Владимир Голубченко
Санктъ-Петербургскiе Мрачные сказки. Жало

Сентябрь 1887 года

Санкт-Петербург

Глубокая ночь или столь редкий в наших краях солнечный день; ранее утро или поздний вечер. Для меня уже давно все стало единым целым. Единим, неразрывным мгновением борьбы со всепоглощающей злобой и тьмой, таящимися у порога моего сознания и грозящими в любой момент прорвать старческий рубеж обороны, тем самым погрузив мой мозг в пучину бесконечного безумия.

Уж не счесть, сколько лет минуло с тех пор, как треклятое золотое изваяние диковинного существа свело с ума мужей моего рода. Некогда известная, почитаемая и уважаемая фамилия, потугами высших сил, проникших в этот мир через проклятого золотого скорпиона на резном куске мрамора, превратилась в жалкое свое подобие. Огромные особняки, конюшни, поля и графский титул, пожалованный самим императором – всё, когда-то всецело принадлежащее почитаемому роду Евдохиных, ныне рассыпались в прах. Ну а несчетные капиталы поиссякли, оставив в моем разумении жалкие крохи, на которые я могу позволить себе одного единственного лакея, уже давно сменившего столь уважаемый чин на звание няньки, неустанно следящей за своим подопечным – мною.

Именно в таком состоянии – состоянии полного одиночества, безумства, самобичевания и нескончаемого ужаса – вы, мой дорогой гость, меня и застали. Мягкий шелест умирающего пламени, лишь изредка осеняющего скудную гостиную квартиры на третьем этаже; пробирающий до последней кости озноб; сквозняк, снующий из одного пустого угла в другой – все это, как ни странно, весьма удачно подходит для моего короткого рассказа. Рассказа, после которого, держу пари, ваш высокомерный взгляд сойдет на нет, уступив место безумию, что вы сейчас можете видеть в моих давно побелевших глазах.

Несомненно, я бы мог пуститься в долгий рассказ о золотых деньках рода нашего – тех временах, когда в каждом дворе Санкт-Петербурга самозабвенно повторялась фамилия Евдохиных, тех временах, когда пороги нашего дома изо дня в день обивались галошами разномастных купцов, офицеров, графов и даже князей. Тех днях, конец которым был положен невесть откуда появившимся золотым скорпионом на треклятом мраморе.

Но зачем вам самозабвенные грезы о прошлом из уст обезумевшего старика? Ручаюсь, не за этим вы явились в мой дом и не за это готовы терпеть не самое приятное общество иссошхегося труса, чья жизнь на этой земле продолжается только благодаря усилиям лакея.

То, о чем вы сейчас услышите, случилось давно, но то, с чего все началось, куда старше чем вы, чем я, да бьюсь об заклад, и чем вся наша земля. Несомненно, зло, что таилось в глубинах золотой фигурки, существовало всегда: оно существовало до появления жизни и, знамо, продолжит существовать после того, как последний человек сгинет со света. Оттого, прежде чем я начну, я хочу, чтобы вы задались вопросом: а готовы ли вы услышать об этом? Сможете ли вы справиться со знанием, приведшим мой дух и тело в то состояние, которое вы имеете удовольствие наблюдать?

Одним погожим и, как мне кажется, ничего не предвещавшим деньком, в квартиру моего деда, генерала Фёдора Михайловича Евдохина, постучался неизвестный молодой человек в чудаковатой восточной одежде. Обмолвившись парой будничных фраз, юноша сунул в руки лакея небольшой ларец и, любезно уклонившись от ответа на вопросы, сыпавшиеся на него из уст камердинера, быстро ретировался прочь, оставив верного слугу в глубоких сомнениях, которые, впрочем, скоро были развеяны. Несмотря на весьма высокий титул, дед мой был прост, и избирал единый слог и характер общения как с князьями, так и с их слугами. Спустя мгновение после того, как пыль, поднятая резвым шагом восточного посыльного, благополучно вернулась на свое место, Фёдор Михайлович возник за спиной своего лакея и тотчас подхватил внезапную посылку, тем самым избавив камердинера от мук профессионального выбора, и вместе с тем ввергнув будущее своего рода в неизбежное небытие.

Истратив немногим больше секунды на безуспешную попытку выяснить, кем же являлся столь неординарный посыльный, и самое главное, – кем был отправитель внезапной посылки, Фёдор Михайлович быстро расправился с податливой бумагой и уже спустя мгновение выудил на свет божий занятную вещицу – изящного золотого скорпиона, водруженного на искусно обработанный кусок цельного мрамора. Несмотря на сотни виданных стран и изученных легенд, обусловивших широту взглядов, Фёдор Михайлович тотчас испытал благоговейный трепет от приятной тяжести мифического предмета. Аккуратные симметричные линии, словно отделявшие каждую золотую чешуйку панциря друг от друга, мелкие бусины жемчуга и массивное янтарное жало одним мигом запечатлелись в мозгу Фёдора Михайловичу и впредь никогда не выпускали его из своих коварных объятий.

Вынужден прервать свой путанный рассказ, чтобы пуститься в короткое, но оттого не менее важное отступление, потребность в котором я только что увидел в ваших глазах. Возможно, ваше сиятельство задумались важным разъяснением, без которого, мой рассказ походит на выдуманную повестушку. Поспешу вас огорчить, я не просто придумал столь точное описание событий того злополучного дня. Тем утром я был там, еще совсем юным мальчиком – не более пяти лет от роду – я видел, как треклятый скорпион завладел разумом моего деда. В одно короткое мгновение мистический артефакт поглотил некогда гениальный ум философа.

Фёдор Михайлович был если не в преклонных годах, открывая таинственную посылку, то приближался к ним. Философия, история, военная наука и наконец любовь к литературе, должно быть, сумели на время совладать со всепоглощающим злом, но все же с каждым днем по чуть-чуть приближавшем его к безумству. Первые ростки сумасшествия в поведении его мы стали замечать спустя годы. Тогда, когда восторженные истории о прелести и изящном исполнении мистического артефакта, к слову сказать, набившие изрядную оскомину у всех домочадцев Евдохина (в том числе и у меня), внезапно сменились губительной идеей розыска таинственного отправителя.

Спешу пуститься в очередное уточнение. Федор Михайлович и прежде пытался установить имя и род занятий того, кто одарил его столь памятным артефактом, но никакие его усилия не давали результатов. Ни гениальные голландские сыщики, ни становые приставы, ни личные изыскания не позволили деду выяснить, кто же стоял за внезапной посылкой. Единственное, что направляло пытливый ум графа в верное русло поисков – это короткий очерк об адресате – Фёдоре Михайловиче, исполненный на языке, который дед прежде видел, причем не единожды. Фарси – персидский язык – был для него знаком по разным причинам, в числе которых ряд весьма удачных экономических сделок, завершившихся весомым увеличением капитала. Осуществляя подписание документов с персидскими вельможами, Фёдор Михайлович, никогда не бывавший далее Кавказа, освоил некоторые символы и их незаурядный способ нанесения.

Многочисленные обязательства как государственные, так и семейные, не позволяли графу всецело отдаться поискам отправителя сокровища, вплоть до очередного памятного дня, когда Фёдор Михайлович ни с того ни с сего заявил о желании оставить службу и совершить «небольшое путешествие». Оставив при себе истинную причину столь поспешного отбытия, Фёдор Михайлович оставался глух к просьбам и мольбам домочадцев, в числе которых, к слову, был и я. Несмотря на достаточно пухлый кошель, с которым Евдохин отправлялся на свои поиски, все понимали, что обратно он уже не вернется. К сожалению, к моменту, о котором я сейчас толкую, здоровье графа было не в самом лучшем состоянии. Тяжелый кашель, бледный цвет лица и с трудом скрываемое помутнение рассудка, весьма красноречиво говорили о скорой кончине Фёдора Михайловича, которая, впрочем, не заставила себя ждать.

Получив в очередном письме не знакомые каллиграфические начертания, а короткое уведомление о безвременной погибели Федора Михайловича, вдова его – Наталья Ардалионовна – тотчас ощутила облегчение от осознания случившегося. Сумасшествие, захватившее сознание ее супруга, не было внезапным, но приближалось постепенно, и оттого, Наталья Ардалионовна уже давно прекратила лить слезы и, наверное, даже обрадовалась мысли о наступившем покое для своего супруга. Впрочем, принимая из рук посыльного посмертное письмо, Наталья Ардалионовна получила и еще одну вещицу, заставившую в скорости забыть об облегчении. Золотой скорпион на благородном камне вызывал в новоиспеченной вдове лишь отвращение. Отчасти Наталья Ардалионовна возлагала на золотого скорпиона вину в безумстве супруга, но все же образованность и прагматичный ум моей бабушки убедил ее в том, что если этот артефакт и виноват в случившемся с Фёдором Михайловичем, то лишь косвенно.

Вскорости, то ли от одиночества, то ли от скуки, внезапно захватившей семейство Евдохиных, захворала и сама Наталья Ардалионовна. Поспешно оставив дела, весьма умело подхваченные ею из рук обезумевшего супруга, Наталья Ардалионовна была вынуждена уединиться в особняке, далеко за чертой города. Столичная суета Петербурга действовала не самым лучшим образом на расстроенные нервы бабушки, что и заставило ее возложить обязанность поддержания светлого имени рода Евдохиных на моего отца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.