслей о вшах, клопах и общей дизентерии. Сейчас я просто усну, а проснусь уже на полу в темной кухне. С этими мыслями я закрыла глаза.

## Глава 2


– Еля! Ты чего бока-то отлеживаешь? За водой иди сбегай, – ворвался голос Васи в мою коморку.

Я вздрогнула и стала с трудом разлеплять опухшие от слез глаза. По ощущению было бессовестно рано, а заснуть сразу мне вчера так и не удалось, мысли о предательстве мужа все вертелись в голове, но хуже всего мне сейчас было от того, что этот странный сон так и не закончился.

– Маришка, иди глянь, может, девка-то померла? – снова раздался громкий голос кухарки.

– А чего сразу я? Теть Вась, я покойников жуть как боюсь! Вдруг там и мухи уже…

– Какие еще мухи! У меня там продукты хранятся! – Я услышала приближающиеся к коморке шаги.

– Жива я, жива! – поспешила ответить женщинам, но голос прозвучал пугающе хриплым и безжизненным.

– Чур меня, бес это! – взвизгнула Маришка, когда я показалась на кухне.

– Что, так все плохо? – снова просипела я, понимая, что опухшее лицо и всклоченные волосы выглядят явно хуже, чем я надеялась.

– А ну, освяти себя знамением! – грозно пригрозила Вася, держа в руках удачно подвернувшуюся чугунную сковороду.

Я вяло прочертила на себе крест, с запозданием понимая, что совершенно не знаю, как в этом дурацком затянувшемся сне принято «освещать себя знамением». Было бы апогеем абсурда пережить здесь аттракцион: сожжение на костре гадкой еретички.

– Не бес, нашинская девка, – вынесла свой вердикт кухарка.

Я незаметно выдохнула и села на табурет:

– Кофе у вас есть?

– Чаго?

– Ну кофе, в зернах, молотый, растворимый? Сейчас мне какой угодно сгодится.

– Маришка, чаго ею надобно-то?

– Может, енто… цикорий? Да его только господари пьют.

– Ты, Еля, замашки свои господаревы бросай. Бери ведра, да иди воды принеси.

– У вас что, и водопровода нет? Глухое средневековье? – спросила, пытаясь побороть свое раздражение. У меня жизнь, можно сказать, рушится, а я застряла в нелепом сне.

– Ох, сильно, видно, ты вчера приложилась. Все будто сызнова видишь. Есть у нас водопровод, да только вода из колодца вкуснее. То живая вода, от самой матушки-земли, а эта, что в трубах течет, откудась берется? Да и стоячая она, а всем известно, стоячая вода – мертвая вода. Ею только посуду да полы мыть.

– Ясно. И на том спасибо, – пробурчала себе под нос и взяла два ведра.

Я поднялась по трем каменным, отполированным до блеска за годы пользования ступенькам и оказалась в небольшом коридоре с низким потолком, впереди меня была большая дубовая дверь, а слева еще ступени. Решив, что ступени ведут в столовую, я направилась к двери и потянула на себя. Яркий солнечный свет ослепил меня на несколько мгновений, все-таки в кухне было очень сумрачно, пара маленьких запыленных окошек из мутного стекла, почти под самым потолком, слабо помогали освещать пространство. Зато чистый двор, засыпанный утрамбованным, почти белым песком, был заполнен светом и таким удивительным чистым воздухом. Я замерла на какое-то время на пороге. Для сна все было слишком реально. И плывущие пушистые облака на таком голубом небе, и солнечные лучи, проходящие сквозь мои полуприкрытые ресницы, блеск песчинок, каменная кладка старого имения и пушистый мох, прорастающий между камней. Я даже коснулась его пальцами, чувствуя приятную мягкость.

Почти в центре хозяйственного двора располагался колодец, к которому я и направилась. Вода была студеная, наверное, и вправду вкуснее той, что стояла в трубах. Я остро ощутила жажду, и на глаза тут же попался черпачок, из которого пили все обслуживающие имение люди. Я потратила на сомнение пару мгновений, но потом зачерпнула воды и медленно выпила, от холода ломило зубы, но вода была очень вкусной и какой-то живительной, что ли. Возможно, все дело в том, что я провела ночь в душной каморке, а может, в еще не испорченной экологии. На кухню возвращаться не хотелось, мне было интересно побродить по двору, посмотреть имение, я уже даже сделала шаг в сторону, когда дверь распахнулась и на пороге возникла рыжеволосая девушка:

– Еля, ну где ты ходишь! Мы так завтрак не успеем приготовить!

Мне захотелось ответить: «Ну его, ваш завтрак!», но подоспевшее вовремя чувство голода удержало меня от перепалки. В надежде, что на кухне мне удастся что-нибудь перехватить для себя, я подхватила ведра и поспешила за Маришкой.

Но поесть мне удалось не скоро. Пока тетя Вася замешивала хлеб, я варила три вида каши. В большом котелке разнокрупье для «обслуживающего персонала», в среднем котелке кашу получше для «обслуги высшего звена», а в небольшой кастрюле кашу на сливках с ягодами и медом для господарей. Хлеб тоже делился на категории. Самые вкусные воздушные булочки пеклись строго для хозяйского стола, но я позволила себе взять одну и, по-быстрому разломав, смазала маслом. Как же это было вкусно! Пару ложек каши со дна кастрюльки тоже отправилось ко мне в рот. Про себя я решила, что, когда проснусь, не буду лениться и стану готовить себе такую кашу по утрам. На завтрак также подавались вареные яйца для слуг, пышные омлеты для хозяев и блинчики с набором вазочек с различным вареньем. Один блин с наскоро опущенным уголком в клубничное варенье так же улетел ко мне в рот. Поэтому, когда утренняя суматоха закончилась и кухарка позвала меня завтракать, я была сыта, но посидеть за компанию не отказалась, к тому же ноги уже болели.

Тетя Вася сидела, старательно очищая вареное яйцо от скорлупы, Маришка взяла очередную, еще теплую буханку серого цельнозернового хлеба, что лежали в корзинке, накрытые полотенцем. Я не удержалась от предложенного мягкого куска, намазала его маслом и притихла с удовольствием попивая горячий отвар из различных сушеных трав, когда вдруг поняла, что мне очень нужно в туалет, за всеми неожиданно свалившимися на меня утренними заботами я как-то совсем забыла о своих физиологических потребностях.

– А где у вас тут отхожее место? – всеми силами подавляя в себе стыд, озвучила свой вопрос.

– Во дворе, где ж еще ему быть? – удивилась Вася.

– А более точные координаты?

– То ли я глуха стала, то ли ты на басурманском заговорила, Еля.

– Как мне найти на дворе это место? – перефразировала вопрос, чувствуя, что время поджимает.

– По запаху! – прыснула Маришка.

– Не ерничай, девка, что природой продумано, то не зазорно. Иди лучше проводи. Глупые вы у меня еще совсем, молодые… – вздохнула кухарка.

К моему счастью, Маришку дважды просить не пришлось, видно, ей и самой надо было, девушка быстро впихнула в рот кусок хлеба с маслом и повела меня в столь желанное сейчас место. Выйдя на хоздвор, мы направились в дальний его конец, где стояла вытянутая постройка с пятью узкими дверцами, характерный запах, конечно, был, но не настолько ужасный, как я успела себе нафантазировать.

– Вот сюда, где на дверях капелька нарисована, по малой нужде, а сюда, где лопата, по большой. Оттуда потом выгребают, а здесь так все в землю уходит. Если ты туда, где лопата, то песочком за собой присыпать не забудь, ну а зачем солома там лежит, ты, наверное, догадаешься?

– Полагаю, что да, но мне пока туда, где капелька.

С опаской я открыла дверь, но увиденное мной вполне годилось для использования, обычный дачный туалет: деревянная скамья с дыркой, под которой находилась яма, видимо, с хорошей дренажной системой. С боку была маленькая полочка со свечными огарками на случай, если придешь ночью. Туалетной бумаги, конечно, не было. Именно этот факт вызвал во мне первую тревожную мысль: а сон ли все это? Я сидела, смотря в щели между досок в двери на белый песок, залитый солнцем, и на затылке у меня поднимались волосы. Как сон может быть таким реальным? Но и взаправду всего этого ведь быть не может? Как подобное можно объяснить? Кажется, в моей голове загудело от напряжения, когда раздался голос Маришки.

– Еля, ну ты чего там? Дверь, что ли, перепутала?

– Иду! – глухо отозвалась я, подальше заталкивая пугающие мысли.

Это сон, просто длинный, ужасно реальный сон, но я скоро проснусь, и он сотрется из моей памяти, как и все остальные сны.

## Глава 3


– Вас только за безликой посылать, – посетовала Вася, когда мы вернулись на кухню. – Вот не подадим обед вовремя, с кого будут спрашивать? Госпожа Златослава меня позовет да скажет: «Ты, Вассия, стара, поди, стала, нерасторопна. Не место тебе боле на кухне, раз голодные господа твои сидят за пустым столом, дожидаются. Иди-ка ты лучше за скотиной смотреть. Меня вон Клавка давно за сестру просит. Ее на кухню заместо тебя и назначу…»

– Теть Вась, да ладно тебе причитать-то, мы ведь только тудой сбегали и сразу обратно!

– Тудой-разтудой, до басурманов поди ж добежать успели… Еля, ты давай за суп берись, вона там я петуха положила, ощипать его надо, а пока накипать будет, овощей почисть. Маришка, садись вареники лепи, я тесто уже замесила и творог отвесила. А я на сыворотке сыр стану варить.

Честно говоря, я никогда в жизни никого не ощипывала, но под давлением авторитета тети Васи я села в уголок и взяла в руки дохлого молоденького петуха. Дернула перышко – держится крепко, потянула еще раз – отошло, но мне стало ясно, что процедура будет небыстрой и малоприятной для меня, петуху-то уже все равно. И мне стало за себя как-то обидно, почему, собственно, мне снится сон, в котором я должна работать на кухне, отчего я не хозяйка имения? Я когда-то читала, что если сон доходит до абсурда, то им можно попытаться управлять. Что будет, если я просто встану и выйду с кухни? Поднимусь в столовую и сяду как госпожа?

– Еля! Ты что ж сидишь-то, перья считаешь? Дай сюда петуха, иди овощи чисть, – раздался над ухом голос кухарки, от которого я подскочила.

Уговаривать меня не пришлось, я с радостью вручила тушку Васе и взялась за картошку. Сильно я не утруждалась, морковь и картошка отправились в суп наполовину очищенными, крупными кусками, мне требовалось доказать самой себе, что все происходящее со мной лишь сон и мой дрянной суп никто просто не заметит, он исчезнет из реальности ровно в тот момент, когда слуга вынесет его за дверь на подносе.

Я наливала похлебку для двух конюхов, пришедших на обед, когда мужчина, унесший поднос с едой для господ, вернулся, неся всю еду практически нетронутой. По спине у меня пробежался холодок – неужели мой суп заметили и вернули? Что теперь будет?

– Ох, что случилось-то? Господам не понравилось? – заволновалась кухарка.

– Господин и госпожа разругались. Прямо в столовой. Господин Дарен уехал, будет ли к ужину – неизвестно.

От прозвучавшего имени мое сердце в груди перевернулось. Неужели Дарен тоже здесь и женат на другой женщине? В душе защемило, а на глаза навернулись слезы. За что мне это испытание? Неужели это моя пострадавшая психика так изощренно издевается надо мной?

– А молодой господин отобедал? – продолжала переживать тетя Вася.

– Изволил лишь крендельками угоститься.

– Бедный мальчик, совсем исхудает, а коли жирка не будет – зимой опять болеть начнет.

До меня с некоторой задержкой дошел смысл сказанных слов: у Дарена есть ребенок. Это причинило мне даже больше боли, чем случайно увиденная сцена в кафе, которая немного поблекла в памяти из-за последних ярких впечатлений. Ребенок словно делал Дарена в разы ближе к другой женщине. Это выбивало почву из-под ног, заставляло мою душу раскалываться на кусочки.

– Еля, ты чего бледная такая? Опять поплохело? Ты, случаем, не нагуляла себе проблем-то? – раздался голос кухарки над ухом, от чего я вздрогнула.

– Что? – растерянно посмотрела на женщину.

– Да когда ж ей гулять-то? Из кухни почти не выходит, – вступилась за мою честь Маришка. – Может, с животом плохо? Оно всяко бывает. Помню, я с братом слив зеленых наелась, да так потом мучилась, как есть, думала, помру!

– Так у нас тут и слив зеленых взяться неоткуда!

– Ну это я для пример. Еля-то, может, чем другим потравилась.

– Ох, ну и глупые вы у меня девки! Иди уж приляг, до ужина время есть.

– Я лучше выйду, подышу.

– Ну иди-иди. Только долго не загуливай.

Я быстро преодолела уже знакомый коридор и оказалась на хозяйственном дворе. Светившее солнце казалось мне насмешкой, а летающие высоко в небе ласточки вызывали раздражение. Почему я не вижу сон про Дюймовочку? Почему эти ласточки летают там в вышине, занимаясь своими делами, вместо того, чтобы отвезти меня в далекую южную страну к прекрасному принцу, который никогда меня не предаст и не причинит боли? Чувство несправедливости и обиды сдавливало грудь. Я быстро миновала двор, почти пробежала мимо скотного двора, располагавшегося подальше от имения, чтобы шум и запахи не мешали хозяевам, и оказалась в бескрайнем поле, где колосилась еще зеленая тяжелая рожь, а между колосьев росли васильки и ромашки. Отчего все вокруг словно издевалось надо мной своей красотою? Я устало опустилась на колени и заплакала, мне было горько оттого, что мир так красив, а человеческая душа столь уродлива и лжива. Мне вдруг стало жаль и этот василек, и ромашку, которых никто не оценит, не поймет их простой и искренней красоты, их воли к жизни и любви к солнцу. Я чувствовала себя таким же луговым цветком, который любил и доверял своему солнцу, но однажды его просто скосили ни за что, бросили как ненужный сорняк, растоптав нежные лепестки. Почему? За что? Что я сделала тебе, Дарен?

Я горевала, глотая горькие слезы, обхватив себя руками, покачиваясь, словно баюкая свою боль, застрявшую занозой глубоко в сердце. Когда приступ жалости к себе немного прошел, я легла, прижав колени к груди, наблюдая, как муравей ползет по стебельку, как маленькая голубая бабочка длинным хоботком ищет нектар в желтой тычинке ромашки, я прислушивалась к такому летнему и мелодичному стрекоту кузнечиков. Мне становилось легче оттого, что жизнь вокруг продолжается, несмотря на мою боль и вопреки ей. Я даже не заметила момента, когда мои веки отяжелели и я уснула.

Проснулась я от острого чувства реальности. Солнце почти село за горизонтом, по щеке полз муравей и становилось ощутимо зябко. Я села, ясно и окончательно осознав, что все это – не сон. Я нахожусь в какой-то иной реальности и как выбраться отсюда не имею ни малейшего представления. Скорее всего, я расшибла голову о кухонный пол и в моем мире меня больше нет. Мне живо представилось, как вечером Дарен пришел домой, позвал меня, удивляясь, что везде темно, потом шагнул на кухню. Возможно, он даже споткнулся о мои ноги, прежде чем успел включить свет. А щелкнув выключателем, он увидел бледное лицо и застывшую лужу крови. Он наклоняется ко мне, пытаясь прощупать пульс, второй рукой набирая «скорую» в телефоне. Но приехавшим врачам не остается ничего другого, кроме как накрыть мое тело простынкой и констатировать смерть.

Что чувствует в этот момент Дарен? Сожаление, что предал меня, или облегчение, что теперь не придется скрывать измену либо разводиться со мной? А может, его чувства смешаны? Возможно, он уже заметил так и не разобранные пакеты из супермаркета и понял, что я могла проходить мимо того кафе и увидеть его с другой. Скорее всего, он достанет чек и посмотрит на время покупки. В его голове сложится картинка, станет понятно, почему я вошла на кухню в уличной обуви. Такая пустяковая оплошность стоила мне жизни. Смешно, не правда ли? Я усмехнулась с чувством горечи в душе. Умерла на кухне и возродилась на кухне. Слава случаю – не в туалете, а то ездила бы теперь золотарем на вонючей повозке в компании мух. На кухне все же и тепло, да и к еде ближе. Не так уж и плохо, если подумать. Но если уж и в этом мире соберусь помирать, лягу на диван в холле, чтобы в следующий раз стать хозяйкой, а не прислугой.

Я вздохнула, поднялась с примятой травы и вяло побрела обратно в имение, морально настраивая себя на новую жизнь.

– Еля! Ты где ж была-то? – воскликнула Вася, когда я спустилась на кухню. – Я уж думала все – живой не сыщем!

– Рано хороните, поживу еще.

Прозвучало это как угроза, отчего Маришка перестала скрести котелок и испуганно уставилась на меня.

– Надо бы ей в свято место сходить. Не своя она стала со вчера-то, – сказала рыжеволосая девушка.

– Правда твоя, Маришка. Завтра ее и сводишь.

– А чего я-то сразу?

– Ну а кто заместо тебя-то? Ты, что ль, на кухне останешься? Вот с завтраком разберемся, и до обеда сбегаете, завтра супов варить не будем, и без того жарко, у меня вона квас на хлебу настоялся. Окрошку сделаем. Ладно, вы тут домывайте, а я пойду, за весь день уж и ног не чувствую.

Я стала помогать Маришке мыть посуду, но заметив, что девушка постоянно зевает, отправила ее тоже спать, в конце концов, она вчера вызвалась вместо меня все помыть, и мне хотелось отплатить ей добром за помощь. Я уже домывала последнюю кастрюлю, про себя радуясь крану хотя бы с холодной водой, все лучше, чем бегать без конца с ведрами во двор, тут вон и пол скользкий, и ступеньки опасные, как раздались размеренные шаги.

На кухню вошел мужчина и сразу же принялся разглядывать деревянную панель с маленькими колокольчиками и шнурками, висящую на стене у входа. Я замерла, безошибочно угадывая столь знакомый мне силуэт.

– Полный дом прислуги, а когда надо – никого нет. И на звонок никто не реагирует. Сколько не обучай, все без толку. – пожаловался сам себе мужчина.

– Может быть, мыши шнурок перегрызли? – сказала я, чтобы привлечь к себе его внимание.

Мне очень хотелось, чтобы Дарен посмотрел на меня.

Мужчина обернулся и мазнул по мне равнодушным взглядом, едва ли отличая меня от кастрюли, рядом с которой я стояла. В душе снова засаднило. Было такое чувство, будто любимый человек прошел мимо тебя в толпе, ты узнала его, а он нет, и момент встречи упущен навсегда, ваши дороги разошлись безвозвратно, осталось только ощущение утраты и обреченности.

– Мыши… – как-то слишком тяжело вздохнул мужчина, словно проблема с мышами была завершающей вишенкой на торте его невзгод. – Я пропустил обед и ужин, но уверен, на кухне что-нибудь найдется.

– Конечно, садись…тесь… – запнулась я, пытаясь заставить себя видеть в Дарене чужого мне человека.

Но, по правде сказать, он был таким отстраненным и подавленным, что я и вправду видела его словно впервые. Моей оговорки он, кажется, даже не заметил.

Я открыла подпол, где располагался ледник, выполняя функцию холодильника, достала сыр, масло, буженину, нарезала хлеб и поставила перед мужчиной еще горячий душистый отвар. Все это время я боролась с желанием коснуться его плеча, прижаться к нему, вдохнуть любимый запах. Но мужчина заправил за ухо хорошо знакомым мне жестом длинную прядь темных волос и принялся за бутерброды.

Мне хотелось встряхнуть его и крикнуть: «Дарен, это я, неужели ты не узнаешь меня?» Но он даже не поднимал на меня глаз, погруженный в свои размышления.

– Спасибо за ужин, извини, что задержал тебя, – сказал он, вставая с табурета.

Я молча кивнула, складывая остатки. Что-либо говорить душевных сил не было, а от пережитого напряжения подрагивали руки.

– У тебя все в порядке? – Мужчина вдруг замер у выхода и пристально посмотрел на меня.

Мне хотелось закричать: «Нет, Дарен, не все! Ты мне изменил, я, скорее всего, умерла, а теперь ты делаешь вид, что мы незнакомы!» Но вслух не проронила ни звука, лишь кивнула.

Закончив с уборкой на кухне, я поплелась в свой чуланчик и устроилась на скамье. Спать после того, как я проспала несколько часов в поле, не хотелось. Оставалось лишь предаваться жалости к самой себе.

## Глава 4


Новое раннее утро было еще более безрадостным, чем предыдущее. Я вновь была разбитой, с опухшими от слез глазами и заторможенной от бессонной ночи. Не вслушиваясь в разговор между Васей и Маришкой, я молча взяла ведра и пошла за водой. Сегодня яркий утренний свет лишь раздражал меня, я прикрыла глаза рукой и быстро пересекла двор.

– Чёй-то на тебе лица нет, девка? От солнца прячешься, будто упырь какой.

Я подняла глаза, разглядывая представшую передо мной дряхлую неопрятную старуху.

– Бессонница ночью мучила. – Было ясно, что женщина ждет от меня какого-то ответа.

– Значит, мало работаешь. – вынесла она свой вердикт. – Дай мне напиться, а то утро жаркое выдалось.

Сказки про старух у колодцев я помнила, потому безропотно и даже с неким почтением, на всякий случай, чтобы потом лягушками не плеваться, поднесла женщине полный черпачок студеной воды.

– Эк, хороша водица! Ты, девица, умылась бы, глядишь, и полегчало б. Кто тебе судьбой предначертан, твоим останется, а кто с краю проходил, так своим путем и пойдет. Тут и горевать не о чем, радуйся жизни да работай усердно. – На этих словах старуха развернулась и поковыляла прочь со двора.

Я пожала плечами – не прокляла, и славно, – но водой умылась, действительно немного полегчало.

– Ты как за порог выйдешь, так все, считай, лешие унесли, – снова встретила меня ворчанием кухарка.

– Да там старуха приходила, напиться хотела.

– Ягыда, что ли, пожаловала? Я вот каждую зиму про себя думаю: помрет бабка в лесу одна-то, околеет, а деревенские только к весне и заглянут. А она крепкая, как снег растает, на своих двоих объявляется. Ее бы пристроить куда, да госпожа Златослава эту старуху на дух не переносит, собаками грозит со двора гнать. А все потому, что Ягыда ей что-то сказала не по нраву.

– Эта Ягыда – ведьма, что ли?

– Тьфу на тебя, скажешь тоже! Ведуньей она была по молодости, а сейчас уже просто старуха.

Я сделала для себя в памяти пометку, что ведьмой здесь быть плохо, а ведуньей вполне нормально, и принялась за приготовление каш. Когда мы управились с завтраком, Вася вспомнила про обещанную нам прогулку в «свято место». Я попыталась отказаться, уверяя, что мне уже лучше, но женщины отнеслись к моим словам с подозрением, будто бес во мне изгнанию противился. Потому Маришка просто подхватила меня под локоть и повлекла прочь с кухни.

На этот раз мы повернули с хозяйственного двора в другую сторону и подошли к лесу. Я оглянулась, чтобы получше разглядеть имение. Каменное, трехэтажное вытянутое строение со стрельчатыми окнами напоминало постройку в английском стиле. Отсюда мне были видны парадный вход с большими тяжелыми дверями и гравийная дорожка, по которой могли подъехать кареты. Жаль только, что для меня эти двери были закрыты.

Честно говоря, я увлеклась фантазиями о том, как наряжусь в изящное платье и маску и войду через центральные двери в имение, во время бала, все гости будут гадать, кто же я такая, а в середине вечера наши взгляды с Дареном пересекутся, и он застынет, пораженный той силой притяжения, что возникнет между нами. Он сделает ко мне несколько стремительных шагов и притянет к себе.

– Вообще-то даму на танец принято приглашать, – деланно возмущаюсь я, когда он увлекает нас в хоровод танцующих пар.

– Вообще-то гостям принято представляться, – парирует Дарен.

– Но мы с вами уже знакомы. – Я с удовольствием отмечаю его растерянность.

– Я не смог бы забыть вашего имени.

– Вы можете называть меня Элен.

– Элен… – раскатывает на языке мелодичные звуки.

– Ваша жена, кажется, ревнует. Проведите следующий танец с ней.

Под затихающие звуки вальса я выскальзываю из рук Дарена и растворяюсь среди гостей. Незаметно покидаю зал и возвращаюсь на кухню, оставляя Дарена в тщетных надеждах встретить таинственную незнакомку вновь.

– Еля, ну где ты там?

Голос Маришки вырывает меня из красочной фантазии, возвращая на лесную тропинку. Я ускоряю шаг, чтобы догнать девушку, и выхожу к удивительному месту.

Огромный дуб, чей ствол смогут обхватить лишь несколько человек, величественно возвышался на каменном уступе, а из-под его кривых оголенных корней вытекал уверенный ручеек, падающий в каменную чашу, выточенную водой за многие века. Я замерла, разглядывая внушительное дерево, пока по моему лицу прыгали солнечные зайчики, солнечные лучи проникали сквозь зеленую крону, отражались в чаше с водой и задорно перескакивали ко мне на лицо. Опустив глаза ниже, на бугристую каменную породу, я заметила тонкие нити серебра, прочерчивающие гранит. Возможно, местные жители не знали о таком металле или не имели возможности добывать его из камня, а может быть, считали, что лучше оставить все как есть, уточнять я не стала, чтобы не казаться еще более странной.

– Поклонись Дубу Батюшке, да испей воды, – тронула меня за плечо Маришка, выводя из задумчивости.

Я поклонилась настолько низко, насколько позволили протестующие связки под коленными чашечками. И, сделав еще шаг, подставила ладони под холодные струи воды. Когда я поднесла сложенные чашечкой ладони к губам, всего на один взмах ресниц мне показалось, будто я увидела в воде белый больничный потолок и склонившееся встревоженное лицо Дарена. Я замерла, вглядываясь в прозрачную воду, но мое сбившееся дыхание образовывало маленькие волны на ее поверхности, и видение больше не возвращалось. Мне не оставалось ничего другого, кроме как выпить уже ее, пока Маришка не усомнилась в чистоте и порядочности моей души.

– Какой бы печалью ты не мучилась, расскажи все Дубу Батюшке, и тебе станет легче. А если сомневаешься в ком – поднеси воды серебря́ной.

– Надеюсь, что вы больше во мне не сомневаетесь?

– Не держи зла, Еля, но больно чудной ты стала. И раньше была нелюдимой, но как отхожее место найти – всегда знала.

– Я головой сильно ударилась. Все как в тумане с тех пор.

– Ну, пусть прибудут с тобой сила и мудрость Дуба Батюшки и чистота воды серебря́ной, – прочертила на себе крест Маришка.

Я поняла, что мне очень повезло, когда я крестилась на кухне, что местный обычай совпал с близким мне. Только значение у символов было разное, как я поняла: вертикальный взмах руки олицетворял дуб, а горизонтальный – воду.

– Прогулялись, пора и возвращаться. Завтра Яблочный день, гостей в имении будет много, тесто с вечера начнем месить да яблочную начинку готовить, а то завтра со всем не управимся.

– Яблочный день?

– Да, в садах первые летние яблоки поспели. Мы с февраля яблочных пирогов не пекли. А теперь новые урожаи начинаются.

– Значит, будет и сливовый день?

– Ой, чудная! – засмеялась Маришка. – Слива-то не хранится. Это так, детям услада.

– Ну а что насчет грушевого дня?

– Груша сладка, да с зимой не близка! Нет, Еля, только яблоки удостоились чести иметь свой день.

Я подумала про апельсины и бананы, которые круглый год лежат на полке в магазине, вот бы удивилась такому Маришка, правда, она, скорее всего, и фруктов таких не знает.

## Глава 5


Когда мы вошли на кухню, Вася бегала между котелками в седьмом поту.

– Ох, ну наконец-то явились! К нам актеры нагрянули, кто бы потрудился сказать заранее. Так нет же, еда-то на кухне, поди ж, сама по себе, волшебным образом берется. Мало нам забот было! Теперь-то с пирогами всю ночь провозимся.

– Рот причитает, а руки дело делают. Ничего, теть Вась, справимся, нам ли работы бояться!

– Справимся-то, конечно. Куда нам деваться.

На кухне вновь закипела работа, и времени на посторонние мысли у меня не осталось. Собрав подносы то ли с поздним обедом, то ли с ранним ужином, мы с Маришкой понесли их в комнаты, где поселилась выступающая труппа.

В их общей гостиной было шумно и многолюдно, прямо здесь в углу дошивались какие-то костюмы, бегали дети, репетировали артисты. А у большого стола с жаром спорили двое мужчин.

– Лизетт не подойдет на роль Орландины! Можешь не переубеждать меня в этом. У нее совершенно другое амплуа!

– Но у нас нет выбора. Шерри́ совершенно охрипла и кашляет.

– Можно дать эту роль Ферджине. Она давно хочет выйти из тени.

– Для этого ей надо научиться читать! Никто не станет всю ночь напролет зубрить с ней текст.

– Мы можем поменять постановку. В истории про пастушку Ферджине знает роль наизусть.

– Пастушку мы показывали здесь в прошлом году.

– Тогда я не приложу ума, что делать!

– Соглашайся на Лизетт! Ты на сотню верст отсюда не найдешь умеющую читать девушку.

Расставляя еду, я из чистого любопытства заглянула в исписанные торопливым почерком листы, проверить, понимаю ли я местную письменность.

– Постой-ка! Эй, ты ведь читаешь?

Я вздрогнула, будто меня поймали на чем-то неприличном.

– Как тебя зовут?

– Еля, – как-то само выскочило изо рта.

– Арнольд, брось, девчонка с кухни не может уметь читать.

– Но я видел собственными глазами. Так ты читаешь?

– Так, совсем чуть-чуть…

– Слава доброму случаю! Элоиза – наше спасение. Только взгляни на нее, она вылитая жрица, эти тяжелые каштановые локоны, выразительные глаза, а брови!

– Что с моими бровями? – Я тревожно коснулась бровей, надеясь, что в этой реальности они не срослись у меня на переносице.

– Она, наверное, едва складывает буквы. Полночи только потратит на то, чтобы прочесть роль.

– Боюсь, ваш спор бессмыслен, господа, у меня много работы на кухне, и я совершенно не хочу выступать, – вклинилась я в разговор.

– Как? Все хотят выступать!

– Все просто мечтают выступать у нас! – хором воскликнули оба мужчины, задетые, кажется, в самое сердце.

– Но я не хочу, извините, мне надо вернуться на кухню.

– Девчонка просто набивает себе цену.

– Но ты слышишь, как она говорит?

– Хорошо, Арнольд, хорошо. Даю серебряный всего за одно выступление!

На моем лице не отразилось так ожидаемое мужчинами восхищение, я просто понятия не имела, много это или мало.

– Мне уже платят за работу на кухне, – а платят ли? – и я должна в первую очередь выполнять ее. Завтра праздник, нам и так всю ночь возиться с пирогами. При всем желании вам помочь, у меня не получится сделать то, что вы хотите.

– Гермонд, прошу тебя!

– Два серебряных, что просто немыслимо, и я пошлю людей на вашу кухню.

Я искоса глянула на Маришку, ее глаза округлились до размера блюдец, что-то подсказывало мне, что помощницы кухарок от таких денег в этом мире не отказываются, да и помощь на кухне нам не помешает…

– Ладно, но это в первый и в последний раз.

Про себя я очень надеялась, что текст будет небольшим, а их выступление слабо отличается от сельского кружка самодеятельности.

Гермонд фыркнул сквозь большие пушистые усы, Арнольд с тоненькими усиками и пенсне возмущенно ткнул его в бок, глядя на меня, как на восходящую приму.

– Элоиза, сядем тут, пробежимся по тексту. Вам знакома история про царя Квентино? Да уберите эти похлебки! Эй, вы двое, идите на кухню и помогите чем надо, да позовите с собой Люсиль и Джорджу, все равно без дела шатаются.

С историей царя Квентино я оказалась не знакома, но сюжет напоминал мифы Древней Греции, чем-то подобным для этого мира, наверное, и являясь. Стихи были несложные, а роль хоть и значимая, но небольшая. Я почти убедила себя в том, что ничего непосильного на себя я не взваливаю, оставалось только надеяться, что в нужный момент меня не настигнет боязнь сцены и я не замру в немом оцепенение под светом софитов. Хотя какие здесь могут быть софиты, максимум масляные лампы. Закончив обсуждение роли с господином Арнольдом, я взяла свой листок с текстом и вернулась на кухню, где Вася не знала куда деваться от неожиданно по набежавших помощников.

В веселой женской компании мы быстро управились и с ужином, и с заготовками для завтрашнего праздника, потому у меня осталось достаточно времени, чтобы заучить текст.

## Глава 6


Весь день у меня прошел как в тумане, предстоящий выход на сцену заставлял меня нервничать все сильнее с каждым часом, пока Вася не подсунула мне небольшой графинчик с яблочным сидром. Вкусный, словно лимонад, напиток придавал мне какой-то легкости и веселья, потому уже без дрожи в коленях я отправилась к актерам на сборы. Мне начесали волосы, выразительно подвели глаза, надели на голову серебристый ободок и платье прямого кроя на бретелях. Для местных порядков, насколько я успела понять, оголенные по плечи руки были неприемлемы, но сцена должна дарить своему зрителю волнующее зрелище.

Небольшая сцена была собрана в саду, прямо напротив больших стеклянных дверей, из которых вот-вот должны были появиться гости. По замыслу режиссера, все действо должно было происходить в лучах уходящего солнца. Красиво и драматично с точки зрения Арнольда, и практично и экономно с точки зрения Гермонда, которому не нужно покупать множество свечей, чтобы осветить сцену.

Все актеры уже собрались и толпились за помостом, вытаптывая ухоженный газон, когда дворецкие распахнули двери на террасе. Первой появилась очень красивая женщина с гордой осанкой, сложной прической из сияющих золотом волос, в пышном нарядном платье, а на ее шеи и в ушах ярко сверкали украшения. Она вела за собой гостей, словно заботливая гусыня выводок птенцов. Догадаться, что это и есть госпожа Златослава, было несложно. Я буквально сверлила ее ревнивым взглядом, стоя под прикрытием широкой туи. Так хотелось, чтобы она споткнулась, спускаясь с террасы, чтобы с ее лица слетела эта победная улыбка, но каждый шаг женщины был легок и грациозен. Я проследила за ней до кресла, в которое она опустилась, расправив вокруг себя юбки и кокетливо выставив кончик туфельки. В числе последних, быстрым шагом, полянку пересек Дарен, усаживаясь рядом со своей женой. Я тяжело вздохнула, заметив, как Златослава положила свою руку на подлокотник кресла мужчины. Мне не придется играть роль обманутой жрицы. Я и так чувствую себя обманутой и растоптанной.

Чтобы не бросать постоянные тревожные взгляды на Дарена, я постаралась увлечься спектаклем, но когда подошло время обвинительной речи, я не сдержалась и произнесла ее, глядя бывшему мужу прямо в глаза:

Ты лгал, но медом была ложь,

Что в сердце нежное вползала,

Его ночами отравляла,

Но этим счастлива была,

Покуда был со мною царь мой,

Но ты нашел себе царицу

Под стать своих благих кровей

И променял слепую жрицу

На бархат, злато и елей!


Я произнесла это с едкой горечью разбитого женского сердца, а ответом мне был удивленный заинтересованный взгляд мужчины, вдруг разглядевшего собственную кухарку на сцене. Я слегка устыдилась своей выходки и больше в его сторону не смотрела.

Спектакль прошел с относительным успехом, задние ряды гостей хлопали нам вполне искренне, несмотря на то, что сидевшие спереди старались вести себя сдержанно под стать хозяйке.

– А теперь давайте попросим госпожу Златославу порадовать нас своим пением! – с переднего ряда поднялся один из гостей.

– Марсеус, ну зачем вы? Гости и без того, наверное, устали.

– Поверьте, моя дорогая, мы все собрались здесь именно ради вас! Не томите нас ожиданием!

– Ну, раз вы так настаиваете…

Златослава встала, приняв руку угодливого кавалера, и поднялась на сцену. Музыканты, озвучивающие наше выступление, взяли первые ноты, и по саду полился совершенно волшебный, чарующий голос, увлекающий за собой в прекрасную страну грез.

В лучах заката встретил деву —

Малиною ее уста меня манили, обещая,

Что с нею жизнь будет сладка.

Ее глаза в ночи, как звезды,

Сияли радужным огнем,

И мы сгорали без остатка

В траве шелковой с ней вдвоем.

Когда рассвет коснулся неба,

Румяней яблочка была,

Но отчего слова прощанья

Она шептала мне тогда?

Росою устлано все ложе,

Слезами полнится душа,

Я встретил деву на закате,

Она с рассветом прочь ушла.[1]


Мою душу переполняли тоска и сладость любви, перед глазами плыли картины и запахи, я с усилием воли заставила перевести свой восторженный взгляд от стоящей на сцене Златославы, чтобы увидеть восхищение в глазах Дарена, который с жадностью впитывал каждый звук, слетающий с губ красавицы жены. Сердце устало сжалось от боли. На меня он никогда не смотрел так. Наверное, она и вправду невероятная женщина, красивая, талантливая, и его любовь к ней можно понять и даже со временем простить. Я поспешила в дом, чтобы переодеться, стало уже прохладно, слуги незаметно разожгли повсюду фонарики, а сад наполнился запахом роз. Было так романтично, но в этой истории я оказалась по другую сторону от праздника жизни.

Буквально влетев на кухню, я чуть не сбила с ног Васю, нарядившуюся в цветастое платье.

– Прибежала, актриса наша! Что, с господарями, поди ж, никакого веселья? Давай собирайся, в деревню на праздник пойдем. Мы тебя уже заждались.

– В деревню? – растерялась я.

– Ну а как же? Поплясать-то всем охота.

– Так поздно уже, спать пора. – Идти в деревню мне не хотелось, да и ранние подъемы никто не отменял.

– Зимой спать будешь. Молодая еще, причитать-то. Давай, Еля, не зазнавайся, деревенская площадь тебе не театр, конечно, но зато и обману там меньше.

Спорить с Васей было бессмысленно, я надела первое попавшееся под руку платье и пошла следом за своими коллегами, если можно так выразиться. Корпоративы, к слову, никогда не были любимыми мною мероприятиями, но сидеть сейчас в своей каморке и упиваться жалостью к себе было бы еще хуже. Деревня была совсем близко, уже на подходе мы различили музыку и смех, ветер доносил до нас и вкусные запахи: хлеба, пирогов, мяса. Я вдруг почувствовала себя ужасно голодной, из-за волнения я за весь день съела только пару краюшек от Васиных пирогов. Мое настроение стремительно поползло вверх, предвкушая вкусную еду, а возможно, и сладкий сидр… в конце концов, я имею полное право немного развеяться, в этом мире я одинокая девушка, заслужившая выходной вечер.

На деревенской площади горело несколько костров, чтобы освещать пространство. С краю стоял большой, сколоченный из досок, стол, куда все хозяйки выставляли угощения, только сейчас я заметила большие корзинки в руках Васи и Маришки, женщины стали здороваться со своими знакомыми и выкладывать пирожки и другие вкусности. Сбоку от стола стояло несколько бочек; думаю, парочка из них была уже пуста. Я взяла лежащий с края пирожок и отошла в тень, никого из деревенских жителей я не знала и чувствовала себя неуютно.

– Еля, а ну иди сюда, поешь нормально, а то весь день на ногах пробегала! – окрикнула меня Вася; женщина уселась на лавку с другой стороны стола и раздобыла две деревянных миски, которые самоотверженно наполняла.

– А Маришка где? – Я поспешила к столу, пока еда в миске еще не стала походить на непокоренный Эверест.

– К жениху своему убежала. А ты садись. Эх, красивая ты девка, Еля, да уж больно худая. Мужик же он такой, любит, когда есть за что подержаться, – сказала Вася, запихивая большущий кусок пирога в рот. – Ты на господарыню-то нашу не смотри. Она пускай ест как птичка, а тебе работать надо, где силы возьмешь? А когда дети пойдут? Все соки твои выпьют. Так что ты давай бока отъедай, такую худышку и замуж взять побоятся. А то свадьбу отгуляй, дом построй, а жена зиму не пережила – сплошное разочарование. Мужик деревенский по натуре ленив, он зазря напрягаться не будет, работы и без того хватает. А хозяйство на крепкой бабе держится. Ты, конечно, молодец, вона и читать умеешь, и в театре выступать могешь, да только это ж все забава…

Я жевала восхитительные яблочные пирожки и кивала головой, наблюдая за танцами в центре площади. Вася была права, она знала эту сторону жизни лучше, но я чувствовала себя здесь задержавшейся гостьей.

– Еля, принеси запить-то, а то всухомятку вредно, – прервала свои размышления Вася.

Я с готовностью отправилась к бочкам, там черпаком наполнила две кружки, когда сзади раздался голос:

– Я уж думал и не придешь. Все в имении своем работаешь без продыху.

Я обернулась, с интересом разглядывая плечистого симпатичного парня, смотрящего на меня с искренней умилительной улыбкой.

– Да вот, как только освободилась… – промямлила я.

– Потанцуешь со мной, Хелен? – Парень протянул ко мне руку.

Я уставилась на широкую натруженную ладонь. Было как-то странно допустить мысль, что какой-то незнакомый мужчина будет ко мне прикасаться. С тех самых пор, как я познакомилась с Дареном, никто из мужчин не прикасался ко мне в подобном контексте, и меня это устраивало. Принадлежать любимому мужчине и быть ему верной на все сотни процентов было для меня так же естественно, как делать вдохи и выдохи. Чувства к Дарену с первых же дней заняли всю мою душу и сердце, он пророс у меня под кожей, и его прикосновения согревали и дарили удовольствие, с которым ни в какое сравнение не шли другие руки. Сейчас ситуацию спасли две кружки, которые занимали обе мои руки; с запозданием обратив на это внимание, незнакомый мне молодой человек опустил протянутую ладонь.

– Мне надо отнести это Васе, – наконец произнесла я.

– А! Ну, тогда, конечно!

Что хотел этим сказать мужчина было неясно, но я развернулась и пошла к столу, с легкой досадой различая шаги у себя за спиной.

– Милан, здравствуй! Как отец твой поживает, не хворает? – обрадовалась знакомому Вася.

– И тебе здоровьица, теть Вась. Отец-то хорошо, сидра испил да отплясывает.

– Ох, молодец, Радислав. Весь день в кузне, а вечером плясать силы есть. А вы чего стоите? Ждете, когда старость придет? Идите пляшите, пока молодость мимо не прошла.

Милан широко заулыбался, получив одобрение старшего, и, подхватив меня под локоть, повел в центр поляны. Его ладонь прожигала кожу у меня на пояснице, я смотрела в довольное курносое лицо, а перед глазами возникала ласковая улыбка Дарена. Было что-то катастрофически неправильное в том, что я танцую здесь с каким-то парнем, когда любимый мною мужчина где-то там. Пусть даже он больше не любит меня, но это не означает того, что я должна предавать себя и свои чувства, заставляя себя терпеть чьи-то прикосновения. Возможно, еще настанет день, когда я буду готова идти дальше, но этот день определенно не сегодня.

## Глава 7


Сославшись на усталость, я быстро отделалась от явно разочарованного ухажера и поспешила в имение, пока он не догадался проводить меня. Хотя, возможно, я была слишком высокого мнения о своей персоне, вполне вероятно, что молодой человек и не хотел покидать праздник, где было много более отзывчивых девушек. Я уже шла по темному саду, когда различила черный силуэт на скамейке.

– Полагаю, в деревне праздник проходит куда веселее, – раздался голос Дарена.

– Мне показалось, что и в имении было не скучно.

– Злате – наверное, она любит, когда ею все восхищаются.

– А вы разве не восхищаетесь?

– Ее голосом – да.

Я задумчиво замолчала, стоя напротив скамейки, вспоминая выражение его лица во время выступления госпожи. Тогда он явно испытывал восхищение, но сейчас не был похож на влюбленного мужчину.

– Вы прекрасно играли сегодня на сцене. У меня даже создалось такое впечатление, будто некоторые ваши слова были обращены ко мне. Но мне совершенно не ясно, чем я заслужил подобную честь.

– Это вышло случайно, я была в образе, простите.

– Однако вы очень натурально исполняли свою роль. Даже странно, откуда у такой молодой девушки может быть подобный горький опыт. Возможно, вас кто-то обидел?

«Да ты издеваешься надо мной, Дарен!» – мысленно воскликнула я.

– Это слишком личная тема для разговора. – Прозвучало сдавленно.

– Я вынужден не согласиться с вами. Если в моем имении есть мужчина, который ведет себя неподобающе с женщинами, то мой долг разобраться с этим.

Полагаю, ты бы огорчился, узнав о поступке твоего двойника из моего мира? Снова пробежали мысли, которые нельзя было озвучивать. Как бы ты с ним разобрался? Но вслух произнесла всего лишь:

– Нет, ничего такого нет.

– Что ж… Просто знай, Элен, если тебя кто-то обидит, ты всегда можешь обратиться ко мне, как и любая другая девушка в имении. Тебе нечего бояться.

– Спасибо. – От произнесенного им имени у меня сдавило горло.

Я так соскучилась по нему, так устала и запуталась в происходящем, увязла, словно муха в янтаре в другом странном мире, когда он остался дома с таким важным нерешенным вопросом. Я заглянула в темные глаза мужчины, тонкий месяц и крупные звезды на небе придавали им печального блеска, какого-то всепоглощающего одиночества, от которого мне хотелось его спасти, прижать к себе… Мы замерли, глядя друг на друга.

– Полагаю, уже поздно, – хрипловато произнес он, поднимаясь с лавки.

– Полагаю, что так. – Я даже не отступила назад, оставаясь с мужчиной практически нос к носу.

– Полагаю, на кухне встают рано.

– Вы правы.

– Я не ошибусь, предположив, что за день ты очень устала.

– Вы хотите предложить мне руку, чтобы опереться? – Было невозможно удержаться от желания спровоцировать его на прикосновение.

– Теперь с моей стороны было бы невежливо отказаться. – усмехнулся Дарен, подставляя мне свой локоть.

Я оперлась на его руку, вдохнув такой родной мне запах. Как непредсказуема жизнь, человек, которого я могла касаться, когда мне было угодно, теперь практически недосягаем для меня. Хотелось попросить его здесь и сейчас не предавать меня, не причинять мне эту боль, но мы молча шли по дорожке, под шорох гравия, в направлении входа для слуг.

– Доброй ночи, Элен, – произнес мужчина, останавливаясь у двери.

– И вам, господин Дарен.

Я легонько сжала его локоть, пытаясь удержать наворачивающиеся слезы, было стыдно за свою слабость, но рана в душе была слишком свежей, я мышью юркнула за дверь, не в силах больше выдерживать его общество. Наверное, я вела себя неподобающе для служанки, но сейчас мне было все равно.

Утром, стоило мне перешагнуть порог гостиной с подносом, неся завтрак, как ко мне подскочил Арнольд:

– Элоиза, звезда моя! Куда ты пропала вчера вечером? Я искал тебя повсюду. Понимаешь, это триумф! О тебе спрашивало трое господ, они готовы сделать тебя своей протеже. Театру необходимы спонсоры.

– Но я работаю на кухне. Если они хотят спонсировать мои кулинарные шедевры, то милости прошу.

– Что за вздор! Все девушки мечтают стать актрисами. Чего ты добьешься на своей кухне? А театр открывает перед тобой двери во все приличные дома.

– Но только по праздникам.

– Это возможность найти себе достойного мужа.

– Или стать содержанкой.

– Это все равно лучше, чем целыми днями варить харчи.

– Вы мне, кстати, так и не заплатили.

– Не будь такой мелочной. Выступление на сцене – это полет души…

– Полетали и хватит.

Расставив все тарелки, я уже собралась уходить.

– Гермонд! Гермонд, заплати нашей жрице. Эти женщины такие коварные! Ты перед ними раскрываешь душу и двери в светлое будущее, а они цепляются за два серебряника.

– Мое почтение, Элоиза, талантливая и умная девушка – большая редкость в наши дни. – Гермонд протянул мне деньги, с одобрением глядя на меня.

– Спасибо, господин Гермонд. – Я спрятала деньги в переднике.

– Если все-таки надумаешь, нас легко разыскать. Театр «Рифмоплет» достаточно известен. И я бы на твоем месте не отказывался от покровителей, но, полагаю, они сами тебя разыщут.

Я кивнула и вышла, закрыв дверь. Возможно, для настоящей Ели предложение играть в театре было бы большим успехом, но я слишком мало была знакома с этим миром, чтобы расставаться со ставшей уже родной кухней. Да и близость Дарена меня успокаивала, хотя роль кухарки, прислуживающей его другой семье, и сильно задевала мое самолюбие.

# Примечания

1

Песню можно послушать в группе автора в вк «Писатель Эстер Рейн»