# Рассказы. И все-таки интересная это штука – жизнь…

Владимир Титов

Книга эта о людях совершенно разных, с разными судьбами, разным пониманием своего места в жизни, но так или иначе шедшими по одним с автором книги дорогам.

© Владимир Титов, текст, 2023

© Издательский Дом ЯСК, оригинал-макет, 2023

## 1. Ангел пролетел

В электричке люди встретились – разошлись. Но тянет иной раз человека вывернуться перед случайным попутчиком до последней нитки.

– Выпить интересуетесь? – с деловитой суетливостью предложил один, как тронулись, сидящему напротив.

– Что?

– Выпить, говорю, интересуетесь?

– А… не, не, нет, что вы, – с видом, будто ему предлагают идти грабить банк, поджал под себя ноги и уткнулся в окно.

К сидевшему у противоположного окна не надо было и обращаться; он лишь сделал жест рукой (рыбак рыбака… как говорится), и вот они уже сидели друг против друга.

– Ты закусывай, закусывай, – говорил Первый, – жена соорудила в дорогу. А уж какая она заботливая у меня. До Тулы-то почти четыре часа трястись – ПОНИМАЕТ! Что ж я, в такую даль на сухую, что ль отправлюсь.

– Мне бы таких родственничков, – Второй, – а то еду вот, пива не на что выпить. Спасибо, что угостил. А следующий раз я тебя, точно говорю. Я такой человек, что у меня денег-то мало-мало, а то, – он сделал паузу и на вздохе рубанул рукой воздух, – а то вообще ни хрена.

– Не, я свою бабу люблю, – опять Первый, – иной раз так провинишься, а она пошумит малость – и ничего. Золото баба. Раз замела меня с учетчицей с нашей автобазы: «Ты, – орет, – еще заразы всякой тут натащишь, паразит». Налила в ванну два ведра солярки – лезь, говорит, мойся. Ты, что сдурела, говорю. «Лезь!» И полез, чего не сделаешь ради любимой бабы. Ради такой любви и в кислоту полез бы, наверное.

– Может, примешь 50 грамм? – обратился Счастливый к Отказнику.

– Спасибо, я нет, я вообще, это… не пью я.

– Ты по профессии-то кем будешь?

– Я экскурсовод; экскурсии вожу в Шереметевском дворце в Останкино.

– Всё ясно с тобой… не пьешь, не куришь, давление 140 – скорую вызываешь.

– А чего тогда кислый такой, раз у тебя всё так гладко? Ску-ко-жился, будто тебя жена из дому выгнала.

– Я не женат. – И со вздохом: – Вы знаете, я ангела встретил…

Двое сердито переглянулись друг с другом.

– И как же это он тебе явился, прямо вот так что ли, как мы?

– Н-н-н-нет, не как вы (смерив Счастливого взглядом). Ведь это… ну, ангел, понимаете, это когда смотришь и видишь только свет. Свет и ничего больше.

– Немного, однако, – заметил Счастливый.

Отказник продолжал:

– Пошел я в аптеку, бессонница замучила. Перед аптекой за продуктами зашел. Картошки взял 5 кг, хлеба, рыба там, гречка, яблоки, лук – мешок здоровый получился, прямо с мешком этим и пришел в аптеку. А аптека эта на третьем этаже в торговом центре. Зашел, и вот тут и явился свет, как вспышка. Забыл, зачем и пришел.

Счастливый наклонился поближе к Отказнику.

– Вы, конечно, подумали – девицу симпатичную увидал. Да я даже не заметил в принципе, красивая или нет. Да и нужна ли ангелу красота. Там – СВЕТ…

1

Это уж я потом разглядел, что красоты она тоже необыкновенной: глаза бирюзовые, по белоснежным щекам сок раздавленной малины проступает, а с губ он просто течет. И взгляд такой кроткий, застенчивый, я даже смутился. В обслуге ведь как: не нагрубили – уже хорошо. А тут… она достала кучу разных трав, объясняла подробно назначение каждой, их достоинства и недостатки. Затем приносила маленькие коробочки, пузырьки – препараты более сильного действия, рассказывала и об этих. Но все же советовала начать с трав. Рассказывала, как можно самому собирать некоторые травы, как их сушить, делать настойки.

Я ничего не слышал. Вот если доброту можно было бы материализовать в некое вещество, то было бы видно, как оно исходит от ее лица: глаз, улыбки; как наполняет пространство, где-то по углам тает и извергается вновь – волнами. Я пытался сосредоточиться, сообразить, что она говорила, надо ведь взять что-то, в конце концов. Воспользовавшись паузой, она взяла тонометр, насадила на руку – сердце что-то жмет, – стала мерить давление. Ого, пульс-то галопом скачет, таблеточку надо принять. Но все это почти шепотом, себе под нос.

На улицу вышел, не видя ничего вокруг, как под гипнозом. Пройдя метров 200, услышал окрик. Обернулся – девчонка-аптекарша бежала за мной с моей картошкой.

Весь день я не мог успокоиться. Это, значит, она с больным сердцем с мешком моим тяжеленным, по этажам, да по улице, бегом… Стоило ли бегать, сам бы вернулся, а нет, ну и бог с ним – так ведь обычно.

Попадется злодей какой-нибудь, так он, гад, запомнится тебе надолго, а встретится человек доброты необыкновенной, примешь как должное и дальше пошел. И заерзала мысль: как бы это ее отблагодарить. Пройти мимо такого явления просто несправедливо. Может, думаю, купить ей красивых (по-настоящему красивых) цветов. Да, но, черт, она еще подумает, что я к ней клеюсь. Тут бы что-нибудь такое придумать, чтоб она и не знала, что это от меня. Я ломал голову, но придумать ничего не мог.

Утром следующего дня я купил охапку хризантем, белых, кудрявых таких, и отправился в аптеку. Так и скажу: просто хотел поблагодарить, – такая все поймет правильно.

Волновался я зря, она страшно обрадовалась:

– Мне сто лет никто цветов не дарил. Странно…

Да подходи я ей по возрасту, я бы такой каждый день цветы носил. Я хотел тут же сбежать. Но она стала рассказывать, какие у нее на даче необыкновенные бегонии растут. И опять я ничего не слышал.

Потом я еще несколько раз заходил в аптеку. Вы-то молодежь, а тут возраст, то одно, то другое. И вот раз, к слову, так пришлось: ей-богу, просто выскочило, и я ляпнул, пригласил чаю выпить. Мне ведь от нее ничего и не нужно было, кроме как сидеть и смотреть на нее как на чудо природы.

В девять вечера я ждал ее на улице у аптеки. Пришла. Я говорю – вот магазин напротив, надо бы к чаю что-нибудь взять, не успел я раньше. Заходим в магазин. Я смотрю на разные там пузатые булки: с изюмом, с орехами, посыпанные сахарной пудрой, плюшки с повидлом, рулет маковый. Вдруг сообразил, говорю:

– Вы ведь голодны, наверное, с работы, надо бы еще что-нибудь взять.

Она:

– Да чего голову-то ломать. Хлеб у вас есть?

– Хлеб есть, черный.

– Так, берем колбасы – полкило. И водки бутылку.

2

Мне показалось, что оборвался лифт и я падаю в шахту. Водку она интересно брала: прицелилась и спортивной хваткой, как ударом, сцепила с полки литровую бутыль. Отступать тут уж было некуда, или я не умею.

Пить я, конечно, отказался, я ведь вообще не пью. Говорю ей – я водку не пью. Она – я тоже, я спирт пью. У меня знакомый есть, он на брынцаловском заводе ликеро-водочном работает; я через него покупаю канистру – 20 литров, и сама себе хозяйка… Одна такая у меня на даче, другая дома. Я как приезжаю на… Тут я начал было колбасу резать, она выхватила у меня из рук и нарубила, как саблей, куски толщиной с палец – я, говорит, тонкими кусочками вкуса не понимаю.

Мой отказ поддержать компанию ее ничуть не смутил, не обидел. Она наливала (сама) и пила. Когда она хватила примерно так третью, я пошел чай себе ставить. Стою над плитой, думаю: «Попал так попал. Что делать? – Да ничего, терпи теперь, жди, пока гостья не накушается».

Вхожу с чайником, она сидит на диване голая. Одну ногу поставила на диван, обхватила руками колено и смотрит исподлобья – улыбается.

Вы только подумайте: я ведь не мальчик ей, чтоб так себя вести со мной; только в кухню вышел, а она уж разоблачилась – нате вам пожалуйста.

– Ну, это вы зря, – это я, значит, ей так, как можно спокойней. На самом деле боялся, что устроит какой-нибудь концерт.

Но она и тут не обиделась, спокойно оделась и налила себе следующую.

Стала рассказывать про своих мужиков:

– У меня их сейчас двое сразу. Один на даче, один в Москве. Я бы не возражала, чтоб и на работе, вернее рядом, был бы и третий, но ты чего-то не рад, я вижу. Ладно – дело твое, настаивать не будем.

К счастью, она оказалась болтливой, и я мог молча ожидать, когда визит закончится. Со страхом я думал: «Неужто она не уйдет, пока всё не выпьет?» А уж за половину перевалило. В какой-то момент речь у нее резко стала размазанной, и, сидя, она все время заваливалась то назад, то на бок. И тут я понял – ждать нечего, она не уйдет. Выставить ее за дверь: в таком виде, ночью одна она не доедет. И главное, я-то хорош, не заметил, как она набралась. Правда, я понятия не имею, сколько нужно выпить, чтоб так закосеть. В общем, принялся я ее эвакуировать. Особого сопротивления она не оказывала, хотя не могла понять, куда я так тороплюсь. Но с бутылкой (оставалось еще грамм 200) расставаться она отказывалась категорически. Явились откуда-то силы, она сгребла со стола недоеденную колбасу с хлебом, бутыль и запихала всё в свою сумку. Жила она, как оказалось, в «за жопинских выселках». Метро еще ходило, но об этом не могло быть и речи. Я поймал такси и сел рядом. Отправить ее одну в таком виде все равно что бросить на улице.

В такси она как-то успокоилась и стала клевать носом. Я уж было обрадовался, и тут на вираже она навалилась на меня, и я почувствовал, как по ноге у нее текла теплая струя, а под ногами уже хлюпало. Я затаился как мышь, но через минуту лужа была уже под ногами водителя.

Я думал, что кончится все изгнанием из машины с непременным мордобитием: водитель, как назло, громила был тот еще. Не стану пересказывать вам всю эту сцену: глаза, крепкие сжатые кулаки, оскаленные зубы водителя. Расклад был такой: ему оставалось работать еще четыре часа; посадить на обделанное сиденье он никого не может, да еще дух такой… Короче, пришлось мне заплатить еще и неустойку за эти часы.

3

Скандал ее, видать, отрезвил (второе дыхание), и у дома она вылезла сама и почти не качаясь. Тут-то как раз и был момент улизнуть, но она потребовала доставить ее до двери.

Ладно.

Действительно протрезвела, даже достала ключи. Я уж было наладился к лифту, но она вцепилась мне в руку изо всех оставшихся сил – ты должен со мной выпить по рюмке, на прощанье.

Знаете, я раз в деревне видел, как мужик тащил барана за рога, тот так упирался отчаянно: крутил этими самыми рогами, делал прыжки в разные стороны, застывал в мертвой стойке… ну прямо как я перед ее дверью.

Мужик тогда, помню, победил.

Ввалились в квартиру, она сразу закричала:

– Аня, Аня (вбежала девчонка), у нас гости. – И тут же: Держи его, он хочет убежать.

Я никак не мог сообразить, как это у нее могла быть пятнадцатилетняя дочь, когда ей самой на вид чуть больше. Ну да, тип такой: нежно-белокожая, как сметана, с волосами цвета пшеницы на солнце, глазки незабудками – такие до 50 – и всё девочки.

– Анюта, стаканы тащи.

Дочка, та с лица-то не такая видная, как мать, но комплекцией превзошла по всем статьям. И уж мужик к ней ходит, мент, говорили они.

– Во-во – ихсельраты, – вставил Счастливый.

– Я опять ей – не пью я, вы же знаете.

– Ну так посидишь.

Они разлили оставшееся и разом выпили.

– Вот так вот с ангела́ми-то, – посочувствовал Второй.

– Не помню, как и ноги унес.

– Ну и слава Богу, – сказал Счастливый, – руки-ноги целы, голова на месте, карманы не вывернули – радуйся и не попадайся в другой раз. А сейчас-то далеко едешь?

Отказчик ткнулся в окно и тут же повернулся обратно:

– На дачу, бегонии сажать… Сама-то ведь ничего не умеет.

## 2. Иван Палыч

Василий Ситников – профессор своей контракадемии – умаялся. С утра принимал гостей, учеников, журналистов и еще всякого не пойми кого… За окном уж сумерки, а во рту за весь день – кружка чая. Разогрел вчерашний фасолевый суп, бухнул туда ложку подсолнечного масла и с наслаждением уселся за стол (впервые за день). Столом служил здоровый пень, на которых мясники рубят мясо. Горячий пахучий пар из глубокой миски щекотал ноздри, и нежная распаренная фасоль в ощущениях уже сладко ползла по горлу. Ожидая, когда суп остынет, Ситников сидел не включая света. Наслаждался сумерками, наступившим покоем, чувствуя, как исходит из ног усталость.

Стук в дверь сломал драгоценную минуту. В полутьме Ситников открыл дверь, пропустил неизвестного визитера вперед, зашел сам, уселся за свой стол и указал гостю на стул рядом. Молчание. Затем:

– Это вы Ситников? – с непонятной угрозой в голосе.

– Я…

И тут страшный удар кулаком по столу (в пень то есть). И подставка, и миска с супом полетели в разные стороны.

– Вы будете меня учить?!

– Буду, буду, что ж вы так переживаете, родной мой, присядьте вот, успокойтесь – всё в наших руках.

Гость немного успокоился, уселся.

– Ушаков, – представился гость. – Иван Палыч…

Дышал он по-бычьи, тяжело, извергаясь спиртовыми парами. Хозяин терпеть не мог пьяных в своем доме, но момент был упущен, приходилось смириться.

– Я кровельщик шестого разряда, – продолжал гость. – Крыши крыл, ведро могу сделать, а в лагере искусством занялся, чеканку выбивал. Но не повезло: только разошелся – срок кончился; да что там два года. Дали бы лет пять, вот я бы развернулся. Вернулся в Москву, мне говорят: «Учитель есть». Так вы будете… – нарастающим голосом и опять поднимаясь…

– Буду, буду, буду. Только не волнуйтесь, хоть сейчас начнем.

– Завтра!

– Завтра так завтра.

Так появился у Ситникова лучший его ученик.

В своем кругу как? – Петя, Миша, Коля, а его только Иван Палыч. Родом из древнего Мурома. Насквозь весь своеобычный, как кристалл-самородок.

Компания хохочет, ну надрывается, слушая уморительный рассказ. Иван Палыч, как скала, недвижим и серьезен. И даже хмур. Но вдруг, когда нет и тени смешного, взорвется неожиданно смехом. Иван Палыч – совершенный красавец, – сказала так одна дама. Синеглазый с ослепительно-черными густыми волосами. Сам он об этом не знает и никогда, конечно, этим не пользовался. И вообще он постоянно в своем мире.

У меня сидит художник Калугин. Приходит Иван Палыч.

– Знакомься, – говорю. – Калугин Саша – художник.

Сели пить чай. Тут Иван Палыч:

– А из Калуги давно?

– Да нет, Иван Палыч, Саша живет в Москве, Калугин – его фамилия.

– А… ясно.

Через десять минут:

– А я в Калуге бывал. Вы что, родом оттуда? Я-то муромский.

– Да нет, Иван Палыч… – пришлось объяснять все снова.

И так в течение вечера он интересовался: ходят ли в Калуге трамваи, много ль в калужских лесах грибов, как часто ходят до Москвы электрички. И где-то на пятый-шестой раз он наконец-таки усвоил, в чем дело.

Из дома вышли все вместе, и, прощаясь у метро, Иван Палыч крепко пожал Саше руку и…

– А в Калуге-то в каком районе живешь? Я его, город-то, хорошо помню.

Когда Иван Палыч впервые взял в руки карандаш… (нет, поправлюсь, карандаш – Боже упаси; чернила, тушь, фломастер – любой материал, который нельзя исправить), ему было сорок пять. Первые его рисунки были беспомощно, можно сказать, безнадежно уродливы. Но при этом он удивительно точно ухватил суть стоящей перед ним задачи. Он точно знал, куда идет. И хотя Ситников иногда смеха ради называл его Ишаковым, Иван Палыч сориентировался как стопроцентный прагматик. Но главное, он сразу стал сознавать себя художником так же серьезно, как и кровельщиком.

Иван Палыч особенно увлекся рисунком, а в рисунке, в свою очередь, его интересовала форма. Рост шел великаньими шагами. За короткий срок неумеха превратился в большого мастера. Он виртуозно изображал парящие (как в безвоздушном пространстве) фигуры в самых невероятных ракурсах. Но по-настоящему его захватило рисование живых людей – с натуры. Рисовал он повсюду: в парках, кафе, в трамвае, в магазине, сберкассе: рисовал бы, наверное, и в кино, если бы кино показывали при свете. Сам рассказывал, как начал рисовать человека в автобусе (стоя) и не заметил, как выходящая толпа выволокла его за собой на улицу, и он бежал за автобусом, продолжая рисовать. Охапками покупал альбомы, блокноты и в день изрисовывал по несколько штук.

Изображая живого конкретного человека, он видел в нем сидящую, стоящую, лежащую форму или набор разных форм. И, несмотря на отсутствие лиц и других мелких деталей, фигуры его были удивительно живые. Его формализм преобразовывался в живую материю. Плюс своеобразная фантазия. Сидит такая вот дамская фигура; без лица, без рук, без одежды, но на голове навороченная шляпа, а на плече птица – не то попугай, не то дятел. На коленях у нее может оказаться сумка, из которой торчит голова змеи.

Ну, фантазером-то он был от Бога. В одно лето Иван Палыч подрядился в качестве рабочего восстанавливать церковь, кажется, на Валааме. Закончив работу, получил деньги и на теплоходе направился в Питер. К Питеру подходили утром, солнце жарило уже вовсю. На Зимнем с карниза грозно застыли выстроившиеся в ряд бронзовые фигуры. И Иван Палычу показалось, что все они глядят на него.

Теплоход медленно тащился вдоль дворца. А ОНИ все глядели, кололи его взглядом.

Иван Палычу стало трудно дышать, расстегнул рубашку. И вдруг понял – ЖДУТ ЕГО РЕШЕНИЯ! Теперь все зависит от него. Дальше все развивалось стремительно.

– Перво-наперво сменить флаг… Да, да, конечно, флаг… и мир изменится.

Висевший на плече ящик с красками полетел за борт – зачем краски, картины: в новом обществе это все ненужная вещь. Туда же полетели деньги, весь его гонорар – зачем деньги при новой власти.

– Теперь флаг…

Ветер трепал его широченные по моде штаны в крупную бело-розовую полоску.

– О, то, что надо, – сообразил Иван Палыч. Снял штаны, на корме сорвал с флагштока красный флаг и повесил свой – полосатый. Иван Палыча скрутили и доставили по месту назначения – в желтый дом. Живопись шла у него не очень, а вот рисунки представляли собой явление. Редкое чувство формы, ни на что не похожая пластика.

– Белый лист – это воздушное пространство, и я сосредоточен на том, как из этого пространства появляется форма, – рассказывает Иван Палыч, показывая свои рисунки. – Ни на что другое я не гляжу. Я даже не замечаю, женщина передо мной сидит или мужик, предо мной сидит форма! Всякая прочая лирика мне ни к чему, – горячится формалист и вдруг замолкает.

– А как странно вышел-то, видел? Не в дверь, не в окно, а прямо так, – и сделал руками движение вверх, – в потолок…

– Кто вышел-то?

– Ангел…

Да, ангелы, видать, с Иван Палычем не расставались. И вот эта запрограммированная машина выдавала удивительно живые рисунки. Его «безликие» формы двигались в листе, жили.

Глядя на отца, и сын его пытался взяться за рисование. У него было двое детей – двойняшки. Такие же яркоглазые, но с волосами тусклого золота. Жили они конечно же с матерью. Втолковывая, что научиться надо изображать форму, конкретно параллелепипед, Иван Палыч твердил, что надо рисовать «чумаданы» – так почему-то он произносил. И сын изображал уходящие в перспективу параллелепипеды, представляя чемоданы. Это была уже его – Ушаковская школа.

Конец истории, к сожалению, печальный. Иван Палыч умер при загадочных обстоятельствах. Жил последнее время с молодой особой, которой (есть подозрение) больше нравилась, чем он сам, его квартира. Но главное, очень уж далека была от всего того, чем занимался Иван. И после смерти Иван Палыча все эти вороха изумительных рисунков нашли свой приют в мусорном контейнере.

Как-то приехал я к Иван Палычу и, просто (я не коллекционер) чтоб поддержать художника, купил у него десятка полтора рисунков. В дальнейшем собирался кому-нибудь их подарить, понимающему в этом толк. Но и тут судьба ставит подножку. По пути из Москвы небольшую папку с моими и Иван Палыча рисунками украли. Может, здесь смилуется судьба и рисунки попадут в хорошие руки и обретут свою жизнь…

В Лондоне я был у его дочери. Она показала мне несколько отцовских рисунков, весьма посредственных, из числа неуклюжих дебютантов. Вот и все наследие.

Но ведь душа бессмертна. И человек выполнил свое предназначение. Так, может, и духовный результат его работы каким-то образом материализуется и станет существовать в виде какой-нибудь самостоятельной субстанции.

## 3. Юбилей

Так, потолок… это уже неплохо, всё лучше, чем звездное небо. Странная люстра какая, навыдумывают же – художники. Чья же это могла быть такая чудная? И картин таких никогда не видел.

Со стены на него вперились две голые розовые девки. Девки, подмигивая зрителю, стояли в ванне и мочалками терли вытянувшегося на задних лапах косматого медведя. Медведь был сделан так живо, что казалось, вонючая его шерсть давила парами во всю комнату. Вторая картина изображала трех милиционеров, волокущих за руки, за ноги мертвецки пьяного человека во фраке, с бабочкой, но уже в одном ботинке. От картин замутило и еще сильней крутануло тиски, в которых зажата была голова. Господи…

Выбравшись на улицу, вывернул карманы, сосчитал и обнаружил, что на все эти желтухи можно купить лишь бутылку пива. И уже потом, на бульваре, первые глотки потекли чистейшей родниковой водой, а последние прокисшим огуречным рассолом. День начался.

И тут вдруг вспомнил: сегодня ведь день рождения его – юбилей. Мать моя родная! Нет, это дело надо отметить достойно. Но деньги, деньги? Ага, к Гарику!

Гарик – француз-армянин, торговец русским антиквариатом. Иногда случалось там подрабатывать: стену сломать, дверь переставить, товар перевезти. Вперед!

Если б Витька спросили: какого хрена он топчется по берегам Сены, он бы не ответил, да он ни разу и не думал об этом. Не принадлежал он и к той лавине, что двинула из России на Запад и твердо держалась своего незыблемого понятия – где колбаса – там и Родина. Витек был странствующим романтиком. Жизнь, считал он, настолько хороша: каждый день видеть восход солнца – это уже так много, что думать о ней да планы строить – глупость и захламление мозгов. И все, что происходило в жизни, все у него получалось вроде как случайно. Случайно лет семнадцать назад оказался в Париже; женился, дети родились, развелся – все случайно.

У антиквара выдался тяжелый день. У него был важный клиент! По намерениям клиента видно было, что без покупки он не уйдет, но как-то все не удавалось подобрать точно, что было нужно. Когда ввалился Витек, антиквар делал стойку на голове: бегал с переносной лестницей, таскал тяжелые картины, из потаенных углов доставал миниатюрные штуковины – и все не то… Витек втащил за собой облако вчерашнего перегара, и в магазине стало тесно.

– Гарик, мне бы восемьсот франков, а лучше тысячу; с работой сочтемся.

Появление такого чучела грозило окончательно сорвать выгодную сделку. Не меняя доброжелательной маски, сквозь зубы антиквар процедил сладким голосом – исчезни, придурок, не видишь…

– Гарик, у меня сегодня юбилей, сорок стукнуло.

– По башке бы тебе стукнуть. – Антиквар сунул Витьку пятисотенную бумажку и сделал клиенту белозубую улыбку.

До открытия ресторанов надо было протолкаться еще около двух часов. Он взял литровую бутылку вина и отправился на набережную. Уселся на каменный парапет, свесив к воде ноги. По реке проходили белые туристические теплоходы. Витек приветствовал их, вытягивая вперед руку с бутылкой. Туристы в ответ махали руками, старались схватить фотоаппаратом типичного представителя этого города.

Дальше план был такой: «Сейчас иду к Сашке Чернецкому; там публика, там… Надо бы на чай ему отстегнуть не жалея».

Алекс Чернецкий (так он себя представлял) всего месяц назад открыл русский ресторан и был одержим идеей сделать его лучшим в Париже. Витек неделей раньше случайно попал к Алексу – его зацепил с собой от скуки знакомый музыкант. У Витька всё просто: перекинется с человеком парой фраз, а то и просто взглядом – и тот уже ближайший друг. А чё там – свои всё ребята: Серега Рахманинов, Анрюха Матисс, Димон Шостакович…

По пути к ресторану Витек периодически заворачивал в бар, тянул вино, с удовольствием оглядывая равнодушную публику. Вот и заведение наконец. На витрине желтоволосый парень радостно зазывал на русскую кухню, держа в руках черного осетра.

В зале, несмотря на многочисленную публику, – торжественная тишина, прохлада. В сторонке пианист; мягкая, ненавязчивая музыка – Шопен. Изящная блондинка усадила Витька за стол. Вскоре подошел и хозяин: поприветствовать.

– Сашок, привет! Вот, зашел на огонек к тебе, чем обрадуешь?

– Привет, пообедать?

– Старик, да что обед, праздник у меня сегодня – юбилей. Для начала давай вот бургонь, бутылочку… Так, шампань?.. Нет, шампань после… Затем…

– По-моему, тебе надо заканчивать, а не начинать. Ты уж, похоже, созрел.

«И как заметил-то? Черт, глазастый какой».

– Не, не, старик, юбилей дело святое.

– Ты знаешь, лучше тебе прийти в другой раз. Ничего спиртного – точно дать тебе не могу. Давай в другой раз.

– Ст-а-а-а-рик!

– Послушай, я только начинаю работать, потому дорожу своими клиентами. А с минуты на минуту жду очень, понимаешь, очень важных гостей – три стола заказаны… А концерт с битьем посуды мне не заказывали. Так что извини…

Витек лениво поднялся и медленно покинул зал. Его душила обида.

На противоположной стороне узенькой этой улочки, почти дверь в дверь, располагался китайский ресторан. И вот, мой герой, выйдя из одной двери, споткнувшись на ходу, прямо влетел в противоположную красную дверь с золотыми драконами.

Китайцы – это тебе не наши держиморды, тут тебе никто замечания не сделает. Кругом одни только улыбки. Улыбки и поклоны. Витек сел за стол и вытянул свои длинные ноги. Тут же, с улыбкой и учтиво кланяясь, китаец подал меню. Витек заказал бутылку вина, закуски и на французский манер на аперитив – коньяк.

Журчала тихая китайская музыка. «Тут надо бы еще танцовщицу в ярком шелковом наряде, – подумал Витек. – Или вот…» – он вспомнил китайский цирк. И перед его столом уже извивалась женщина-змея. Этакий бескостный червяк; узлом завязывала свое тело; из самого неожиданного места появлялась вдруг голова, и уж совсем непонятно было, откуда у нее растут ноги и руки.

Витек попробовал чуть вывернуть руку, пытаясь представить странное движение. Но тут его повело в сторону, и, чтоб не упасть, он резко вскочил – и со всего своего роста, с размаху рухнул на соседний стол. Китайцы действительно деликатны необычайно. Ни шума, ни нареканий (пострадавшие, те-то просто онемели от ужаса), ни боже мой угроз. Просто через несколько минут явилась полиция.

В участке его посадили в камеру. Осмотревшись, он отметил, что нары как-то жидковаты против московских. А так всё как обычно. Через час его вывели; ничего не спрашивали, вернули вещи и вручили бумажку – штраф. Витек поинтересовался, где тут ближайшая пивная:

– Пива хочется.

– За углом, – ответили веселые мужики в форме. И сами поинтересовались, каков будет штраф за подобный трюк у него на Родине.

– Да, серьезно, – решили те, получив ответ.

Выпив пивка, Витек посвежел и почувствовал, что еще не все потеряно. Изабель – вот место, где его всегда любят и ждут, где можно преклонить… и так далее.

Он взял в магазине бутылку «Смирновской» и зашагал в Латинский квартал. На левом берегу уже с набережной свернул в маленькую, неприметную улочку. С обеих сторон улица охранялась полицией. Нет, охраняли не Изабель – на этой улице жил президент пятой Республики!

При виде полиции на лице у него сразу появился независимый вид – имею права. Начатую бутылку (по пути он успел отхлебнуть грамм сто пятьдесят) держал в руке – как гранату. Подозрительный вид его нe вызывал сомнений. На вопросы стражников он отвечал с вызовом, состояния своего не скрывал и, пожалуй, даже демонстрировал. Закончились дебаты тем, что Витька погрузили в «карету» и отвезли в участок. На этот раз сидеть пришлось долго. А двухэтажные нары тут оказались из бетона: «На века!» – оценил Витек.

Освободили опять без объяснений и без штрафа. Вернули документы и вещи, кроме бутылки.

– Э-э, мужики, а бутылку-то?.. Это… литр почти… юбилей, тут…

Но перед ним была пустая, ровная стена с глазами. Витек махнул рукой и вышел.

– Козлы, зажали, суки. Сейчас, видать, выпьют. Справились, думают, – не на того напали: не знают, с кем связались. Меняем тактику.

Витек опять завернул в магазин и купил такую же бутылку водки. Положил ее в сумку и направился к полицейскому кордону с другой стороны. «Нет таких крепостей, которые не взяли бы большевики!»

Внутренне собрался, надел маску делового человека и после мелких формальностей одолел заслон.

К женщинам Витек был почти равнодушен – ему с ними было скучновато и тратить время на них было жаль. Но те, что иногда появлялись рядом с ним, – все были отчаянные красавицы.

«Изабель: насквозь вся своя, умна к тому же – настоящий друг. Как хорошо, что цветочки догадался прихватить», – и Витек поправил одну выбивающуюся из общего строя хризантемку.

На третьем этаже дверь открыла какая-то рыжая. Она стояла у раскрытой двери и улыбалась. Витек стал соображать, что залез этажом выше, а девица эта попадалась ему пару раз на лестнице.

– А у меня вот – день рождения сегодня.

– Заходи…

Изабель – не Изабель – какая разница. Оказалась она Моник.

Витек с грохотом поставил на стол бутыль и вот тут-то почувствовал, что праздник начинается и уже никто не может этому помешать.

Проснулся он поздно. Моник уже не было. С трудом оторвал голову от подушки. Вчерашняя бутылка была пуста, зато в постели образовалась солидная лужа.

Новый день начался.

## 4. Лихие люди

Деревня наша красивая. Ни у кого нет таких прудов, каскадом падающих между деревенских улиц, окруженных шарами серебряных ив.

Дуб у нас есть, стоит на краю деревни. Ростом он, правда, не особо выдался, чуть побольше яблони, но в основании так ноздреват и закручен, видать сразу – не меньше тыщи лет.

Долгожители тоже… Дед Степан такой был, с бородой. Спросишь его: «Годов тебе сколько?» (да и глухой как пень, пока ему докричишься, уж и сам забыл, что спросить хотел…). А он потрясет бородой: «Да разве ж, – скажет, – я помню, давно живу…»

Древний, в общем, как дуб.

Грибов в лесу было пропасть, видимо-невидимо, пока лес не извели. Идешь так по лесной тропинке, впереди брат, допустим, он налево-направо так грибам и кланяется каждый шаг. А ты за ним следом, и для тебя их столько же: на ходу растут.

Отец мой такое фото сделал – натюрморт постановочный. В саду на скамейке, в ряд, как матрешки, стоят грибки беленькие. Крайний – клопик пузатый, затем побольше, крупнее, крупнее и так дальше, с десяток. Завершает строй великан. А во главе отряда, генералом – бутылка «Московской». Генерал, как положено, ростом чуть меньше великана, но толщиной одинаковы.

Наблюдался еще счастливый народ. Был один такой – вот уж воистину счастливый… Одноглазый (другой был стеклянный), но счастью его это не препятствовало, роста невеликого, но крепышом смотрелся. Глаз его единственный вечно горит пионерским задором. К нему заворачивали симпатичные барышни, с ним дружили пацаны. Семьей обзавестись он не сподобился, но по окрестным деревням подрастали его отпрыски.

Со временем он перебрался в Москву. Кем он там был представлен – неизвестно, но духу вольному урона это не нанесло. Теперь уж москвич, но всяк свободный день, не говоря уж об отпусках, он в деревне.

Изба его стояла на курьих ногах, крыша уж заглядывала во внутренние покои, ступеньки, поднимавшиеся на крыльцо, ходили, как побитые цингой зубы. Сад, единственный в деревне, вопреки обычаям, был без всякой изгороди, доступный всем ветрам. День он мог просидеть за удочкой с пацанами, выудив пяток карасьих мальков («Мы ловим из спортивного интереса», – то и дело кидались пацаны его выражением, ставшим у них модным), вечером доставал свой аккордеон, выходил на крыльцо, окруженный теми же пацанами, выводил последние модные мелодии.

Неудивительно, что при таком хозяйствовании клюнул его красный петух и изба его выгорела дотла. Он не стал долго печалиться – на то он и счастливый человек, а поставил в саду шалаш, на манер индейских вигвамов: три длинные палки, связанные наверху узлом, закидал их соломой; от ближайшего столба протянул электричество, смастерил топчан, поставил телевизор и зажил лучше прежнего.


Зачем счастливому человеку дом, если он и так счастлив.

Много еще можно назвать прелестей нашей деревни, но самым примечательным, пожалуй, будет то, скажут жители окрестных деревень, что живали тут лихие люди.

Затеяли раз чистить колодец. Ну понятно, мы, пацаны, тут как тут; как можно пропустить такое дело. Это ж тебе не кузов машины вычистить, тут человек в преисподнюю спускается. Обвязанный веревками лезет в ледяной мрак, куда никогда не заглядывало солнце, и если есть там что живое, то уж точно таинственное.

Итак, один стоит на дне (а вода уж выкачана, как – не помню, да это и не важно, момент не интересный), другой сверху опускает ему ведро и затем, тяжелое, наполненное илом, тянет вверх. Таким образом должны они пробиться к ключу, затянутому илом. Ил, черно-синий, вываленный на залитую солнцем веселую кудрявую травку, так и дышит преисподней. В очередной порции черной ледяной жижи из ведра вывалился… кажется, это называется наган, с барабаном такой. Ну мы, пацаны, конечно, в восторге. Верхний мужик обтер «предмет» об траву, повертел в руках, заглянул в забитый грязью ствол, сказал:

– Да, кому-то он помешал… – и сунул себе в карман.

### Лёсик

Маленький Лёник не выговаривал свое имя, и получалось у него – Лёсик. Так и все стали звать его, умиляясь смешным выговором белоголового мальчика, – Лёсиком. Повзрослев, подрос он немного, так и остался недоростком. Нормальная в общем-то голова несоразмерно, казалось, велика была для его росточка и уж совсем не вязалась с детским размером ноги.

В начале семидесятых в электричке, подъезжая уже к своей деревне, обратил внимание на человека, сидящего поодаль. Никогда не видавши его раньше, я сразу вдруг понял – кто он. Казалось бы, мало ли по поездам людей с подобной внешностью: густой короткий ежик пшеничных волос (никаких признаков седины – чистое пшеничное поле), хищный ястребиный нос. Но вот взгляд!..

Он ни на кого не смотрел специально, но глаза – всегда готовность номер один – блуждали, как у ястреба в полете. Глаза черные чаще всего выражают покой. Жгут же как раз такие: яркие, серые. Он крепко смахивал, главным образом неистовостью (это лезло беспричинно из просто сидящего человека; в глазах ярость и затаенная сила), на голливудского актера Кирка Дугласа в роли Спартака или викинга.

Я решил: если поднимется на нашей остановке, значит, ОН.

Он поднялся.

В октябре сорок шестого местное НКВД сбилось с ног. Несколько месяцев уже никак не удавалось выйти на опаснейшую банду Лёсика. Среди всего прочего, убит председатель колхоза.

Да они не особо и прятались – рассказывает очевидец тех событий, пчеловод Максим Петрович. Каждое лето на Медовый спас он тащит мне банку своего янтарного чуда в подарок и страстно любит поговорить о ТЕХ временах.

По словам пчеловода, застреленный председатель был отъявленная сука. Все жители деревни, как и окрестных деревень – все до единого, – знали, где обитает братва, и никто их не выдал. Неожиданно по тем временам. Должны же были быть какие-нибудь активисты-коммунисты? Впрочем, коммунистов в деревне не было точно. А когда в году так сорок восьмом появился один – демобилизованный из армии офицер, – то звание это влепили ему как прозвище – коммунист.

Как ни гадай, а было именно так. Да и было-то всё до смешного просто. Таким ведь жизнь-копейка, будут они тебе из-за живота своего стойку на голове делать… Они так и жили, обычным порядком в обжитом малиннике, в доме Лёсика. Дом на краю деревни, и тут же начинается неглубокий, кустами ощерившийся овраг, через двести – триста метров уходящий в лес. А если учесть, что и население заняло круговую оборону, то понятно, что оперативникам пришлось-таки покувыркаться. Но, как известно, как веревочке не виться…

Расклад, значит, был такой. Лёсику как командиру – вышку. Известно, в тот момент смертная казнь была отменена и грозное ЭТО слово означало – двадцать пять лет. Остальным от десятки и дальше по возрастающей. Сколько их было, какова судьба каждого, мне не известно. Да ведь я и не летопись пишу. Хотелось вспомнить о тех из них, с кем жили мы рядом.

### Витя

Витя Дмитриевский был младшим в этой компании. Было ему не больше семнадцати. За молодые годы свои он и получил десятку. После освобождения погулял он недолго и опять сел, уже за ограбление аптеки в ближайшем поселке. Подсел, стало быть, Витя на наркоту в лагере. После второго захода вернулся как новый. С наркотой завязано было навсегда, но «Матюшинскую», как и магазинную любую, – уважал.

По возвращении в деревню – вроде как руки чесались, будто ТАМ они не работали, а на диванах валялись – Витя навел от самой нашей станции до деревни, да и в округе, деревянные мостки через многочисленные по нашей местности ручьи да канавы.

Топаю полем со станции в деревню.

– Садись, – Витя тормознул свой газик, – чего зря ноги топтать. – Явно ему поговорить захотелось.

Витя – высокий, стройный, широкоплечий, с классическими чертами лица, таким обычно приличествует сдержанная строгость, основательность, солидность в общем. А Витя был – хохотун. Смотришь на его заразительный смех, и кажется – не было у человека в жизни ничего, кроме вечного веселья.

Витя шоферил. Поначалу возил колхозное начальство, но в основном крутил баранку грузовика. Насидевшись за день в одиночестве, вечером отправлялся смотреть на ребячьи танцульки, где громче всех хохотал и веселился. А то насажает, сколько влезет в машину, девок и гоняет ночью по бездорожью в абсолютной темноте. Девки визжат от страха и восторга, а Витя… что? – Витя хохочет!

Невозможно было представить его сердитым или просто повысившим на кого-либо голос; на овцу даже или лошадь.

– Куда попёр, черт слепой! – летит обычно вслед нерадивому мерину, и дальше тот получал кнута по костлявым бокам. Как раз наоборот – Витя производил впечатление сверхмирного человека, как бы почитавшего всё вокруг за умиротворенное течение времени и свое такое же существование в нем: тихое, несуетное. Хотя сам рассказывал, как предъявлял билет контролерам в электричке. Впрочем, тоже со смехом и едва ли не сочиненное веселия ради.

– Ваш билет, гражданин? – это они мне строго так. Трое их. Баба такая, расплылась вокруг себя, еле меж рядов проходит, и два мужика, на мешки похожие.

– Билет ваш, говорят. Ну я им вытаскиваю из кармана, – Витя показывает и крутит перед носом похожий на корявый камень кулак. – Вот мой билет. Те как дунут в другой вагон, только пятки сверкнули. – Витя хохочет.

### Зур

Зур – это такое мудреное явление, что с ходу и слов не подберешь.

Он был ненамного старше Вити и скорее всего получил ту же десятку, так как после уже успел мелкими перебежками намотать себе еще двадцать лет. После первой отсидки жизнь у него складывалась по обычаю сезонного работника. Возвращаясь в деревню, он вешал на плечо кнут и шел во главе деревенского стада, пастухом: главная его гражданская профессия, которую он освоил. А к зиме опять в родные края, ненадолго, затем опять кнут на плече и опять комсомольская стройка. За какие подвиги его так трепало, не знаю. Точно можно сказать лишь, что по воровской части отмечен он не был. Значит, что тогда?.. Нрав своеобычный? – очень может быть.

Подробности его последнего похода более-менее известны.

После очередной командировки решил Зур, что пора бы ему, по основной своей стезе, и на пенсию. Угомониться. В соседней деревне приглядел он себе подругу жизни. И в деревне той жили приезжие рабочие, жили в деревянном бараке на десяток семей. Из их числа и была его избранница.

Зур решил обуютить этот сиротский угол. На все имеющиеся деньги накупил всего необходимого для счастья. Телевизор цветной! (цветной – это тогда, как сейчас что-то вроде хорошего автомобиля), мебель всякую, модные женские сапоги и даже ковер. Но, по его определению (кстати, позже, когда заходил разговор об этой истории, он уже не был так уверен), пока он крутился по обустройству их гнезда, подруга успела наставить ему рога, так он считал.

Расплата была мгновенной. Зур, не моргнув глазом, спалил дом: вместе с модными сапогами, ковром, телевизором. Никто из жильцов не пострадал, но, вернувшись с работы, на месте своего дома обнаружили кучу пепла и небо над головой.

Зур спокойно вернулся домой, по-деловому собрал вещи; мать по обыкновению напекла в дорогу вкусных пирогов – стал ждать, когда придут…


В кромешной тьме, в ноябрьскую ночь, снег с ветром хлестал мокрыми комьями. Дорога превратилась в непролазную топь, ни на какой другой транспорт не оставалось никакой надежды. Зур лупил по тощему заду свою кобылу, рассылая в черноту матюки налево, направо. Гнал выбивающуюся из последних сил лошадь до ближайшей больницы. В телеге в угрожающем положении тряслась рожающая. Как потом оказалось, была реальная угроза жизни; роды прошли тяжело и не без последствий. Поспел Зур, можно сказать, последней минутой, и лупи он своего коня чуть легче – неизвестно, что бы случилось…

Все это было уже после его последней отсидки, когда появились в деревне первые дачники.

Ну и конечно же с Галей, что чуть не разродилась в его телеге, стали они друзьями – Зур и Галя, экзальтированная московская дама, художница.

Вот они рядком на скамейке. Галя на правах верного друга пытается усовестить Зура (впрыснуть в его кровь широко интеллектуального гуманизма), видимо, этот штрих особенно мешает образу ее спасителя, за такое решение вопроса, каким он решил сбивать с себя рога.

– Саша, – говорит Галя, – там ведь не только краля твоя жила, ведь сколько семей без крыши над головой осталось! А если б еще сгорел кто-нибудь?..

– Да, это я, конечно, того… неверно сделал, – соглашается Зур. – Надоть было поймать ее, курву, в лесу, привязать к дереву, облить бензином и поджечь.

Галя беспомощно хлопает себя по коленкам и начинает часто моргать…

Зур представлял из себя (не задумываясь над тем, что это такое) человека абсолютной свободы. Не было над ним никакого начальства, ничем его нельзя было напугать, и по законам он жил каким-то собственным. И когда он основательно уже встал на прикол и, никого не спрашивая, взял и поставил себе домушку на пустыре, никто из начальства даже рта не раскрыл. А что тут такому скажешь, когда над ним небеса одни властны; чем его напугаешь, когда собраться в очередной поход ему – только штаны подтянуть. Удивительно, но, когда по каким-то причинам место это ему не понравилось или надоело, он умудрился участок этот, который сам себе отмерил, – продать. Продать землю, которая нигде не была зарегистрирована, ее просто не существовало. Тут надо сказать, что колхозная земля вообще не продавалась, но если уж очень купить хочется, то можно. Так новые хозяева и поступили, благо люди не бедные.

Новый дом Зур построил напротив своей матери, но не на деревенской улице, а под горой. Одной стороной улица обрушивалась в овраг, и Зур возвел дом прямо на склоне, градусов в сорок. И вообще жизнь повел по-новому.

Не стал он больше с кнутом ходить за деревенским стадом. Завел настоящее хозяйство: огород, корову, поросенка, конечно, тройку овец, кур несчетно, и главная гордость его хозяйства – лошадь. И как грибы в лесу растут – кучкой, без всякого порядка, рядом с домом натыканы были: сарай, баня, туалет, курятник, скотный двор, собачья будка. Издалека походило, что все это катится под гору и сейчас свалится в пруд на дне оврага.

Интересно, что и Витя, и Зур, обосновавшись в деревне, начали новую жизнь с благотворительности, так сказать. Витя, как уже было сказано, строил мостки, Зур на своей кобыле только успевал поворачиваться – кому вез дрова, кому сено, кому еще что. От оплаты категорически отказывался.

– Ты, Тань, в другой раз будешь мне деньги совать, я к тебе больше не приду, – говорил Зур моей матери, когда она хотела расплатиться с ним за услугу. Он не видел тут никакой доблести, считал, что помочь – дело естественное и размышлять тут нечего. В крайнем случае мог принять «борзыми щенками».

Во времена, когда Горбачев решил вырубить все виноградники – «Петр рубил бороды, я виноградники порублю – реформатором, как Петр Великий, в истории стану. Водочные магазины закрыть, пусть мылом торгуют, ситро пьют…», – бутылка стала главной валютой. Зур, правда, не был из числа жаждущих, для кого вопрос этот стоял остро.

Привез мне раз два здоровых бревна. Я пытался помочь ему скинуть бревна с телеги.

– Ты, молодой (когда-то он определил мне такое имя и иначе никогда не называл), в сторону, в сторону отойди, ноги пообшибаешь, я сам справлюсь, сам.

И вообще, дачников конечно же он почитал за людей неполноценных: «Вам, городским, – говорил он, – только бы губы намазать да на велосипедах кататься…»

Мать достала бутылку-презент со словами: «Знаю, Саша, ты не пьяница, но все-таки… Пойдем, за стол сядем…»

– За столами мне сидеть некогда, делов полно. Ты, ета, стакан лучше тащи, мы тут вот, на троих, с молодым разольем – и дело с концом.

Это он моей маме – по стакану в полевых условиях, – которая вообще никогда ничего не пила…

Встретив тебя, не обращая внимания на приветствие, с минуту смотрит; то ли не поймет никак, кто перед ним, то ли знает про тебя такое, о чем ты сам даже не догадываешься, – соображает, сказать ему или так пусть ходит. Впрочем, может, это только так кажется, но определенно, какой-то горох там катится. Затем как с цепи срывается, сыпет все свои секреты-новости. Там ему заказали сделать террасу, там окна менять, там крыша, а там дом целиком ставить; небольшой, правда, домик, но все же от фундамента до трубы, а это будет… и назовет цену. Обстоятельно доложит, за что и сколько ему заплатили, сколько выросло кочанов капусты, сколько мешков картошки собрал и сколько продал. Так хвалятся дети новой игрушкой.

Кроме своего хозяйства – только успевай поворачиваться: доить корову, девать куда-то это молоко, на зиму заготавливать сено; корова, лошадь, овцы, поросенок, куры, огород… о-хо-хо! – да еще быть первым на деревне строителем. Вокруг деревни, как грибы, стали расти дачные участки, и Зур был там нарасхват.

Ростом и без того мал, да еще сутулый: руки до колен, похож был на комок, который скорей перекатывается, чем идет. Самым крупным элементом в нем был нос. И сутулился, казалось, он оттого, что нос перевешивает, еще чуть-чуть и клюнет землю. Как управлялся он со всем этим?.. – духом, видать, был жилист.

### Хрустальная

Разговаривая с ним, нужно было еще понимать, что говорит он.

Встречаемся на станции.

– Далеко? – спрашивает.

– В Серпухов.

– А я на Тарусскую (соседняя станция). За очками. Вечерами, знаешь, люблю книжку интересную почитать. А очки, знаешь, негодные стали, за новыми еду.

В электричке, усевшись напротив, начинает освещать свои планы:

– За хлебом в старый магазин зайду, булки там хороши. В хозяйственный тоже, краску там красивую видел – голубую, скамейку у дома покрашу.

Эстетика была у него не последним делом. Так в доме у него висел ковер, во всю стену – ковры, видимо, он считал в доме вещью необходимой: на ярко-голубом, почти в натуральную величину, в прыжке застыл огненно-рыжий тигр.

Ничего рассказать не успевает, его станция.

– А… черт с ней, с тобой до Серпухова поеду. А там к «Хрустальной». Сразу с вокзала ей позвоню, а там уж она встречает. У ей, я как приезжаю, всего полно. Закуски там всякой, телевизер; у мне тоже телевизер, но я редко смотрю, больше почитать люблю, только чтоб книжка хорошая была. Пироги с грибами… но это когда грибы пойдут. Другой раз я сам ей привожу. Или этих, круглых, навертит – пельмений разных… У Краснооктябрьской, вот, там не то, там особо не разъешься, – это в Москве которая, но там я нечасто бываю. И ласковая тоже, ага… И конфеты горой всегда пряма, в тарелке насыпаны. Там и из шоколада, и с повидлой, и с этими… с медведя́ми на картинке – всяких полно.

Она на фабрике, на этой, «Красный Октябрь». В голубых своих носит, в трусах. С собой мне всегда накладет, полны карманы. Я у ей в ванне всегда лежу, а она – ласковая, да… и ногти мне на ногах обстригает…

А эта всегда селедочки на закуску нарежет, с лучком, ага… И везде хрусталь у ей – не, ну точно – по всей квартире!

Хрусталь он явно путает с фарфором, но хрусталь даже лучше.

– Она, это, на поездах работает, в Китай все ездит, вот и везет оттуда, вся хрусталем обставилась, полон дом.

Я за нее опасаюсь… Она же приедет, побудет чуть и опять едет. А там уж на дело идут! Звонят – нет ей, и пошла разведка… Опасаюсь.

Дальше объясняет подробно, как добирается к ней с вокзала, и тут же без остановки начинает рассказ о том, как недавно ездил в Москву навестить родственников.

### За желтыми

– …Мне бы в Серпухове сойти-то, там этих, магазинов-то, полно. Ага. Да уж, смотрю, мимо пролетел. Бутылку-то я взял, а вот желтых-то нету. Без желтых никак нельзя. Ейный муж, он этот, ну, которые вот по заграницам работают.

– Дипломат?

– Во, во, точно. Они там в высотном доме живут, на набережной. От Курского пешком недалеко будет. Там, едрит твои маталки, так просто не зайдешь. Докладать надо.

Теперь что делать? Выскакиваю на первой остановке, а из окна уж вижу, магазин прямо у станции. Захожу – нет желтых! – етит твою за ногу.

К концу рассказа только соображаю, что желтыми называет он апельсины (без которых никак нельзя).

– Перейди на ту сторону, говорят, там другой магазин. Кинулся туда, там магазин вообще закрыт. Я опять на станцию. И как раз вижу – поезд. Я бегом по лестницам этим… А он, собака, усы мне утер, перед самым носом тронулся. Смотрю, автобус стоит, пыхтит, щас тронется. Я в автобус – встретится магазин-то. А он за поселок, а там лесом да лесом. Спрашиваю – оказывается, он на какую-то турбазу, оттуда и не выберешься. Обратно, думаю, надо. Выпрыгиваю, пока совсем не завез. Дорога, смотрю, таким крюком загибает, а дело-то к вечеру. А вокруг черная уж заходит. Как грохнет да ливанет… Елки моталки, я тада, как лось, не разбирая дороги: по кустам, по кочкам, через овраги, да в болото и ахнул. Прямо как в Сибири тада. Там я тада в побеге был. Мне три месяца оставалось, а я чего-то решил… – за компанию больше. У него-то впереди еще ого-го сколько: вдвоем и дернули. Он сразу почти утонул, в болоте. У нас-то что, разве это болото? – грязь одна. А там настоящие. Он и испугаться не успел, ушел за минуту.

Я один. Ладно, иду. А шамовка-то почти вся с ним ушла. У меня аж под ребра ломит. И тут – вертолет. Я прятаться; в траву зарылся, но, видать, всё равно заметили. Вертушка встала надо мной, а из нее лестница. С лестницы человек, пониже спустился и раз – мешок кидает. Оказывается, меня с геологами спутали, разыскивали их. А там в мешке, ё-мое, шоколад, колбаса, хлеб, рыба соленая…

Через пару дней выхожу к трассе, вот она, линия поезда. А ОНИ уж меня по телевизеру видят, а я-то их нет! Ну, в общем, мне за это пару лет накинуть полагается, а я им такую сушилку сделал. Кто еще мог сушилку сделать – никто. В результате я всего два месяца пересидел.

А тут и не болото вовсе, а по коленки увяз. А я ж в ботиночках, кабы в сапогах был… Да, как в сапогах-то ехать, с желтыми и в сапогах… не, нельзя.

Теперь что – хошь не хошь, обсушиваться. Дождь угомонился, но вокруг одна вода. Пока с костром провозился – совсем стемнело. Над костром, это, корягу длинную приладил, разделся, развесил, значит, всё свое – сижу в чем мать родила, сушусь. От ботинок, тряпья пар идет. Тут чувствую, запахло странно. Глянь, а от штанов это уж не пар – дым пошел. Рванул я эту вешалку, всё опять в мокроту полетело. Ботинки в огонь; еле выхватил. А вот штанина одна обгорела. Но не сильно так, сантиметров на десять. Так и пошел: с одной стороны мокрый, с другой поджаренный.

До Москвы уж к ночи добрался. Они уж спать собирались. А желтых я в ресторанном буфете купил. Без желтых никак нельзя.

### Конфликт

Весь остальной мир у Зура существовал как бы отдельно. И люди у него были какими-то другими существами, вроде мух: жить с ними приходится, но соединить их с собой в некую общность никак не складывалось. Иной раз Кирилла, соседа, друга своего, Игорьком назовет, разницы большой он не видел, соприкасался с этим остальным миром, когда сам высовывался по каким-либо надобностям, и достать его из этого равновесия было непросто.

Издалека еще полетело: «Ну ты, Зур рваный», – звериный рык. Напористо, паровозом, едва не срываясь на бег, подходил молодой парень, за ним поспевала его подруга.

Странно, откуда столько агрессии из-за такой ерунды. Выходило что-то вроде не отданной вовремя веревки или подобная какая-то ерунда.

Приблизившись, парень с ходу, в прыжке сунул кулак. Но Зур увернулся, и удар пришелся в плечо. Тут же сбоку на него прыгнула подруга парня и сам парень. Все повалились, клубком стали кататься по земле. Зур каким-то образом выполз из-под них, они кинулись на него снова. Под ногами у Зура оказалась тяпка (грозное оружие в драке: на длинной ручке острая, тяжелая лопатка под прямым углом). Зур схватил тяпку и кинулся на них. Первый удар прошел мимо, лезвие по рукоятку вошло в землю. Девка опять вцепилась в Зура. Он скинул ее и взмахнул ей над головой. Та кошкой метнулась в сторону, и острая лопатка хватанула землю в сантиметре от ее пятки (попади он, пятки бы не было, а по голове пришлось бы – голова пополам). Я насел на Зура сзади, стиснул его руки, и мы повалились на землю. Парень с девкой успели убежать.

Удивительно, Зур тут же успокоился, как от мухи отмахнулся.

За баталией наблюдал, сидя на скамейке, старик сосед, сказал:

– Вовка, Зур теперь пускай бутылку тебе ставит – ты его от нового срока спас.

Нападавшие, кстати, личности тоже с тараканами. Не о них тут речь, но раз уж они вклинились, пару слов и о них тоже.

Вадим, так звали парня, отсидел пару лет за хулиганство и из лагеря привез подругу, тоже отбывавшую в тех местах срок. Поселились в деревне. Чем они жили – неизвестно; огород стоял заросший бурьяном, картошкой по осени запасались с колхозного поля.

Остатки последнего поколения деревенских жителей… Было еще двое, кинувшихся было, как подросли, в город, покрутившись там пару-тройку лет, сбежали обратно. Город, оказалось, предполагал строгую жизнь: серьезная работа и совсем несерьезные условия проживания – общага или комнатушка в коммуналке за ползарплаты. А вернувшись на родной простор, делать уже ничего не хотели.

Что за причина была у этого Вадика, неизвестно, но он застрелился, и самое жуткое – из самодельного пистолета. Подруга его по наследству перекочевала к одному из тех двоих. В огород они также не совали носа, но завели козу. Прожив (все-таки) несколько лет, подруга утопилась в лесном пруду за деревней.

Вернемся-ка лучше к Зуру, эти какие-то мрачно-скучные.

### С соседом на веранде

Трогательно-сентиментальная дружба у Зура с соседом его Кириллом, тоже московским художником. Вечером сидят они у Кирилла на веранде. Перед ними поллитровка, рюмочки маленькие (один – интеллигент, другой – не особо пьющий), ужинают. Всегда у них занимательный разговор, хотя чаще всего они как индейские шаманы – каждый поет свою песню. Но это им не мешает, они интересны друг другу. Как и положено близким людям, периодически они жестоко ссорятся, по несколько дней не разговаривают.

Но вот Зур крадучись подбирается к соседской калитке – ему надо внезапно огорошить соседа своим появлением, иначе вдруг не получится? Встретившись взглядом, виновато топчется с ноги на ногу, говорит: «Кирилл, грибков вот принес, беленькие. Суп сваришь». Сует пакет через калитку и, не дождавшись никакого ответа, быстро уходит. Через пять метров оборачивается:

– Только с лапшой, с лапшой обязательно!

Вечером они опять на веранде.

На могилу Зуру Кирилл поставил дубовый крест, который хранил для себя. Конечно же, Зур не мог не стать творческим объектом для Кирилла. Один из портретов появился в германском журнале. Кирилл показал журнал Зуру – хотел удивить и порадовать. Реакция оказалась точно как у коровы, если бы той сунули под нос немецкий журнал с ее портретом.


Хороша была и первая их встреча. Кирилл с женой Наташей, маленьким сыном приехали в новоприобретенный свой деревенский дом. В первый же день встретили соседа. Сосед по-рабочему экипированный: в спецовке, в сапогах; на голове легкомысленная кепка из белой тряпки с нарисованным зайцем и желтым пластмассовым козырьком (такие носили на черноморских пляжах), вполголоса ругал кобылу, собираясь в путь; та, чувствуя свою виноватость, глядела в землю. Решили пригласить соседа в гости, познакомиться. «Сосед ведь!» – говорила Наташа, подчеркивая важность.

Подошло назначенное время, но сосед не являлся. Подождали еще, нету.

– Пойду-ка я схожу за ним, – решила Наташа, – забыл, может.

Когда она вошла, сосед стоял посреди комнаты при полном параде. В синем костюме, рубашка розовая и яркий, пестрый галстук с большим узлом. Сапоги заменили коричневые ботинки на высоких каблуках.

– Иду, иду, – Зур, увидев вопросительное лицо новой соседки, полез под кровать…

Наташа: «Что это, прячется, испугался что ли?» – не могла понять. Под кроватью что-то происходило. Торчали только башмаки, выписывая странные кренделя; то они ныряли вглубь, то выскакивали наружу, будто хозяин их рыл там землю или грыз доски.

Наташа нагнулась, пытаясь заглянуть, но ничего не было видно. Для этого пришлось бы вытянуться на полу, на это она не решилась. Попробовала заглянуть сбоку: но и там не удалось ничего увидеть, мешали ящики с луком. С другого бока висело длинное покрывало.

Пыталась сунуть под него голову, но стальной каркас преградил путь. Тогда, приседая, поднимаясь, приседая опять… – в такт снующим башмакам, пытаясь по характеру их движения угадать, что же все-таки происходит, и – не угадала.

Так она танцевала вокруг кровати минут пять. Наконец хозяин сам выполз. Отряхнул коленки и жестом показал – теперь точно готов!

Вечером, оставшись одни, новоселы долго бились над этой загадкой, но так ни к чему и не пришли. И только спустя время, когда сошлись с соседом совсем близко, стало ясно, что под кроватью у него стояла пятилитровая бутыль с брагой.

Значит, Зур был так напуган приглашением московских интеллигентов, что понадобился допинг, унять дрожь в коленках – хлебнуть для храбрости… А ты говоришь, ничем напугать его нельзя.

Сентиментальности во всяком человеке есть место…


Теперь тут живут другие люди, и никто не помнит, кто тут жил до них. Дома подтянулись повыше ростом и обросли стальными глухими заборами (по моде), отгородившись от окружающей природы – мешает… Новое время – новые нравы, ничего тут не поделаешь. Навстречу – мама, еще молодая, дочка уже взрослая; не здороваясь, интересуются, как пройти на большой пруд. Получив ответ, молча следуют дальше…

И все же по обочинам дороги взрывает землю желтая пахучая кипень; гудит пчелами и шмелями, цикорий синей волной дразнит бледную голубизну неба и ватный, против солнца лес тоже со мной, и душа радуется, и вообще… здорово!

## 5. Сценарий

Позвонил приятель, известный режиссер-документалист, лауреат многочисленных премий, обладатель всевозможных званий и наград.

– …Мирок у вас там тесный, наверняка и с художниками встречаешься, возможно, даже и за столом.

Приятелю заказали фильм о французском русском художнике, и теперь он хотел услышать от меня, что из себя представляет заказанный персонаж, что именно делает. Известно было лишь то, что проживает он в культовом месте, где жил последнее время и похоронен великий Ван Гог, в маленьком городке-деревушке под Парижем, Овере.

Сила документалистики, как всегда мне казалось (я страстно люблю документальное кино), в том и есть, что режиссер раскопал и показал зрителю диковинный сюжет или обратил внимание на то, что не способны видеть мы в повседневной своей суете.

С художником был я знаком, но сказать о нем было нечего.

– И охота тебе возиться с этой тоскливой поденщиной?

– Ну, это ж заказ, деньги, понимаешь…

– А знаешь, сделай-ка ты вот как, – и я вкратце изложил на ходу вырисовывающийся сюжет. – Вот это фильм будет! Хочешь, я тебе сценарий напишу.

Слушая мой пересказ, он хохотал, таращил глаза в восторге, затем прагматично отрезал – неформат. Заказчик не поймет… Сценарий мой несостоявшийся был отвергнут, и появился рассказ.


Алексей А приехал в Париж к своему другу В (бэ). Для всякого русского художника Париж заманчивое место. Посреди города кудрявая башня, музеи-галереи, классиками описанные бульвары и набережные, французская гармоника и толпы эксцентриков. Но главное чудо для Алексея – маленькая деревня под Парижем, вангоговские места, Овер.

Кумир, учитель, вдохновитель – Ван Гог для Алексея был, что называется, ЕГО ВСЁ! Неужели (со страхом воображал Алексей), неужели он будет стоять, своими вот ногами, на том самом месте, где за холстом стоял гений перед деревенской церквушкой, изображение которой многомиллионными тиражами разлетелось потом по всему свету. Запросто вот так пройдет по дороге, по той самой, через пшеничное поле… Запросто? – не получится: будут дрожать и подгибаться колени. Зайдет в крохотный садик доктора Гаше, где будут (неужели в самом деле будут) цвести те самые ирисы, голубые… А кровать в ЕГО комнате, СТУЛ?!.. Господи, дай сил пережить всё это.

Поначалу Алексей не смел и заикаться, но, понемногу освоившись, заявил Николаю, что не посетить Овер он просто не может. Добираться своим ходом оказалось не совсем удобно, отправились на машине знакомого Николая, человека тоже в своем роде яркого. Так, в магазине, выбирая вино, тот сразу заявил, что в вине они ничего не смыслят, что настоящее вино не может стоить меньше пятидесяти евро, что он сам возьмет им правильное вино. Будучи человеком строгих правил и в экономии не уступающий настоящим французам (экономия для французов есть национальный вид спорта), выбрал и взял бутылку за семьдесят евро.

Николаю хотелось для друга поразнообразить поездку, украсить, устроить маленькое путешествие, а в самом Овере зайти в гости к приятелю своему – художнику С (ц то есть), проживающему там же. Дав небольшой крюк, въехали в симпатичное местечко, где перед прудом стоял небольшой ладный дворец, тоже отмеченный в туристических гидах. К пруду вела аллея древних платанов, таких, что не возьмешь и в четыре обхвата. Дальше была маленькая церковка, невзрачная на вид, но, когда вошли внутрь, прыснули яркими пятнами чудные витражи.

Доехали. Толик С ждал на площади. В сумке у него заждалась литровая бутыль клошарского вина, и он страдал от нетерпения. Встретив гостей, сразу потащил было всех к себе, но гости сперва хотели к Ван Гогу.

– Ну, не хотите ко мне, на речку идем, речка-то у нас какая… надо ж присесть за знакомство, – вид у него был уже прилично наприседавшийся.

На реке уселись в траву у самой воды. Толик достал свой литр. Мимо медленно тянулась баржа.

– Я каждый день тут. У меня ритуал. Встаю в шесть, готовлю жене завтрак – ей в Париж на работу. В семь она выходит, и я за ней следом. Магазин, правда, у нас с восьми открывается, но по пути у меня четыре барные точки. Пока все обойду, уже и магазин готов. Беру пару вот таких вот, – на бутыль показывает, – и к реке заворачиваю. В сумке у меня всё с собой: стакан, штопор – это всегда, закуска, для уток тоже хлеб беру. Сажусь так вот, на речку смотрю; утки плывут, бывают и лебеди. Но я всю не выпиваю. Стаканчик налью, покормлю уток и домой. А уж там, за работой, обе и дотяну к вечеру.

– Нет, – водитель отодвинул клошарское, – давайте-ка вот этого, – достал свое правильное.

После реки Алексей повел всех – он знал всё про Овер не хуже любого гида – в музей-квартиру: маленькая комнатка в маленьком отеле, где и проживал гений. Толик сморщился, будто под нос ему сунули гадость. Заходить в дом он категорически отказался, уселся дожидаться на улице. Затем компания направилась на другой конец поселка в дом доктора Гаше. Толик взорвался:

– Там-то какого черта вы не видали, дом как дом.

Его не слушали, и он, пошатываясь уже, потащился позади всех, выплевывая проклятия. И тут в знак протеста С в дом не пошел, а демонстративно разлегся в саду на исторической скамейке; вытянул ноги, обнажив из-под майки пузо, и захрапел. Появился охранник, растормошил художника и строго, но деликатно стал объяснять, что тут музей и спать тут не полагается. Лениво поднявшись, Толик в знак протеста достал початую бутылку и на ходу с забубенной лихостью, запрокинув голову, всадил очередную порцию.

Дальше оставалось главное – кладбище. Тут уж С просто взревел, категорически идти отказался. Ему предложили идти домой и дожидаться гостей дома. Постояв минуту, все же поплелся вслед за всеми. На кладбище Толик неожиданно оживился.

– Непременно надо выпить, – заявил он. Достал недопитую бутылку, стал совать всем стакан под нос, махать руками, шуметь, как у себя на кухне. Парочка, направлявшаяся к могиле, вдруг остановилась, настороженно потупилась, повернули в обратную сторону.

– Художнику, художнику надо налить, – бушевал Толик – и на мемориальной плите установил свой дежурный стакан.

А прямо за оградой волнами ходило не поспевшее еще пшеничное поле. Была и дорога, и казалось, сейчас вот поднимется над дорогой, закричит вороньё, как на картине.

Дома у художника опять появилась бутылка. Рассадив всех в ряд, как в театре, торжественно (слегка заносило) с упорством ставил к стене холст и замирал с тайным достоинством. Затем, строго вглядываясь в лица, пытался углядеть реакцию. Но никакой реакции выявить не удавалось.

Внизу послышалось шуршание, и Толик спустился встречать жену. Терез, так звали вторую половину (именно половину, так как вместе они, дополняя друг друга, составляли единый сложный организм), была в своем роде необыкновенной. Говоря, скажем, о спичках или головке лука, пускалась в пространные рассуждения и делала (глаза искрились) такое лицо, будто дарила миру неведомую доселе истину; на всякий предмет у нее было особое мнение, и во всяком деле она считала себя лучшим в мире специалистом.

Войдя в комнату, где сидели гости, с ходу обрушила на Николая шквальный огонь.

– Какого черта ты потащил их на кладбище к какому-то ничтожеству, к дураку этому Ван Гогу. Ну ладно, эти вот – дурачье московское, чего с них взять, они не понимают ничего, но ты-то человек грамотный, ты-то знать должен: Овер – это С, а не Ван Гог какой-то. Как можно мешать С с этим творческим импотентом, этим жалким карликом в искусстве. Все приезжающие в Овер сразу должны идти, нет – бегом бежать к художнику С. Ты должен был объяснить всё это этим дуракам, а ты, пожалуйста, потащил их – глядите, любуйтесь… Идиот.

Поезда, корабли, самолеты разнесут творчество С по всему свету, – в ударе Терез впадала в литературный транс, – искусство С взорвет мир…

Художник С сорок лет делал одну и ту же картину. Давно уже не замечая отсутствия какого-либо прогресса, как каждый день варил один и тот же суп, потеряв способность оценивать свою работу, каждый день вымучивал один и тот же сюжет, случайно подвернувшийся еще в студенческие годы, который к тому же множество раз до него перетерли сотни других художников.

С любил народную музыку – Русланова любимая из любимых, вкуснейший готовил борщ, сам солил селедку (французская не отвечала должному вкусу), на французском мог объясниться лишь в булочной да в пивной – в общем эдакий заправский славянофил. При этом – тут и черту задача – Россия для него как давно забытый неинтересный сон. Он понятия не имел, да и не интересовался, что там происходит. Не знал, как там живут двое его детей. Однажды побывав (по делу) на Родине, выскочил оттуда, как из ледяного душа.

Целью поездки было показать свой товар сказочно вдруг разбогатевшим соплеменникам. В одной только Москве, слышал он, около ста тысяч миллионеров-миллиардеров – город целый… «Надо же, – думал он, – такой город; идешь по улицам: ни дворников, ни полиции – одни миллионеры». Сунувшись туда-сюда, оказалось, творчество его интереса не вызывает. От души нахлеставшись с двумя старыми друзьями, не протрезвев толком, взобрался в самолет и отбыл восвояси – тепленький свой сонно-уютный мирок: бар, борщ, бордо…

Теперь художник, расставив перед гостями свои холсты, надувшись, ждал рукоплесканий. Но гости сидели молча и больше смотрели по сторонам, как прячут взгляд при виде чего-то неприличного.

– Безусловно, в Овере будет открыт музей художника С, – не унималась Терез, – отели для паломников…

Художник подошел к уныло сидящему на табуретке Алексею.

– Чего сидишь-то как пень, сказал бы чего-нибудь.

– Чего сказать?..

– Расскажи людям, чего видишь тут. Разве тебе не напоминает это великих майя, индуистских богов, Шопенгауэра… – С чувствовал, что каша какая-то повалила – сенегальские марабу… И тут – хрясь, что есть силы кулаком в ухо ненавистному гостю-молчуну. Алексей полетел с табуретки в угол. Глаза, Николай заметил, у него побелели глаза и смешно задергалось правое веко. Как тогда – вспомнил Николай.

Давно, еще там, в России, молодыми совсем, вдвоем отправились они в путешествие по Волге. В маленьком городке шли они по пустынной набережной, город оставался позади и открывался вольный простор. Колька, по привычке своей, возбужденно болтал, размахивая руками, метался то вправо, то влево. Навстречу шла компания, человек шесть, местных. Николай заметил их, только когда столкнулись, вернее, он задел крайнего плечом. Боковое зрение выхватило руку, в которой (на двух пальчиках) висела трехлитровая банка, на донышке остатки пива, грамм двести. Банка грохнулась на асфальт. Чуть замедлив шаг, вполоборота бросил: «Извините» – двинул дальше.

– Эй, что за «извините» – платить надо, – здоровяк в майке, из которой торчали сплошь разрисованные руки. Остальные обступили их кольцом.

– Платить, говорю, надо, – повторил разрисованный.

Мелькнула мысль, что те хотели, чтоб банка упала… но соображать было поздно. Николай достал из кармана рубль, протянул парню. Тот скалился в улыбке, два передних зуба были стальные, зло горели на солнце.

– Это мало, ты нам праздник испортил.

– Мужики, да на рубль вы целую такую банку купите.

– Сказали же тебе, мало…

У остальных весело бегали глазки. Нелепость положения заключалась в том, что в кармане у Николая засела солидная пачка денег всё крупными бумажками. Практичный Лешка выговорил уж его за это, сказав, что не стоит таскать в кармане такие деньги, а брать надо по мере надобности в сберкассе. И теперь, вытащив вместо одного рубля хотя бы десятку, чего эта компания не ожидает, вывернут всё.

Лешка: «Ребята, мы же вам заплатили, чего еще надо».

Здоровяк сразу сунул Лешке кулак в лицо. Лешка устоял на ногах, но из носа пустилась кровь. И Николай запомнил эти побелевшие глаза и подергивание века. Лешка кошкой бросился, вцепился здоровяку в горло бультерьерской хваткой и задушил бы наверняка, даже если б прыгнули на него все остальные, – не удалось бы им отодрать, выдрать из его железной хватки, если б не менты. Коляска с тремя милиционерами, издалека еще заметив подозрительную возню, подкатила с писклявым воем.

Да, подергивание века… Быстро подхватил Алексея под руку – главное, не дать тому опомниться – уходим, всё.

Терез:

– Куда вы, Николай?

– Извини, Терез, визит окончен.

Хозяин в недоумении (руки в стороны) никак не мог сообразить:

«Что, собственно, произошло, куда это они?..»

Через неделю Толик С звонил Николаю, рассказывал про уток на реке, как, увлекшись, он сунулся одной ногой в воду, про изготовление борща, что с трех часов утра трещат, спать не дают ему скворцы, и вообще – жизнь замечательна.

Ну что, пожалуй, попадись это в руки хорошего режиссера, неплохой мог бы получиться фильм.

Или как?..

## 6. Сентиментальное (Рассказ хулигана)

Я возвращался из Питера самым медленным, самым неудобным дневным рейсом – так получилось. «И поезд-то полупустой, одни дураки и неудачники на таком ездят», – отметил я про себя. В купе сидел человек, бессмысленно уткнувшись в окно на прохожих, шлепающих по мокрой платформе. Больше в купе никто не пришел. Когда тронулись, человек как бы очнулся, достал из сумки бутылку коньяку, представился: «Сергей. Ехать-то долго, не возражаете»? Я не возражал.

– Туда или отсюда?

– Отсюда.

Оказалось, он москвич, джазовый музыкант, кларнетист.

– По делам, значит.

– Да не знаю, можно ли назвать это делом. Со мной такая странная происходит вещь… – замолчал. – Вот и сейчас, зачем приехал, не знаю.

И потянулась история, едва поместившаяся на весь путь. И все это за бутылкой, говорил он сбивчиво, путано, перескакивал с одного на другое, иногда начинал заикаться; потом вдруг замолкал, затем взрывался и говорил, говорил; быстро – боялся, что его не дослушают до конца…

Я попробую пересказать это проще.

В Питере проходил джазовый фестиваль. Успех неожиданно оказался ошеломляющий. Толпа орала, соперничая с музыкой, и в какой-то момент казалось, вот-вот полезут на эстраду и начнут хватать за руки. Эмоции лезли через край и создавали иллюзию невесомости. Потом пьяная карусель на всю ночь, и, помнится, уже в такси ходила еще по рукам бутылка шампанского.

Утром оторвал свинцовую голову от подушки, сообразил: впереди еще целый день (у него был ночной поезд), решил, что встречаться ни с кем не будет – отдохнет в одиночестве. Однако выпить хотя бы пива придется: ходить с чугунной головой весь день невесело.

На Большой Морской в кафе съел замечательные домашние пельмени, выпил пива и на Невский вышел бодрый, с желанием прожить еще сто лет. «Иногда все-таки приятно ходить вот так без всякого дела, крутить головой по сторонам», – подумал он про себя. На фасаде Строгановского дворца баннер зазывал посетить выставку старинных духовых инструментов. «Любопытно», – решил зайти. В первом зале он прочитал, что экспонаты были привезены из московского музея музыкальных инструментов, из Нижнего Новгорода, Дрездена, Севильи, Милана и еще какого-то итальянского городка, название которого он тут же забыл. Посетителей было немного, но и пустыми залы не назовешь. Везде ходили люди.

Посмотрев выставку, хотел уходить, но вернулся еще раз взглянуть на экспонат, особенно заинтересовавший его. Фагот конца XVII века. Трудно было сразу понять, чем он так интересен; но вот цвет дерева необычен; тусклые металлические части вроде как светятся изнутри… И у Сергея вырвалось вслух:

– Какая восхитительная вещь!

Он не обращался ни к кому конкретно. Кто-то стоял рядом, но он не обращал внимания.

– Да, такие были мастера, – ответ сбоку.

Сергей повернулся – рядом стояла девчонка (показалось именно девчонка) – тонкая, стройная, прозрачно-бледнолицая, несмотря на стоявшую жару. На ней была тонкая рубашечка, просто перехваченная узлом чуть выше пупка, и суперкоротенькие шорты (кажется, появилась такая мода у девчонок), ну чуть подлиннее трусов. Она сказала что-то еще, но Сергей уже не слышал.

Тут надо отметить свойство характера его. Хоть он и с молодости публичный человек: всю жизнь на эстраде, в толпе, – вне сцены был крайне застенчив; в себе неуверенный, всегда предпочитал стоять в сторонке. С женщинами совсем плохо: не знал и руки куда деть и говорил всегда невпопад. Но случалось, когда выпьет, вдруг просыпалось неведомое… Несмотря на приличный уже возраст, вселялся в него пацан и хотелось прыгать молодым козлом; становился болтлив не в меру и даже какой-нибудь великосветской львице мог влепить такой «комплимент», что у той от восхищения вспыхивали глаза и падала надменная маска.

К нему вернулась та легкость, которую он ощутил на улице, и прямо какой-то чертик всадил ядовитую иголку в зад. Позднее, много раз вспоминая, не мог понять, как вообще могло это произойти, как он мог выкинуть такое колено, вовсе не свойственное его природе.

Он неожиданно сунул руку ей между ног там, где кончались ее шортики, и ущипнул за нежное тело.

– Ой! – вскрикнула она. Но не от страха и неожиданности, а… – Больно же!

– Извините, больно я не хотел, но у вас такие смешные штанишки, что невозможно не поозорничать.

«По идее она должна была бы, как минимум, влепить мне оплеуху, – думал Сергей. – В музее, на виду у всех… Конечно, скорее всего никто ничего не заметил, но все же не в лесу. Старый потрепанный тип, от которого к тому же за версту разит перегаром… запускает руку… кошмар!» Но все это он думал потом, а тогда чувствовал лишь, что жизнь все-таки веселая штука.

– Пойдем-ка пиво пить, холодное, душно тут, – предложил он.

– Пойдем, – ответила она просто и спокойно.

«Девчонка-то смешная и, возможно, даже чуть-чуть вульгарная, но для прогулки по городу в самый раз», – мелькнуло у него.

В кафе оказалось, что ничего спиртного она не употребляет, даже пиво, и не курит. Неожиданно… Она взяла сок, а он пиво. Оказалось, на выставку она зашла по пути с работы. Приглядевшись поближе, он решил, что вообще-то она не такая уж девчонка, но все же достаточно молодая. Женщина в серьезном возрасте не станет ходить на работу (работала в институте археологии) в таком наряде даже в жару.

Потом бесцельно шатались по улицам, и было по-детски беспричинно весело. В какой-то момент он развернулся и пошел перед ней задом, изображая сцену: размахивая руками, театрально кривляясь и даже пританцовывая, стал читать пришедший вдруг стих.

«…Брел долинами и холмами, лесами, болотами и берегами рек и видел, как все вокруг радуется, что пропал человек…»

– Ваш земляк, с этих вот невских берегов – Олег Григорьев.

И хоть стих не соответствовал моменту, в исполнении его звучал как бравурный марш.

– А пойдем ко мне, это недалеко.

«Так, – мелькнуло сразу, – развеселая девица тащит к себе домой. Вот это в мои планы не входило».

Вспоминалась неадекватная ее реакция на его неадекватные действия. Но признаться, выказать хоть на миллиметр трусость было невозможно, и, решив про себя, что ни при каких обстоятельствах дальнейшего развития событий быть не может, резко выдохнул:

– Идем.

– С мамой познакомлю.

«Мама» окончательно сбила с толку.

– Ну, раз с мамой, надо бы тортик, что ли, к чаю.

В кондитерской взяли торт. По облезлой лестнице поднялись на 4-й, может, 5-й этаж. И за дверью неожиданно оказался особенный мир. Да-да, не просто красивая квартира, а именно мир. Было видно, что живут тут особой жизнью. Квартира была нестандартной. Из большой комнаты узкая лестница поднималась еще на этаж, но пониже. На стенах много фотографий: экзотические города, старинные карты. На одной (не сразу и узнаешь) изображалась Европа XVI века. и часть Северной Африки. Как странны были привычные уже очертания государств. Гренландия – ледяная глыба – нависала над Европой, угрожая раздавить континент, так что полностью и не поместилась. А итальянский сапожок оказался неожиданно коротким и не в меру широк. Кто-то рассандалил его, натянув на здоровенный не по размеру лапоть. А Россия белым пятном вообще уходила в бесконечность. Было много диковинных вещей, предназначения которых Сергей даже не знал.

Мама, не старая еще, красивая женщина. «Пожалуй, в молодости-то покраше дочки была», – подумал Сергей. И глаза такие тихие и умные. Пили чай. Мама рассказывала о своей жизни. Занималась она наукой – археологией (и это уже дочка нырнула туда же по ее стопам), написала толстые книги, исколесила тысячи и тысячи километров. Рассказывала просто – не как для гостей, а вовсе не желая произвести эффект, говорила, как вспоминают прошлое среди своих близких.

И как-то так выходило, что незатейливый в общем-то разговор захватил Сергея. Хмель вылетел начисто, и он с жадностью слушал этих двух женщин. Сергей, как это часто бывает у людей яркой профессии, мало знал и еще меньше интересовался тем, что происходит за пределами своей профессиональной среды, где даже анекдоты были на музыкальные темы: «В доме композиторов Шостакович выходит из туалета, а навстречу ему Долматовский…»

Большинство друзей, как и он сам, вели полувокзальный образ жизни и, попав в дом, где столько тепла, уюта, где не хотели удивить, не кривлялись, но говорили интересные вещи – он сразу размяк и почувствовал себя вроде кенгуренка под брюхом матери. Как потом оказалось, просидел он там больше пяти часов (пронеслись – как спичка сгорела) и схватился, когда до поезда оставалось двадцать пять минут.

Вскинулись, помчались на вокзал.

– Да не беги ты так, успеем, тут пешком не больше пятнадцати минут, – успокаивала Таня.

К поезду подошли за четыре минуты.

– Приедешь ко мне?

И опять просто ответила: «Приеду. В субботу, раньше никак, я ведь работаю». И сунула в нагрудный карман его рубашки клочок бумаги: «Мой телефон».

Он хотел оставить ей свой, но нужно было искать, чем писать, на чем…

– Я позвоню завтра, утром, сообщу свой номер.

Ткнулся ей в лицо и прыгнул в вагон. Войдя в купе – там уж все приготовились ко сну – понял, что заснуть он не сможет: так был возбужден. «Сейчас эти все захрапят, и слушай лежи ихнюю музыку». Сергею показалось это просто унизительным. Бросил сумку и отправился в ресторан.

В ресторане было пусто. Подошел молодецкий официант, ленивый и равнодушный. Сергей заказал 100 г коньяку, салат и кофе.

И поплыл весь этот лихорадочный день перед глазами. Никак не мог он сообразить – что же произошло? Неужели он никогда не встречал таких людей – простых, открытых и умных. И почему сразу решил, что Таня обычная разухабистая девка. То есть в искренности углядел изъян. Ведь сам-то в женщинах терпеть не мог как раз вот этого самого бабьего жеманства. «Да деваться некуда – так уж они устроены, сотворены из другого теста». Всегда восхищался ситуацией (в кино или литературе – в жизни не приходилось), когда люди сходились быстро и просто. И находил это открытостью и добротой. Тут почему-то влезло воспоминание, как одна баба в деревне рассказывала: «А я всегда с мужьями быстро схожусь. У меня две козы, куры, он поросенка привел – жить стали»… Нет, это не то. Тут другое главное. А случилось с самим такое – принял так, будто под нос крысу дохлую сунули. Моралист, психолог хренов.

– Плесни-ка еще наперсток, – махнул официанту.

Посмотрел в окно и увидел из черноты вперившийся, грозный, как ему показалось, собственный лик. Мысли (с испугу) метнулись в другую сторону. И сладко размечтался, как всего через четыре дня будет стоять с цветами на перроне Ленинградского вокзала – встречать Танечку. В купе он мешком картошки рухнул на койку и сразу уснул.

В Москве с утра начались звонки. Задергала какая-то бестолковая суета. Опомнился только к ночи, когда вернулся домой. Опять вспомнил Таню, размечтался. Ему особенно нравилось, что она не была вызывающей красавицей, тихая внешность… И тут резануло: «Ведь я утром должен был ей звонить, сообщить свой номер. Клочок бумажки, клочок бумажки, да где же он, черт возьми»! Бумажки нигде не было. Он перерыл все возможные и невозможные места – пусто. Вывернул даже наизнанку вчерашнюю пустую пачку сигарет, что с утра еще запустил в мусорный мешок.

Сел и ощутил такую пустоту, что не осталось даже сил на переживания.

Все, выкинуть из головы, забыть и не вспоминать – проехали. Со дна моря ничего не достать. Вспомнился вдруг нелепый случай из своей молодости.

В Крыму в разгар гулянки ночью одна девица стала тащить всех купаться. Море не на шутку заштормило, было прохладно и ветрено. Никто не хотел выползать из уютного укрытия. Девице наскучило сидеть за столом, набралась она уже довольно, и ей хотелось дерзать – выпустить пар как-нибудь поярче. И он решил выказать молодецкие качества: поддержать градус ее фантазии. Пошли вдвоем.

Ветер рвал черноту: ни воды, ни неба – сплошной провал. Невидимые волны сбивали с ног, подло исподтишка накрывали сверху, забивали рот противной теплой водой. Жутковато было. Девица орала от удовольствия.

Утром она появилась с заспанным, помятым лицом, злая. Сказала, что во время вчерашнего заплыва с пальца у нее соскочил перстень – для нее очень дорогой. И виноват во всем, конечно, он: не остановил, не отговорил, не запретил. Что сказать, он не знал, но решил в благородстве своем идти до конца и заверил, что непременно достанет перстень со дна морского.

Пришли на вчерашнее место. Море так притихло, почти не шевелилось. Казалось, не составит труда облазить дно и найти блестящую штуковину с ярким «камнем». Море тут резко набирало глубину, нырять пришлось на два-три метра. С первой же попытки стало ясно, что затея не так уж проста, как казалось. Там не было огрызков скал с косматыми водорослями, одна галька. Но, боже, сколько их там, камушков – больших, маленьких, разных по цвету, форме!..

Через полчаса он выбился из сил. Признал поражение и обещал купить новое кольцо. Она злобно фыркнула, сказала, что ей важно ТО кольцо.

– А что, страшно дорогое?

– Не в цене дело…

Чтоб хоть как-то разрядить обстановку, загладить, так сказать, – оставалось одно. Под полосатым тентом сели за столик пустующего кафе. Он заказал бутылку коньяку, и после второй стопки подруга была совершенно счастлива.

Вот так легко и просто надо расставаться с дорогими вещами. Да, сколько всего в жизни прошло сквозь пальцы. Что ж теперь, сидеть киснуть над всем этим? Нет – забыть, забыть.

Но совсем забыть не получалось. И в какой-то момент явилась простая мысль. Что значит потерял? – Найти ведь можно. Лихорадочно стал собирать огрызки памяти, и оказалось: так много он знает. Вот размазня, руки опустил.

Итак. Недалеко от вокзала, по пути пересекли Лиговский. Но главное дом. Стоит пред глазами, как портрет близкого человека: закопченно-зеленый или желтый – нет, зеленый, и парадное как-то с угла. Двор-колодец под аркой. Этаж верхний. Но вот улица?.. Улица…

Есть! Торт покупали у самого дома, и это была французская кондитерская. Как просто. Ехать, ехать немедленно.

В Питере от вокзала взял правее Лиговского, затем еще правее и на Суворовском сразу напоролся на французскую кондитерскую. Удивительно, проще, чем казалось из Москвы. Рядом нырнул в арку, и вот… Ну конечно, он самый: во дворе-колодце своеобразный такой угловой дом. Но дальше, в глубине двора, чернела другая арка, он вошел и понял, что не тот, увиденный первоначально, а вот этот, действительно тот самый, и подъезд, зажатый в углу, и глухая стена напротив – он помнит, как обратил на нее ТОГДА внимание. И тут увидел еще одну арку. Больше из любопытства зашел и в третий двор, и память перечеркнула все предыдущие догадки, и то, что увидел, – утвердило бесповоротно – ОН.

Но что-то ползучее поднималось изнутри, неясное еще, но ломающее уверенность. Он вернулся назад и вошел в соседнюю арку. Но и там он увидел знакомый подъезд, знакомую закопченную стену. И слева и справа – со всех сторон на него глядели знакомые окна, стены, двери. Что же это?.. – они все похожи…

Дворы-колодцы пронзали квартал и выходили на соседнюю улицу. От растерянности он просто пошел вперед, потому что не знал, куда идти дальше. Потом опомнился и решил вернуться, но сразу не мог сообразить, в какую сторону, и спросил у проходящей старухи, где французская кондитерская? Та долго озиралась по сторонам, потом ткнула пальцем:

– Туда, но мне кажется, ее закрыли.

«Старая… выжила из ума, я же только что был там». Пройдя 200 метров, сообразил, что идет в другом направлении. «Ошиблась старуха». Повернул за угол, и тут, как кувалдой по лбу, – перед ним была французская кондитерская: другая! Да что у них тут, французский район? Он зашел внутрь. Но и тут показалось, что здесь он уже был. И рядом, как и на той улице, провал арки с цепью проходных дворов. И тот образ, что вез из Москвы, стал распадаться на куски, рушиться и превратился в груду бессвязных обломков.

Неожиданно неудача разозлила его. «Нет уж, во чтобы то ни стало найду…»

И он впал в виртуальное состояние. Беспрерывно (даже во сне), с одержимостью шахматиста разыгрывал бесчисленные комбинации. Он видел ее со спины, как метнулась она в подъезд. Потом в окне на пятом этаже. Раз он встретил ее на улице, совершенно в другом районе. Он ехал на троллейбусе и вдруг увидел, как она преспокойно идет по улице, улыбается и размахивает сумочкой. Заметался по салону в страхе, что она затеряется в толпе, свернет на другую улицу, пока он выскочит из троллейбуса. Успел. Он ведь счастливый, ему вообще везет. А то в час пик едва втиснулся в вагон метро и нос к носу столкнулся с ней… Оказавшись зажатыми толпой, не имея возможности пошевелиться, они, не говоря ни слова, хохотали, глядя друг другу в глаза.

Был еще такой случай: он увидел ее с улицы. Она сидела за столиком маленького кафе, у окна. В вечернем платье черного бархата. Сидела и пила кофе. В левой руке вазочка со сливками или молоком. Он подскочил к окну, крикнул. Она не услышала. Стал размахивать руками. От неожиданности (она заметила его) рука ее дрогнула, и молоко потекло по черному бархату. И так явственны, такой реальной силы были эти ощущения…

Есть такой прием: чтобы снять напряжение, усталость глаз, надо на несколько минут закрыть глаза ладонями, расслабиться и представить абсолютную черноту. И всякий раз потом, стараясь увидеть эту черноту, – ему представлялось на черном бархате разлитое молоко.

Прошло лето, и вот он уже давит на тротуаре грязный снег, и другое лето прошло, и новая зима хлюпает под ногами, а он все топчется по осточертевшим дворам и улицам. Фанатизм его стал заметно таять, поездки в Питер стали всё реже, и не раз казалось, что он уже поставил точку, но внезапно срывался и опять в Питер. И тут появилась идея: наглая, глупая и смешная одновременно.

Снова в Питер, намозоливший глаза перекресток. Высмотрев из прохожих немолодую, несомненно местную тетку, узнал, где можно найти участкового милиционера.

Крохотное помещение, у стены пара стульев, дверь с синей табличкой – расписание приема. Называлось это «Опорный пункт».

– Да что ж я могу сделать, ведь он прописан там, – мужской голос за дверью. Его перебивал шамкающий старушечий:

– Но ведь у его своя комната имеется. А это что же, хулиганничать так – спать на общественной кухне. Растянется на полу, перебирайся через него. Да еще аккурат у порога. Третьего дня чуть борщ не пролила: скрючился как-то клубком, перешагнуть никак не могла. Что ж теперь, и управы на него нет никакой?..

Сергей стал ждать, когда кабинет освободится. Наконец старуха вышла. Внешность старшего лейтенанта не соответствовала ленивому голосу из-за двери. Милиционер был молодой, востроглазый, модно подстриженный.

– Понимаете, – начал Сергей. – У меня к вам дело особого рода… Обращаюсь к вам не как к человеку с погонами, а как если б мы с вами сейчас были в бане – к человеку просто. – Изложил проблему и за некоторое вознаграждение (это ведь не в рабочем порядке) просил помочь.

– Я понимаю, Танечка живет с мамой – информация скудноватая. Но вы ведь в своем районе и голубей всех наперечет знаете, – сыпанул Сергей порцию лести.

Востроглазый молчал. Взвешивал, видимо, ситуацию, затем коротко сказал:

– Будет результат – позвоню.

Звонок от питерского мента последовал скоро – Сергей устал удивляться и принял это как должное, хотя внутренне ликовал. В том же кабинете, отсчитав несколько сотенных серо-зеленых купюр, получил драгоценный номер-бумажку с коряво выведенным десятком цифр.

Голоса ее он не помнил, но сразу догадался, что это она. Повисла пауза. Ему показалось, что она его не слышит. Он стал кричать в трубку, но потом все вроде наладилось и договорились встретиться в субботу.

У метро на Сенной похоже было на муравейник. И сколько же их этих снующих. Сергей вцепился глазами в толпу, стараясь не пропустить ЕЕ среди мельтешащих. Он знал, что узнает ее сразу, издалека, не различая еще лица. Но вокруг все как-то деловито неслись мимо.

Кто-то схватил его за руку. Смазливая крашеная блондинка (с глянцевого журнала) улыбалась и что-то говорила. Он рассеянно поздоровался, не переставая следить за толпой.

«Этого сейчас как раз не хватало», – его всегда раздражало, когда лезут с приветствиями, разговорами малознакомые люди, которых и не помнишь толком, не знаешь, кто они и откуда взялись. И главное: в такой неподходящий момент. Он не слушал, но вежливо поддакивал. А она все не уходила и теребила его за рукав. И тут мелькнула догадка – ведь это и есть «Таня»…

– Ну и что, так и будем стоять тут, пойдем, может?

Он не мог ничего найти сказать хотя бы для приличия. Она взяла его под руку, и они пошли.

– А я теперь на Петроградской живу, разъехалась с мамой.

Толкаться в метро не хотелось, взяли такси. По дороге ОНА трещала без умолку (часто это бывает, когда люди не знают, что сказать) и про то, как она сразу его заметила, и тут же, как потеплело на днях и навалило снегу. Как летом она ездила в Италию и что море было неожиданно холодным. Сергей молчал. Потом внезапно:

– Ты кто?

– Э-э-э, у нее тут дочка родилась недавно. А я Люся, мы работаем вместе. Она хотела прийти, она тебя помнит, но что-то испугалась.

– Вы что же, действительно рассчитывали, что одна сойдет за другую?

– Зря ты так, ей просто не хотелось вот так грубо ставить тебя перед фактом. А у меня, кстати, в среду был день рождения, праздника не получилось – так что есть повод…

В квартире у нее был такой непогрешимый порядок, что следы жизни отсутствовали. Появились вытянутые узкие бокалы с кудряшками по краям, похожие на нераспустившиеся тюльпаны на длиннющих ножках, бутылка шампанского и хрустальная пепельница.

– С шампанским, надеюсь, справишься, а я на кухне займусь.

Теперь она рассказывала про перипетии со строительством загородного домика.

– …Я же лучше знаю, что мне нужно. Это ж такая красота, – выкрикивала она из кухни, гремя посудой. – «Сайтинг» – беленький, аккуратненький и моется хорошо. Это тебе не дерево. А он «деревня» говорит. «В Штатах дома из пластикового сайтинга от бедности делают и от отсутствия вкуса».

– Ха, советчик нашелся… Да ему главное языком почесать. И стены в комнате ему не такие. А у меня там вагоночкой все обшито (приедешь летом, увидишь) и лачком залито. А он – ты чего лаку-то набухала – блеск ему не нравится, – ты что, как в зеркало в него глядеться будешь? Но проводку он все-таки наладил и потом…

Из открытой бутылки хвостиком завертелся дымок, и через темное стекло было видно, как кверху бежали веселые пузырьки. Он встал, накинул пальто, перед зеркалом ловко нацепил кепку и вышел…

Мороз усилился. Белым расплывчатым блином сквозь плотно-серое обозначилось солнце. Прохожие чавкали сапогами по раскисшему от реагентов снегу. У витрины стоял человек с голыми ногами, в сандалиях, в коротких шортах, в расстегнутой клетчатой рубашке с короткими рукавами. Стоял, скрестив на голой груди руки, и рассматривал за стеклом какую-то штуковину.

## 7. А бывает еще и такая любовь (Детективный роман)

Меня ограбили. Дело было так. Нет, сначала, пожалуй, надо объяснить ситуацию с квартирой. Квартиру эту, что обокрали, купил я за полгода до происшествия. Купил и тут же уехал. А как раз в тот момент, когда я купил, мой приятель квартиры лишился (пришлось продать за долги). И до моего приезда на лето – летом он собирался перебраться за город в летний домик – поселились они с женой у меня; вроде как и квартиру охранять, и сделать кое-какой косметический ремонт.

Поскольку квартиру я собирался использовать главным образом для работы, а для художника главным инструментом является пространство, которого там катастрофически не хватало; квартира была малышкой, – единственной моей просьбой было не захламлять ее (квартиру) барахлом. Итак, приезжаю я летом и вижу – квартира завалена до предела: мебели как в комиссионке – негде пройти, холодильника аж два, телевизоров тоже два (один не работает). Самого приятеля нет, отправился в дальние края на заработки. А вместо него – верная их подруга Люся, оставленная охранять дом.

Оценив обстановку, надежда на хорошую работу пошатнулась. Но в любом случае вначале надо побывать в своей деревне. Решили: до моего приезда Люся остается на своем посту, затем переезжает к подруге (с жильем у нее тоже были проблемы).

Так вот, возвращаюсь из деревни; Люся в «ноги падает» – не вели казнить, катастрофа. «Идем, нас в ментовке ждут».

По пути узнаю ситуацию.

У Люси есть 15-летний сын – это ее боль, ее несчастье; наркотики, алкоголизм и т. д. и т. п. Среди бела дня, не обращая ни на кого внимания, два молоденьких, симпатичных паренька наладились колоться прямо на скамейке у нашего подъезда. Люся возвращалась из магазина. Сердце Люсино заломило от жалости, так похожи были они на ее сына, хотя и постарше. Люся кинулась увещевать их не губить себя.

«И деться-то им некуда, бедные».

– Ребятки, давайте я вам водочки лучше налью, покормлю вас. Я тут вот живу.

Ну и накормила… Те, зайдя в дом, не взглянув даже на водку, принялись Люсю вязать. Примотали к стулу и стали выносить вещи. История банальная.

Что касается вещей, тут в основном пострадал мой приятель, у меня-то считай – нет ничего. А вот он был наказан, не сдержав обещания не загромождать квартиру. И пространство ПАРНИ мне крепко расчистили. Видео, аудио и прочая аппаратура, у жены приятеля целый шкаф красивых нарядов, шуба роскошная была, ну и так далее. И тем не менее для меня это оказалось действительно катастрофой. В моей пустой сумке, что они прихватили, был паспорт. И я сразу оказался бомжом.

В милиции нас ждал следователь.

– Вот, – сразу начал он. – Написала заявление (кивнул на Люсю), квартиру, видишь ли, ограбили. А кто ограбил-то… (и опять ехидно посмотрел на Люсю). Она и ограбила.

Следователь был молодой парень. Спортивный такой, невысокий, худой, остроносый блондин. Весь какой-то вертлявый и, видно, задиристый.

– Вы чего несете, я там все написала.

– Заткнись! – и треснул по столу рукой. – Она, она это. Пусть забирает свое заявление, пока цела. Я ж тебя посажу.

– И не подумаю. Просто не хотите заниматься расследованием, грабителей искать.

– Нашел уже – вот сидит!

Мне от милиции нужна была конкретная и важная вещь. Для того чтоб начать хлопоты по восстановлению паспорта, ОН должен принять у меня заявление о пропаже и выдать свою бумагу, подтверждающую этот факт. А о поиске грабителей я и не думал.

И я примирительно сказал (хотя неожиданно слова мои оказались откровенно издевательскими):

– Люсь, ну ты посмотри на него (он стоял передо мной, и я жестом смерил его с ног до головы), ну кого он может найти? Ну сама подумай, разве такой может поймать преступника? Так что забирай свое заявлением, и дело с концом.

– Вот! Сразу видно, нормальный, трезвый человек.

Но Люську это, наоборот, взорвало. Вся красная, она уже готова была, не будь он ментом, вцепиться ему в горло.

– Не буду я ничего забирать, ищите давайте! Как я буду с Лешей расплачиваться, там столько дорогих вещей было…

– Вернешь и расплатишься, рожа воровская. Расследования захотела… Да я ж тебя посажу, стерва. Выйди вон из кабинета, пошла, я сказал! Разговор с тобой будет после, я тебе покажу, сучка такая, прошмандовка; лет пять огребешь, обрадуешься тогда. Рычать она у меня тут будет.

Только она вышла, он сразу заговорил спокойным тоном, будто мы с ним старые друзья и я пришел к нему чай пить.

– Значит, справочка вам нужна, так, сейчас сделаем, – весело так, будто это доставляло ему удовольствие. Сел, стал печатать. Закончив, протянул действительно ценную для меня бумагу.

– Пожалуйста, если еще чего нужно, обращайтесь.

Вместе вышли в коридор. Увидев Люсю, он снова взорвался.

– А!.. Ты еще здесь. Советую немедленно забрать свою заявку и валить, пока не поздно.

– Не заберу! – отрезала Люся и вместе со мной двинулась к выходу.

И тут его понесло: «Проститутка, считай, ты уже в тюрьме», – орал он во весь голос. То ли у них это норма, то ли он так разошелся, потому что кроме нас на всем этаже никого не было. И пока мы не скрылись, вслед Люсе летели самая тяжеловесная брань и проклятья. До дома шли молча. Я переоделся и отправился гулять по Москве. Люся, подавленная, накрылась одеялом, забилась в угол.

Вернулся я вечером, уставший и очень надеясь, что Люся уже ушла – можно завалиться спать. Но, войдя в квартиру, увидел совсем не то…

На журнальном столике пирамида объедков, на полу две пустых водочных бутылки и одна, кажется, пивная. В постели, разметавшись, как боги, храпели Люся и сегодняшний мент. Я пожелал им приятных снов (мысленно) и отправился к родителям. Люся уехала. Без меня. Но уже на второй или третий день, а вернее вечером, явился ко мне милиционер Сергей – так, оказывается, его звали. Явился без всякого звонка, завалился прямо в дверь.

– Люси нет у тебя?

– Нет.

– А где она, не знаешь?

– Ну это скорей ты должен знать; ты же мент, тебе и карты в руки.

Милиционер сунул мне свою визитку, просил звонить, если что узнаю. Но звонил он сам – каждый день! Долго звонил. Всякий раз становился ужасно сентиментален, возможно, слезлив – говорил, что радость ушла из жизни. Милиционер был крепко моложе Люськи, но как клещ вцепился в свою мечту.

Потом, как и в первый раз, внезапно явился перед моей дверью – вдрызг пьяный. Рубашка с одного бока выскочила из брюк, двух верхних пуговиц на рубашке не хватало. В собачьих глазах усталость, мольба о пощаде.

– Найди мне ее, найди! Найдииии! – нудил он.

– Так где ж я тебе ее найду?

– Ты давно ее знаешь, должен знать и друзей ее, знакомых.

– Знаю-то давно, но друзей, кроме тех, что у меня тут живут, не встречал.

Мне хотелось помочь парню, но помочь было нечем. Он беспомощно врезал кулаком в стену. Кулак медленно, как прилипший, пополз по стене вниз, будто давил какого-то гада.

## 8. Московские точки

### Федор Федорович

Когда-то давно на стене висела карта, карта родного города, истыканная вся красными крестиками, вроде как рассыпанными по территории Москвы, обозначавшими мои странствия по этому городу.

Первый крестик я поставил в правом верхнем углу (красиво получилось по цвету: на грязно-бледно-зеленое пятно, изображавшее Сокольнический лес-парк, лег пронзительно-рубиновый крест). Так началась моя самостоятельная жизнь.

Есть в Москве такие места обитания, о которых мало кому известно, даже среди старых москвичей. Идешь так, гуляешь по парку, затем забредаешь в настоящий лес, и возникает вдруг уютная поляна, и где-то сбоку вылезает из старых лип, тополей, зарослей сирени и жасмина жилой дом. В общем-то обыкновенный деревянный двухэтажный барак, но так ловко он сплелся с окружающей растительностью, так по-живому ткнулся одним боком в землю, прямо как лесной гриб вырос из земли вместе с этими липами, дубами, черемухой, сиренью, голубями и самими обитателями дома. У подъезда обязательная скамейка, где старухи и косматые собаки щурятся на солнце. Мне всегда, увидев такое место, сразу хочется прожить тут всю жизнь.

А рядом грохочет город со своими трамваями, метро, шумом и бестолковщиной. Вот такой райский уголок и подарила мне судьба, да, это именно подарок, а как же иначе, ведь новая жизнь начинается и любое событие – есть знамение великой удачи.

Майским утром, теплым уже по-летнему, с приятелем тащили мы через Сокольнический лес все мое имущество: подушка, одеяло, белье постельное, кисти-краски, рулон холста и даже пару подрамников.

По пути завтракали; ели черный хлеб с молодой острой редиской и молоком. А вокруг… как в самых сентиментальных рассказах – и птицы, и воздух лесной, и запах ландышей, и прыгающие солнечные зайчики по стволам берез (но это действительно так было, куда ж это девать), и предвкушение неведомой новой жизни – ощущение беспредельного счастья перехватывало горло. Хотелось прыгнуть еще дальше этих чувств, так трудно было удержать их в себе, и не хватало сил.

– Вот, прошу, с отдельным входом! – хозяин квартиры распахнул дверь, пропустил вперед себя. Просто чудо, все жильцы, как и положено, вначале попадают в подъезд, а там уже разбредаются по своим углам. А тут прямо с улицы отдельный вход, изолированный от всего дома. Опять удача! И сама квартира выше всех моих ожиданий, просторная комната в три больших окна залита светом и абсолютно пустая (то, что нужно). Я растворил окно, и охапка сирени влезла в комнату, и так резко пахнуло свежей горечью, что даже усомнился в реальности своего положения. В лучшее просто трудно поверить. Два дня в неделю я трудился сторожем: охранял строительный объект – десяток стальных труб диаметром около метра и кучу бетонных плит. И сегодня как раз такой день, но завтра… Боже, до завтра ведь нужно пережить длинный вечер, ночь (как скучно спать) и целое утро! Но завтра зверем, пожирающим мясо, брошусь на работу.

У подъезда моего нового дома меня встретила куча моего барахла: холсты, подушка, одеяло, краски, кастрюля, Бунин, рабочие штаны – все вывалено прямо на землю. Стало ясно: каждая травинка и сам воздух – все тут враждебно по отношению ко мне. И все ж нашел силы и отправился к кому-либо из жильцов прояснить ситуацию и узнал, что Федор Федорович (так звали моего нового друга) вовсе никакой не хозяин, а простой местный забулдыга, подобравший ключи к чужой пустовавшей квартире. По указке тех же соседей хозяина своего я нашел у ближайшей пивной.

Давно уже исчезли эти символы эпохи: эдакие коробки, похожие на скворечники, любили они располагаться где-нибудь в затертом углу улицы, на пустыре или прилипнув одним боком к бане – интимного местоположения искала себе точка. Ну и конечно, некоторые своеобразные таинства там безусловно происходили.

Вокруг пивной копошилась унылая, цвета затертого асфальта масса, с ним же и сливающаяся. Маленький щуплый человечек, энергичный невероятно, крутился волчком, размахивая руками, заливался смехом, шепелявил пустым ртом и даже приплясывал, рассказывая очередной анекдот. Анекдоты Федор Федорыч называл историями и в запасе их имел несчетное количество, даром что в бытность свою был он школьным учителем истории. Федор Федорыч блистал здесь звездой – неутомимый весельчак, оптимист; солнце для него светило всегда одинаково весело и просто. Когда его спрашивали: «Как дела?», сразу принимал серьезный вид, отвечал: «На уровне стоящих задач». А на вопрос «Как самочувствие?» – так же серьезно говорил: «Отлично, скоро на Луну полечу».

Увидев меня, он ничуть не удивился, тут же взял меня под руку и пустился рассказывать новую уморительную историю. Мое же положение было таково: вещи мои свалены у дороги и, возможно, какая-нибудь косматая собака сейчас целится поднять ногу у моей подушки. Деньги за три месяца проживания, собранные не без усилий, в кармане этого весельчака (интересно, сколько он уже успел пропить к этому времени). В моем же кармане несколько бумажек, на них можно протянуть дней десять, значит, снять новое жилье возможности не представляется.

– А жить, – Ф. Ф. внезапно вставил между анекдотами, – можете в моей комнате, у меня еще вторая есть, с отдельным входом (опять с отдельным входом!).

И вот она началась, жизнь с отдельным входом. Когда-то обычную комнату перегородили тонкой фанерой и в стене со стороны коридора врезали дверь, и Федор Федорыч стал обладателем двух комнат. Однако стена была настолько символичной, что даже шорохи были слышны так, как если бы все происходило в одной комнате. Днем сосед-хозяин отсутствовал, набирался вдохновения, но зато ночью за перегородкой происходили великие события!

– Гас-па-дын Ру-зо-вэлт, этот вопрос, как Ви знаете, уже нéоднократно ставился перед нашим руководством И наше военное камандывание пришло к виводу о своевременности решения поставленной задачи.

– Господин Сталин, но Конгресс Соединенных Штатов хотел бы получить дополнительный гарантии в отношении…

– Гас-па-дын Ру-зо-вэлт, желаете бакал шампанского? – За стеной аккуратное бульканье: наполнение бокала в граненый стакан.

– Гас-па-дын Ру-зо-вэлт, огурчиков, вот, малосольных, пожалуйста, колбаска, вот, докторская, обезжиренная, – слышно, как Рузвельт тыкает вилкой в тарелку. – Грибочков тоже попробуйте из подмосковного леса. Я думаю, гас-па-дын Ру-зо-вэлт, что ващь конгресс будет доволен в полной ме… что? Водочки под грибки желаете? Это абсолютно верное решение.

– Вам какой водочки? Кубанская, вот, советую, – за стеной льется «Кубанская». – Господин Сталин, всему миру известны Ваша дальновидная стратегия, чутье исторического момента, смелые решения в самых ответственных…

– Ви палагаете, что роль личности в истории играет гла-вéн-ству-ющую роль?! А товарищ Сталин вИс-ка-зывает коллективное мнение нашего верховного командывания…

В ведро на полу сначала робко, а затем с шумом ударила струя, а голоса стихли. Интересно, кто пустил струю, Рузвельт или Сталин? А может, этот толстяк, с обязательной сигарой в зубах, вдруг обозначил свое присутствие?..

За перегородкой в разные дни появлялись и мадам Фурцева, и актриса Целиковская в очень красивом платье, и Людмила Зыкина подпевала голосом бывшего учителя истории. Но бывали и скандалы; например, на заседании ученого совета, с визгливыми криками, взаимными оскорблениями, и все вокруг имени Келдыша. Бывало, даже ситуация угрожала перейти в мордобой. Заснуть удавалось с трудом и лишь под утро.

Однажды посреди такой ночи дверь вдруг открылась, и в комнату вошел человек, симпатичный, лет тридцати пяти. Несколько секунд стоял, соображая, затем подошел, сел на кровать со мной рядом, закурил:

– Папашку моего удушить надо. Понимаешь, комната это моя, но в основном я у бабы кручусь, а как поцапаемся, так я сюда. А родитель мой, только я за порог, тут же бежит сдавать мою комнату. Вот прошлой зимой, представь ситуацию: поцапался я со своей, и она меня выставила прямо ночью на улицу. Мороз под тридцать. Пока добрался сюда, задубел, руки-ноги не гнутся, еле ключ в замок вставил. Щас, думаю, в постель сразу, отогреюсь. Вхожу, свет включаю, а в моей постели две девицы лежат – студентки… Ты не студент?

– Нет, – говорю.

– Вот, а эти носы только из-под одеяла высунули, глазами хлопают, мямлят чего-то. Так, говорю, девочки, подробности вашей биографии меня не интересуют, а кровать это – моя, и я желаю в ней выспаться. Разделся и влез посередине… А ты, ладно, спи, сегодня у меня есть куда приткнуться. Да. А денег ты моему папашке сколько заплатил?

– За три месяца, девяносто.

– Сумасшедший! – Он опять сел на кровать. – Моему отцу больше рубля давать нельзя. Слушай, есть предложение. В нашем доме довольно высокий чердак. Когда-то там располагались подсобные помещения. Начальник ЖЭКа – мой хороший знакомый, давно предлагал мне перестроить чердак в жилое помещение, отопление провести, все как положено. Но одному тут не справиться. Сейчас лето начинается, давай вместе возьмемся и к зиме, думаю, управимся. Представь, целый этаж на двоих будет, во дворце жить будем!

Для реально мыслящего человека такое заманчивое предложение не осталось бы без внимания. Но мне виделись другие горизонты. Если трудно дожить до утра, чтоб вцепиться в работу, можно ли отложить творчество на месяцы и заняться стройкой? Нет – никак нельзя было. И сколько потом было сложнейших ситуаций, когда оказывался на улице и некуда было идти, и удивительно, я никогда даже не вспомнил, что была возможность иметь в кармане ключ от роскошного дворца-чердака в Сокольниках.

### Мужики

Следующий крестик я поставил совсем рядом с первым, их разделяли пара километров того же парка. Тут уж я гордился собой, опыт ведь приобрел и дело повел грамотно: заявил новому хозяину, что прежде всего надо при мне решить вопрос с соседями.

– С соседями полный порядок, не возражают, – заявил хозяин.

– Да, но я все-таки хотел…

– Конечно, конечно, сейчас все увидим.

День был воскресный, и соседи еще спали. На стук моего хозяина из обеих дверей появились два здоровых, небритых мужика с одинаково отсутствующим выражением лица. Один в трусах, другой в майке и трусах. Выслушав суть дела, оба молча повернулись и разошлись по комнатам досыпать.

– Вот видите, не возражают, так что располагайтесь и живите в свое удовольствие.

Я давно привык в любом месте, если условия позволяют, сразу браться за работу. Комната просторная (самая большая в квартире), что еще нужно: прикрыл дверь – и ты в своем мире, со своими фантазиями – вот оно счастье…

– Да зубы ему выбить, и дело с концом, проходной двор тут устроил!

От услышанного у меня похолодела спина.

– Давай вот что, – продолжал голос из кухни, – замок новый врежем, и ни тот, ни другой не войдут больше.

– Точно! Сегодня же и врежем.

Оба соседа, пробудившись, встретились на кухне и принялись поправлять здоровье после вчерашнего, одновременно пытаясь осмыслить последние события, происходящие в их квартире. Из рук у меня выпала тяжелая книга и больно приложилась ребром по ноге. – «Опять попал»… В безвыходной ситуации я всегда считал, надо идти напролом, навстречу опасности – хуже не будет. Решительно вошел в кухню и врезал прямо в лоб.

– Мужики, но в комнате слышен ваш разговор. И что мне теперь делать? Зная, что у вас с Мишей (хозяина моей комнаты так звали) проблемы, я бы тут не появился. Он сказал, что с вами договорился, что вы не возражаете. Я заплатил ему деньги, привез свое барахло…

Моя прямота застала их врасплох, повисла пауза, затем толстяк крепко хлопнул (прямо-таки припечатал) стаканом об стол и под завязку налил вина, черного как деготь.

– Пей, – сказал толстяк.

– Ты, сразу видать, парень нормальный, – сказал второй, когда я выпил. – Живи, живи тут, но денег этому, – и кивнул в сторону моей комнаты, – не плати, понял? Ни копейки не плати.

– Как же я могу не платить?

– А так, не плати, и все! – и врезал кулаком по столу. Затем взял бутылку и ткнул горлом в стакан, и, обнаружив, что бутылка пуста, сказал:

– Ну а теперь тебе бежать, как самому молодому. Это, как выйдешь, за углом метров двести, возьми две таких же.

И так мир был спасен, но уже через полгода под давлением молчаливых, тяжелых взглядов я понял, что и это жилище придется покинуть. Никаких неудобств соседям я не доставлял, напротив, своим тихим деликатным существованием напоминал о постоянном присутствии чуждого элемента.

А мужики были такие: Аркадий, старший, лет ему около пятидесяти. Классическое воплощение литературного образа своей профессии – мясник из гастронома! Большие жирные руки, красное лицо на могучей шее, она складками расширялась книзу, пирамидой врастала в торс – бегемот, другого слова тут не подберешь. И конечно же плечист в животе. Занимал Аркадий самую маленькую комнату, но (профессия обязывала) имел два самых больших на тот момент холодильника, до отказа забитых мясом. Один располагался в его крохотной комнате, другой на общественной кухне и вызывал у хозяина постоянную тревогу за содержимое. Разговаривая с ним, я всегда чувствовал на себе испепеляющий взгляд: «А не крадешь ли ты, мил человек, мои непреходящие ценности, пока я сплю»? Раз в неделю к нему приходила Валентина, не то подруга, не то бывшая жена, его же примерно возраста, тихо готовила ему борщ и тихо уходила.

Второй сосед, Жора, этот походил уже на медведя (прямо зоопарк), в недавние студенческие времена был спортсменом-гребцом и даже выступал за сборную Москвы. По профессии он был архитектор. Нет – архитектор – это гордое название, Жора был всего лишь один из кучи сидящих за кульманом в проектном бюро. Да, но ведь он окончил архитектурный институт, так что деваться некуда, будем называть его архитектором. Жора без всякой причины сразу углядел во мне противника, антипода и даже врага. Будучи всего лишь на три года меня старше, являл собой образ человека, крепко стоящего на ногах, знающего себе цену. В ближайшей пивной в тридцатиградусную жару, обливаясь потом, он с вызовом доказывал мне, что настоящий мужчина обязан в любом положении, в любую погоду быть в пиджаке, белой рубашке и галстуке. Через стол стоял я, в выцветшей майке и никогда не глаженных штанах, стоял и видом своим непотребным насмехался над его стремлением войти в жизнь солидно, подготовленным к выполнению важных задач и занять соответствующее место в обществе. И моя беспечная неуверенность вызывала в нем законную брезгливую ненависть.

Жору, нечасто правда, посещала невеста Света, строгая симпатичная дама. В отличие от Аркадия, конкурирующего с Жориными плечами животом, невеста составляла серьезную конкуренцию своим задом. А в общем-то они составляли пару крупных красивых людей.

– Ты как ходишь в таком виде перед Валентиной?! – раздраженно ворчит Аркадий. Жора скребет косматую грудь, сонными глазами смотрит на Аркадия, пытаясь сообразить, что от него хотят; так, видимо, и не поняв, берет с плиты чайник и молча отправляется в свою комнату и по пути уже непонятно кому бросает: «Нужна мне эта старая коряга, перед кем это, интересно, я тут должен штаны одевать»? Аркадий, конечно, это слышит, но затевать скандал не решается. Впрочем, жили они мирно, мясник и архитектор, духовно были близки. Встречались на кухне и вместе поправляли здоровье в выходные дни.

Когда к Жоре приходила невеста, он почему-то всегда начинал буянить, видимо, излишне нервничал перед свадьбой. Представился однажды случай, когда он и мне пытался продемонстрировать свою мощь.

Вышло так: Несмотря на рабочий день (Жора уже при параде – костюм, галстук, рубашка белая, запонки блестят), мужики с утра уселись за бутылкой – это я видел. А вскоре все стихло – разошлись, значит. К середине дня работу мою прервал настойчивый звонок в дверь (значит, в квартире никого). Открываю…

На пороге эффектная дама: высокая, стройная красавица, хотя и не так уж молода.

– Мне, пожалуйста, Жору.

На вид она была прилично старше Жоры.

– Жоры нет, – говорю.

– А где он?

– Так ведь на работу ушел.

Дама растерянно молчала, в руках у нее была миленькая сумочка, и она быстро перебирала руками тоненький ремешок.

– Я бы хотела оставить записку, можно?

– Конечно, проходите, – пригласил я. Она зашла в коридор и неловко на сумочке стала писать на клочке бумаги, затем, пытаясь вставить записку в дверную щель, слегка надавила, а дверь-то и открылась… На минуту она застыла, уставясь в пустоту, затем скомкала записку, прикрыла дверь и испуганной кошкой бросилась из квартиры.

Я не очень любопытный, и дела соседей меня не интересовали. Но тут неясное беспокойство закралось и не давало сосредоточиться. И я решил заглянуть в Жорину комнату: может, случилось что, помощь нужна… Заглянув, увидел выразительную картину: на кровати лежал Жора навзничь, причем только одной своей половиной, другая висела, упираясь ногой в пол. Рубашка задралась на грудь, волосатое пузо нервно вздрагивало; руки в стороны (одна на весу), растянутый галстук на боку, а по пузу и дальше на пол, аж до дальнего угла комнаты рассыпались роскошные багровые розы и смешно между ними стояла пустая бутылка. Жора храпел, распустив слюни. Я прикрыл дверь, успокоился (никого не зарезали) и пошел к себе.

– Ты должен был меня растолкать, дать в морду, облить водой – поднять во что бы то ни стало! – бушевал Жора. Хорошо выспавшись, отдохнув, теперь с новыми силами, обозлившись на весь свет, он в гневе метался по квартире, готовый крушить все, что попадет под руку.

– Если она не вернется – убью.

Схватил охотничий нож и со звериной силой всадил в стол, пробив его насквозь. Новенький стол этот, сияющий зеркальной полировкой, и еще несколько предметов, то, что называется мебельным гарнитуром, на днях был подарен его родителями к предстоящей свадьбе.

С ударом, видимо, вылетела и вся агрессия и сменилась слезливым мычанием. Вздрагивая плечами, размазывая по лицу мокроту – великан плакал… Мне было жаль его. Всхлипывая, он рассказывал, как познакомился с ней на юге, что никогда не встречал такой красивой женщины, что она из Ростова и что приехала к нему в гости на несколько дней и теперь уже, конечно, не вернется…

Мелкий этот эпизод никак не мог повлиять на наши отношения. Уже на следующий день сосед был привычно беззаботно-весел.

Грозовая туча зреет медленно и, накопив энергию, вдруг треснет и в клочья разорвет небо. Последней каплей, вызвавшей бурю, был ничтожный повод.

Увидев пришедшую ко мне подругу (когда-то подруга занималась в балетной школе, в балерины не выбилась, но великолепную фигуру приобрела на всю жизнь и была похожа на точеную статуэтку), Жора уязвлен был до невозможности – это была еще одна оплеуха, не меньшая, чем мое занятие искусством. Он вообще не мог спокойно пройти мимо привлекательной девицы. Когда, допустим, на улице вдруг появлялась и, мелькнув, исчезала навсегда случайная красотка, он просто заболевал. А тут у него под носом к какому-то субтильному ничтожеству приходит такая!.. Нет, такой наглости он не ожидал.

– Скромник, тихоня, и работаешь ты сторожем (эту информацию он случайно узнал от моей мамы)! – уже на утро кидал мне Жора обвинения, как следователь НКВД «японскому шпиону». – Валенком прикидывается, а к самому тут такие ходят!.. Это тебе не какая-нибудь коза драная – это уже… – и тряс куда-то вверх пальцем, не находя слов.

Тут уж окончательно стало ясно – время настало. Узнав, что я собираюсь покинуть их жилточку, Аркадий строго предупредил, чтобы я уезжал только в его присутствии. Приказ его я, конечно, не исполнил, но думаю, что, проверив свой холодильник, остался он не в обиде.

### Гегель (история одной любви)

Я уже полюбил свою карту и взял даже за привычку, появляясь на новом месте, первым делом водружать карту на почетное место, как боевое знамя устанавливается подразделением, занявшим новый форпост.

Еще не успев перейти на другую сторону улицы, я заметил приближающуюся навстречу парочку: две девицы. Даже издалека было заметно, что обе в своем мире, причем каждая в своем отдельно. Поравнявшись с ними, остановился; в одной из них узнал свою знакомую и тут же отскочил в сторону, так как они просто смели бы меня с тротуара – так глубоко они пребывали в себе. Впрочем, очнувшись, неожиданно обрадовались. Оказалось, брели они без всякого дела и направления, не зная, куда себя деть. Поражала внешность второй, незнакомой. Она была настолько необычна, что не укладывалась в простую схему – красивая / некрасивая. Тонкое лицо и фигура создавали впечатление хрупкости и прозрачности севрского фарфора. Глаза пугали несоразмерностью, синие, темные-темные – смотрелись провалом.

Квартира сдавалась на двоих, каждому жильцу по комнате. Один, уезжая, любезно вызвался сам найти себе замену, дабы не вводить в дополнительные расходы своего соседа, и притащил меня на свое место. По дороге сообщил, что сосед мой будущий тихий, интеллигентный человек. Хозяин квартиры появляется раз в два месяца за деньгами (предварительно звонит) и жизнь квартирантов его не интересует. Так что проблем не будет.

Гарик – сам представился мой новый сосед, когда мы появились. Показал мою комнату, где что находится в квартире, любезно раскланялся и удалился к себе. «Деликатный, – не без удовольствия заметил я себе, – нос совать попусту не будет».

Но уже минут так через десять – робкий такой стук в дверь, затем, не дожидаясь ответа, появился и сам сосед. Он медленно переступал с ноги на ногу. На вид был вполне средней комплекции и одновременно казался заплывшим жиром: лицо круглое, пухлое, толстые губы, руки тоже пухлые, по-женски нежные, небольшой, жирненький тоже живот; ни одной мышцы не угадывалось на его теле – эдакий ровный, гладкий блин, смазанный маслом. Говорил медленно, вытягивая из себя слова, и казалось, сейчас вспотеет.

– Можно?

– Да-да, проходите.

– Извиняюсь, пару минут позволю вас потревожить. Хотелось бы несколько поближе познакомиться. Вы художник?

– Да, – отвечаю.

– Очень приятно, я, знаете, люблю искусство. Сам, правда, по роду своей деятельности от искусства далек – я философ (слово «философ» он сказал так, будто признался в чем-то неприличном). Работаю в исследовательском институте по делам Канады и Соединенных Штатов, но у меня брат поэт и я люблю литературу, поэзию особенно, театр тоже и живописью интересуюсь. Знаю, конечно, мало в этой области, но очень интересуюсь, так что приятно будет жить с вами в одной квартире.

Мне тридцать шесть лет… А скажите, у вас есть девушка? Ах есть, да, ага… А вот подружка у нее есть? Мне бы познакомиться…

Мне пришлось его разочаровать: подруги для знакомства у моей подруги не было.

– Жаль, но вы все же имейте в виду, может появится, так вы это… Понимаете, у меня некая проблема: у меня очень маленький член.

И сообщил точные параметры, включая и несколько миллиметров. Я испугался, что сейчас он снимет штаны и начнет демонстрировать свою проблему. Но, к счастью, до этого дело не дошло: он был настоящим интеллигентом!

– Познакомиться у меня всегда проблема. Я даже, знаете, один раз был женат: прожили с ней полтора месяца, и она сбежала.

Говорил он об этом совершенно равнодушно, без досады, без сожаления, горечи, гнева и даже без юмора – просто констатировал факт.

– В прошлом году записался в «Клуб знакомств», но меня оттуда со скандалом выставили (последним он был вроде даже доволен). Я там напился смертным боем, а оказалось, там так не полагается…


Вот тут-то на тротуаре с девицами я и вспомнил своего го-ре-мыку-соседа.

– Девочки, бегу, бегу по делам… Двигайте сейчас ко мне, часа через три я подойду, а до этого вас будет развлекать сосед – романтическая личность.

– Гарик, – говорил я из телефонной будки, – разгони на кухне тараканов и принимай гостей, сейчас к тебе явятся две феи.

С тараканами действительно была беда: по кухне они гуляли стадами. Периодически Гарик с тараканами боролся; вызывал сан-эпи-демстанцию, поливал всякой вонючей дрянью – бесполезно, бороться-то надо было со своим жизнепорядком. Я пользовался кухней в исключительных случаях, хотя именно там находился единственный в квартире телефон, перевязанный синей изоляционной лентой и густо заляпанный жиром. И если случалась нужда, то трубку приходилось брать салфеткой.

Придя с работы, Гарик сразу устремлялся в кухню; разворачивал пропитанные жиром свертки с колбасой, копченой скумбрией или чебуреками из кулинарии. Открывал заветную настольную записную книгу (толщиной с два пальца), заполненную сплошь дамскими номерами, и начинал звонить, одновременно поедая прямо из этих свертков, руками, принесенную еду. Во всем этом, конечно, принимали участие и тараканы. Книга, как и телефон, была также покрыта соответственной патиной. Кому он звонил, чаще всего было неизвестно, так как ежедневно набирал кучу телефонов у случайно подвернувшихся барышень. Разговоры длились часами и походили на концерты неплохого юмориста именно потому, что говорил он серьезно.

Как-то раз, придя домой поздно после общественной гулянки, Гарик по обыкновению засел за телефон. Я уже было начал засыпать, но представление из кухни победило сон. Гарик был в ударе. Пытаясь соблазнить свою жертву, выкладывал весь свой интеллектуальный потенциал, талант красноречия. Там были и приглашения поехать в Крым, и восторженные описания физических достоинств данного объекта, и прямые, настойчивые объяснения в любви. При этом было ясно, что на другом конце провода старались прекратить этот разговор, но Гарик уверял, что это первый и последний раз он отважился на такое признание, и умолял дослушать его до конца; говорил, что собирается совершить самый главный поступок в своей жизни…

Наутро Гарик хворал головной болью и провалом памяти. Вроде бы плюнуть и забыть, что там было вчера, но какой-то гвоздик застрял в голове, напоминая, что вчерашний разговор был какой-то не такой…

– С кем это я так долго вчера болтал? – решил выяснить Гарик.

Когда я ему сообщил (имя у дамы было редкое, запомнить было несложно), он был убит. Разговаривал он, как оказалось, со своей непрямой, но почти что начальницей – дамой значительно старше его и будучи к тому же замужней женщиной. Завоевание женских сердец происходило у Гарика своеобразно, как-то даже отчаянно.

– О, Гарик, это такой дамский угодник! – рассказывал зашедший его приятель. – Представь: вот заходит он в метро, плюхается на сиденье и тут же засыпает. Если перед ним оказывается старуха, инвалид, баба беременная – сон его одолевает еще сильней, иногда даже всхрапнет. Но только стоит в вагоне появиться молодой, смазливой заднице, как он мгновенно кидается даже в другой конец вагона и за руку тащит ее на свое место.


…И вот появилась ОНА. Ее имя быстро выскочило из памяти, но закрепилось то, которым мы, не сговариваясь, стали ее называть, – ГЕГЕЛЬ.

В тот вечер она осталась у соседа, и утром Гарик таинственно сообщил, что она всю ночь в постели говорила о предмете своего обожания. Она училась в МГУ на филфаке, и у нее был страстный роман – она была без ума от своего «тезки» Гегеля и была готова, по ее же словам, говорить о нем без конца, если б не встревали ничтожные житейские мелочи. Говорила она безостановочно, глядя в одну точку, не моргая и сквозь предметы, на которые падал взгляд; голос нарастал, ускорялся, и казалось, вот сейчас она то ли кого-нибудь зарежет, то ли расплачется.