Подставка под микрофон, или Воспоминания журналиста. Часть первая
Константин Максимов

© Константин Максимов, 2023

ISBN 978-5-0060-9187-0 (т. 1)

ISBN 978-5-0060-9188-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ОГЛАВЛЕНИЕ:

Нечто, похожее на вступление

01. Вы наговорите чего-нибудь, а мы потом что надо – вырежем

02. Четыреста тысяч тонн щебня

03. Взрывоопасная звезда

04. Через тернии к… граблям

05. Кандидат Членов

06. Навязчивое остроумие и болезненное самолюбие

07. Я в своей жене уверен

08. Кузница кадров

09. Ну ты Шумахер!

10. Эффект плохого актёра

11. Цитрусовый гуру или Бельмондо на глазу

12. Спрут пера

13. Из ГыТыРКи – только вперёд ногами!

14. Юная «поросль»

15. Вместо заключения

НЕЧТО, ПОХОЖЕЕ НА ВСТУПЛЕНИЕ

Как известно, мемуары пишут на пенсии, по завершению любой активной деятельности, для того чтобы оправдать себя любимого и собственные не очень красивые поступки. Оставившие более или менее яркий след в истории. За мной, хвала Клио, таковых пока не числится. Да и на покой вроде рано. Оттого и рассказать на этих страницах я хочу не про свои подвиги (хотя и без этого тоже не обойдётся), а про целую россыпь ярких личностей, повстречавшихся на моём профессиональном пути за почти уже 20 лет работы в тележурналистике. И, заодно – поведать массу связанных с ними занимательных историй.

Так уж устроена человеческая память, да и психика заодно – с годами то, что ты себе когда-то надумал, или додумал, или вовсе – придумал, превращается в сознании в непреложную истину. Поэтому многие изложенные здесь события, так же, как и характеры людей, могут быть искажены авторской интерпретацией. А разные личности слиться в одну фигуру, как и события. Поэтому, чтобы никто не догадался, все имена, фамилии и явки в книге изменены до неузнаваемости. Почти.

В общем, если кто-то вдруг узнает в одном из героев себя, и, не приведите боги, обидится – мол, «не так всё было!», могу сказать одно – не обижайтесь! А лучше напишите свою книгу, про то, как оно было на самом деле.

01. ВЫ НАГОВОРИТЕ ЧЕГО-НИБУДЬ,

А МЫ ПОТОМ ЧТО НАДО – ВЫРЕЖЕМ

– У тебя девушка есть?

Это был первый вопрос, который задала мне Иришка, сразу после невнятного приветствия, деловито окинув взглядом мою скромную персону. И последний – узнав, что я уже два года безнадёжно женат, да ещё и успел обзавестись потомством, она тут же потеряла ко мне всякий интерес – даже энтомологический – непринуждённо вернувшись к своему очень важному телефонному разговору.

Его, кстати, она вела перманентно, лишь изредка отвлекаясь на работу, коллег, попытки устроить личную жизнь и прочие мелочи. Оставалось только удивляться, как при столь невысокой зарплате и отсутствии спонсоров Иришка умудрялась оплачивать ежемесячные счета по грабительскому тарифу. Других в нашем городке в то время попросту не водилось.

Ещё одним предметом моего недоумения было странное иришкино прозвище – Орешек, настолько плотно вошедшее в обиход телекомпании, что оно даже красовалось на вполне официальном графике съёмок, висевшем на первом этаже, где было вписано рядом с именем дежурного оператора. Однако все мои сомнения развеялись, когда выяснилось что никакое это не прозвище, а её настоящая фамилия.

В какой-то мере она Иришке даже подходила. Орешек у неё действительно был – будь здоров! Высокий, упругий. Правда, всё остальное оставляло желать лучшего. В первую очередь – фигура, которую она изрядно подпортила своим неуёмным аппетитом. Еда была второй страстью Иришки, после телефонных переговоров. Причём ни одно из этих увлечений не мешало другому, они гармонично переплетались друг с другом, словно брачующиеся спруты – щупальцами.

Одно время Иришка пыталась исправить ситуацию и перейти на более лайтовое потребление. Где-то вычитав, что огурцы снижают вес, она переключилась исключительно на эти полезные овощи. Однако аппетиты у молодого растущего организма оставались прежними, так что поглощала она их практически беспрерывно. За что даже удостоилась от штатного острослова телекомпании Лапидарского прозвища «королева огурцов». Стоит ли говорить, что оно не прижилось, с треском проиграв настоящей фамилии. Так же, как канула в лету и недолгая овощная диета.

Однако если Иришка своё поражение признала, то Лапидарский, считавший себя непревзойдённым талантом по части раздачи «погремух», капитулировать не пожелал, и, с упорством, достойным лучшего применения, продолжал придумывать для неё эпитеты – один сочнее другого.

Стоит отметить, тогдашняя наша областная ГыТыРКа – как и в любом другом дотационном регионе – словно пылесос, втягивала в себя молодые и не очень «таланты» со всей его территории. Что, на начальном этапе, вполне соответствовало целям создателей системы телекомпаний, частой сетью покрывшей всю страну – собрать вместе дарования, и, словно в доменной печи, довести их до кондиции, необходимой, чтобы рыхлая руда превратилась в звонкую чугунную болванку. Достаточно звонкую, чтобы её было далеко слышно, и настолько чугунную, чтобы звенеть только в унисон с ниспускаемой свыше генеральной линией.

На втором этапе процесс часто давал сбой. И ГыТыРКа из домны превращалась в пресловутую Чашку Петри. Привлечённые вкусным запахом, местные дрозофилы, они же – претенденты на «талант», отпихивая друг друга, налетали на питательный раствор, крепли на нём, мужали и набирали вес. До тех пор, пока однажды, оглядевшись по сторонам, вдруг не обнаруживали, что рядом есть другие места, где и еды побольше, и сама она повкуснее, да и работать так много не нужно, отряхивали со своих «лапок» прах старого мира и расправляли «крылышки». Те же, что оставались верны родным пенатам, получались либо не слишком звонкими, либо чересчур уж чугунными. Именно поэтому их и не звали в другие места. Многие же выкормыши оказывались и вовсе не годными для отведённой им роли. Таковые оказывались в числе «отпихнутых».

Но всё это были материи, мало меня тогда волновавшие. Измученный материальной неустроенностью, и, хуже того – отягощённый верой в собственные способности, я тоже попал на ГыТыРКу, в число претендентов на «талант». А заодно и питательный раствор, в виде более или менее стабильной зарплаты. Как и всех новичков, меня бросили на новости. Пока в качестве стажёра. И первым человеком, с которым мне выпала честь ехать на съёмки, оказалась та самая Иришка. Она же, помимо своей воли, сразу преподала мне хороший урок, на многое открыв глаза в будущей профессии.

Снимали мы тогда чествование местного писателя с говорящей фамилией Бреддер, известного, или, правильнее сказать – неизвестного тем, что живописал в своих произведениях мало кому интересное далёкое и не очень прошлое нашего городка. Торжество было посвящено публикации очередного его бреда. Ради чего в тесное помещение без кондиционера набилось под сотню человек, в связи с июльской жарой обильно потеющих и мало что соображающих.

Многоопытная Иришка сразу сориентировалась на местности, высмотрела в толпе виновника мероприятия, ухватила его за лацкан пиджака и вывела наружу, на густо обкаканное голубями крыльцо, где поставила прямо напротив телекамеры, криво установленной на штатив похмельным оператором.

Само собой, всё действия она произвела, не прерывая важного телефонного разговора. Достойной причиной для этого Иришка не посчитала и предстоящее интервью. Поэтому только небрежно бросила Бреддеру:

– Вы там наговорите чего-нибудь, а мы потом то что надо – вырежем.

И отошла в сторону, попутно мазнув неодобрительным взглядом по моей персоне, посмевшей в столь ответственный момент громко рассмеяться.

Эти эпичные съёмки стали началом конца блестящей Иришкиной карьеры тележурналиста. Пришедший в себя после интервью Бреддер не преминул тут же добежать до телефона и наябедничать руководству телекомпании. Которое после этого начало косо на неё поглядывать. А заодно – присматриваться к её материалам.

Ещё более эпичным выдалось завершение тех съёмок. Вернувшись в телекомпанию и заново пересмотрев интервью, дабы выделить таймкоды начала и конца пары кусочков бреддеровской болтовни, которым предстояло попасть в эфир, Иришка плюхнулась за один из стареньких компьютеров (которых в кабинете было ровно три – по одному на двух корреспондентов, не считая меня – стажёра) чтобы дополнить её небольшим кусочком текста.

Однако долгое время ничего хоть сколько-нибудь вменяемого ей сочинить не удавалось. До тех пор, пока я, не сжалившись наконец над Иришкой, не оторвал взор от её «орешка», добрую половину которого выставляли на всеобщее обозрение её ультрамодные джинсы, не склонился над её плечом, и не надиктовал в свободное от телефона ухо несколько предложений, которые хоть как-то могли объяснить телезрителю, что за бред несёт Бреддер. Иришка восприняла всё как должное, бодро нащёлкав всё это на клавиатуре, попутно откусывая от очередного огурца. Новый же косой взгляд, брошенный ею в мою сторону, в этот раз блеснул чем-то, похожим на одобрение. Молодец, мол – так держать, стажёр! Выйдет из тебя толк!

Материал, как и следовало ожидать, прошёл в эфире незамеченным. Чего нельзя сказать о его «авторе», над которым после этого случая начали сгущаться тучи начальственного недовольства. Стоит отметить, что и ранее написанные Иришкой материалы особым качеством не отличались. А тут ещё и жалоба такого уважаемого человека!

На ГыТыРКе ходила такая поговорка – журналист это человек, который ничего не знает, но всем хочет об этом рассказать. Так вот Иришка под неё не подходила совершенно. Ни к чему такому она не стремилась – были у неё дела поважней. Поэтому её судьба, точнее карьера телевизионного корреспондента, оказалась предрешена с самого начала.

Однако, перед финалом этой истории случилось ещё одно памятное событие, активной участницей которого стала Иришка. Точнее поначалу пассивной. Никак не желая смириться с тем, что ни одно из придуманных им для неё прозвищ не приживалось, Лапидарский задумал страшную месть. Пользуясь тем, что Орешек была на съёмках, а кабинет пустовал, он коварно проник на её страницу в популярной тогда социальной сети, под её же, непредусмотрительно не закрытом аккаунтом, и злодейски поменял ей там все статусы. После чего, впервые посетив иришкину страницу, можно было подумать, что она – девушка с низкой социальной ответственностью, практикующая различные нетрадиционные способы отправления сексуальных потребностей.

Само собой, вернувшись с очередных съёмок и первым делом зайдя на свою страницу, пострадавшая сторона тут же устроила расследование, переросшее в громкий скандал, отнюдь не добавивший ей очков в глазах руководства. Стоит отметить – никаких результатов расследование не дало, а Лапидарский в содеянном так и не сознался, до конца отстаивая свою непричастность.

Закончилась история Иришки в телекомпании внезапно, и совсем не так, как многие ожидали. Спустя несколько месяцев, публично получив несколько начальственных нагоняев, она не стала ни юлить, ни выкручиваться, ни обвинять в причастности к её грехам всех окружающих, как это зачастую делали её коллеги, а попросту взяла да написала заявление.

Это было первое увольнение с ГыТыРКи на моей памяти, да ещё и случившееся из принципиальных соображений. Возможно поэтому оно осталось в воспоминаниях таким ярким пятном.

В дальнейшем следы Иришки затерялись во мгле неведения. Только однажды моих ушей достиг слух, что она работает где-то продавцом мобильных телефонов. Но сам я её больше никогда не видел.

02. ЧЕТЫРЕСТА ТЫСЯЧ ТОНН ЩЕБНЯ

Звучное погоняло ППШ, как и следовало ожидать, Лёхе придумал штатный Петросян телекомпании Лапидарский. Впрочем, и фамилия у него оказалась подходящей – Шпагин. Так что особых усилий завзятому острослову прикладывать не пришлось. Впрочем, это прозвище подходило Лёхе не только по этой причине Он и сам был как знаменитый советский пистолет-пулемёт – весь какой-то ребристый, угловатый, очень внушительный и крайне надёжный. Но, как вскоре выяснилось, ужасно устаревший.

При первом с ним знакомстве Алексей произвёл на меня неизгладимое впечатление. В отличии от той же Иришки и других подобных ей подставок под микрофон, к работе своей относился основательно, я бы даже не побоялся такого слова – профессионально. Перед выездом на съёмку никогда не забывал о предварительном, то бишь уточняющем звонке – мол, и вправду ли состоится вышеуказанное мероприятие, или, по какой-то причине, всё-таки может отмениться? И обязательно залезал в интернет – дополнительно просветить себя касательно того, что такое он собрался снимать, дабы не выглядеть по приезду совсем уж круглым идиотом.

Также он работал и на съёмках, чётко, уверенно, точно зная – что он хочет услышать от людей, у которых берёт интервью. Особенное же почтение мне внушала Лёхина смелость по части записи стендапов – так называется приём, когда журналист сам появляется в кадре, чтобы продемонстрировать свою сопричастность к происходящему. Для ППШ ничего не стоило залихватски спрыгнуть в какую-нибудь недовыкопанную канаву, и, на фоне вяло шевелящихся с похмелья и поминутно перекуривающих работяг, с умной миной изречь что-нибудь эдакое. Значимое. Подчёркивающее важность творящегося.

Да и репортажи у него выходили точь-в-точь – выстрелы из пресловутого автомата. Одинаково эффективные. Особенно в благоговейный трепет меня повергало их начало. «400 тысяч тонн щебня с филигранной точностью отгрузили с начала этого года работники предприятия „Светлое прошлое“. Однако это только лишь начало долгого и сложного пути…» Такого уровня понимания происходящего и погружения в тему мне, как тогда казалось, не удастся достигнуть никогда. Разве что – спустя годы кропотливого труда.

Начальство к нему относилось соответственно. Стоило где-нибудь приключиться коммунальной аварии, стихийному бедствию или начаться подготовке к отопительному сезону, ни у кого не возникало вопроса «кого туда слать?» Конечно ППШ! Он всё вывезет!

Своего пика кривая моего уважения к Лёхе достигла после случая, когда ваш покорный слуга сотворил один из первых своих репортажей, или, скорее – нечто похожее на него, и сдуру посмел обозвать себя в его конце специальным корреспондентом. На что высшее руководство тут же указало мне пальцем, снисходительно сообщив:

– Специальный корреспондент это у нас Шпагин, а ты пока не дорос!

С тех пор в моей журналисткой жизни появился первый ориентир, к которому стоило стремиться. Правда, ненадолго.

Прошло полгода. Потом год. Другой. Третий. Эти самые пресловутые «400 тысяч тонн щебня» сначала поднавязли в зубах, потом откровенно надоели, затем начали бесить, а далее – стали уже притчей во языцех и предметом бесконечных шуток всё того же Лапидарского.

Другими словами, ППШ не развивался. Достигнув определённого уровня, он упёрся в него, как в потолок, то ли не желая, то ли попросту не имея возможности никуда расти. Ни вверх, ни даже вбок.

Лишь только однажды он сделал попытку прыгнуть выше головы. Когда ушёл из ГыТыРКи пресс-секретарём в одну из районных администраций нашей области. Однако долго там, не смотря на свою, казалось бы, природную предрасположенность к чиновничьей работе, ППШ не продержался, уже через полгода попросившись вернуть его на старое место. И родная ГыТыРКа приняла обратно блудного сына с распростёртыми объятиями. Что она, в принципе, делала всегда.

И Лёха снова, как в День Сурка, окунулся в привычный ему мир «400-от тысяч тонн щебня». Возможно поэтому он вскоре начал заливать. Сначала понемногу, а затем всё больше наращивая дозу. Впрочем, его профессиональной деятельности это не мешало. На работу он всегда приходил вовремя и продолжал штамповать там свои выстрелы-репортажи. Правда теперь уже – зачастую обдавая респондентов ароматами перегара. На этой почве его вскоре бросила жена.

Одним из тревожных симптомов, который в дальнейшем служил в телекомпании неиссякаемым источником для шуток Лапидарского и не только, стал инцидент, произошедший с ППШ на одной из многочисленных вечеринок, случавшихся на ГыТыРКе столь же часто, с какой периодичности у людей в больших коллективах бывают дни рождения. В самый разгар веселья, опрокинув очередную стопку «белой», Лёха вдруг громогласно заявил, что ему некогда больше бухать со всякими алкашами, и пора приниматься за работу. После чего уселся за свободный компьютер и принялся деловито настукивать на клавиатуре очередной свой «шедевр». Он делал какие-то правки, регулярно нажимал «пробел» и «ввод», подводя черту под абзацами, внимательно вглядывался в монитор, вслух проговаривал какие-то слова. В общем, трудился.

И только минут через пять мы сообразили, что делает он это, сидя за ВЫКЛЮЧЕННЫМ компом. То-то смеху было!

А однажды утром ППШ пропал. Просто взял да не явился на работу. Мы с коллегами сразу забили тревогу, поскольку явление это было доселе неслыханное. Для такого должно было случиться что-то из ряда вон выходящее. А когда стало известно, что незадолго до этого у Лёхи умерла мать, мы и вовсе впали в панику. Все пазлы сложились – он наверняка что-нибудь с собой сделал!

Однако обошлось. Выяснилось, что Лёха попросту проспал. Само собой – после сильного забуха. И на следующий день пришёл на работу, как ни в чём ни бывало. Разве что немного помятым. Некоторые злопыхатели злорадствовали – теперь то, мол, ППШ точно уволят! Однако, ко всеобщему удивлению, ни малейших санкций со стороны руководства не воспоследовало. Оно попросту сделало вид, будто ничего не произошло.

И после этого случая Лёха словно переменился. Ничуть не поменяв свой стиль работы, он как будто смирился со всем происходящим, бросил пить, и даже, кажется – начал получать от всего происходящего удовольствие. Кстати, до сих пор жив и здравствует. И, поговаривают – снова женился.

03. ВЗРЫВООПАСНАЯ ЗВЕЗДА

В отличие от Ирки Орешек, личная жизнь у это барышни была вполне себе устроена, поэтому при первой нашей встрече мою персону Алёнка Лимонка не удостоила не только приветствия, но даже взгляда. Так – походя мазнула маленькими глазками, словно по мебели, и плюхнулась за компьютер – немного развлечь себя перед съёмками любимой игрушкой.

К слову сказать, любые игры на ГыТыРКе тогда были под строгим запретом. Как и пребывание в соцсетях. Дефицитные компьютеры, которых в нашем кабинете было по одному на двух человек, не считая меня – стажёра, предназначались исключительно для работы. С целью ограничения подобных поползновений младшего журналистского состава руководство телекомпании даже ввело ограничение трафика – на каждого индивидуума в месяц полагалось ровно 100 мегабайт. Чего хватало только на то, чтобы время от времени проверить почту. Исключением были ведущие – им от щедрот выделяли по 200 мегабайт. Однако Алёнка считала, что её это не касается.

Ведь она была ЗВЕЗДА. Эта уверенность зиждилась на вдвое большем опыте работы, чем у большинства её коллег – на теле-поприще Алёнка начала трудиться ещё на последнем курсе института, успела поездить по командировкам, посидеть несколько раз в эфире и обзавестись мужем-радиоведущим. Кроме того, происходила она из довольно известной и уважаемой в нашем городе семьи, и финансовых трудностей не испытывала, что только укрепляло её уверенность в собственной избранности. Равными себе на ГыТыРКе она почитала только редакторский состав, вроде Лапидарского, Витали Хмурого и Тони Уралец. Остальных коллег – объектами, пригодными только для осознания её величия (на фоне собственной ничтожности, разумеется) и соответствующего поклонения. Я в эту систему, как стажёр, не входил.

Что не мешало мне фрустрировать от некоторых её привычек. Помимо любви к запретным играм и соцсетям можно было закрыть глаза и на пристрастие Лимонки к ультрамодным джинсам (которые тогда поголовно носило всё женское население ГыТыРКи, младше 35-ти лет) обнажавшим в сидячей позе добрую половину филейной части носительницы. Правда, если у большинства других коллег женского пола там было на что посмотреть, то мимо Алёнки приходилось проходить закрывая глаза. То что у неё было ТАМ, язык не поворачивался называть благородным словом «жопа». Это было нечто, совершенно не соответствующее названию, ни по форме, ни по размерам. «Гузнище» – такое определение придумал один из операторов телекомпании, и, надо отметить, слово это подходило больше всего. Стоит добавить, своё прозвище Лимонка Алёнка заработала не из-за фамилии, хотя та звучала похоже, а именно из-за своих анатомических особенностей, придававших фигуре сходство с этим цитрусовым. Чуть позже выяснилось, что и характер она имела подходящий.

Наибольшее же моё недоумение вызывала странная потребность Алёнки делиться с окружающими подробностями личной жизни. В том числе – сексуальной. «Мы вчера с Юрочкой занимаемся любовью в позе „раком“, а он мне такой и говорит» – характерное начало лимонкиных рассказов. Сам по себе я такой чести не удостаивался, поскольку, видимо, был в её глазах лишь частью интерьера, однако стоило в кабинете появиться кому-нибудь ещё, её рот раскрывался с неумолимостью победы мировой революции над мировым же капиталом и не закрывался ближайшие полчаса. Чему не препятствовали ни уже упоминавшиеся игрушки, ни соцсети, ни даже ответные реплики собеседника, которые, впрочем, не имели для неё никакого значения.

Первый случай непосредственного взаимодействия с Лимонкой пришёлся на эпоху моего стажёрства, когда ваш покорный слуга лишь сопровождал на съёмках штатных сотрудников телекомпании. В одну из таких поездок мне повезло оказаться в свите нашей «звезды». О её статусе я уже был наслышан, хотя ничего соответствующего столь громким заявкам в её исполнении ни по телевизору, ни в жизни не наблюдал. Мероприятие, которое мы приехали освещать, показалось мне по молодости лет дико интересным. Это был какой-то международный форум, посвящённый дружбе народов, куда съехалось множество самых разных их представителей.

Там я разглядел, как мне показалось, интереснейший кадр – колоритного представителя неоказачества, в папахе и гимнастёрке, со здоровенной нагайкой в могучей деснице, вполне себе дружелюбно беседующего с юношей, имеющего ярко выраженную семитскую внешность. «Ну чем не живая иллюстрация идеи, заложенной в этот самый форум?» – подумал я, и, движимый юношеским порывом, обратился к оператору, предлагая ему немедленно обессмертить мою находку. Однако этот специалист оказался далеко не из числа энтузиастов своего дела. Мотнув сальными патлами в сторону Алёнки, он недовольно извлёк изо рта сигарету, пробурчал что-то вроде: «С ней сначала согласуй», и вновь сладострастно припал губами к вожделенной никотиновой палочке.

Услышав моё предложение, Алёнка для начала заломила соболиную бровь, видимо, изумившись самому факту моего умения разговаривать. Далее изумление стремительно трансформировалось уже в возмущение моей же наглостью. Даже не попыталась осмыслить сказанное, Лимонка выдала тираду в духе профессора Преображенского. Мол, как смеет тут какое-то недоразумение в человеческом облике, не совсем ещё уверенно застёгивающее себе штаны, давать корреспонденту с ДВУХЛЕТНИМ стажем советы космического масштаба и такой же глупости!

После такой отповеди мне оставалось только с позором ретироваться.

И постараться как-то жить с этим дальше.

И работать бок о бок с Алёнкой.

Следующее столкновение «интересов» у нас с ней произошло примерно полгода спустя, когда я сам уже немного оброс журналистским «мяском» и чувствовал себя не совсем унтерменшем.

В один прекрасный день Алёнка пришла на работу не одна, а в сопровождении маленького горшочка, в котором чах замухрыжистый кактус, тут же водворённый ею на центральный из трёх компьютерных столов. Никак не объяснив своё действие, даже необходимостью защиты личного состава от вредоносного излучения ламповых мониторов, наша «звезда» заявила, что он, то бишь кактус, поживёт пока тут, и удалилась по своим делам.

Следующие несколько недель она появлялась в кабинете чрезвычайно спорадически, частично из-за командировок, но главным образом потому, что тусить Алёнка предпочитала с «равными» ей по статусу и степени таланта, то есть с редакторским и передовым журналистским составом, обретавшимся этажом выше. В нашем кабинете же теснились только так называемые «подставки под микрофон» – полдюжины девочек-первогодок и ваш покорный слуга.

Однако, несмотря на невысокий статус, свойственные всем людям чувства мы сохраняли. Одно из них, а именно обоняние, в эти недели страдало особенно сильно. Всё из-за кактуса. То ли по своей природе, то ли из-за того, что кто-то ленивый и не особо дальновидный повадился выливать в цветок остатки чая и кофе, аромат он вокруг себя распространял такой, что нахождение в кабинете стало чем-то сродни пытке. Мои товарки по несчастью несколько раз указывали Алёнке на данный факт. Та цокала языком, сочувственно качала головой, и клятвенно обещала в ближайшее время заняться решением проблемы, однако никаких действий не предпринимала. Меж тем мучительные дни складывались в недели, а те – в месяцы. По законам жанра мы все давно уже были должны «принюхаться» к этому кактусу. Однако жизнь диктует свои законы, и он с каждым днём вонял только сильнее. В конце концов я не выдержал обонятельного геноцида, и разрубил этот Гордиев узел. Взял да и выкинул кактус в ведро. Вместе с горшком. Все обитатели кабинета замерли в тревожном ожидании – взорвётся или нет Лимонка?

Какое-то время казалось, что никаких последствий этот шаг не возымеет. Алёнка всё-так же редко показывалась в кабинете, забегая один-два раза в неделю – живописать девчонкам подробности своей нелёгкой интимной жизни, и как будто не замечала отсутствия на столе своего «питомца». Пока однажды, когда она в очередной раз плюхнулась за стол, наскоро потрепыхаться в социальных сетях, всё-таки не рвануло:

– Я не поняла! Где мой кактус?!!

В первые мгновения мне показалось, что грянувшую бурю пережить не удастся, настолько страшные кары грозила обрушить на голову виновного Лимонка, вплоть до позорного изгнания из телекомпании.

К счастью, мне хватило мозгов избрать стратегию Лапидарского – ни в чём не признаваться, и твёрдости духа – стоять на своём до последнего. Ну а девчонки, видимо, в знак благодарности за избавление от этого химического оружия, меня не сдали и ураган «Алёнка» прошёл стороной. Тем не менее она что-то заподозрила, и несколько последующих месяцев подозрительно косилась в мою сторону, при этом по-прежнему умудряясь не замечать вашего покорного слугу.

Ну а потом наши пути с ней разошлись. Надолго. Снова повстречать её довелось только спустя много лет, в далеком и богатом нефтяном краю, куда бывшие работники нашей ГыТыРКи в одно время устроили настоящее паломничество. Поддался общим настроениям и я.

– «Земля-а-ак!» – радостно завизжала при виде меня Лимонка, даже чуть было не заключив в дружеские объятия, от которых я, памятуя о нашей давешней «нежной» дружбе, дипломатично уклонился. Однако её это ничуть не расстроило и в дальнейшем она, завидев мою скромную персону, всякий раз делала радостную стойку.

Вскоре я понял причину. Дорвавшись до «красивой» жизни, Алёнка с мужем понахапали кредитов на самые разные крайне необходимые им вещи. А деньги, как внезапно выяснилось, нужно было отдавать, причём с процентами. Лимонкин Юрочка всячески изворачивался, пытаясь подзаработать где только можно, но сделать это к сроку удавалось далеко не всегда. Тогда-то им и пригождался новообретённый «земляк». Я сам в те времена отнюдь не шиковал, однако входил в положение и несколько раз занимал денег. Обратно они отдавали со скрипом, едва ли не за день до того, как занять вновь.

Непродуманная финансовая политика в конце-концов довела Алёнку с мужем до цугундера. Им пришлось в спешке покинуть нефтяной регион, оставив за собой не самый хороший шлейф. Но поехали они, конечно, не обратно в глухую провинцию, а в столицу нашей необъятной, туда, где алмазы их талантов должны были обрести, наконец, достойную огранку. И оправу.

Там их следы и затерялись.

04. ЧЕРЕЗ ТЕРНИИ К… ГРАБЛЯМ

С Виталей Хмурновым мы, можно сказать, выросли в одном дворе, хотя я первые 8 лет жизни обретался на верхнем этаже типового советского многоквартирника, а Виталя – в частном доме неподалёку. Нельзя сказать, что мы сильно дружили, но, поскольку наши с ним старшие сёстры были подругами не разлей вода, общаться доводилось. Потом, когда моё семейство изменило место постоянной дислокации, связь надолго прервалась. И самым ярким воспоминанием детства о Витале осталась здоровенная кровавая ссадина на пол лица, заработанная им в результате героического прыжка с поленницы, с которой тот гоголем расхаживал по двору. На вполне резонный вопрос дворового смотрящего, работавшего под никнеймом «Банзай» – на кой чёрт ему это понадобилось, Виталя гордо отвечал:

– Тренировался быть космонавтом!

Однако вместо покорителя межзвёздных глубин он стал сотрудником нашей ГыТыРКи. Причём первый этап Хмурновской карьеры, словно по иронии, напоминал взлёт ракеты. Поработав там буквально несколько лет, он стремительно дорос и до ведущего регулярных новостных выпусков, и даже до шеф-редактора – то есть человека, который сам их формирует, рассылая на съёмки всякую корреспондентскую мелочь. Что для большинства журналисткой теле-братии и по сей день почитается едва ли не пределом мечтаний.

Можете представить себе масштабы моего удивления, когда в очередной раз нажатием кнопки вселив жизнь в прозрачную переднюю стенку священного ящика, я узрел в его недрах вечно недовольную физиономию Витали, который вещал оттуда о каком-то мероприятии.

– «Как это возможно?! – была моя первая мысль – «Ведь ТАМ могут работать одни только небожители!»

Мелькнула и ушла.

– «Значит – не только» – тут же родилась следующая. Осознание этого во многом и подвигло меня к решению самому попробовать силы на ГыТыРКе. Единственное, что смущало – возможные спекуляции по поводу «дружбы детства», которой не было. Впрочем, Виталя и сам о ней ни разу не вспомнил.

Хмурым он был не только по фамилии, но и по жизни, сохраняя одинаково недовольное выражение лица при любых обстоятельствах, что далеко не всегда играло ему на руку. Например, из-за вечно угрюмой физиономии и манеры говорить рубленными фразами, он вчистую проигрывал негласное соревнование за звание главного остряка ГыТыРКи Лапидарскому. Хотя, на мой взгляд, шутил он куда лучше нашего штатного клоуна. Из того, не смотря на довольно целомудренный образ жизни, буквально пёрла камедиклабовская пошлость, вроде каких-нибудь «уяблок на снегу». Особенно он котировал «гомо-тему». И если Лапидарскому приходила в голову, как ему казалось, отличная шутка, он считал своим долгом обойти каждый кабинет и несколько раз её пересказать, обязательно отслеживая при этом реакцию реципиента. Дошло ли? И страшно обижался, если кто-то не смеялся. Именно по этой причине он избегал заходить в операторскую. Её обитатели с ним особо не церемонились, сразу объясняя, чего он стоит вместе со своими шутейками.

Виталя до такого не опускался. Его юмора удостаивались лишь те, кто ходил с ним курить, или ездил на съёмку, да ещё приходящие на редактуру. Отпускаемые же им реплики остроумны были в большинстве случаев. Но если мне это казалось вполне очевидным, то почти все остальные коллеги только бросали в сторону шутящего Витали осторожные взгляды. Мол, чего это он? Камень в огород их творчества? И пока информация проходила достаточное количество ступеней обработки, весь юморестический эффект бесследно исчезал.

Хохмить при руководстве Хмурый и вовсе опасался. К журналисткой власти он пришёл на волне перехода на более высокий управленческий уровень целого ряда значительно более компетентных специалистов, о чём начальство не чуралось всякий раз ему напоминать. И любая реакция руководства на юмор была предсказуемой. Мол, ты бы лучше так эфиры верстал, как коры мочишь, Хмурнов!

Тем не менее, Виталькино начальственное положение было прочным и ни у кого вопросов не вызывало – специалистом в своём деле он был вполне компетентным, и в плане работы на съёмочной площадке, и за редакторским столом, и в студии новостей. Единственное, что какой-то особенной искры, которая вполне очевидно присутствовала в материалах того же Лапидарского, у Витали я не замечал. Дело своё он делал профессионально, но не более.

Ещё одним аспектом, вызывавшим мой живой интерес, и, чего уж греха таить – зависть, был необычайный успех Хмурого у противоположного пола. Так, не смотря на «женатый» Виталькин статус, о его романе с известной в нашем регионе телеведущей Тоней Уралец не знал только ленивый. В отличие от Алёнки Лимонки, Тоня была звездой настоящей, пусть и локального масштаба. Её довольно симпатичное лицо вещало с телеэкранов, пересказывая городские и областные новости, последние три года, что для нашей глухой провинции гарантировало популярность, сравнимую с Пугачёвой или Леонтьевым (но не высокую зарплату). Тем сильнее было моё удивление, когда чуть ли не первой сплетней, которую я услышал в телекомпании, был полный подробностей рассказ об интимной связи Хмурого с Уралец. Говорили, на этой почве его даже бросила первая жена, понизив статус до «алиментщика».

Казалось бы – нет больше преграды на пути крепкого семейно-журналистского счастья. Однако таковой выступили внезапные Тонечкины амбиции. Она вдруг взяла, да и засобиралась повышать квалификацию, то бишь подниматься на ступеньку вверх по ГыТыРКашной лестнице. В общем, решила перебраться из нашего областного центра в столицу Федерального округа – город Ерофеевск, бросив Витальку. Кстати, там у неё всё сложилось вполне благополучно, и в дальнейшем она смогла перебраться уже и в Москву, где, к слову, пребывает по сей день и прекрасно себя чувствует.

Горевал ли Хмурый, история умалчивает. Если даже и так, то он довольно быстро утешился посредством регулярных командировок в Сентябрьский район (эдакое глобальное ЦПХ нашей области), известный своей удалённостью от центра и наличием огромного количества разведённых либо незамужних баб. Оттуда Виталя каждый раз приезжал довольный и отдохнувший – что твой кобель после случки. Меж тем на горизонте слабого на передок шеф-редактора маленьким облачком неумолимо вырастала пылевая буря новой угрозы.

Юленька Карминская, мгновенно застолбившая за собой в телекомпании погоняло «Корма», известная смазливым личиком, точёной фигуркой и действительно выдающейся кормой (спасибо ультрамодным джинсам – в этом легко мог убедиться любой желающий), с самого начала дала всем понять, что ради продвижения по карьерной лестнице готова на самые отчаянные поступки, даже не совсем согласующиеся с понятиями о нравственности. Но если первый из них прошёл мимо цели – то ли по молодости, то ли по неразборчивости Юленька начала «мутить» с одним из операторов, то затем, немного пообтесавшись в телекомпании, она уже не промазала.

И если с Тоней Уралец минимальные приличия ещё соблюдались, то в этих отношениях ни Корма, ни Хмурый и не думали шифроваться, что сразу вызвало в ГыТыРКе массу пересуд и кривотолков. Так что даже была вынуждена вмешаться руководитель службы телевидения Нина Иногда.

Брезгливо морщась, она высказалась по этому поводу на общей планёрке. Мол, если хотите сожительствовать – ваше дело, однако это никоим образом не должно отражаться на рабочем процессе. Виталя и Юля принесли торжественную клятву, что такого не будет никогда. Которую нарушили на следующий же день.

Корма была из той же стайки девочек-одногодок, в которую меня, аки кукушёнка, подкинули на время стажёрства. И если раньше она с охотой обсуждала с коллегами высокомерие Алёнки Лимонки (конечно, когда той не было рядом), то теперь первым делом повторила её же маневр, почти перестав наведываться в наш общий ньюсрум и практически поселившись в кабинете Хмурого. Так что теперь девчонки судачили уже про неё. Как, например, влюблённый Виталенька отправляет Юленьку на самые интересные съёмки, а их – на всякое барахло. Что, кстати, было недалеко от истины.

Меня эта история тоже затронула. В те годы я считал себя знатоком спорта. Да чего уж скромничать – таковым и являлся. Знал наперечёт названия и составы команд почти во всех дисциплинах, как в нашей стране, так и за рубежом, следил за турнирами, разбирался в правилах и неплохо владел терминологией. Не то, что сейчас. Соответственно, в своих грёзах я уже был крутым спортивным журналистом, сначала регионального уровня, ну а затем – кто знает? Однако на пути моего успеха внезапно встала Юленька Карминская, по каким-то причинам решившая, что спорт – это не только классно, но и просто, и освещать его – вот настоящий путь к успеху для молодой и талантливой журналистки. И, кстати, не прогадала. Ну а Виталя во всём ей потворствовал.

Надо признать, в кадре она смотрелась лучше вашего покорного слуги, да и с дикцией, в отличие от меня, у неё особых проблем не было. Однако что касается написанных ею текстов…

Когда я читал их в нашей общей ГыТыРКашной программе «Мануфактура событий» иногда хотелось биться головой о стол. В терминологии Юля, во всяком случае – на первых порах, не разбиралась совершенно. Ей, например, ничего не стоило ляпнуть что-нибудь вроде «наши хоккеисты забили второе очко». Кроме того, жутко плавала в географии и второстепенных частях речи. На все эти ошибки я указывал и Хмурому, и самой Корме. Оба в ответ лишь пожимали плечами, не видя особой разницы между тем, что писала она, и тем, как предлагал переделать я. Что было вдвойне удивительно, ведь Виталя сам был заядлым любителем спорта, кроме того – закончил тот же, что и я, географический факультет.

Однако, капля, как известно, камень точит, и со временем, всё больше вникая в тему, Юля стала допускать меньше ошибок. Так что оттеснить её с позиции главного спортивного журналиста телекомпании мне не удалось. Корме всегда перепадали самые жирные куски, в виде футбольных и хоккейных матчей, мне же доставались жалкие огрызки в виде «ароматных» соревнований по вольной борьбе где-нибудь на отшибе или волейбольного турнира в ПТУ на кубок заслуженного физрука.

Со временем стали проявляться и другие негативные тенденции. Хмурый начал откровенно опекать Юленьку, не посылая её на слишком поздние или чрезмерно ранние съёмки, чтобы она могла выспаться как следует, других же в это самое время мурыжил почём зря. Ваш покорный слуга и сам стал жертвой такой дискриминации, умудрившись как-то за один день побывать сразу на трёх съёмках, а все материалы тут же выдать в эфир. Однако мой трудовой подвиг прошёл незамеченным – Виталя был занят тем, что обучал Корму премудростям работы шеф-редактора и ему было не до пропорционального распределения нагрузки на подчинённых. Юленька, кстати, в тот день не выдала ничего. Хмурому я всегда симпатизировал, но моему праведному гневу тогда буквально не было предела.

В ситуацию снова пришлось вмешаться высшему руководству, и оба фигуранта вновь торжественно поклялись не смешивать личные отношения с рабочими. И снова соврали. Впрочем, меня это уже не особо касалось – я тогда уже готовился смазать лыжи, чтобы осваивать новые горизонты.

Дальнейшую историю Хмурого вряд ли можно назвать печальной, скорее поучительной. С Кормой они так и не поженились. И шеф-редактором он её не сделал. Всё сложилось куда проще и банальней. Юленька нашла себе самца перспективнее, а именно – молодого и амбициозного хоккеиста, с которым вскоре и упылила в далёкий и богатый сибирский город.

Неизвестно, горевал ли брошенный во второй раз через известный орган Виталя (бухал он постоянно, так что очередная пьянка за переживание не засчитывалась), однако вскоре опять зачастил с командировками в Сентябрьский район, откуда возвращался довольным и посвежевшим. Но всё равно каким-то грустным.

Шли годы, знакомый мне журсостав ГыТыРКи почти полностью рассосался, либо по более денежным учреждениям, либо по менее дотационным регионам. Остались либо самые непритязательные, либо совсем уж бесперспективные. От телекомпании всё отчетливее пахло застойным болотом. Хмурого тоже неоднократно звали в самые разные места, и в пределах родной области, и за оными, но Виталя всякий раз отказывался, предпочитая синицу стабильности журавлю гипотетических достижений на профессиональной и финансовой нивах. Возможно, это было в силу далеко уже не юношеского возраста. Хотя кто его знает – может быть он искренне любил родную ГыТыРКу, остававшуюся первым и единственным местом его работы.

Окончательно стало ясно, что Виталя умеет делать выводы и не повторять старых ошибок, когда, вместо того чтобы связаться с очередной молодой и смазливой подставкой под микрофон (хотя такие попытки с его стороны отмечены всё-таки были), он вдруг взял да женился на разведёнке с прицепом, с которой состоял до того в продолжительных отношениях. Отсюда можно сделать вывод – всё, чего он хотел, была настоящая крепкая семья. И стабильность, к которой, видимо, Хмурый все эти годы подспудно и стремился. Отныне он ни в какие командировки больше не ездил. Даже в отпуск. Максимум – на речку, порыбачить. А ещё, говорили, Виталя бросил пить. Совсем.

А вот в другом месте, которое он почитал своей семьёй, с ним поступили примерно так же, как до этого Тоня Уралец и Юля Корма. Если начало Хмурновской карьеры можно сравнить со стремительным взлётом ракеты с космодрома Байконур, то её конец – с вялой пробуксовкой старой полуторки на разбитой просёлочной дороге.

Когда умер старый директор ГыТыРКи, его место заняла бывшая «замша» Мотунова. Поднялась в должности и Нина Иногда. С Виталей же ничего подобного не произошло, он так и остался шеф-редактором. Вскоре и Мотунова «мотанула» за бугор, в землю обетованную, оставив вместо себя Иногду, но та даже и не подумала брать Хмурого к себе замом, предпочтя принять для этого на работу свою старую подругу. Виталя по этому поводу особо не возмущался, полагая, что высокая должность от него никуда не убежит – всё-таки, как не крути, а он в телекомпании – старейший из творческих работников. И, казалось, его звёздный час настал, когда на пенсию засобиралась уже Иногда. Однако и здесь его ждало жестокое разочарование – она внезапно предпочла ему молодого проныру Веню Елоховского, чей рабочий стаж на ГыТыРКе вдвое уступал Хмурновскому.

Говорят, после этого, впервые за долгие годы Виталя по-настоящему забухал. Надолго. А потом, как ни в чём не бывало, вышел на работу. И до сих пор продолжает трудиться всё на том же месте.

Человек-стабильность – так, пожалуй, можно его назвать.

05. КАНДИДАТ ЧЛЕНОВ

Главной по новостям у нас была Инна Иногда. Именно так – с ударением на первую букву. Просто красивая украинская фамилия. Правда, не своя – приобретённая вместе с мужем. Впрочем, об этом можно было догадаться в первые же секунды общения, при одном только взгляде на плоское лицо с раскосыми глазами, или же услышав её непроизносимое азиатское отчество.

Если большинство прочих творческих работников ГыТыРКи я так или иначе знал, пусть и заочно, то про Иногду услышал впервые, и долгое время не мог понять – почему именно она всем распоряжается. Как позже выяснилось, делала это она вполне заслуженно, поскольку была в телекомпании едва ли не старейшим работником, и на экране она мелькала, когда я пребывал ещё в бессознательном возрасте и в ящик осмысленно не смотрел.

Фамилия ей удивительно подходила. В психологическом плане. Ведь иногда Нина была тебе буквально как мать родная, aka – добрый мастер-наставник. Иногда же – злобная колдунья Гингема, гнев которой невозможно растопить ни журналистским потом, ни тем более слезами.

Особенно она любила давать ему волю на еженедельных планёрках, где происходил разбор полётов и расставлялись оценки за сделанное, а заодно – приоритеты на будущее. Чаще всего страдали девочки-одногодки, почти все пришедшие на ГыТыРКу сразу после института (причём обучались они не по профилю – журфака в нашем городе тогда ещё не было) и особым интеллектом, за редким исключением, не отличавшиеся. Поэтому мало кто из них мог разглядеть содержание материала, которое от них хотели получить, за формой, в которую его необходимо было облечь. Отчего все периодически получали по шапке.

Как сейчас помню, в какой шок я был повергнут, когда Иногда буквально смешала с грязью материал хорошей девочки Танечки Клопушевич про озеро лотосов. Точнее про обустройство его берегов силами местной поселковой администрации.

Я ездил с ней на эти съёмки, получил массу удовольствия и открыл для себя много нового. Оттого пребывал в полной уверенности, что материал Танечка выдаст отменный. Иногда же не оставила от него камня на камне. Причём заслуженно. Найдя в архиве «Мануфактуры событий» предыдущие материалы про это самое озеро, и сделав их распечатку, Нина буквально тыкала Клопушевич носом во все совпадения.

– Думать не умеете! Архивом пользоваться не умеете! – орала Иногда – Сюжеты одинаковые, как булыжники! Дети вокруг озера маршируют. Типа – патрулируют. Глава посёлка рассказывает, что за ним нужно присматривать, а люди не понимают – приезжают и мусорят, паршивцы эдакие! А что мешало заглянуть в прошлый материал?! Там же русским по белому написано – на содержание озера выделено пол миллиона рублей! Куда эти деньги пошли?! В карман главе?!

Не любила девочек Иногда и по другой причине, которую сама, не стесняясь, неоднократно озвучивала.

– Ничего в работе понять не успеют – бац! Сначала замуж, а потом – в декрет! Работницы хреновы!

Что характерно, сама Нина, в своё время, проделала точно такой же фортель. Причём – дважды, не выходя при этом на работу. Что не помешало ей добиться в журналистике определённых высот.

Ещё Иногда не любила Хмурого. Впрочем, об этом я уже рассказывал.

Мои же с ней отношения складывались довольно неплохо. Нина была, пожалуй, единственным человеком на ГыТыРКе, который пытался заниматься не обучением меня ремеслу (таких и без неё хватало), а повышением моей образно выражаясь квалификации. Давала смотреть обучающие материалы, водила работать над дикцией к известной в нашей области радиоведущей Фимиамской, давала мудрые советы, подбадривала. Правда, смотрела на меня при этом из-за своих очков с эдаким слегка презрительным прищуром (хотя казалось бы – куда ей дальше щуриться?). Мол, знаем мы таких как ты – повидали. Либо с трудностями не справишься и сбежишь, либо справишься, но наберёшься опыта и свалишь на местечко потеплее.

Однако, спустя примерно полгода, ледок в её глазах начал таять. Этот процесс особенно ускорился после того, как однажды мне пришла в голову гениальная, как казалось, идея – ввернуть в свой материал про спортивное событие цитату Наполеона. Того самого, который Бонапарт. Смерив меня слегка ошалелым взглядом, Нина заявила, что она, мол, чрезвычайно рада тому факту, что её новый сотрудник способен походя выдавать цитаты исторических деятелей, однако для поддержания нужного формата телекомпании такого вовсе не требуется. Другими словами – свой могучий умище нужно держать при себе, давая ему выход, только когда это нужно по закону жанра.

Я внял. Не умничай!

И уже совсем начал было думать, что Иногда на самом деле – прекрасный человек, и на неё больше наговаривают, а наказывает она лишь тех, кто действительно этого заслуживает. Пока однажды ваш покорный слуга, вместе с двумя коллегами не был застукан ею за попыткой покинуть рабочее место на 10 минут раньше положенного срока. Все виновные тут же были вызваны к ней на ковёр, где сначала получили от неё прежестокий начальственный нагоняй, а затем – лишение премии.

И снова я внял. Трудовая дисциплина – дело нужное!

Другой интересный случай произошёл, когда меня отправили снимать какую-то международную учёную конференцию. Мол, ты сам недоделанный младший научный сотрудник – тебе и микрофон в руки. И я с удовольствием устремился. Повстречал там двух знакомых по ВУЗу горячо любимых мною профессоров, которых тут же и проинтервьюировал. Далее, старательно игнорируя странного дедушку, похожего на известного литератора Григория Горина, который всё это время нарезал круги вокруг нашей съёмочной группы, я ухватил со стола раздатку (листок А4 с краткой информацией о происходящем), пробежался по ней глазами, после чего, исполненный уверенности в том, что снятого мною – более чем достаточно для полноценного материала, отчалил обратно в телекомпанию.