# Время созидать

Ирина Кварталова

Тильда – мастерархитектор одного из самых больших храмов столицы. Грандиозное строительство поглощает почти все ее силы и время, и Тильда не замечает, как жизнь, выстроенная некогда по четкому, упорядоченному плану, начинает рушиться. Сын ввязывается в игры с опасной темной магией, а вялые бюрократические интриги перерастают в жестокое противостояние, исход которого предрешен.
И когда в единый миг не остается ничего – ни дома, ни дела, ни репутации, – хватит ли сил не отчаяться и начать новую жизнь в другой стране, имея при себе лишь знания и упорство? Хватит ли мудрости понять сына и разглядеть в случайном попутчике того, кто не просто протянет руку помощи, но станет и опорой, и светом? Хватит ли смелости измениться и, пройдя сложный, полный лишений путь, обрести наконец себя?

© Ирина Кварталова, текст, 2023

© Полина Смирнова, ил., 2023

© Алиса Плис, обложка, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

## Благодарности

Полине, потому что без тебя эта история не была бы написана.

Насте – твоя поддержка, твои рисунки и наши с тобой обсуждения дали мне силы идти дальше.

Алисе – за поддержку и классные идеи, за интерес к истории.

Агнессе – за мудрые советы и искренний интерес и за возможность обсуждать героев и сюжетные ходы.

Люде – за тепло и пинки в нужное место и за участие в судьбе этой книги.

Оле – за то, что молча читала абсолютно все версии этого романа и никогда не отказывала в поддержке.

Саше – за искреннюю веру в то, что у меня что-то получится, особенно тогда, когда я переставала сама в это верить.

Диме – за терпение и любовь.

И тебе, мой читатель.

## Пролог. Чистый лист


Жара пала на Даррею внезапно. Она вонзилась в столицу раскаленным копьем, и небо стало как выцветшая синяя тряпка, крыши словно горели и плавились в потоках дрожащего воздуха.

Город задыхался. Задыхался от густой красноватой пыли и зловония, что поднималось с реки, от мыловарен и дубилен в ремесленных кварталах, от свалок и пожарищ – в бедняцких.

Полуденная тень приклеилась к стенам домов, замерла в ожидании дождя.

Замер на отметке «Сушь» и столбик барометра перед залом собраний Градостроительного ведомства. Барометр висел в простенке между окнами, поблескивая стеклом высокой колбы. Чтобы унять беспокойство, Тильда прохаживалась мимо и старалась думать о новых опытах математика Роберта Талла, атмосферном давлении, и как эти знания смогут пригодиться ей в работе. На самом-то деле математик хотел, чтобы струя фонтана на площади Сената поднялась выше, чем поднималась обыкновенно. А изобрел способ предсказывать бури.

Она остановилась напротив кадастрового плана города во всю стену, высеченного из мрамора, рассеянно рассматривала знакомые очертания Колец и районов за ними, отмечая изгиб реки и каналы, густую сетку улиц. Рядом перешептывались и пересмеивались, беззаботно и легко.

– Расслабьтесь, – сказали насмешливо за спиной, – вы же не экзамен держите.

Тильда вздрогнула и обернулась. В глаза бросилось крупное прыщавое лицо с огромным носом, взмокшая завитая челка и тугой накрахмаленный воротник, отсекающий подбородок от черного сюртука.

– Ник, разве так заводят знакомство с дамами? Любая предпочтет сбежать, а не слушать твои подгнившие остроты! – К прыщавому подошел другой – статный мужчина в синем расшитом атласными лентами дублете. Он широко улыбался, хотя в улыбке скользила снисходительность. Еще бы! Тильда знала его: мастер Дерек Шанно, возводил Западный мост, построил здание оперного театра. И как она, дочь купца, не закончившая еще ни одного собственного проекта – посмела прийти?..

– Я к вашим услугам, госпожа, – мужчина поклонился, отставив ногу и снимая шляпу, помахивая ею так, что длинные пышные перья касались пола, – смею надеяться, вы помните меня? Мы были представлены друг другу прошлой весной на ежегодном балу. А моего незадачливого товарища зовут Николас Гренви. Но можете не утруждать себя запоминанием этого имени – примечателен в Николасе только его нос.

– Господин Шанно. – Тильда ответила приличествующим случаю реверансом. – Вы всегда так любезны со своими друзьями?..

– А вы всегда так удручающе серьезны? Признаюсь, я не думал, что вы тоже будете участвовать, госпожа Элберт.

Несколько человек прислушивались к разговору с явным любопытством.

– К сожалению, это беда многих людей в наше время – они не думают.

– Вы слишком категоричны! – Дерек снова улыбнулся. – От этого случаются всяческие неприятные вещи вроде желудочных болезней. А я себе не прощу, если вы погибнете во цвете лет, потому что Даррея лишится красивейшей женщины и талантливого мастера.

– Еще как простите!..

Дерек прижал руку к сердцу, делая вид, будто в него выстрелили.

– О, вы так жестоки со мной! Мое сердце разбито! На сонет вы вряд ли согласитесь, придется сочинить в вашу честь трагическую поэму, в конце которой несчастный герой покончит с жизнью от неразделенной любви! «О дева, что смотрит на сей смертный мир, чьи очи, как горный родник, холодны, чьих губ не касались чужие уста, дай знак, что надежда моя не пуста…»

– Не знала, что вы творили под именем Като и жили тысячу лет назад.

– Вы разбираетесь в древнеадрийской поэзии!.. – неподдельно восхитился Дерек Шанно. – Может быть, нам с вами стоит прогуляться в Золотых садах? Это более приятное место для чтения стихов.

Тильда начала терять терпение. Светские беседы всегда давались ей с трудом, а флирт раздражал. Ее ответ прозвучал резковато:

– Вы можете попытать счастье. Если у меня найдется время и если вы не против, чтобы нас сопровождал мой сын.

– Я уверен, что это прелестный мальчик и такой же талантливый, как…

– Прошу меня извинить, господин Шанно, вряд ли я сейчас лучший собеседник для столь блистательного мастера, – проговорила Тильда как можно учтивее, кивком давая понять, что разговор окончен, и, пока мужчина не опомнился, быстрым шагом пересекла приемную и подошла к окну. Оттуда обдавало жаром.

На мастера Шанно она не оглядывалась, но лопатками чувствовала, что он смотрит в спину. И ведь вряд ли он хотел задеть ее! Но привычка бежать от подобных бесед, от разговоров, взглядов, пылких обещаний, которые никто, разумеется, не выполнит, давно срослась, скипелась с ней.

Тильда облокотилась на подоконник, глядя на каштан, на то, как зыблются пятна света и тени. Солнце жгло щеки, горячей полосой лежало на смуглых руках, зажигало серебро браслетов. А внутри все сильнее натягивалось что-то, кажется, тронь – зазвенит, как медный гонг у храма Созидающего. Когда же закончится эта пытка? Она ненавидела ожидание, неизвестность, ненавидела до дрожи в пальцах.

Духота приемной давила огромной пуховой подушкой, стены были хуже тугого корсажа – не освободиться, не убежать. Зачем она пришла, да еще вырядилась в лучшее платье, в лимонно-желтый шелк и кружева?.. Вместо этой бесполезной затеи могла бы пойти с сыном смотреть на руины Ушедших или в Морские сады, там фонтаны, павлины, тишина и прохлада, там можно бросать мяч или сидеть на берегу пруда и не думать обо всех этих надутых индюках, которые стоят и смотрят на нее – будто ни разу в жизни не видели женщины!

– Как же, ученица Урсулы Хеден, ну да… гордячка… – послышалось за спиной. Кто-то хихикнул, наверняка обладатель прыщавого носа.

– Не с теми разговорами ты к госпоже Элберт пристал! Не знаешь разве, что ей милее обсудить «Размышления о природе света», чем флиртовать?..

Мальчишки. Какие же они еще мальчишки. Но были и другие – те, кто злословил за спиной, говоря в лицо приятные вещи, тихо ненавидя любого соперника, завидовал чужому таланту и при этом считал себя чуть ли не воплощением Созидающего на земле.

Тильда прикрыла глаза, чувствуя веками горячий солнечный свет. Сдаться? Этим напыщенным павианам? Нет уж. Пусть выкусят!

Позади скрипнула дверь.

– Господа… и дамы, – звучный, раскатистый голос сенатора Нирно легко доставал в самый дальний конец зала. Тильда медленно повернулась к двустворчатым дверям, украшенным знаками братства зодчих. И старалась смотреть не на лицо сенатора, а на скрещенные циркуль и линейку над его головой. – Мы рассмотрели ваши проекты и рады сообщить, что нами выбран проект госпожи Элберт. Остальным мы выражаем благодарность и надежду, что ваши таланты еще послужат на благо городу.

– Да чтоб вас всех Безликий пожрал с этим городом пополам! – в сердцах выговорил Николас Гренви, хлопнул ладонью по колену и вышел, не прощаясь.

Недовольный, расстроенный гул голосов резко отодвинулся, стал приглушенным, как шелест волн. Мужчины забирали свои чертежи, поздравляли с победой, прощались и расходились. Больше никто не позволил себе неподобающего выражения чувств.

– Мои поздравления, госпожа! Пришлите записку, если захотите прогуляться, – шепнул над ухом Дерек Шанно. – Я вовсе не против познакомиться с вашим сыном.

Колкий ответ остался невысказанным.

– Госпожа Элберт? Прошу, – сенатор махнул рукой, приглашая идти следом.

Тильда кивнула Дереку Шанно на прощание и энергичным, решительным шагом вошла в ярко освещенный, просторный зал, одетый в гранит, дуб и мрамор.

За широким резным столом сидели члены братства зодчих; служители Многоликого в коричнево-оранжевых одеяниях; глава Градостроительного ведомства – пожилой и удивительно розовощекий Яков Литт – разговаривал с сухопарым щуплым старичком из магистрата, чьего имени Тильда не помнила.

Напряжение сгустилось в воздухе, как перед бурей – никакого барометра не нужно, чтобы почувствовать эту надвигающуюся грозу.

Сенатор Нирно чуть улыбнулся ей, глава братства зодчих, Тиам Онхал, кивнул, поймав ее взгляд.

Яков Литт подошел к ней и с силой, удивительной для его преклонных лет, пожал руку. Его светлые глаза улыбались.

– Рад! Ужасно рад, как ныне молодежь говорит! Птенцы должны покидать гнездо, а?

Пальцы захолодели, а кровь прилила к щекам. На столе лежали ее рисунки и чертежи – передний, задний и боковые фасады храма, разрез, план – квадрат с вписанным в него кругом – идеальные формы. Идеальное здание, выстроенное по всем правилам искусства эпохи Ушедших. И все эти именитые мастера рассматривали рисунки, передавали их друг другу, кто-то кивал головой, кто-то – хмурился.

Поверить было сложно. Невозможно!

– Я рад, что именно вы победили. – Мастер Тиам Онхал встал, чтобы отодвинуть для нее тяжелый стул. В наступившей тишине ножки с визгливым стоном проехались по каменной плитке.

– Я не надеялась на победу, – просто ответила Тильда.

– Похоже, вы лукавите, – улыбнулся Яков Литт. – Господин Онхал рекомендовал вас как исключительно одаренную женщину. И если вспомнить, что вашей наставницей была великая Урсула Хеден… Так жаль, что она этого не видит…

– Господа, давайте уже перейдем к делу, – напомнил сенатор Нирно, стукнув несколько раз о стол небольшим деревянным молоточком. – Нам еще нужно обсудить вопросы насущного характера… Назначить в помощь госпоже Элберт мастеров-строителей…

По его тону было ясно, что вместо насущных вопросов он с большим удовольствием занялся бы чем-то более приятным.

– Прошу прощения, уважаемый Нирно, уважаемые мастера. – Со своего места встал отец Грегор, представляющий священный Агорат. – Вопрос мой касается необыкновенности вида храма Многоликого, вдохновением для коего послужила, как я понимаю, эпоха Ушедших. Я впервые вижу, чтобы кто-то из ныне живущих и живших ранее мастеров использовал этот стиль.

Тильда ждала этого вопроса. Боялась его. Но как только вопрос прозвучал – он перестал пугать, и ответ замер на кончике языка.

Мастера и чиновники смотрели на нее с любопытством, готовые слушать. Тильда мгновение поколебалась, стоит ли ей говорить сидя или лучше встать, и все-таки встала, от внезапной неловкости путаясь в пышной юбке. Но голос ее бы тверд:

– Для меня здание – единый организм. Как изъян в человеческом теле нарушает его целостность, так и изъян в пропорциях нарушает целостность здания. Вы все знаете, что на юге, в Файоссе, где я родилась, руины эпохи Ушедших встречаются очень часто. И я долгое время не могла понять, в чем секрет совершенства их построек. Люди думают, что Ушедшие строили с помощью некой божественной силы. Но это не так. Я много раз рисовала то, что сохранилось относительно целым, а потом нам с Урсулой пришло в голову измерить соотношения сторон, длины, ширины… И оказалось, что Ушедшие строили по точному математическому расчету, и никакого волшебства в том нет. В основе их планов лежали простые фигуры: круг, квадрат, прямоугольник. Поэтому стиль Ушедших прост, легок, воздушен, приятен глазу. Тяжеловесные украшения, все эти золоченые капители, эта наша помпезная и громоздкая архитектура – это все мешает видеть суть здания. А часто выглядит слишком неуместно в своей роскоши и стремлении показать другим державам, насколько мы богаты, как неуместны в такую жару плотные и тяжелые одеяния.

Щеки пылали, и под конец она немного охрипла от волнения. Некоторые из мужчин – кто действительно мучился в духоте зала от неудобной, слишком плотной одежды, – сдвигали головы и перешептывались.

– Позвольте, вы же не считаете, что людям надо ходить по улицам голыми аки зверям! – не к месту возразил человек из магистрата. – Как-никак, сами вы все-таки одеты.

– Я бы с удовольствием носила в такую жару легкое платье времен Ушедших, а не четыре слоя ткани, поверьте, господа, удовольствие я от этого получаю весьма маленькое. Красота, простота и удобство – вот то, что я хочу видеть в вещах, которые окружают нас. Простота и гармония камня и природы в зданиях, так, как строили наши предки. Кажется, мы об этом забываем. Храм на Долгом холме будет окружен зеленью и виден отовсюду. Главный купол синего цвета с серебряными звездами…

Рассказ захватил ее, и Тильда говорила горячо, убежденно, а перед глазами вставала картина, нарисованная некогда акварелью: в ярком летнем небе поднимаются колонны храма, стройные, гармоничные, они совсем не нависают и не подавляют – стремятся ввысь. И камень, известка, дерево, железо вдруг становятся больше чем просто здание. Сила чужих душ, молитвы и веры наполнит это место иным смыслом, неизъяснимой, непонятной ей, но великой тайной, огромной, древней как мир и прекрасной, как сама жизнь. И люди, чья жизнь – борьба и тревоги – будут смотреть на храм и чувствовать, что это действительно место, куда сходит бог.

Молчание было ей ответом. За окном кричал что-то разносчик, тонко, почти нежно звенели о камень молотки рабочих, чинящих мостовую – будто кто-то играл на ксилофоне. Желтый солнечный свет затопил зал.

Но молчание длилось всего несколько невообразимо долгих мгновений, а потом Тильда услышала сухие хлопки – это был отец Грегор. Она опустилась на стул.

– Меня восхищает ваша смелость, – тепло улыбнулся священник. – Она сродни смелости дев Нириана.

– Спасибо. – Сенатор Нирно, напротив, одарил ее сухим кивком. – А сейчас мы с вами должны перейти к обсуждению места строительства…

– Было решено, что под храм город выделяет участок на Долгом холме, на правом берегу реки. – Яков Литт оглядел собравшихся. – Или я чего-то не знаю?

Сухой старичок из магистрата дернул лысеющей головой так, будто не расслышал что-то:

– Долгий холм? Разве о нем шла речь?

– Не прикидывайтесь! Долгий холм давно нуждается в застройке. Там уже чуть ли не сто лет какие-то руины.

– Руины, между прочим, виллы Эндо… – вставил кто-то из мастеров.

– Агорат отказался выкупать у города эту землю, – сказал старик из магистрата. – Так как строительство на месте виллы Эндо слишком дорого для уважаемого Агората, – он кивнул отцу Грегору, – и придется выкупать у семьи Эндо часть земель.

– Да как же так! Господа, вы же понимаете, что проект создается под определенную местность! – Тильда снова привстала, опершись ладонями о стол. – Изначально говорили о Долгом холме! Хотите придержать землю для более выгодного строительства?

– Вы судите о вещах, в которых ничего не понимаете. – Человек из магистрата взглянул на нее холодно.

– Господин… Риттен, – Тильда наконец вспомнила его имя, – позвольте мне и уважаемым мастерам судить о том, какая земля подходит под строительство.

– Кроме того, в саду Эндо люди видели черные деревья, ростки зла. Вы понимаете, что это значит? – продолжил, не слушая ее, старик. – Разве вы хотите, чтобы про храм говорили, что он построен на проклятом месте?

Снова воцарилось молчание.

Тильда не видела там ни одного ростка черных деревьев и не сомневалась, что и это – предлог.

– Я пошлю туда людей, дабы выяснить, в чем причина появления ростков зла, – сдавленно проговорил отец Грегор.

Сенатор Нирно кашлянул.

– И где вы предлагаете строить храм? – Тильда смотрела то на представителя Агората, то на сенатора. – Напоминаю, и отец Грегор меня поддержит, традиционно храмы Многоликому строятся на возвышенности.

– Это так, моя госпожа, но, увы, город находится в…

– Мы хотим видеть ваш храм на площади Семи Ветров, – сказал человек из магистрата, – там, где недавно сгорели три доходных дома. Завалы мы расчистим, разумеется.

Тильда взглянула на план столицы, висящий на стене напротив. Площадь Семи Ветров – оживленное место, солнечное сплетение города. Возможно, те доходные дома «сгорели» не сами – впрочем, кто разберет? Эти дома горят постоянно, потому что строят их на скорую руку и из чего попало.

– Здание – это не только стены, окна и кровля, это еще и то, что здание окружает, – поднялся со своего места Тиам Онхал. – На Долгом холме храм увидит каждый приезжий, а в Бронзовом кольце доминантой является Канцелярия. Храм просто потеряется среди других домов.

– Значит, ваша с госпожой Элберт задача – сделать так, чтобы не потерялся, – жестко ответил сенатор Нирно. – Я верю, у вас это получится.

Тильда хотела возразить, но не стала. Радость от победы померкла, испарилась.

– Я, конечно, очень уважаю главу Градостроительного ведомства, братство, Агорат и вас, сенатор, – господин Риттен кивнул в сторону упомянутых людей, – но не кажется ли вам, что не место, хм… молодой привлекательной женщине на строительной площадке, какой бы умной и талантливой она ни была… Даже несмотря на пример Урсулы Хеден…

– Вас смущает мой возраст? Или моя внешность? Или вы беспокоитесь, что вам придется искать нового мастера-архитектора, если я убьюсь? – Тильда не смогла скрыть насмешливый тон в голосе.

– Я… – Господин Риттен поперхнулся внезапным кашлем. – Нам нужен тот, кто может не только красиво рассказывать, но и делать!

– Нам нужен тот, кому мы сможем доверять, – веско ответил господину Риттену Яков Литт. – Кто не растащит казну вмиг, как только возьмется за строительство. За все пять лет службы под моим началом госпожа Элберт ни разу не дала в себе усомниться.

– Что ж, это мы увидим.

– Обязательно увидите. – Тильда смотрела прямо в выпуклые, налитые кровью глаза старика. – Жаль, что терпение и умение ждать так редко встречаются в мужчинах.

Стук молотка о стол прекратил дальнейшую перепалку.

– Возвращаемся к вопросу места под строительство. Прошу согласных поднять руки и проголосовать за площадь Семи Ветров.

Тильда понимала, что участь храма – и ее участь – решены, но все же порадовалась, что ни Яков Литт, ни отец Грегор, ни мастер Тиам рук не подняли. У нее были союзники. Поэтому свою подпись она ставила на документах не колеблясь, перо не дрогнуло в руке, ни единой предательской капли не сорвалось с его кончика.

Что ж – она изменит проект, если им угодно, начнет заново.

С чистого листа.


## Часть первая. Чертеж

### 1

Саадар увидел Даррею пасмурным утром конца лета.

Это был огромный город, такой, в каких Саадар никогда до того не бывал. Крыши, крыши громоздились до небес, взбирались друг на друга, наползали и опадали, а надо всем этим торчали башни и шпили – не счесть за раз! «Город тысячи башен» – так и называли столицу Адрийской республики.

А в толпе перед Речными воротами кричали, что Даррея – это город тысячи возможностей:

– Да – торговле с южными островами Архипелага!.. Покупайте акции Южноадрийской торговой компании!..

– Эфф Миро дает займы под самые низкие проценты! Контора на Шелковичной улице! Эфф Миро…

– Вступайте в адрийскую армию! Адрийская армия – путь к славе и победам! Гарантируем…

– Банк Республики – самый надежный банк в мире!

– Гарольд Арро сразится с медведями пятого дня! Спешите купить места!

– Сенатор Алисия Келлин обещает, что к двести двадцатому году ото дня основания Республики каждый гражданин будет обеспечен крышей над головой! Голосуйте за сенатора Келлин на выборах!..

– Хоть весь город обойдешь – раков лучше не найдешь!..

– Земли западного Рутена должны принадлежать Республике! Сенатор Рон Тарсо призывает…

Саадар не поморщился, даже бровью не повел – сколько уже наслушался таких речей! В громкие слова он, конечно, не верил, но твердо знал, что здесь, в этом муравейнике, какая-нибудь возможность да подвернется тому, кто внимательно смотрит по сторонам.

Поэтому он с любопытством слушал разговоры вокруг.

День как будто не ярмарочный, а народу-то! Телеги и подводы стояли в ряд перед воротами, а торговцы – кто смирно, кто нет – ждали своей очереди заплатить пошлину. Рядом возмущенно переговаривались двое, им вторили другие голоса. Никто не знал, отчего не пускают через ворота, все друг друга пихали, кричали, кто-то ссорился, кто-то даже вопил, что у него пропадает ценный груз. Какой-то человечек сновал в толпе, продавал обереги в виде мужских членов, Саадар еле от него отвязался.

Пахло речной водой, затхлой сыростью, несло откуда-то гнильем и чем-то сладковатым – как будто мертвечиной. Сине-белые республиканские флаги уныло трепыхались на ветру.

И вдруг откуда-то стройно грянула песня:

Кукушка
Считает годы мне.
Смеется:
Погибнешь на войне!

Но я отвечу:
Вернуться мне домой
Пусть будет трудно.
Но я еще живой!

Саадар смотрел поверх голов, как идут мимо – нога в ногу – солдаты в синих мундирах, как на тонконогих поджарых жеребцах проезжают офицеры. Блестят в кислом свете серого дня начищенные штыки. И вся толпа, которая возилась, шумела, говорила, – вдруг разом смолкла.

Какой это отряд? И куда они отправляются?.. Саадар смотрел вслед людям, которые могли быть его сослуживцами… Его пихнули в бок:

– Хватит зевать, деревенщина!

Оказывается, отряд давно уже прошел. Саадар пробормотал: «Простите» – и побрел вперед, глядя поверх чьего-то вихрастого затылка.

За воротами открывалась широкая площадь, ровно замощенная хорошо подогнанными каменными плитами и, на удивление, довольно чистая. Саадар одобрительно покачал головой: город явно строили со знанием дела. Улицы широкие – баррикаду не возвести, прямые – сложно скрыться бунтовщикам. Только башни эти несуразные – они для чего? Не воевать же…

Что говорить, хороша столица! Вот и дома – высокие, в четыре, в пять этажей, надо голову задирать, чтобы разглядеть, и все почти – каменные да со стеклами! Цветные ставни, шпили, флаги, фонари, высоченные трубы – чего только нет!.. Сквозь серость проступали яркие пятна дверных косяков, выкрашенных по традиции в синий, желтый и красный цвета.

Да, это не сонный ражад, где он жил в детстве, не маленькие деревушки и селения, где ему приходилось перебиваться случайными заработками, не южные провинции, куда забросила его жизнь вместе с отрядами генерала Оредо, и не выжженные земли Рутена… Здесь улицы были полны прохожими: разносчики сновали туда-сюда, торговали с лотков, тоненькие девчонки продавали букетики маргариток.

Саадар купил один такой – для сестры. Они не виделись давно: слишком далеко разбросала жизнь всех многочисленных братьев и сестер семьи Мариди, и младшая Джалия оказалась замужем за купцом из столицы.

Где она жила, знал лишь примерно. Найти бы местный отдел Канцелярии… Когда спрашивал у прохожих, ему отвечали – кто-то обстоятельно и охотно, кто-то – недовольно. А многие вообще косились с подозрением и говорили, что сами не знают город.

Наконец какой-то старик указал на приметное здание, похожее на гранитное надгробие.

С помощью чиновника с такой кислой рожей, будто ему под дверь нагадили, Саадар все-таки узнал нужный адрес, хотя и пришлось заплатить приличную мзду.

Недружелюбно встретила его столица. Начинающимся дождем и липким, совсем не летним холодом, от которого ныли кости – в конце концов, он уже не мальчишка.

Саадар досадливо поморщился. Как время-то идет! Оглянуться не успел – вот и срок службы в армии – долгие двадцать пять лет! – подошел к концу, и ему всучили не слишком-то пухлый мешочек с монетами, пару башмаков и теплый плащ, да и отправили восвояси.

Но в родные края Саадар так и не вернулся. Он почти и не помнил пыльную сухую степь и становище, постоянные кочевки, кислое кобылье молоко, заунывные песни. Он не молился Великому Сунне, не носил на шнурке его Глаз, не отпускал бороды, а вино пил, как и любой воин Республики.

И в столице у него все-таки была сестра.

Порядочно проблуждав и едва не отчаявшись, он нашел улицу, где жила Джалия.

Это был тихий переулок – видно, что живут тут люди состоятельные, не богачи, конечно, но денежку имеют немалую. Дома крепкие, каменные, и дом Джалии – тоже аккуратный, с добрым, чисто выметенным крыльцом. Настоящее семейное гнездышко, усмехнулся про себя Саадар, попомнив дымную, наполненную чадом юрту деда.

В переулке было пусто, да в такую погоду и неудивительно. Только дворняга сидела, вымокшая, под крыльцом, глядя на Саадара печальными глазами. Почему-то ему показалось, что собака эта похожа на него самого.

Он постоял перед дверью, разглядывая тяжелое железное кольцо, и наконец постучал.

Ему долго не открывали, но Саадар слышал, что кто-то там, за дверью, ходит, звучат приглушенные детские голоса и быстрый шепот.

– Я ищу Джалию Мариди! – громко произнес он и еще раз стукнул в дверь. – Я ее брат Саадар!

Дождь усердно поливал внутренний двор за его спиной.

Наверное, съехала отсюда Джалия. Что делать… Саадар разочарованно сплюнул. Вот она, последняя ниточка – и та оборвалась. Жаль, хотелось свидеться да парой слов перекинуться…

Но вдруг дверь открылась, и на пороге появилась невысокая крепкая женщина с жесткими рыжеватыми волосами. Одета она была если уж не богато, то очень хорошо – зеленое платье, модное, из тонкой шерсти, кружевной воротник и чепец. Она удивительно походила на Джалию, и Саадар мог поклясться всеми семью безднами, что это сестра. Он улыбнулся так широко и дружелюбно, как только мог, шагнул ей навстречу:

– Джалия! Я так рад!..

Но его остановил тяжелый и суровый взгляд. Саадар мысленно обругал себя, что не привел в приличный вид одежду, потрепанную и грязную после долгой дороги. Ему стало неловко.

– Простите, господин мой, я вас не знаю, – резко произнесла она, но голос выдал ее – чуть дрогнул.

– Вот дела… – Саадар непонимающе уставился на нее. Потом быстро стянул промокшую старую шляпу. – Не признала, что ль, брата? Шрамов, конечно, на роже-то прибавилось за последнее время!..

Взгляд женщины стал хмурым. На пороге позади нее появился мужчина – крепкий и широкоплечий. Саадар смекнул, что не стоит упорствовать:

– Видать, госпожа, ошибся я. Прости, коли так. Сестру вот свою искал.

Думал он, что обрадуется Джалия, сколько лет не виделись, а ведь были дружны, пока она за этого купчину не выскочила, да вот оно как! Не было радости в этой встрече.

– Мы переехали в дом три года назад, – ровно сказала женщина, глядя в пол. Большие красные ладони – совсем как у него самого, а пальцы терзают край вышитого передника. Хорошо живет сестра: и дом каменный, и серьги в ушах – не дешевые побрякушки. Зачем ей такая родня, как он? Бродяга, перекати-поле.

– Может, знаешь, куда уехала Джалия… Аранто, – Саадар не сразу вспомнил ее имя по мужу.

– Нет. Не знаю.

Грубо и резко сказанные слова заставили Саадара отойти на шаг назад. Потом – еще и еще, пока он не уперся спиной в перила крыльца.

– Еще раз прости за беспокойство, моя госпожа. – Саадар кивнул и, не говоря ничего больше, надел шляпу и вышел из-под навеса под дождь. Там он постоял немного, потом – оставил на перилах букетик маргариток и зашагал в сторону улицы, совершенно не понимая, что происходит. Обида и разочарование царапали изнутри, а на душе было скверно.

Но дождь охладил голову, и Саадар сказал себе: раз не хочет его сестра видеть, значит, так тому и быть! Люди все одинаковы, вот и родная сестра могла «забыть» его. А навязываться к неожиданно разбогатевшей Джалии он не собирался.

Саадар купил у лоточника лепешку с сыром – с утра ни крошки во рту – и побрел по улице, прикидывая, как теперь быть. Где-то высоко над головой зазвонили колокола.

Эти колокола напомнили ему, что он в Даррее, в столице Республики, городе, куда ведут все дороги. В Городе тысячи башен, тысячи удовольствий и тысячи возможностей. И если мир дал пинок под зад – может, он всего лишь указывает верное направление?..

### 2

– Какая неожиданная встреча, госпожа! Вот уж не думал увидеть вас здесь в будний день!

Тильда подняла голову от книги, в чтение которой углубилась. Перечеркивая прямой тенью парковую дорожку, перед ней стоял Дерек Шанно и улыбался.

– Я жду здесь отца Грегора. – Она кивнула в знак приветствия и аккуратно закрыла книгу, заложив между страницами полоску бумаги. – А вы, похоже, праздно проводите время?

Дерек Шанно с еще более широкой улыбкой поклонился:

– Что ж, так оно и есть! Прекрасный день для того, чтобы проветрить новую шляпу. Но я забыл: вы не одобряете праздности и веселья.

Он скользнул по обложке взглядом:

– И ваши пристрастия отличаются завидным постоянством.

– Вы хотели сказать – незавидным занудством? – усмехнулась Тильда, убирая «Великую геометрию» Айна Эдни в сумку.

– Держу пари, так вы отпугиваете слишком назойливых ухажеров в вашем скучном ведомстве. Ни за что бы не поверил, что эта… книга, с позволения сказать, интересна кому-то, кроме ее автора.

– Господин Эдни весьма расстроился бы вашей оценке его труда.

– И вы, конечно, доведете эту оценку до его сведения?

– И с удовольствием!

– Только не говорите, что он прячется в кустах. – Дерек начал картинно озираться.

Тильда покачала головой:

– Увы. Я всего лишь жду отца Грегора…

– …который должен вот-вот притащить сюда свой длинный нос, длинные ноги и длинные скучные беседы. Позволите составить вам компанию, пока он вас не уморил?..

– Вы полагаете себя более интересным собеседником?.. – Улыбку при взгляде на Дерека Шанно все же сдержать было сложно.

– Я полагаю, что вам требуется компания в этот великолепный день! – Дерек Шанно снова поклонился. – К тому же, цвет вашего платья изумительно гармонирует с цветом моего сюртука.

– Раз так, то пойдемте, мне действительно выпала редкая удача: с серым не сочетается никакой цвет, кроме синего.

Они медленно двинулись по аллее, держась солнечной стороны. Дерек Шанно рассказывал свежие городские новости, но неизбежной темы обсуждения общих знакомых не касался.

Для хорошей, почти летней погоды Морские сады были удивительно пустынными. Впрочем, гуляющие наверняка выбирали более интересные маршруты – с фонтанами, гротами, статуями и павильонами в тени платанов по берегам прудов. Этот же уголок огромного парка мало кого мог привлечь однообразно тянущимися по обе стороны живой изгороди шпалерами.

Однако скоро их обогнали двое мужчин, бурно обсуждающих предстоящие выборы в Сенат, и церемонно раскланялись с Тильдой. Тильда кивнула им – возможно, то были знакомые, но в последнее время память на лица, а может, и зрение тоже, ее подводили.

– За кого вы будете голосовать? – Дерек Шанно проводил мужчин долгим изучающим взглядом.

– Вам правда интересно? – Тильда обернулась к нему.

– Мне интересно, что вы думаете.

– Я думаю, что голосовать не за кого, но раз мне придется это сделать, то сенатор Келлин…

– Которая обещает снизить арендную плату за жилье в городе и ввести ограничение на строительство выше пятого этажа?.. – Дерек Шанно закатил глаза, сделав вид, что изнывает от скуки. Тильда все-таки улыбнулась:

– Это вполне разумные предложения. Для тех, кто хочет здесь жить. Возможно, для вас доходные дома – всего лишь часть пейзажа, но несанкционированное строительство верхних этажей оборачивается убытками для города. И люди гибнут в пожарах. А что думаете вы сами?

Господин Шанно немного помолчал.

– Я долго жил в доходном доме, моя госпожа. Отличный вид сверху, и всегда можно изловить голубя или крысу на ужин, а если повезет – поймать лихорадку и умереть, освободив местечко для других, – невозмутимо заметил он тоном совершенно светским, будто рассказывал какую-нибудь забавную историю.

– Вот как… Я не знала. – Этого смуглого красивого мужчину с гладко выбритым лицом, завитыми кудрями, нахальным прищуром и улыбкой, одетого по моде и со вкусом, сложно было представить в какой-нибудь комнатушке Застенья, делящим жалкий кров с обыкновенными работягами или преступниками. Может, он шутил?

– Это неважно. – Дерек махнул рукой. – Я все равно уезжаю, моя госпожа. В Хардию. Вот так вот – все бросаю и уезжаю! Дела в столице закончены, и ничто не остановит меня от безумного путешествия через океан!

Тоненькая иголочка зависти впилась в сердце. Когда-то давно другой мужчина вот так же говорил о Хардии, уверяя, что там, за океаном, и есть настоящая жизнь, настоящая наука и настоящее искусство.

Тильда прикрыла глаза. Прошлое – в прошлом. Дереку Шанно она ответила, как и обыкновенно, прямо:

– Видимо, все дело в той самой истории с женой сенатора Альети?..

– Смотрю, вы сегодня в ироническом настроении, моя госпожа. Вас что-то тревожит?

– Меня все время что-то тревожит, знаете ли, я все еще мастер-архитектор храма Маллара.

Дерек остановился перед шпалерой и потрогал просунутую сквозь деревянную сетку веточку. Сорвал лист и начал разрывать его на мелкие части. Странный жест – раздумье, волнение?.. Потом вдруг лукаво улыбнулся:

– А вы бросайте своих скучных министров и священников и тоже уезжайте! Вам вредит север. Ну какая здесь жизнь? Скучно. Жить надо так, чтобы днем поспевать работать, а ночью – веселиться на пирушках с друзьями! Вот такую жизнь я пою! Пою ее полноту и красоту, каждое мимолетное мгновение, которое упустить страшно!

В жизни все повторяется дважды – так говорят?..

– Вы счастливчик, – уже без иронии заметила Тильда.

– Но вы бы хотели уехать?..

– С вами?

– Да.

Тильда вдруг поняла – он не шутит. А ведь они всего лишь знакомые, которые иногда встречались на приемах, что устраивались братством зодчих, на диспутах в университете и на ассамблеях.

– Как бы лестно ваше предложение ни было, я не могу бросить здесь семью. И храм.

Улыбка господина Шанно погасла, и он смотрел на нее со странным выражением – не то грусти, не то сожаления.

– Разумеется. Вы печетесь о своем детище, как и всякая мать. Только… Вы – не как мать, а как мастер – вы считаете его достаточно хорошим?

Тильда замерла: вопрос был неожиданно точным.

– Какое это имеет значение?..

Дерек Шанно развел руками.

– Я не намерен критиковать вашу работу. Но я видел изначальный проект… В нем были вы – я мог представить, что за человек стоит за ним, а сейчас – не могу.

– Возможно, потому что вы никогда меня не знали, – с горькой усмешкой ответила Тильда.

Некоторое время они шли молча, и тень незаконченного разговора волочилась за ними, отягощая собой. Молчание становилось невыносимым, а сказать друг другу было уже нечего – все было сказано этим молчанием. Упреки, и сожаления, и аргументы в неразгоревшемся споре – как все это обыкновенно!..

– Вы ошибаетесь, господин Шанно. Я не художник. Я занимаюсь ремеслом, – все-таки сказала Тильда, скорее себе, чем собеседнику. – Миру нужны не только великие художники. А здания строят не архитекторы, а те, кому хватает денег на возведение купола.

– Раньше вы говорили иначе.

– Это упрек?

– Всего лишь наблюдение. – Дерек Шанно примиряюще улыбнулся, поднимая ладони, показывая, что вступать в спор не собирается. – Я не отец Грегор и не намереваюсь читать проповеди. О! Вот и он: стоит только вспомнить. Что ж, госпожа, не стану вас отрывать от серьезных дел. А назавтра у меня прощальная пирушка, вы приходите. Кеннит Аро читает свою новую поэму! И будет Сильвия Айн, мне казалось, вам нравятся ее акварели… Она недавно вернулась из О… Отец Грегор, мое почтение, – он поклонился священнику в коричневом длиннополом одеянии.

– Прощайте, господин Шанно. Надеюсь, что в Хардии вы обретете счастье.

«Там ведь совсем нет мздоимства, глупцов и законов, которые поворачиваются той стороной, какой необходимо», – добавила Тильда – уже про себя.

Мужчина махнул ей рукой и зашагал прочь легким упругим шагом с беспечальным видом человека, прогуливающегося по парку в ясный безветренный день.

И на миг – но на какой предательский, неправильный миг! – Тильда пожалела, что не ответила ему «да».

### 3

Золотисто-алая нить праздничного шествия медленно тянулась сквозь серость и грязь Города тысячи башен.

Лил дождь.

Дорога к площади Справедливости казалась Тильде бесконечной. Вместе с другими представителями ремесленных братств она шла во главе процессии, рядом шагали художники, камнерезы и скульпторы.

Куртка вымокла насквозь, даже широкополая шляпа почти не спасала от потоков воды. Тильда только думала раздраженно, что шляпа эта стоила немало, а теперь она еще и безнадежно потеряла весь свой нарядный вид. Скорее бы процессия достигла площади, и все закончилось! Подогретое вино, сухое платье и тепло камина – вот и все, что сейчас ей нужно.

Перед Тильдой шагали служители Многоликого – с выбритыми головами, в коричневых, подвязанных оранжевыми поясами балахонах; они несли связки колокольцев, встряхивая их при каждом шаге. Это придавало шествию торжественность, но почему-то усыпляло.

Где-то позади трубы выводили бодрую мелодию, им вторили барабаны. Сразу за музыкантами шли богатые купцы-найрэ в расшитых жилетах и коротких плащах, за ними – ниархи в своих тяжелых и сложных многослойных церемониальных одеяниях алого и золотого цветов, потом – вся Золотая Сотня: сенаторы, послы, магистры. Замыкали шествие гвардейцы, и за ними уже двигались остальные. И вся эта процессия, как огромная змея, извиваясь, ползла по серым улицам под проливным дождем, и ее хвост был еще далеко, где-то у канала Пекарей.

Уныло мокли флажки и гирлянды из лавра и роз.

– Погода в этом году просто ужасная, – вдруг обратился к Тильде незнакомый паренек в берете братства художников. – Дозволено ли мне будет поинтересоваться…

В его густых курчавых волосах блестели, как прозрачный бисер, капли дождя, вода стекала по смуглому лицу и заливалась за белоснежный воротник, хотя вряд ли паренек обращал на это внимание. Не умолкая, он рассуждал о художниках, о выставках, о модных книгах и новых постановках. «Вы читали «Летние ночи» Гарольда Конни? Говорят, сам Ла Ваэно будет ставить пьесу, и непременно с Мирой Танно в главной роли…» Он говорил о сотне вещей сразу, и Тильда только вежливо кивала в ответ. В конце речи юноша выразил восхищение ее работой.

– Надеюсь, ты не докучаешь госпоже Элберт разговорами об отвратительной погоде. – С ними поравнялся высокий седовласый мужчина в сюртуке зеленого бархата. – Марек – невыносимый болтун.

Тильда приветственно кивнула Тиаму Онхалу. Он выглядел нездоровым, очень усталым, на впалых щеках – лихорадочно-яркий румянец. Время идет, думала Тильда. Слишком быстро идет. Могучий некогда, Тиам Онхал стал тенью самого себя. Да, ведь уже и седьмой десяток разменял… А она его помнила неутомимым в работе и неукротимым в буйных развлечениях. Когда он писал «Гибель „Южной звезды“», то даже обрился налысо, чтобы не было соблазна пойти на очередную гулянку…

Теперь они шли рядом; дождь щедро поливал их, заглушая позади разговоры и смех, музыку и песни.

– Марек показался мне весьма вежливым и приятным в беседе юношей. Он хорошо знает литературу… И, кажется, горячо увлечен своим делом.

– А вот это верно. – Мастер Онхал склонил голову в знак согласия. – Лучшего ученика нельзя и пожелать.

Его слова прозвучали затаенным упреком: Тильда ученика все еще не нашла.

Некоторое время они шагали молча. В веселой, наполненной песнями и шутками толпе Тильда ощущала себя неуютно.

Тиам Онхал снова заговорил – слова ему явно давались с трудом:

– Знаешь, Урсула была бы рада.

Он не уточнял, чему, но оба знали – наставница Тильды, Урсула Хеден, умерла лишь незадолго до того дня, когда Тильда выиграла конкурс на проект храма Маллара Многоликого.

– И Маллар будет доволен, – заключил мастер Тиам.

– Лишь бы людям нравилось, – сдержанно ответила Тильда. – Но до окончания строительства еще так далеко…

Тиам Онхал мягко, но укоризненно улыбнулся – он всегда верил в предопределение и судьбу, верил в волю Многоликого.

– И ты, и я – все мы Кисти в руках Созидающего.

Тильда обернулась к нему.

– Поэтому ты изваял статуи для храма?

– Поэтому, – кивнул художник. Резкие черты на миг исказила боль.

– Ты в порядке? – Тильда придержала его за локоть, испугавшись, что Тиаму станет плохо посреди этой толпы. Но художник улыбнулся ободряюще:

– О да. Все хорошо, моя госпожа. Нет ничего более благородного… – произнес он, задумавшись, но через пару мгновений добавил уже обыденным тоном: – Сорок лет прошло с тех пор, как я тут живу, а каким стал город!.. В этом – и твоя заслуга, моя госпожа.

Тильда кивнула – но без улыбки. Улицы города, пересекающиеся под прямыми углами, были для нее как решетка, как воплощение бездушного порядка, как символ страшного многоглазого и многорукого бюрократического чудовища, правящего Дарреей и Республикой со всеми ее провинциями и колониями.

Она же хотела видеть Даррею иной. Как в сочинениях великого Фредегара Норта о Городе-саде – цветущей и прекрасной.

Сам собой разговор сошел на нет. Тильда, мастер Онхал и его ученик шагали молча. Тильда думала о ритуале, который предстоит совершить Тиаму. Старый мастер выглядел подавленным, и чем ближе они подходили к площади, тем сильнее он волновался.

– Ты… прости, что спрашиваю, но ты – готов? Выглядишь не очень хорошо.

Мастер помолчал. Тильда видела, как напряглась шея, как дрогнули губы.

– Нет. Не готов. Три года! Три года. Это моя лучшая работа.

Он дернул воротник, словно душивший его.

Ритуал – честь, но ни один творец не заслуживает того, чтобы собственными руками уничтожить свое творение.

В это время процессия достигла наконец цели. Полукруглую площадь с одной стороны обнимала мощная двойная колоннада Канцелярии. Чудовище, воплощенное в этом здании, царствовало над крышами, сквозь серость тускло блестел его тяжелый золоченый купол. Никуда вы не денетесь от меня, напоминало оно. Я – господин. Вы не вырветесь из моих объятий.

На площади на специальном возвышении стояли мраморные воплощения Многоликого – каждое в человеческий рост.

Маллар Созидающий держал кисть и мастерок: «Будь творцом; ибо творцу открыты золотые мгновения вечности».

Маллар Воздающий заносил над головой меч: «И воздам я вору, убийце, лгуну. И воздаяние будет страшно».

Маллар Судящий клал на весы перо и камень: «Разделяю я черное и белое, благое и дурное. Но остерегайтесь судить слепо либо не судите вовсе».

Маллар Прощающий протягивал руки ладонями вверх: «Лишь сердце прощающего искренне и открыто небу».

И лишь тот, кому предстояло стать Безликим, угрюмо, с вызовом взирал на Созидающего.

Служители Многоликого остановились напротив статуй, и музыка смолкла, только стучал по камням дождь. Желтые и оранжевые пояса священников яркими пятнами выделялись на фоне светло-серых стен.

Наконец все участники шествия разместились на заранее отведенных местах, обступив статуи.

Верховный служитель Идринн подошел к Безликому и коснулся пальцами невидящих мраморных глаз. Его голос, звучный и сильный, разнесся по площади, над примолкшими мастерами и торговцами, сенаторами и гвардейцами, над мальчишками, над зеваками, чьи головы торчали в окнах окружающих площадь домов.

– Эти изваяния установят в храме Многоликого, когда храм будет закончен. Вознесем хвалу Многоликому – Созидающему Маллару.

Словно по волшебству – а может, так оно и было – где-то в вышине, на башне Канцелярии, зазвонили колокола. Обычно их звук возвещал наступление полудня, но сейчас он медленно плыл и таял над притихшей толпой. Как и все, Тильда почтительно склонила голову, но рассматривала собственные башмаки и темную брусчатку под ногами. Слова молитвы, соответствующие случаю, она повторяла с опозданием.

– Господин Онхал! Войдите в круг, прошу.

Краска мгновенно схлынула с лица мастера Тиама, он покачнулся, и ему пришлось опереться о руки Марека и Тильды, чтобы не упасть.

– Я… я не смогу, – проговорил он побледневшими губами, держась за грудь. – Сделай это вместо меня. – Мастер Тиам вцепился в рукав Тильды. – Ты достойна. Сделай. Прошу.

Тильда непонимающе посмотрела на него. Ритуал следовало выполнять тому, кто изваял статую Безликого.

Татор Идринн замер в ожидании, и в ожидании застыла вся площадь. Остолбеневший Марек смотрел на Тильду широко распахнутыми глазами, не понимая.

Ей хотелось встряхнуть парня, залепить пощечину – чтобы очнулся и хоть что-то сделал!

– Не видишь – ему плохо? – Тильда дернула Марека за рукав так, что он едва не упал. – Отведи его куда-нибудь, где потише, и поищи лекаря. Ну! – Тот поспешно закивал, поддерживая учителя, стал пробиваться к одной из улиц, отходящих от площади лучами.

На нее неотвязно смотрело множество любопытных и удивленных глаз. Когти тревоги вцепились в сердце – она оглянулась на Тиама, но их с Мареком скрыла толпа.

Поднимаясь по ступеням, Тильда оглянулась – лица превращались в светлые пятна – чем дальше, тем более размытыми они казались.

Его Святейшество сразу все понял.

– Лишь во тьме виден свет, – нараспев, торжественно начал верховный служитель Идринн. – Лишь свет рождает тень. Как Многоликий, так и Безликий нужны нам, дабы баланс был соблюден. Но Безликий не имеет лица, ибо темное и злое лиц иметь не должно. Окажите нам честь, госпожа Элберт, – он протянул ей старинный шестопер, – закончите ритуал.

Тильда приняла из его рук оружие, очень тяжелое и холодное, от которого мороз шел по коже и рука будто леденела, срастаясь с полированной рукоятью. Древняя легенда: Созидающий лишает Безликого лица – повторялась уже как ритуал, который неукоснительно соблюдался при возведении любого храма. Сердце вдруг забилось очень быстро. В эту скульптуру было вложено много труда – и души.

Вспышка, воспоминание юности: мастерская Урсулы Хеден, и Адриан, ее сын, размахиваясь кувалдой, разбивает статую прекрасной Лиины, олицетворяющей Юность, ту, для которой Тильда послужила моделью. Он бьет, пока на полу не остаются бесформенные куски мрамора, потом оборачивается к ней, застывшей на пороге… у него страшное лицо. Такое же, как у Безликого. Гордое. Непокорное. Лицо человека, потерявшего радость жизни.

Неужели…

Нет, это всего лишь дурное совпадение, не более, ведь Тиам Онхал и Адриан Хеден не были знакомы. Это всего случайность, всего лишь неканоничное изображение Безликого – слишком живое, будто, мраморный, он способен дышать, видеть, чувствовать боль.

Черный мрамор блестел от дождя. Застывший в камне, опутанный веревками Безликий с вызовом смотрел на Маллара, молчаливо вопрошая его: «За что?» Звуки пропадали в загустевшем воздухе. Тильда оглянулась на Тиама и в его взгляде прочла ответ на невысказанный вопрос.

– Прости меня, – шепнула она и размахнулась шестопером. И даже не зажмурилась.

Осколки мрамора брызнули во все стороны. Никто не двинулся, все смотрели, как будто видели впервые эту захватывающе-жуткую картину. Тильда еще раз занесла оружие для удара, и бог наконец стал Безликим.

### 4

Арон сидел на бухте каната, закрыв глаза, и слушал, как плещет о борт вода, как мерно взмахивают, опускаются и поднимаются весла под ритм барабана. Этот плеск, удары о воду под дружное «раз, два, три!» усыпляли. Но если закрыть глаза…

…если закрыть глаза и прислушаться – то где-то далеко слышен рокот приближающегося шторма. Хлопают паруса, и скрипит рангоут, и гремит топот множества ног вокруг. Корабельные пушки дают залп, другой, третий – это не гром вдалеке, это канонада вражеских орудий. И под ногами не палуба баржи, каких много ходит по Рэо к морю и обратно, а палуба настоящего военного корабля – с тремя высоченными мачтами, с желтоватыми парусами, сверкающего на солнце медью, как золотом.

А на горизонте – скалистый берег, поросший пальмами, и форт, и…

– Даррея! – чей-то грубый окрик окатил Арона холодной водой. Арон заморгал, завертел головой, потом подскочил, прижавшись к борту, и наконец увидел сквозь туман очертания города впереди по реке. Вздохнул – и мысленно насовсем попрощался с великолепным летом, проведенным в доме дядюшки Юджина. Летом, вмещавшим в себя все: огромный сад с персиками и абрикосами, маленьких ящериц, морское побережье и скалы, залитые солнцем виноградники, поиски пиратских сокровищ в пещерах, длинные дни и короткие ночи.

Это несправедливо, это ужасно несправедливо – возвращаться в Даррею! К скучным урокам, конца-краю которым нет, к скучному городу, где и шагу без разрешения не ступить. Все пятидневье, которое он плыл домой, Арон надеялся, что баржа где-нибудь перевернется или про него забудут, но капитан – дядин приятель, и следит в оба глаза, чтобы Арон никуда не делся.

Даррея все маячила впереди, и Арон смотрел на ее шпили с палубы не отрываясь, пытался сосчитать их. Кто сосчитает до тысячи – у того исполнится заветное желание. Но в этот раз Арон насчитал только сорок один, когда вдруг Даррея надвинулась – и раз! – они плывут мимо складов, кузниц, мастерских. Все закопченное, рыже-черное, всюду дым, искры, в горнах и печах огонь, на лодках вокруг – народу!.. Стало слишком тесно даже для небольшой баржи, что уж говорить о других, огромных, тяжело груженных!.. И все вокруг кричат, торгуются, ругаются, даже дерутся.

Арон засмотрелся на одну из таких драк: двое сцепились прямо в лодке, мутузили друг друга кулаками, хрипели и выкрикивали что-то неразборчивое. Зеваки уже тут как тут: им только подавай зрелище. А дело-то всего лишь в нескольких мерах зерна. Дерущихся подбадривали криками, кто-то уже ставил деньги на победителя схватки, когда мимо прошла огромная баржа, и от волны легкая лодка качнулась – и перевернулась.

Так бесславно закончилась драка, и Арону было даже жаль тех двоих.

На причале Восточного порта его уже поджидал старик Эрин. В толпе Эрина заметишь сразу – он высокий, волосы белые, а лицо – коричневое. Вот увидел Эрина – и понял, что скучал и по старику, и по маме! Хотя мама-то вряд ли скучала, ей некогда.

– Господин Арон! Господин!.. – Эрин даже не кричит, но все оборачиваются на его зычный голос. Он подхватывает сумки с вещами, находит носильщика, платит за то, чтобы доставил сундук, потом внимательно смотрит Арону в глаза.

– Вы стали выше. И похудели.

Арон улыбнулся: на два пальца за лето вырос! Штаны уже короткие, да и рукава куртки тоже.

Но кроме этого есть кое-что еще, в чем он изменился за летние месяцы. Кое-что, что горит в нем, бьется, рвется наружу. Арон держит это в себе, как сокровище, и оттого не может сдержать улыбку – и дрожь: а стоит ли рассказывать об этом маме?.. Поймет ли она?

Арон почти не смотрит на всю красоту по сторонам – насмотрелся! И на золоченые ограды в Жемчужном кольце, и на статуи конных рыцарей – мама заставляла учить историю, и он знал, что вон та – это император Квентин, который правил шестьдесят лет и присвоил территории до самых гор Кедраша. А те двое – сенаторы Гидеон и Нойрид, они остановили кровавую гражданскую войну. Вот еще одна – девушка льет воду из кувшина, и юноша пьет из горсти эту воду. Похожих по городу много. Это вроде как городская легенда: Рей Абр основал город на месте, где ему та девушка то ли привиделась, то ли на самом деле давала испить воды.

Арон бросает в чашу фонтана мелкую монетку – на удачу. А проходя через ворота в Жемчужное кольцо, по привычке трет блестящий нос левому грифону.

Дома все знакомое, привычное. Ничего не изменилось за лето, только, кажется, не хватает пары картин в столовой. Арон и вспомнить не мог – а были эти картины? Что они изображали?..

Его сразу же отправили в купальню, где Эрин до обидного больно натер ему уши и шею мылом, и теперь Арон сидел в столовой, кутаясь в толстый мамин халат, и пил теплое молоко с медом. От халата сонно пахло какими-то травами, которые Мэй кладет в мамины сундуки с одеждой.

Он сидел так и смотрел в окно, пока сумерки не заползли в комнату и Эрин не пошел зажигать фонарь над входом, а за забором не засветились огоньки. Арон начал дремать, глаза закрывались, а голова становилась тяжелой – но он ждал, так терпеливо, как никогда. И когда почти уснул за столом, твердые шаги смяли тишину. На плечо легла рука, и запахло дождем, миндалем, краской, каменной крошкой, отчего защекотало в носу. Арон поднял голову и увидел маму.

– Я рада, что ты добрался благополучно, – ее голос был таким же спокойным, как и всегда, но в нем действительно звучала радость. – Как себя чувствует дядя Юджин?

Глупые, неважные вопросы! За лето мама совсем не изменилась – волосы так же собраны сзади, та же синяя куртка с медными пуговицами, то же выражение лица – и не понимает, не видит главного: что он, Арон, теперь другой!

– Хорошо. Он просил передать братский поцелуй. – Арон хитро улыбнулся.

– Ах, вот как.

Она быстро наклонилась к нему – и Арон коснулся губами ее щеки. И замер, видя улыбку в уголках всегда строго сжатых губ.

Не перебивая, она слушала о рыбной ловле и лодках, уходящих в море ранними утрами, об апельсиновых деревьях и дядином доме, в котором так хорошо играть в прятки, о городе Ларте, где все пахнет смолой, рыбой и солью. Когда-то, когда мама была маленькой, она жила там. Хотя представить это Арон совсем не мог. Чтобы мама бегала наперегонки с дядей Юджином? Плавала в море? Собирала ракушки? Рисовала на берегу чаек?.. Арон расхохотался бы в лицо тому, кто такое скажет.

Стало совсем темно. Только одна свеча горит на столе, и дом сделался еще больше, он превратился в настоящего великана, в утробе которого водятся мыши и тайны.

У Арона еще не закончились истории, и спать ему совсем расхотелось, но мама встала из-за стола:

– А теперь – в кровать, уже поздно, – с этими словами мир начал медленно возвращаться на свое законное место, где она – прежде всего мастер-архитектор, а Арон – всего лишь школяр.

Он кивнул и устало поплелся наверх, волоча халат на манер мантии, и дорога казалась бесконечной – как будто он лез в гору. И решил, что ничего он не скажет, будет молчать, пока… А там он точно придумает, как быть. Мысли роились в голове – одна завлекательнее другой, возможности множились и разрастались, все – великолепные, блестящие, и вели они его вперед и вверх – к славе, богатству, далеким странам и загадкам, разгадать которые способен лишь он один.

Мама проводила его до спальни и остановилась на пороге.

– У меня есть для тебя подарок, – сказала она.

Арон так и подскочил!

На кровати лежит большой сверток, и Арон несется к нему, разворачивает – и мороз по коже, и мурашки, и пальцы трясутся и холодеют. Его герой, великий генерал Тоймар, победивший Последнего императора, сделанный из дерева, отполированный и раскрашенный – как настоящий! И кольчуга, и доспехи, и даже морщины на лице! А руки и ноги двигаются, и в одной руке меч, а в другой баклер. Арон стоит, раскрыв рот. Мама иногда дарит ему книги, так редко – игрушки! Потом все же вспоминает, что нужно быть вежливым:

– Спасибо.

Мама улыбнулась – уже по-настоящему, широко. Ведь это она сама сделала – вырезала из дерева и раскрасила.

И вдруг Арона будто что-то подтолкнуло, прямо в грудь пихнуло: скажи!

– Мама, я… я волшебник, кажется. – И тут же Арон зажал ладонью рот.

Что-то росло-росло внутри, увеличилось до размеров комнаты, целого города и огромного дождливого мира. А мама внимательно смотрела ему в лицо и молчала. И от этого молчания острая обида уколола больно и резко. Арон тоже молча поднимает руку – и крохотный огонек вспыхивает на ладони, горит, трепеща, несколько мгновений и гаснет.

Мама глубоко вздохнула, и глаза у нее стали огромные и черные. Не удивленные и не злые, но очень грустные. И Арон вдруг горько пожалел о том, что сказал: она же совсем не понимает! И не поймет.

– Я бы не возлагала на это надежды, – сказала она. – В твоем возрасте магия может появиться и пропасть.

Арон заморгал. Его как за шкирку схватили и ткнули лицом в навозную кучу. С силой, от души ткнули. Он сглотнул, чувствуя, как щиплют глаза слезы.

– А если это по-настоящему?..

Мамин голос был спокойным, как и всегда.

– Если это по-настоящему, то Маллар благоволит тебе. И хочет, чтобы ты служил ему.

Она сделала какое-то странное, резкое движение, будто хотела обнять. Но не обняла. Только пожелала спокойной ночи, пообещав, что поговорит утром со служителем Многоликого, и ушла, унося с собой свои сложные взрослые заботы. С досады Арон пнул ножку кровати, но только больно, до слез, ушиб палец.

Смысл сказанных мамой слов медленно доходил до него: его отправят учиться в орден Служения или Исцеления, обязательно отправят, если посчитают, что силы у него достаточно для служения Многоликому.

И от этого Арон пнул ножку кровати еще раз, посильнее, так, что от боли зарычал на себя и собственную глупость.

Деревянный генерал смотрел на него мудро и понимающе. Уж он-то точно знал, что такое поражение, но все равно никогда не сдавался.

### 5

Утром с реки приползла серая хмарь. Даррея, утопленная в прокисшем молоке тумана, была сумрачна и неприглядна. Куталась в этот туман, как старая потаскуха в драную шаль, прятала морщинистое лицо в его складки.

С самого утра Саадар стоял в длиннейшей очереди в Военное ведомство Канцелярии. Сырость пробиралась под старый мундир, и Саадар думал об общественных купальнях, здание которых – на четыре квартала ниже, у желтоводной Рэо. В уме он прикидывал, во сколько ему обойдется посещение купален, и по всему выходило, что недешево – это же куском мыла и мочалкой запасись, бельишко в стирку отдай, да чтобы за вещами кто присмотрел… Но армия приучила его к порядку. Слишком хорошо приучила – попробуй выбить эту привычку! Ведь привычка эта спасла ему жизнь, и не раз.

Люди в очереди – по большей части такие же ветераны. Кто за пенсией стоит, кто – точно так же, как и Саадар, надеется найти себе дело. Разговаривали негромко и вяло. Некоторые из солдат опирались на костыли. У одного все лицо было перекроено осколками пушечного ядра.

Оказалось, этот, с перекроенным лицом, служил с Саадаром в одном полку и хорошо помнил командарма Торгена. Они с Саадаром немного поговорили, вспоминая сражения под Мьетеном и у Берани.

– В столице я по делам, – говорил новый знакомец Саадара. У него была странная речь: очень громкая, а окончания слов он глотал. Глухой, похоже. Или почти глухой… – Мне земля положена, а эти гады все зажимают и дело тянут. Каждый день сюда хожу, а толку?.. Супружница бранится на чем свет стоит…

– А я бы вернулся в армию. – Саадар посмотрел в сторону статуи Последнего императора на площади перед ведомством. Бронзовый воин дыбил огромного коня, застывшего в вечном движении вперед, на врагов Империи. Империи уже два века с гаком как нет, а императору ничего – стоит, и как его только на переплавку не пустили… И арка Победы за ним.

В армии было проще. И понятнее. Но бывшие сослуживцы говорили, мол, в Даррее всегда найдется работа для такого, как Саадар – для отставного вояки, который всю жизнь только и делал, что убивал и калечил врагов. И он мог бы и дальше, только вот незадача – ветераны вроде него уже и не нужны особо, молодых да горячих полно. Кто же не захочет верно служить Республике?..

А такие, как этот вот с уродливым лицом, едва способный членораздельно говорить, или те, без ног и рук, – кто? Огрызки. Огарки.

К середине дня очередь дошла до Саадара.

Взмыленный лысеющий человек, чиновник ведомства, глянул на Саадара равнодушно поверх стопок бумаги, папок, сломанных перьев, тяжеленных томов Устава, помял бумаги в пухлой руке:

– Саадар Мариди… Мариди… Из Домара?

Саадар кивнул.

– Ничего. У нас ничего нет. Заходи через пару дней. А лучше – на следующем пятидневье.

Саадар разочарованно вздохнул. Конечно, не надеялся он попасть в личную охрану сенатору, но был уверен, что в городском охранении ему обрадуются. Но смолчал, видя, как раздражается чиновник, какой у него злой и затасканный вид.

Саадар вышел из ворот ведомства и побрел вдоль глухой кирпичной стены. Завернуть в купальни? Может, хоть вид поприличнее будет, да, правда, ненадолго…

А улицы города заманивали, кружили, запутывали. Бесчисленные лавки, лавочки и лавчонки, настырные менялы, купчины, торговцы всем, что только можно представить… Старые, обросшие мхом дома, где-то – поновее, где-то – совсем развалившиеся от древности, тесные проулки, вонь и грязь, бочки с гнилой водой – якобы на случай пожара, но на деле для того, чтобы выкидывать туда тухлятину. Босоногие ребятишки, снующие где попало, весело пускающие кораблики в многочисленных лужах. Крик, гвалт, возня, суета. Словом, город.

Саадару хотелось проклясть его.

Не привык он к городской жизни, и казалось – вовсе никогда и не привыкнет.

Три пятидневья прошло, как он в столице, и деньги почти все вышли, а работы все не найти.

«Охранник? Нет, не нужен». «У нас есть вышибала». «Пошел к катропу, давай, вали-вали отсюда!» И это он слышал в каждой таверне, в каждом богатом доме, в каждой конторе. Вот и в ведомстве ничего не сказали.

Но Саадар не унывал – он был уверен, что удача, рыжая лиса Ретта, все-таки повернется к нему хитрой усмехающейся мордой.

И она повернулась.

На лысом пятачке у какого-то моста Саадар натолкнулся на толпу сплошь из бородатых мрачных мужиков, одетых так же бедно, как и он сам. Кто-то был с оружием, другие – с кирками, топорами или пилами. Все как будто ждали чего-то.

Саадару стало интересно.

– Чего тут такое? – Он тронул за плечо одного из стоящих. Тот обернулся, глянул исподлобья, но ответил:

– Работы ждем.

– Какой?

– Какая будет, такой и ждем.

Оказалось, что это место, где собирались в надежде на удачу все, кто искал себе работу. Сюда же приходили те, кому работники были нужны. Саадар, немного подумав, присоединился к этим голодным людям, разделив с ними томительное, мрачное ожидание. Тут были крестьяне, каменотесы, рудокопы, бывшие подмастерья, странный люд с побережья… Оглядывали друг друга угрюмо, ревниво. Мимо проходили люди, иногда кто-нибудь останавливался – короткий разговор, и один из мужиков шел следом. Их забирали на день или два: в дубильни, или на рыбный рынок, или в чей-нибудь дом помогать по хозяйству.

– Эй, вы! Каменщики тут есть? – выкрикнул появившийся из тумана человек в темной одежде. Трое мужчин сразу же подняли руки.

– Всего трое? – Наниматель недовольно поморщился, оглядывая остальных. – Ладно, давайте, вам на площадь Семи Ветров. К храму Маллара.

Те пошептались меж собой, явно споря, но потом – согласно закивали и пошли за человеком в темном.

Где-то высоко над головой глухо пробил колокол. Почти вечер. Ждать? Уйдешь – и, может, пропадет шанс, а будешь стоять – шанс и не появится вовсе. Саадар поскреб заросший подбородок, потом обернулся к какому-то старикашке:

– Где это – площадь Семи Ветров?

Старик неопределенно махнул в сторону одной из улиц.

Саадар прошел мимо лавок, где продавали бумагу и перья, мимо лавок с оружием – туда бы он заглянул с удовольствием, да толку от того, что заглянет, денег-то все равно нет, мимо лотков с овощами и фруктами, свернул в какой-то узкий и извилистый, как кишка, проулок и выбрался на широкую улицу, по которой неспешно текла толпа. Она разбивалась, редела у огромных кованых ворот, а за ними – зелень, белые стены, позолота шпилей, флаги… А перед воротами открывалась площадь, и огромный недостроенный храм торчал там, как кусок сахара.

Саадар видел такие в порту, но там они были меньше и проще.

Крики, разговоры, стук молотков и визг пил. Пахнет свежим деревом и известью. Рабочие суетятся возле чанов с раствором, тащат вверх по наклонному настилу глыбы камня, укладывают ровно и аккуратно на стены… Сколько же здесь людей!.. И ведь охрана наверняка нужна! Саадар усмехнулся про себя.

– Скажи, приятель, где тут главный? – остановил он какого-то паренька. Тот мотнул головой в сторону:

– Мастер Элберт там. – Хихикнул и пошел прочь, продолжая давиться непонятным смешком. Все же странные они, эти столичные, что ни говори. Саадар пожал плечами и зашагал куда указали.

– Мастер Каффи, это ваши обязанности, – издали услышал он низкий, перекрывающий шум вокруг голос. – А если вы не способны исполнять их сами, то найдите того, кто способен. Третий раз за пятидневье! Возможно, мне стоит взыскать с вас ту сумму, которую потребует братство каменщиков. Как вы считаете?

Другой голос ответил что-то неразборчиво и резко.

Саадар подался на эти голоса, обошел сложенные штабелем доски. У стены стояли двое – мужчина и высокая женщина – и спорили. Угораздило же его так не вовремя сунуться! С кем теперь говорить – всем не до того: наверху болтались обрывки тросов, а на земле, наполовину впечатавшись в жидкую грязь, лежала здоровенная балка.

Саадар стоял и слушал, как они обсуждают чьи-то раздробленные пальцы, сломанную руку и ненадежные блоки и тросы.

– Тебе тут чего? – наконец заметил его важный с виду здоровяк.

– Главный нужен.

– Катись отсюдова, не до тебя сейчас…

– Мастер Каффи, – осадила его женщина, – пусть скажет, чего хотел. – Ну? – Она обернулась к Саадару. – Говори. Я здесь мастер-архитектор.

Знал, конечно, Саадар, что в столице чего только не увидишь, но чтоб огромной стройкой женщина заправляла – такого он не встречал. Но виду, что удивился, не подал – тут у людей свои порядки, чего пришлому в эти порядки лезть?.. Да и лицо у госпожи было такое, словно она пошлет далеко и прямой дорогой, – наглухо застегнутое, неприветливое.

Саадар откашлялся.

– Звать меня Саадар, госпожа. Работу ищу.

– И что же ты умеешь делать, Саадар? – Женщина сощурилась, и морщинки собрались вокруг темных глаз.

– Я с оружием управляться умею. И еще я в шахтах Домара работал, видишь? Клеймо. – Саадар задрал рукав и показал татуировку на предплечье: кирку. – Крепеж ставил. Стройка добрая, дай, думаю, попытаю счастья, авось, пригожусь.

– И зачем ты мне? У меня своих людей много, – резонно заметила госпожа, но взгляд на нем все же задержала – будто оценивала, сможет ли ей пригодиться немолодой, но высокий и крепкий мужчина с военной выправкой.

– Так еще одни руки разве будут лишними?..

Женщина не ответила. Обернулась к здоровяку:

– Мастер Каффи, идите уже. И давайте сюда людей, чтобы они эту балку вытащили.

Мастер кисло улыбнулся, кивнул и пошел прочь.

На раздумья у Саадара времени не было – он кинул в сторону мешок с пожитками, взялся за балку с одного края, и чмокнула липкая жижа, выпуская добычу. Саадар поднял ее, будто не было веса в этом куске дерева, будто это обычное полено.

– Ну неси уж, раз взялся. – Женщина смотрела невозмутимо, не меняя выражения лица. – Вон туда, – она указала куда-то в сторону.

В этот миг к нему подскочили двое крепких парней, попытались подхватить балку с другого конца, и Саадар не удержал ее – руки соскользнули. Балка одним концом плюхнулась обратно в мягкую грязь, и брызги окатили всех, кто стоял рядом.

– Твою!.. – Саадар проглотил ругательство. – Чего под руку полезли? Сам бы и справился.

Мельком взглянул в сторону госпожи. Она все с тем же выражением лица смотрела прямо на него. Ее куртка, штаны, шляпа и лицо – все стало бурым.

– Я… э… ты прости, госпожа, что одежку попачкал, – проговорил он сдавленно, воображая, каких слов сейчас наслушается. Это только наемницам плевать, в какое дерьмо лезть – лишь бы платили исправно, а городские – дело иное.

– Извинился? Отлично. – Женщина достала откуда-то платок. – Ну и чего встали? Несите эту катропову балку куда следует, нечего по сторонам глазеть.

Она стала оттирать – не особенно удачно – грязь с лица. И Саадару ужасно захотелось в этой луже взять да и потопнуть.

Двое попытались поднять балку.

– А ты чего стоишь? Иди, помогай.

– А я…

– А ты вроде работу искал? Ну так иди работай.

Саадар ушам не поверил. Его взяли? Вот так просто? Да еще и после того, как…

Но госпожа злой или раздраженной не выглядела. Скорее – усталой.

– Видел высокого мужчину, с которым я говорила? Это мастер Каффи. Спросишь у него потом, что дальше делать. Пусть определит тебя, куда посчитает нужным. Плата небольшая, зато обед и пиво за счет казны. Надеюсь, впредь обойдешься без детских выходок? – с этими словами женщина повернулась и пошла прочь широким шагом.

Саадар видел, как она останавливается по дороге, разговаривает с каменотесами, отдает какие-то указания, вот они склоняются над необработанной глыбой камня, и госпожа недовольно качает головой. Потом выпрямляется, замирает, словно почувствовав, что он смотрит, но не оборачивается и идет к своему навесу, где ее ждут какие-то люди.

– Это еще че, – похлопал Саадара кто-то по плечу. – И не такое тут увидишь. Будем знакомы – Барт!

Саадар улыбнулся подошедшему парню.

– Саадар.

Обстоятельства складывались весьма удачно.

Даррея приняла его.

### 6

В тот день Тильда возвращалась домой позже обыкновенного.

Она по привычке обернулась на внушительные стены храма, серые в сумерках, на его мощный гранитный хребет с выступающими ребрами колонн. Храм Маллара Многоликого дремал под моросящим дождем, и суетная рабочая жизнь медленно затихала в нем до следующего утра.

Тильда поджала губы. Строгие сдержанные линии ее рисунков стали зданием громоздким, неуклюжим и больше походящим на Канцелярию, чем на место, где каждый человек сможет почувствовать себя ближе к богу. Несомненно, храм будет красив, ведь она и другие мастера так стараются ради этого!.. Он будет белым цветком – среди шума и грязи столицы.

Но это – потом. Через десять, двадцать лет. Сейчас же заботиться стоит о том, чтобы вовремя поставляли камень для строительства, а каменщики и резчики правильно его обрабатывали, чтобы соблюдалась нужная толщина стен, не было никаких расхождений с расчетами – иначе арки рухнут, стены не выдержат нагрузки.

Эти заботы поглощали Тильду уже семь лет. И даже сейчас, когда кипучая суетная жизнь Дарреи подхватила ее и понесла вперед, она мыслями возвращалась к храму Многоликого. И если бы Тильда не знала город так хорошо, то непременно бы заблудилась в узких и широких улицах Жемчужного и Бронзового колец и оказалась бы в путаных, кривых переулках Застенья.

Но это был ее город.

Он скромно прятался в планах и чертежах на ее столе, но обретал плоть, стоило лишь выйти за дверь кабинета. Линии, нарисованные тушью, становились изломами крыш, карандашные штрихи превращались в камень и штукатурку.

Любила ли она этот город?..

На перекрестке Шпалерной и Ткацкой улиц, у самого моста через канал Ткачей, опрокинулась телега, и народ бестолково толпился вокруг, сминая раскатившиеся желтые яблоки. Босоногие ребятишки уже полезли под колеса и копыта, рискуя головами, хохотали и дрались в грязи за добычу, устроив шумную веселую возню. Повозку обходили стороной, хозяин кричал на все лады, откуда-то из переулка уже спешили солдаты городского охранения.

Сдерживая раздражение, Тильда медленно шла вместе с толпой, вливающейся узким ручейком на мост. Глядела в чужие затылки, надеясь поскорее высвободиться из этих тисков. Но то и дело кто-нибудь, как нарочно, останавливался, и казалось – конца не будет вялому движению куда-то в неизвестное.

– Фьялки, госпожа! Всего-то полмедяка!.. Госпожа, фьялки, глянь, каки красивые!.. – неожиданный, резкий крик, как ножом, полоснул воздух.

Откуда-то сбоку к Тильде подскочило жалкое дрожащее существо, обернутое в многослойные тряпки: не то девочка, не то старуха.

– Госпожа, купите… – просипело оно, протягивая ей что-то среди уличной толкотни. – Всего полмедяка. Нигде таких не найдете!

Букетик цветов. Где она его взяла, эта бродяжка?.. В чьем саду?

– Бла-ародная госпожа захочет купить цвяточки… Украсить себя… – бормотала одни и те же слова уличная торговка. И как она безошибочно поняла, кто перед ней? В грязной одежде, с тяжелой сумкой Тильда не сошла бы и за найрэ.

– Госпожа! – в голосе торговки было что-то уверенное, будто она точно знала, с кем именно говорит.

Отчего-то Тильда не могла отвести взгляд, хотя нищих в Даррее тысячи, куда ни пойди – везде наткнешься на калеку или безобразную, беззубую, как вот эта, старуху… Что-то неправильное, странное раздирало коготочками душу. Вспыхнул страх – на миг Тильда представила, что бродит по зимним улицам одна, замерзает и умирает от голода, привалившись к какой-то стене…

Она тряхнула головой, прогоняя наваждение, проверила часы за пазухой на цепочке – при ней ли.

– Отдам даром ради такой-то красоты, – вдруг переменилась торговка. Она схватила Тильду за рукав, неожиданно сильно и резко дернула к себе, так что сумка с чертежными инструментами слетела с плеча и больно врезалась ремнем в сгиб локтя. – Это от господина Коро. Привет.

«Торговка» смотрела на нее прозрачными как лед глазами ребенка на лице старухи, не мигая. Ждала ответа. Потом слабо улыбнулась, растянув в ниточку тонкие морщинистые губы, и отдала цветы.

– Что мне сказать моему господину?

Сегодня тринадцатый день месяца урожая – а долг господину Коро Тильда обещала вернуть после Долгой ночи. С чего бы ему напоминать о сроке?

Решил припугнуть, показать, что никуда она не денется.

– Скажи, что все в порядке. – Тильда улыбнулась. – И господину Коро не о чем беспокоиться.

«Торговка» понятливо кивнула – и пропала в толпе, мгновенно растворилась среди прохожих, будто и не было ее вовсе.

В руках дрожали на ветру фиалки – любимые цветы. Кто-то шел мимо, толкался и что-то недовольно говорил, даже – кричал, и только сейчас Тильда поняла, что стоит перед самым мостом и мешает людям пройти.

Ее покойный муж Гарольд был игроком. Свою страсть он и не скрывал, пропадая вечерами в самых сомнительных заведениях столицы, и постепенно богатое приданое, полученное от отца Тильды, утекало – на долги, на любовниц, на дурманящие разум зелья. И погиб муж как-то внезапно. Проигрался или просто ввязался в авантюру и стал неудобен как свидетель – Тильда не знала. А когда Гарольд умер, оказалось, что он был должен огромную сумму господину Коро, и этот долг лег на плечи Тильды как наследницы изрядно потрепанного состояния.

Десять лет Тильда всеми правдами и неправдами искала деньги, чтобы избавиться от этого долга. Сердце Родерика Коро не знало сомнений и боли, а власть была сильнее власти Сената.

Тильда знала, что двери и решетки на окнах не защитят ни ее, ни сына, как не защитят брата стены отцовского дома в Ларте.

Она поправила ремень тяжелой сумки и решительно зашагала в сторону Жемчужного кольца.

Всю дорогу ей казалось, что за ней кто-то идет, прячась за спинами прохожих. Один раз, обернувшись, она увидела, как какой-то мужчина скользнул в боковой переулок, а потом все та же полусогнутая тень, прижимаясь к стенам, последовала за ней дальше. Тильда усмехнулась про себя. Следят. Ну и хорошо – пусть Родерик Коро знает, что она не боится его.

У ворот дома Тильду встречал Эрин. Он поклонился и доложил, что дома все в порядке.

– Что-то вы поздно, госпожа, я боялся за вас… – начал он ворчливо-доброжелательной скороговоркой, к которой Тильда привыкла с детства. – Сбегал на площадь, поспрашивал. А мне и говорят, мол, ушли вы… Ох, заставили вы меня поволноваться-то… Одна ходите, а сейчас вон, говорят, в переулке Красильщиков двух женщин убили, вывернули наружу все внутренности и… Сумку-то давайте сюда, что же вы… Тяжело же. Воду вот приготовил, она еще теплая, а ужин наверняка уже остыл… Ой, одежда ваша…

– Прости за беспокойство, Эрин. – Тильда ласково улыбнулась, отдавая ему сумку. – Меня задержали дела.

По улыбчивому, в морщинах, лицу мужчины пробежала тень, серые глаза потемнели, словно их накрыли грозовые тучи. Но он лишь поднял фонарь повыше, чтобы осветить Тильде дорожку через сад.

– Все-то вы в заботах, госпожа! Сердце кровью обливается, глядя… Вы бы нашли толкового парня, вот хотя бы… как его зовут? Кажется, Матиас… Или Морис?.. Такой высоченный – вот его бы да пристроить в охрану…

– Эрин, – Тильда прервала его причитания, – с Ароном все хорошо?

Получив утвердительный ответ, Тильда снова улыбнулась:

– Хорошо! Распорядись подать ужин в столовую. Я скоро буду.

Дом встретил ее темнотой и тишиной – давящей и вязкой, как смола.

Дом Элбертов был стар, его кости из крепкого дуба скрипели по ночам, его каменные зубы крошились, он лысел, теряя то одну, то две черепицы. Угрюмый и тихий, он дряхлел медленно, с достоинством. Тильда же, несмотря на все выгоды своего положения мастера-архитектора, могла лишь содержать в относительном порядке одно, жилое, крыло. Слишком много места в ее жизни занимал долг Родерику Коро.

Она привыкла так жить, и многого – за давностью впитавшейся в кожу привычки – уже не замечала. Не замечала, как смотрят со стен молчаливые предки Элбертов, провожая странными, потусторонними взглядами всех, кто жил в доме, словно взвешивают, оценивают и ставят пробу. Не замечала многолетней слежавшейся серости. Или не хотела замечать.

Тильда поднялась на второй этаж. Прошла узким коротким коридором, и вытертый плетеный коврик приглушил ее шаги. У двери в самом конце остановилась, глубоко вздохнула и, беззвучно распахнув ее, заглянула в неосвещенную спальню.

Темнота внутри пахла дождем и мокрым деревом.

Огонек свечи сразу же заколебался, готовый погаснуть – Арон оставил открытым окно.

На подоконник натекла целая лужа.

Свечу Тильда оставила у входа на сундуке. Закрыла окно и ставни, вытерла воду, мимоходом подобрала и поставила на полку двух деревянных рыцарей, валяющихся на полу – ее подарок сыну. Она работала над ними несколько месяцев – вырезала, раскрашивала так, что рыцари в локоть высотой казались живыми.

Арон спал, раскинув руки, скомкав во сне одеяло. Тильда почти не видела его лица, но достаточно было того, что сын здесь, мирно спит. Ей хотелось пригладить торчащие волосы Арона – рыжие, такие же, как и у отца. Но она лишь постояла несколько мгновений над кроватью, потом поправила одеяло.

Над кроватью висели сложные конструкции из перьев, бусин, палочек и ниток, они покачивались от легкого сквозняка, дотрагиваясь до лица. Арон тащил в свою комнату всякий хлам: обкатанные морской водой камешки, ракушки, кривые коряги, перья, какие-то металлические скобы, поломанные ключи, кости птиц… Из всего этого он постоянно сооружал «магические» приспособления. Мэй ворчала, что в комнате Арона невозможно прибраться, потому что все углы завалены чем попало, и иногда Тильде приходилось брать – и выкидывать в мусорную кучу всю эту никому не нужную рухлядь.

Арон потом не разговаривал с ней – иногда целое пятидневье…

Усталость давила на плечи, отдавалась тупой болью в затылке. Но Тильда взяла свечу и подошла к столу, за которым Арон делал уроки. Там лежала раскрытая тетрадь, и Тильда стала вчитываться в неровные буквы и цифры, написанные карандашом. Это был домашний урок, и Арон справился с ним кое-как, записи пестрели ужасающими ошибками.

Горький ком подступил к горлу.

Она могла бы взять и решить эти примеры за сына – исправить неправильные ответы, ведь для нее это так легко! Не то что для Арона, у которого никакой склонности к арифметике, которого учителя никогда не хвалили за прилежание в каких бы то ни было науках, кроме гимнастических упражнений и фехтования.

Несколько мгновений Тильда колебалась. Потом закрыла тетрадь и положила ее обратно. Так она сделает только хуже – если решит задания за сына. Как бы она ни хотела помочь ему – не сейчас и не таким образом.

– Спи, – прошептала она неслышно. И некоторое время стояла, прислушиваясь к стуку дождя за окнами, к тому, как скребут по стеклу ветви кленов.

Нужно было возвращаться к делам: к конторским книгам и сметам.

В просторной купальне, оборудованной кранами с холодной водой, она смыла с себя грязь и пыль, переоделась в домашнее платье и поднялась наверх к позднему – слишком позднему – ужину.

Сидела в темной столовой за огромным, до блеска отполированным столом на двенадцать персон. В его поверхности отражались блики свечи, дробились в круглых оконных стеклах, мерцали на олове стаканов и тарелок.

Из темноты выступали массивные, богато украшенные – но пустые буфеты. Ни яркого блеска серебра, ни мягкого сияния стекла. А ведь когда-то здесь стояло блюдо из фарфора, подарок отца.

Эрин принес теплые лепешки с сыром, фаршем и специями – такие, как готовят на юге, в ее родных местах. Тильда только сейчас поняла, что зверски голодна: с утра даже поесть времени не было. А лепешки – тонкие, хрустящие, пахли так вкусно, что рука сама собой потянулась к ним. Это была память о Файоссе, о его пряных острых кушаньях, которые подают в саду, в увитых виноградом беседках. Один такой семейный ужин она помнила отчетливо и ясно, как будто это было вчера…

…За столом собралась вся семья. Обедали не в парадной столовой и не в малой, а на воздухе, в беседке с голубым куполом и цветными стеклышками, так что свет солнца дробился на множество лиловых и желтых ромбиков на полу.

Во главе стола сидел отец. Он только что вернулся из удачной поездки – веселый, загорелый и огромный, кажется – еще больше обычного. Мама – подле него, тонкая и стройная, она звонко смеялась каким-то шуткам, то и дело касалась руки отца своей легкой золотистой ладонью. Братья отца и их жены, обе – северянки с голубыми прозрачными глазами и волосами желтыми, как масло – вот уж диковинка в их жарких краях! – сидели степенно, важно, неторопливо что-то обсуждая между собой. Бабушка и дед, все еще крепкие, жизнерадостные, спорили. Дед ругал порядки в столице, а бабушка смеялась: «Угомонись уже, старый ты пень, давно в отставке, а все туда же»

Над беседкой – две огромные магнолии, их резные тени причудливо падают на дорожку, где маленькая Тильда и ее братья затеяли шумную игру в салочки. «Тильда! Юджи! Рин!» – зовет их мама, и они бегут к беседке, Тильда падает, ушибает коленку, но смеется, глядя на дырку в новом платье. «Ах, негодница, ты только посмотри!» – качает головой отец.

Оглушительно стрекочут кузнечики в траве, и солнце – большое и ласковое. Из кухни Миртл несет восхитительно пахнущее блюдо с копченым угрем, и мама сама накладывает его всем, а потом они едят пироги с вишней, лепешки с сыром и фрукты. Все весело болтают о пустяках и о серьезном. Постоянно кто-то шутит, братья Тильды под шумок норовят стянуть побольше сахару. И день как будто застыл, замер одним золотым сияющим мгновением…

Замер, став хрупче и тоньше хрусталя – и разбился. Осколками стекла разлетелся по столовой, и Тильда вскочила из-за стола, так, что опрокинулся с грохотом массивный стул, разлилось вино. В окне напротив билось что-то черное, билось и кричало, громко, надрывно и страшно.

Только мгновение спустя Тильда поняла, что это ворон. Он пробил клювом стекло и теперь отчаянно рвался в дом сквозь осколки, которые все больше впивались в тело.

Тильда бросилась к окну. Птица истошно вопила. Позади, в доме, захлопали двери – дом проснулся.

Она выталкивала ворона, но битое стекло резало руки, ворон пытался ухватить ее за одежду, нацелясь острым твердым и сильным клювом прямо в лицо, и глаз его блестел бешено и злобно.

Но вдруг ворон резко дернулся вперед, крикнул хрипло, громко и пророчески – и упал на пол столовой, затих окровавленной грудой перьев. Перья и битое стекло усыпали пол, а Тильда стояла над птицей, и руки ее были в крови.

Порезы сильно саднило.

Эрин, подоспевший только сейчас, смотрел на нее с немым ужасом, его губы дрожали.

– Госпожа Тильда… – только и смог выдавить он. – Что же это…

– Это птица, Эрин. – Тильда обернулась: за дворецким маячила растерянная горничная. – Мэй, будь добра, убери это безобразие. Только осторожно. Эрин, принеси мне воду промыть порезы.

– Это Э-э-э-рме-Во-орон, – запинаясь, пролепетала девушка. – Т-т-точно. Он!

– Это просто птица, – с едва сдерживаемой тихой яростью ответила Тильда. – Или давай тряпку, и я сама это все уберу!

– Н-нет, госпожа, я все сделаю! – Горничная справилась с испугом и побежала за водой.

Тильда устало опустилась на стул. Ковер был безнадежно испорчен – но ковер не жаль, он все равно был протерт едва ли не до дыр. А вот стекло в окне заменить на новое стоит немалых денег…