Татьяна Алюшина
Ломаные линии судьбы

В оформлении переплета использованы фотографии:

© New Africa, Oksana_Schmidt, Viktoriya Krayn, Soho A Studio / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Алюшина Т., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Что может привести к счастливой любви? Внезапное и неодолимое притяжение, сила женского духа, ответственность настоящего мужчины и… криминальная история. Аглая – ювелир по призванию, Игорь – преуспевающий юрист, и они буквально созданы друг для друга. Но, возможно, их знакомства и не случилось бы, не доведись Аглае спасти соседского кота.

А-а-амя-а-а-ы-ы-ы!!!

Бьющий по нервам дикий вой боевого котяры, вышедшего на тропу войны, ворвался в сознание Аглаи, резко и подло изгоняя обволакивавший её уютным тёплым одеялом мирный сон о чём-то очень хорошем, светлом и невероятно приятном…

– Мя-а-а-а-уй-й!.. – заорал пуще прежнего котяра, стремительно переместившись с места, откуда только что доносилось его противное завывание.

Бухнула-громыхнула со всей дури, словно из старинной литой мортиры, квартирная железная дверь на площадке этажа, да так, что от резонансной волны задрожали стены, заставив Аглаю непроизвольно дёрнуться всем телом от неожиданности, окончательно и теперь уж совсем бесповоротно просыпаясь. Следом за дверным железным бабахом понеслись отборные трёхэтажные маты, выдаваемые соседом. Его глубоко негативные эмоции наверняка разносились по всем девяти этажам их подъезда, приближаясь к высшей стадии предельного кипения мужчины.

Впрочем, как показало краткое и весьма неприятное знакомство Аглаи с соседом, этому индивиду, чтобы закипеть и взорваться, время на «завестись» не требовалось – в конфликт он входил с полтычка, взрываясь мгновенно, пропуская промежуточную стадию от старта до высшей точки накала «дискуссии».

– «Маша таяла от красивых слов, сказанных тихим мужским голосом без матов», – переворачиваясь на спину, дала комментарий разгоравшейся на площадке баталии Аглая. Цитатка выскочила откуда-то из памяти после того, как она печально вздохнула от осознания, что находится столь близко от «боевых действий» со всей удручающей очевидностью и поспать ей больше не удастся.

А какой был сон, какой сон!.. Такой воздушный, ласковый, немного даже эротичный, в том смысле, что в теле Аглаи нежно и тихонько, лишь намёками трепетало в правильных и нужных местах от чего-то неясного, загадочного. И казалось: вот ещё чуть-чуть, и силуэт незнакомого мужчины, который виделся ей и к которому её так притягивало то самое пресловутое сексуальное влечение, станет более чётким, и он повернётся, и наконец она увидит его лицо и, может, даже узнает, а тут…

– Вау-у-у-а-а-а!!! – заблажил в очередной раз котяра.

…вместо романтическо-эротических снов и трепета в девичьей груди – дикие кошачьи завывания, артобстрел дверьми и закрученные винтом мужские хрипло-надсадные маты! Зараза!

– Вилли, шкура ты блохастая! – возмутилась Аглая, обращаясь к одному из участников конфликта, продолжавшему голосить дурным ором. – Чтоб тебя!

– Ва-а-мя-а-у-у!.. – словно издеваясь, отозвался предмет недобрых пожеланий девушки.

Хотя-а-а… Судя по заполошному и особо мерзкому кошачьему верещанию, сменившему тональность с победной на «Караул! Спаситя!», это самое «чтоб тебя» Вилли таки догнало-настигло – и самым трагическим образом, всерьёз «прихватив» за что-то весьма дорогое и ценное.

– Вилли! – Аглая, просыпаясь окончательно, подскочила, резко сев в кровати и только сейчас в полной мере осознав, что на самом деле происходит на площадке их этажа.

– Убью на х…! – неистовствовал, надрывая глотку, сосед. – Тварь, б… я тя, … удушу-у! Через жопу наизнанку выверну!..

Откинув одеяло, Глаша пулей выскочила из кровати, ринулась к креслу, в которое с вечера перед сном бросила домашнюю одежду, и принялась торопливо-суетливо натягивать на себя шорты с майкой.

Понятное дело, что спасать Вилли от разъярённого мужика, не отличавшегося кротостью нрава, а с точки зрения Аглаи, так и вовсе конченого неадеквата, скорбного на голову (к тому же, судя по диким крикам, в данный момент со всей очевидностью всерьёз психически дестабилизированного), перспективка так себе. И её решение вмешаться было если не ошибкой, то шагом как минимум смелым. И, честно говоря, сильно смелым, на грани бытового идиотизма.

Вообще-то она ни разу не мать Тереза и никакая не защитница котиков и всяческой мимимишности – это вообще не её история. Да и особо тёплых чувств к Вилли Аглая не испытывала, а котов так и вовсе не любила. Ну как не любила – уважала за их разум, хитрость, выносливость и самостоятельность, но не более и при условии, что коты-кошки существуют где-то там отдельно-параллельно в своей кошачьей жизни, никоим образом не пересекаясь и не заходя в её жизнь.

Красивые, милые, пушистые и так далее – но без неё, спасибо.

К тому же если быть честной, то Валерьян сделал всё для того, чтобы сосед мечтал его притюкнуть самым зверским и радикальным образом, и давно откровенно нарывался. Так что воздаяние наглому котяре было всего лишь вопросом времени. Но и не спасать этого дурынду рыжего – тоже невозможно!

Не столько скотину жалко, сколько Музу Павловну, его хозяйку, которая наверняка сейчас выскочит-нарисуется на театре военных действий, кинется спасать любимого питомца и действительно может неизвестно чего огрести, попав под горячую руку и переклинившие от ярости мозги буйного соседушки.

Вернее, как раз таки хорошо известно, что может «прилететь» от этого человека, и вполне себе предсказуемо – приходилось сталкиваться, плавали – знаем. А следовательно, необходимо срочно вмешиваться и постараться как-то купировать и предотвратить вероятность того, что Музу Павловну могут обидеть или чего и похуже.

Вилли продолжал голосить дурниной. Судя по сопровождавшим бой звукам, в том числе разлетевшихся на черепки у лифтов вазонов и цветочного кашпо, кот носился уже не только по всей площадке, но и по потолку. А за ним, топая так, что полы тряслись, бегал и орал матом, видимо, потерявший от ярости всякие берега соседушка с упавшей на глаза «планочкой», перекрывшей разум.

И, уже схватившись за защёлку замка, Аглая остановилась, всего на пару секунд – набраться смелости…

Выходить на площадку и ввязываться в разборки с соседом откровенно не хотелось – очень, очень не хотелось, вот совсем! Это не её войнушка и не её дела – и кот ненормальный, злопамятный зверский мститель, да и сосед этот реальный бандюган и придурок, может что угодно вытворить, но…

«Да блин, блин, блин, ёжики шипастые! Ладно!» – выдохнула она.

Ладно, чего уж теперь – идём встревать, спасать и натужно геройствовать, раз уж такой расклад сложился! Как бы там страшно-престрашно ни было, но уши не заткнёшь, громко напевая «ла-ла-ла» и ожидая, пока само собой всё закончится.

Оно, конечно, закончится, но вряд ли как-то хорошо и приятно.

И, словно подтверждая мечущиеся перепуганные мысли Аглаи, с площадки, где ситуация явно развивалась по пути стремительной эскалации, как говорят военные специалисты, раздался резкий звук громко хлопнувшей деревянной двери, ведущей на лестницу, звон разбивающегося вдребезги стекла и новая порция ора и матюков.

– Ну всё! – выдохнула решительно Аглая, отпирая замки.

И в самый последний микромомент, на каком-то инстинкте и стукнувшей откуда-то свыше в голову идее-подсказке, она схватила с тумбочки в прихожей смартфон, который всегда оставляла там на ночь. Дрожащими пальцами активировала, пролистала чаты в мессенджере, судорожно соображая, кого же набрать…

Кого, кого?.. Кто может помочь?

Уже распахивая дверь и делая шаг на площадку, Аглая тыкнула в попавший на глаза знакомый номер, нажимая на видеозвонок.

– Вя-а-а-у-уу!!! – раздался очередной заполошно-дикий, перепуганный вой.

И откуда-то слева к Аглае ринулась, как прочерк в пространстве, стремительная рыжая молния. Не успела она ничего сообразить, как огромный боевой котяра вскочил ей на грудь, вцепившись всеми четырьмя лапами, предварительно выпустив отточенные когти.

– Ё-о-опе-е-еть! – непроизвольно проорала Глашка от вспышки боли в плечах и боках, в которые впились кошачьи когти-сабли, вплетая свой голос в общую звуковую какофонию конфликта.

– Мя-а-ая-а! – блажил Вилли прямо ей в ухо.

– Б…! – орал мужик, разворачиваясь всем корпусом своего здорового тела.

С озверевшим выражением свекольно-бурого от ярости лица он уставился на девушку ошалелым взглядом глубоко посаженных глазок-буравчиков.

И в этот самый момент распахнулась соседская дверь справа, в углу площадки, выпуская на сцену хозяйку того ужаса, что устроил весь этот бедлам с переполохом, – растрёпанную, перепуганную, явно наскоро одевшуюся Музу Павловну.

Ну вот и вся труппа в сборе!

А нет, не вся. Торопливо прогрохотал отпирающийся замок соседней с Аглаиной квартиры, и на площадку вышел молодой парень, арендатор данной жилплощади.

– Чё за кипеш, френды? Кого мочат? – поинтересовался он со смешком.

– Вилли?! – обеспокоенно, но достаточно ровным и строгим тоном поинтересовалась Муза Павловна, мгновенно безошибочно найдя взглядом своего любимца, раскорячившегося, словно его распяли, на груди у Аглаи. И ринулась к девушке, протягивая руки: – Ты снова что-то натворил?

После столь «сильного» в данной ситуации вопроса площадку накрыла шоковая тишина.

Немая сцена! Вся охреневают! Созерцая, что именно натворила эта сволочь.

И в этой наэлектризованной, напряжённо застывшей, почти осязаемой тишине неожиданно резко раздался голос из смартфона Аглаи, который она продолжала держать в поднятой руке. Он прозвучал как удачный режиссёрский ход в каком-нибудь боевитом кинотриллере, когда ситуация напряжена до предела, все тычут друг в друга пистолетами, зыркают враждебно, а тут…

– Глаша, что у тебя там случилось?! Что за свара?! Тебя обижают?! – рокотал смачным, весомым басом разволновавшийся за любимую племянницу дядечка родный.

– Ещё не обижают! – рявкнул, отмирая первым, буйный соседушка и направился к Аглае с явно не дружественными намерениями, пообещав на ходу: – Но сейчас будут!

– Э-э… – Девушка попыталась отступить назад, испугавшись перекошенной от ярости зверской рожи мужика, но упёрлась спиной в дверь своей квартиры.

А вот нет, нет у нас пути назад, оказывается.

А сосед буйный как-то в один момент образовался возле неё и уже тянул свою лапищу к Вилли, начавшему шипеть, прижимая уши к голове, а голову к груди спасительницы и глядя дурным взглядом на надвигающуюся карающую вражью десницу. Кот был готов в любой момент напасть в ответ и задорого отдать свою жизнь.

– Вы, гражданин, не хамите прокурору! – переполошно тонко пискнула-крикнула Глашка, у которой мгновенно пересохло со страху горло.

– Какому прокурору?! – пророкотал мужик, остановив тем не менее руку, тянущуюся к коту, и резко придвинувшись лицом к её лицу.

– Вот этому! – Аглая непроизвольно отпрянула от его наскока, пребольно стукнувшись затылком о дверь.

И эдак указующе, поверх распластавшегося на ней и продолжавшего утробно, предупреждающе подвывать котяры, потыкала пальцем правой руки в экран смартфона, который продолжала держать в режиме прямой трансляции в левой.

– Ты что там, охренел, убогий?! – явно в момент просек ситуацию и подхватил тему любимый дядюшка, тут же наехав грохочущим командно-начальственным тоном на обидчика племяшки: – Ты на кого попер, сиделец?!

– Ты хто такой, дятел? – борзо наехал в свою очередь сосед, переведя взгляд с лица Аглаи на экран, слегка всё ж таки спустив пары ярости.

Видимо, на всякий случай. Что-то он там разглядел такое в собеседнике, насторожившее его.

– Я? – многозначительно переспросил, чуть хохотнув, Николай Валентинович, и уточнил весело, но с явно читаемым генеральским металлом в голосе: – Ты всерьёз спрашиваешь? – И тут же переключил своё внимание на Аглаю, полностью игнорируя мужика, как пустое место: – Глаш, тебе наряд прислать или сама там справишься?

– Я думаю, дядя, мы тут сами разберёмся, – сказала Аглая, наблюдая, как меняется выражение лица соседа с агрессивно-яростного, убийственного на несколько задумчивое. И добавила, судорожно сглотнув: – По-соседски… Виктор Юрьевич уже остыл и, думаю, необдуманных поступков совершать не станет. Правда, Виктор Юрьевич? – провокационно поинтересовалась она.

– Опф-ф-ф, – издал нечто непонятно-неопределённое мужик, явно не врубаясь до конца, что «вааще» происходит и почему и как вдруг он резко-неожиданно перестал управлять ситуацией и доминировать в раскладе.

И промолчал. Ну так. Опять на всякий случай.

Такие индивиды, как этот самый Виктор, прости господи его папу, Юрьевич, при всей своей нездорово завышенной самооценке и ощущении себя хозяином жизни и звездуном великим, очень чётко, практически безошибочно считывают и чувствуют людей, облечённых властью, как и определяют уровень статусности таких людей и их полномочий. Вот в момент.

На уровне врождённого инстинкта. Это в них прямо заложено, прошито в подкорке, как способ самосохранения. И «бычить», наезжать на человека, от которого может прилететь конкретная ответка, и хамить тому хоть намёком такие «господа» никогда не станут. Никогда. Остерегутся.

И что там услышал и понял про дядюшку любящего Виктор, непонятно, но что-то всё ж таки понял и выводы про себя какие-то сделал… И отступил.

– А то, может, всё-таки наряд отправить? – озабоченно переспросил дядюшка. – Ребята быстро подъедут.

– Не надо наряда, – отказалась вторично от предложения Аглая.

– Ну, смотри, – нехотя согласился Николай Валентинович и строго предупредил: – Тогда всё, у меня дела. Перезвоню через часик, перепроверю, как ты там.

– Хорошо, – трепетной «нежной розой» улыбнулась заботе дядюшки племянница.

И нажала отбой, наконец опуская руку с телефоном.

Отступить-то соседушка отступил, но ему срочно требовалось скинуть на кого-нибудь всю свою кипучую, не реализованную наказанием ярость, а поскольку с Аглаей «воздаяние» не задалось и не случилось по причине препятствия в виде непонятного дядюшки, то…

Он здоровой дурмашиной всего своего бычьего тела развернулся и попёр на так и застывшую в паре шагов от Аглаи с протянутыми к любимому Вилличке руками Музу Павловну.

– Я тебя предупреждал, что по х… мне все твои защитники и кота твоего удавлю, когда поймаю? – медленно надвигаясь на старушку, тихим страшным тоном спросил мужик. – Предупреждал?

– А я, кажется, предупреждала вас, Виктор Юрьевич, – остановил его неумолимо-устрашающее движение ироничный голос Аглаи, – что вам бы следовало, прежде чем наезжать и угрожать кому-то, для начала всё-таки выяснить и уточнить, кому вы угрожаете и хамите. Может ведь и ответочка прилететь. И неслабая, – пугала Глашка с огоньком, понимая, что вот прямо сейчас физическая расправа ей не грозит.

Мужик замер на пару мгновений, потом медленно всем телом развернулся обратно к Аглае и, начиная заново наливаться дурной звериной яростью, сузив свои глубоко посаженные глаза, зашипел, указав пальцем на Вилли:

– Эта скотина б…кая насрал на мой дверной коврик! – Он резко выдохнул через нос, только что пар не пуская ноздрями. – И я, б… на… вдряпался в его дерьмо!

«Ага, значит, всё-таки “награда” нашла своего героя», – подумалось как-то истерично-злорадно Глаше, чуть не заставив нервически хохотнуть.

– А-а, – хохотнул парень, о присутствии которого в пылу словесных баталий и напряжённости момента все забыли, – так вот кто нам тут помойку и кошачий отстойник организовал. Не, ну это конкретное попадалово, – непонятно с кем солидаризовался он.

– Ну что ж поделаешь, это животное, он не всегда справляется со своими инстинктами, – ровным, спокойным тоном произнесла Муза Павловна, опустив наконец руки, и запахнула халат.

Мужик снова резко развернулся на пятках в её сторону, гневно, по-драконьи выдохнул, помолчал, буравя пожилую женщину взглядом, полным ненависти, видимо, справляясь с душившим его гневом, и произнёс, словно выплюнул:

– Убью. Поймаю и убью эту мразь б…кую обязательно! А не угомонишь тварь свою, и тебе прилетит! – пообещал он Музе Павловне.

Развернулся и прошагал мимо Аглаи, замершей с Вилли на руках, к лифтовой площадке.

А женщины и оптимистичный парень так и остались молча, замерев, стоять, прислушиваясь, как поднимается и останавливается на их этаже лифт, как входит в него мужик, хлопая дурниной в сердцах по кнопке на панели, как закрываются автоматические дверцы… и только после этого «отмерли» одновременно.

– Вилли, – строго-укоризненно попеняла питомцу Муза Павловна, направляясь к Аглае, – ты снова задирался к этому человеку. Я же просила тебя и требовала обходить его десятой дорогой и прекратить свой террор. – Она повторно протянула руки к коту, намереваясь забрать его у девушки.

Но Вилли в любящие руки хозяйки явно не спешил, а, коротко-истерично мявкнув, прижался к Глаше ещё сильнее.

– Что это с ним? – удивилась Муза Павловна.

– Стресс, – пояснила Глаша. – У меня, кстати, тоже. Между прочим, эта св… – она остановила себя от рвавшегося к озвучанию эпитета, – Вилли вонзил в меня все свои когти, и что-то мне подсказывает, что ваш любимый котик не собирается их прибирать.

– Боже мой! – всплеснула руками от расстройства пожилая дама и тут же переключилась на деловой тон. – Так, идёмте ко мне, дорогая, – осторожно взяв Аглаю под локоток и направляя к распахнутым дверям своей квартиры, распорядилась она. – Сейчас мы Вилли отцепим, стресс снимем, травмы замажем и полечим.

– Ну ни хрена у нас тут дела творятся, – высказался всё в той же бодро-весёлой манере сосед. – Не, я понимаю, чел этот, конечно, терминатор конкретный, да ещё и с шизой, но чего на него ваш котяра-то взъелся?

– Идёмте, – согласилась Аглая с предложением Музы Павловны, проигнорировав веселящегося соседушку. И, деревянно поворачиваясь ожившей статуей, дабы лишним движением не добавлять себя страданий от застрявших в коже когтей, двинулась, увлекаемая маленькой, сухонькой, но твёрдой рукой.

Стоило их «процессии» переступить порог и оказаться в прихожей соседской квартиры, как Муза Павловна каким-то стремительным, коротким движением исхитрилась так ловко прихватить Вилли за загривок, что тот, мгновенно спрятав когти, отцепился наконец от Аглаи, позволяя хозяйке перехватить его у девушки и прижать к себе.

– Э-э-м-м-м… – скривилась Глаша от болевых ощущений в растревоженных ранах-царапинах.

– Сейчас-сейчас, я вам помогу, – заторопилась соседка. – Идёмте скорей в гостиную, Аглая. У меня имеется чудодейственная, лечебная мазь, исцеляющая мелкие травмы, порезы и царапины, – объясняла Муза Павловна, бодро двигаясь впереди девушки. – Уже много лет для меня её делает по специальному рецепту одна замечательная дама-провизор.

– Давайте вашу чудо-мазь, – вздохнув, согласилась Аглая, присаживаясь на диван, куда ей указала хозяйка.

Муза Павловна осторожно уложила притихшего Вилли в кресло и вышла из комнаты.

– Ну что, Валерьян, – усмехнувшись, обратилась к котищу, смотревшему на неё все ещё ошалевшими после боя глазами, Аглая, – наделал дел, да? Осуществил свою ужасную месть так, что все под раздачу попали.

– Да уж, отметился, – поддержала укор девушки Муза Павловна, возвращаясь в гостиную с аптекарским пузырьком и ватными дисками в руках. – Уж что я только ни делала: и запирала его, купив новый большой кошачий туалет, чтобы он мог справлять свои интимные дела дома… И он его прекрасно освоил! Только сидеть безвылазно в квартире для Вилли смерти подобно, пришлось отпускать. А сколько я его уговаривала оставить этого человека в покое, но…

Она тягостно вздохнула и села рядом с Аглаей, окинула девушку изучающим взглядом и, вздохнув опять – теперь сочувственно, произнесла извиняющимся тоном:

– Глашенька, вам надо снять футболку, чтобы я могла обработать ваши раны. – Муза Павловна вздохнула ещё разок. – Боюсь, что эта ваша вещь окончательно испорчена. – И решительно заявила: – Я компенсирую вам убытки.

Аглая опустила голову, рассматривая те самые упомянутые убытки, удостоверившись, что они таки имеются: мало того, что рукава футболки обзавелись дырками в тех местах, где её проткнули кошачьи когти, так вокруг этих дырочек ещё набухала кровавая окантовка.

– Да бог с ней, с футболкой, Муза Павловна, о чём вы говорите, – отмахнулась она от такой ерунды.

– Мне неловко, что из-за нас вы снова пострадали, – вздохнула покаянно соседка, щедро выдавливая на ватный диск чудо-мазь и приступая к обработке полученных Аглаей царапин-дырок от когтей.

– Ну, в прошлый раз пострадал только Валерьян, – напомнила Аглая и зашипела: – Тщи-и-и… Щиплется! – пожаловалась она.

– Потерпите немного, сейчас пройдёт, – пообещала соседка и вернулась к теме их разговора, продолжая обрабатывать царапины: – Но в тот раз вы сильно испугались, получили психологический стресс, кинувшись защищать Валериана и меня, да к тому же вынуждены были переносить важную встречу, что, без сомнения, отразилось на вашей работе.

– Не сказала бы, что какой-то прямо такой тяжёлый стресс тогда получила, и встреча моя состоялась чуть позже, – попыталась пожать плечами Аглая, но тут же резко передумала вообще двигаться, с шипением втянув воздух через зубы, отчего чуть придушенно пояснила: – Вот ещё, бояться мурло всякое…

– Аглая, – посмотрела на неё с очень серьёзным выражением лица Муза Павловна, – сколько раз я вам уже говорила и предупреждала, что этот Виктор не такой уж однозначный неандерталец, как выглядит, и весьма опасен. Он не просто хамоватый, резко агрессивный и грубый человек, а явно мстительный и злобный, который никогда и никому не прощает своего унижения. Он понимает и признаёт только силу и считается только с людьми, способными дать ему реальный отпор и стоящими выше его по социальному статусу. Не стоит его недооценивать и провоцировать. – И, наклонившись поближе к девушке, заглянула ей в глаза. – Меня-то есть кому защитить и есть кому заступиться за нас с Валерьяном и серьёзно окоротить и приструнить эту неприятную личность. И вы знаете, что мои родные уже предприняли некоторые шаги в этом направлении. А за вас?

– Ну-у-у… – задумчиво протянула Аглая.

– Этот ваш дядя действительно прокурор? – осторожно уточнила Муза Павловна.

– В числе прочего и прокурор, – рассмеялась легко Аглая и пояснила: – Дядя Коля актёр. Причём очень хороший, талантливый, заслуженный артист, между прочим. Служит в Новосибирском драматическом театре. Прокуроров он играл, и не раз, в том числе и в кино. Но главное, он очень умный и мгновенно сечёт ситуацию, вон как подыграл племяннице, с ходу, как говорится, вошёл в кадр, – хохотнула она.

– Всё это замечательно, конечно. И радует, что у вас с дядей такие тёплые родственные отношения, – вздохнула тяжко Муза Павловна. – Но опасно. С такими типажами, как наш сосед, лучше не играть ни в какие игры, а в идеале вообще не связываться и обходить дальней дорогой.

– Вы его боитесь, Муза Павловна? – в момент перестала веселиться Аглая.

– Боюсь, – повторила тяжкий вздох соседка, – но не за себя, за вас и Валерьяна. Такие типы весьма непредсказуемы в своей злобе, поощрённой, как я понимаю, годами безнаказанности. – Она задумалась и добавила: – Или предсказуемы, что ещё хуже.

– Ну, дядя у меня, может, и актёр, зато папа моей близкой подруги точно прокурор, да и мой батюшка, как он сам изволит выражаться, не трамвайный кондуктор, – постаралась взбодрить старушку шутливым тоном Аглая.

Но вообще-то Муза Павловна в чём-то определённо права: Виктор этот Юрьевич на самом деле персонаж весьма неприятный и опасный, что есть, то есть. Такой достаточно ярко выраженный реликт – типаж «братка» образца лихих девяностых, из числа тех самых «пацанов», которому на пути к успеху, по всей видимости, удалось кое-что урвать, отщипнуть от того самого призрачного успеха и при этом чудесным образом остаться в живых, и весьма благополучно.

Без «спецодежды» в виде малинового пиджака или спортивок известной фирмы, а во вполне себе дорого-богатом прикиде крутых марок. Но натуру, она же привычка, никуда ж не денешь, тряпочками не прикроешь и в тюбик жизни назад не засунешь. Поэтому на бычьей шее и в развале распахнутого ворота на груди Виктора Юрьевича красовался «обвес» из толстенной золотой цепуры. Слава те господи без креста, но с какой-то внушительной подвеской в золоте-бриллиантах. Имелась в дополнение к цепи и золотая массивная «гайка» на среднем пальце правой руки, и ещё одна, поменьше, на левой руке. Ну и – как же без него – натуральный «Ролекс» на запястье, в той степени натуральности, которая возможна по нынешним временам, – то есть скажем так: средней.

Внешность у гражданина была ой недоброй. Морда «во», Ламброзо в восторге рыдает от столь явной типичности этого образчика… Такая морда: кирпичная, с глубоко посаженными тёмными глазами-буравчиками, утопленными под тяжёлым, низким лбом и широкими бровями. Зато вполне себе харизматичная, транслирующая определённый образ мышления воинствующего доминанта, суперальфы, то бишь демонстративную самоуверенность и превосходство, презрение к людям, стоящим «не вровень» ему по жизненным достижениям. А повадки бандюгана, присущие криминальным личностям, он даже не пытался скрывать, а, наоборот, показательно демонстрировал: подмять, «забычить», заставить себя бояться и уважать беспрерывно.

Угораздило же обзавестись эдаким соседушкой…

Сюда, в квартиру брата, Аглая переехала около года назад. Дом относился к тому типу строений, которые называют «точечной элитной застройкой». Сдан в эксплуатацию он был двенадцать лет назад, так что сейчас к столь высокому классу его уже вряд ли бы причислили по той причине, что за эти годы и класс тот самый элитный сильно поменялся, и дом несколько устарел, хотя и сделан был весьма добротно, на совесть.

Дома столь высокого качества, в которых продуман и выверен каждый сантиметр, каждый крепеж и деталь интерьера, каждая магистраль коммуникаций и всякая важная мелочь, теперь редко строят. К слову сказать, его и возводили-то целых два с половиной года, а не как нынешние «скороспелки» – за несколько месяцев. Поэтому-то Лёшке с отцом, вложившимся в стройку ещё на стадии проектирования дома, и удалось приобрести здесь квартиру ну по очень, очень выгодной цене.

Впрочем, не суть, не об уровне постройки речь, хотя и о нём в числе прочего – уже потому, что жить в таких домах приятно, удобно-комфортно.

Дом, по московским меркам, был совсем небольшим – всего двенадцать этажей на два подъезда. Центральный вход подъезда вёл в просторный вестибюль с мраморной отделкой пола и стен и не с будочкой какой невнятной, притулившейся где-нибудь в уголке, а с просторной комнатой для консьержа, расположенной сразу у второй, отделявшей тамбур, двери, справа от входа. Слева же, в конце холла, – два лифта: пассажирский и грузовой. А вот у лестницы имелся свой отдельный вход с улицы, рядом с центральным. И лестница была широкая, удобная, на межэтажных пролетах цветы в кашпо на подоконниках и в углах на специальных подставках. Красиво. И приятно.

На каждом этаже, на просторной-большой площадке, находилось по шесть квартир. За её пределами расположилась отдельная лифтовая площадка, тоже, кстати, украшенная декоративными живыми растениями и копиями картин известных художников. Сбоку от лифтовой площадки, рядом с первой квартирой по левой стороне, была лёгкая дверь со стеклянными вставками, выходившая на лестницу.

Вот там-то, при выходе на лестницу, Аглае и пришлось первый раз всерьёз столкнуться с Виктором Юрьевичем, и там же началась вся эта неприятная история с Валерьяном.

Понятно, что Аглая не знала никого из соседей. Нет, с кем-то мимоходом пересекалась, когда приходила к брату, да кто ж упомнит, когда и с кем мельком встречается, навещая друзей и родных в их многоквартирных домах, особенно если ты там не постоянный и частый гость. А Глаша у брата как раз таки была гостем редким, поскольку по большей части Лёшка со своим семейством – женой Василисой и сыном Артёмом – чаще всего встречались с родными и близкими на всех праздниках, важных датах, да и просто в выходные у родителей в их родовом гнезде, где жила до недавнего времени и Аглая.

И тем не менее про кота Валерьяна Аглая была наслышана от Лёшки и Василисы ещё до того, как перебралась сюда жить. И даже пару раз видела этого знаменитого кота с весьма заносчивым характером.

Котяра был здоровый, как… как не кот вообще, а не пойми кто: тигр не тигр, но рысь какая-то точно. Килограммов двенадцать, не меньше, а то и больше, и вида редкого, необыкновенного – уникальный персиковый окрас, огромная голова, острые, всегда стоящие по-боевому уши-локаторы со смешной опушкой на кончиках и удивительно осмысленный, практически человеческий взгляд чу́дных янтарных глаз.

Ну и поведение, манеры у животного были ему под стать необычными. Там столько величавого достоинства, столько неторопливой красоты каждого движения уверенного в себе хищника – и транслируемое миру завышенное самомнение.

Лорд. Ну просто лорд. Кстати, жильцы дома за эту самую манерность поведения, яркую внешность и стать так его и прозвали. В результате чего у кота образовалось ещё одно, третье, отдельное имя – Лорд Валериан.

Его хозяйка Муза Павловна практически каждый день в определённое время спускалась вместе с Валерьяном, он же уменьшительно, по-домашнему, Вилли, на лифте, выводя своего питомца и друга во двор погулять.

Сама же совершала ежедневную прогулку-моцион или ходила по каким-то необходимым делам. И если Валерьян к моменту, когда хозяйка возвращалась, уже сделал все свои дела, надышался-нагулялся и где положено отметился, то встречал её во дворе, и они вместе поднимались на лифте и шли домой. Но если случалось так, что Валерьян не дожидался хозяйки, где-то загуляв подольше и подальше, то он просто садился возле двери, ведущей на лестницу, и ждал. Кто-нибудь входил или выходил из подъезда и, заметив кошачьего лорда, запускал его, непременно улыбаясь, здороваясь и придерживая для того дверь.

Муза Павловна же дверь своей квартиры всегда держала незапертой и чуть приоткрытой, чтобы Валерьян мог в любое время войти, открыв её лапой, или уйти, если желал снова погулять.

А если учесть, что придомовая территория и небольшой скверик возле неё были ограждены забором и простреливались камерами видеонаблюдения, то понятно, что и дверь в квартиру держать открытой было вполне безопасно, и коту ничто и никто не угрожал. Он вполне спокойно мог свободно разгуливать, тем более вел себя Лорд Валериан исключительно благородно и достойно и чужих облезлых кошек во двор не приводил.

Вот такая мирная картина, практически городская пастораль.

До одного недоброго дня.

На их девятом этаже две из шести квартир хозяева сдавали в аренду, и жильцы в них довольно часто менялись: хоть и удобное расположение, и район классный, центр и метро рядом, да только стоило это удовольствие не по-детски круто, вот и происходила постоянная ротация квартиросъёмщиков. Ещё две квартиры стояли опломбированными и закрытыми много лет. А из оставшихся двух в одной, вместо уехавшего с семьей брата, проживала теперь Аглая, а во второй хозяйка Лорда Валериана (он же Валерьян, он же Вилли) – очень интересная пожилая дама с необычным именем Муза Павловна.

Алексей и Василиса с Музой Павловной по-соседски дружили, не так чтобы прямо близко, но достаточно тепло и сердечно относились к ней и уважали, поэтому, когда Глаша собралась переезжать в их квартиру, первым делом Лёшка представил сестру соседке, наказав Аглае беречь и сохранять эти отношения и поддерживать Музу Павловну.

Да Аглая и сама бы, без всяких братских наставлений, и берегла, и поддерживала, поскольку у них с Музой Павловной с первой же встречи сложились очень тёплые отношения и полный коннект. Глашку заинтересовала необычайно эта пожилая дама и как мощная, интересная личность, и как женщина – очень неординарный человек.

Где-то с полгода назад одну из опечатанных и долгое время пустовавших квартир расконсервировали, и в неё вселился хозяин. Известно это стало из самого что ни на есть достоверного источника – от консьержки Веры Львовны, дамы во всех смыслах хорошо информированной посредством своего неуёмного любопытства и умения задавать вопросы как жильцам, так и представителям жилищной конторы. Глаша как-то раз чуть не столкнулась в холле со здоровым, бугаистым мужиком, явно куда-то спешившим. Задев её плечом в дверях, ведущих в тамбур, он что-то недобро буркнул, сверкнув неласково из-под низкого лба тёмными круглыми глазами.

– Это кто? – удивлённо спросила Аглая у Веры Львовны, наблюдавшей столкновение жильцов в дверях.

– Так с вашего этажа жилец, – с готовностью объяснила консьержка и тут же выложила Аглае имеющееся у неё на данного жильца «досье»: имя-фамилию, возраст, когда вселился и с кем уже успел вступить в конфликтные отношения.

Например, с ней самой, со слесарем из управления, с молодой мамой Марией с третьего этажа, помешавшей ему в лифте коляской с младенцем. «Однако! Всего несколько месяцев в доме – и такая насыщенная общежитская жизнь у человека происходит», – подивилась Аглая.

Где до сих пор столько лет носило того жильца и почему он не жил на принадлежащей ему жилплощади, кто бы знал, да и век бы не знать и дальше, и вовсе не видеть того соседушку. Бог бы с ним, как говорится: живёт себе человек и живёт, лишь бы нас не трогал и не вредил людям, да не обошлось вот…

Однажды у них в подъезде проводили профилактику лифтов, причём, как водится, сразу обоих, а не по одному, чтобы не устраивать жильцам принудительную физкультуру. Но нет, мы лёгких путей не ищем – проверка-починка так проверка-починка, и отключили оба лифта, а изнеженные жители, слабо матерясь и умеренно негодуя, вынуждены были целый день спускаться вниз и подниматься наверх, добираясь до своих этажей ножками да по лесенке.

Аглая вышла из квартиры, заперла дверь на ключ и только успела сделать пару шагов к двери, ведущей на лестницу, как вынуждена была остановиться и даже шагнуть назад, пропуская того самого нового-старого соседа по имени Виктор Юрьевич, с которым уже довелось один раз столкнуться в дверях не самым приятным для неё образом. И тем не менее, как вполне себе неплохо воспитанная родителями и бабушкой девушка, Аглая приветливо кивнула и поздоровалась, пропуская мужчину, разглядев его на этот раз повнимательней и более подробно.

На её вкус и восприятие совершенно одиозный пассажир: сбитый, высокий, крепкий мужик с мощными плечами, выпирающим пузцом-барабаном и руками-кувалдами, звероватого какого-то вида. Отдуваясь и тяжело дыша из-за вынужденного подъёма по лестнице на их девятый этаж, он прошёл через распахнутую створку двери, напрочь проигнорировав добрососедские кивки и приветствия Аглаи, впрочем, как и её саму. И в тот момент, когда недружелюбный брутал шагнул с лестничной площадки на этаж, вместе с ним, чуть мазнув боком и хвостом по штанине его брюк, неторопливо вышел на площадку и Валерьян.

Что взбесило мужика, отчего тот вызверился – непонятно, да и пытаться понять происходящее в ущербном сознании данного индивида… ну его, понимаешь, на фиг. Но какой-то триггер мужик словил определённо. Может, у него идиосинкразия на котов, может, он вообще животных не любит по определению или просто придурок, умом ущербный, что скорее всего, только его словно заклинило вдруг, перемкнуло что-то в мозгу. Щекастую кирпичную рожу как-то сразу, в один миг, залило дурной свекольной краснотой, и мужик прорычал по-медвежьи:

– Ты куда прёшь, скотина блохастая?!

И стремительно, с короткого, но резкого и сильного размаха ногой, он пнул носком тяжёлого ботинка Валерьяна в бок. Настолько быстро и с такой дикой, безумной какой-то, звериной силой, что не ожидавшего агрессии, не успевшего среагировать и что-либо понять кота подбросило вверх и откинуло метра на три, пролетев которые тот рухнул на пол, придушенно мявкнув. Попытался сразу же подняться, но завалился на бок, почти по-человечески застонав от боли, и повторил попытку встать.

Аглая совершенно оторопела, натурально офигев от произошедшего.

– Вы что творите?! – вытаращив глаза от изумления, прокричала она мужику и кинулась к Валерьяну, копошащемуся на полу. Кот снова и снова пытался подняться и снова бессильно падал на пол, тихо, обиженно помявкивая от боли.

Аглая встала на колени, не зная, как помочь животному, как поддержать, боялась дотронуться, чтобы не сделать ещё хуже.

– Ты что-то вякнула, коза?! – взревел мужик, подскакивая к девушке с явно не мирно-дружескими намерениями, ухватил пребольно за локоть и дёрнул Глашу на себя с такой силой, что она вынуждена была подняться, чтобы не завалиться позорно-униженно на бок.

При её немаленьком росте метр семьдесят восемь, да на каблуках, встав и выпрямившись, Аглая оказалась с буйствующим соседом приблизительно на одном уровне, ну, может, совсем немного ниже. Посмотрев прямо в наливавшиеся яростью глаза, изучавшие её, как ту самую неведому зверушку, видимо, размышляя, как бы половчее её прибить, она – со страху, наверное, – поинтересовалась:

– Дядь, ты охренел?!

– Шо?! Шо ты сказала, сучка?! Тебе что, здоровье мешает, убогая? – Мужик накалялся на глазах, с резким переходом стрелки «дурометра» в красную зону, – Ты на кого рот открыла, б… дешёвая?!

– Да сам ты… – Аглая крутнулась, с силой вырывая свой локоть из его захвата, и, зверея от самой ситуации и тупости этого придурка, прокричала в ответ: – … дешёвый! Мужик, ты ничего не попутал?! Оглянись вокруг! – Она обвела рукой площадку этажа, уставившись ему в глаза. – Считаешь, что в таком домике в центре Москвы могут жить сирые, убогие и безответные? Серьёзно? Ты хоть знаешь, кто ходит в родне у хозяйки кота, которого ты, по всей видимости, угробил, идиот?

– Что?! Кто?! – в ярости проорал мужик, делая полшага вперёд и нависая угрожающе над девушкой, пытаясь запугать, заткнуть, раздавить наездом.

Вообще-то Аглая и без дополнительной демонстрации его силы и гнева была уже изрядно напугана, и внутри со страху что-то мерзко, меленько-меленько так, предательски дрожало. Но в то же время нечто необъяснимое в ней, в её характере, в личности не позволяло поддаться этому страху, спасовать перед этим муд… человеком, позволить ему увидеть её слабость – нет уж! Нет, не станет она… отвлекаться на свои испуги и дрожащие колени, когда у них тут столь горячая «дискуссия» завязалась.

– Так ты б предварительно поинтересовался, прежде чем ногу на животное поднимать! – проорала в ответ Аглая, отступая на шаг, всё-таки не совладав до конца со страхом, интуитивно постаравшись увеличить расстояние между ними, дистанцироваться от этого абьюзера неадекватного.

– Ты!.. – аж задохнулся он от возмущения. – Ты что, больная? Или бессмертной себя считаешь, сучка?

Сделав шаг вперёд, мужик сократил выгаданную Аглаей дистанцию, резко сунувшись к ней, и замахнулся распахнутой ладонью как для удара, быкуя и запугивая.

– Нет, – бесстрашно усмехнулась она, вдруг, в один момент, прекратив внутренне дрожать и пугаться.

Была у Аглаи необъяснимая душевная способность: в тяжёлых, экстремальных ситуациях случалась с ней странная метаморфоза – словно вспышкой необъяснимого просветления её озаряло понимание, что она пугается происходящего настолько, что страх начинает доминировать над сознанием, подавляя личность, натуру и характер, и способен заполонить всю её человеческую сущность, лишая воли и разума. И в этот момент, у некой необъяснимой черты, предела, за которым страх готов поглотить сознание и руководить поступками, на Глашу внезапно снисходило поразительное спокойствие, позволявшее видеть, понимать и оценивать картину происшествия совершенно чётко и ясно, мгновенно просчитывать в уме возможное развитие дальнейшей ситуации, принимать решения и действовать.

Папенька Сергей Валентинович утверждал, что данная особенность характера и устройства личности – родовая фишка. Черта характера, доставшаяся им от дальних предков, поголовно бывших отменными воинами. И он передал её всем своим трём детям.

Ну, может, может, папеньке оно видней, не суть. Но честно скажем: весьма и весьма полезная опция, жизнеспасающая в самом что ни на есть прямом смысле, за что тем самым предкам большое спасибо от потомков. Но не суть. Хотя… наверное, как раз таки в этом-то и заключается вся суть жизни и личности Аглаи Зориной.

– Не больная и не бессмертная. Просто родню разную имею, о-о-очень непростую, тебе понравится, – пояснила она и предложила, ну так, чисто «по-дружески»: – Познакомить? – И, с удовлетворением отметив зачатки работы мыслительного процесса, отразившиеся на лице буйного соседушки, покрутила наигранно-показательно головой, как бы даваясь диву его тупоумию: – Ну ты, дядя, и му… чудак.

– Вилли! – Прерывая «содержательную» беседу соседей, из квартиры выскочила Муза Павловна и кинулась к кое-как таки вставшему на дрожащие лапы гордому и непобеждённому Лорду Валериану.

– А-а-а! – рыкнул мужик, обнаружив новый объект для нападения. – Ты, старая, держи свою тварь подальше от меня! – потребовал он, ткнув в сторону соседки указующим перстом. И пообещал непонятно кому, то ли Музе Павловне, то ли её питомцу: – Придавлю!

Резко развернувшись, сосед ткнул своим толстым пальцем теперь в сторону Аглаи и ожёг её разъярённым взглядом:

– А ты, сучка говорливая, как я смотрю, на язык слишком дерзкая! Вякнешь что ещё раз – укорочу по гланды! Вкурила, б…?

Ну не мог он проигнорировать и не пугануть Аглаю.

Не мог, и всё! Для таких типов спустить её ответный наезд и показать, что испугался, это как перестать дышать. Невозможно, чтобы кто-то даже мысль допустил о том, что он услышал и принял её угрозы и прямые намёки на какие-то там связи и крутую родню и отступил, осторожничая.

Да сейчас!

И, высказавшись-пригрозив всем присутствующим, мужик резко развернулся, стремительно прошагал к дверям своей квартиры, прогромыхал, отпирая замки, шагнул в прихожую и так припечатал за собой дверь, что обе женщины вздрогнули от грохота, сотрясшего стены.

Да уж, силушка есть, ума бы ещё человеку. Впрочем, в этот момент Аглае и её соседке было не до этого придурка с его закидонами и тараканами в голове.

– Муза Павловна… – Аглая осторожно положила ладонь на плечо женщине, стоявшей на коленях возле своего любимца и сосредоточенной на том, чтобы помочь Вилли держаться на лапах, подхватив под брюшко. – Надо вызвать скорую ветеринарную помощь.

– Да-да, деточка, вы правы, надо вызвать, – торопливо согласилась женщина.

– У вас свой ветеринар или мне поискать в интернете, кого можно вызвать? – спросила Аглая.

– Конечно, у нас свой, постоянный доктор, – ответила Муза Павловна и попросила, протягивая девушке руку: – Помогите мне, пожалуйста, подняться. Надо довести Вилли до его лежанки. Его наверняка нельзя поднимать и трогать.

– Я помогу, – пообещала Аглая, мысленно тяжко вздыхая.

Полетела, можно сказать, в прямом смысле, коту под хвост её важная деловая встреча, на которую она спешила и ради которой даже каблуки надела. Впрочем, общеизвестно, что ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным. Раз уж впряглась заступаться за котика и его хозяйку, то надо доводить ситуацию до её логического завершения.

Приехавший по срочному вызову ветеринар, осмотрев Валерьяна, сказал, что кота надо везти в клинику, проводить более глубокое обследование и делать рентген, и предупредил, что если обнаружатся внутренние повреждения, то, возможно, понадобится операция.

Ну как Аглая могла оставить Музу Павловну одну с такой бедой – никак. Конечно, она вызвала такси и поехала следом за машиной скорой ветеринарной помощи.

И сидела на мягком удобном кресле в коридоре клиники, под дверью кабинета, в который унесли Валерьяна, пока его обследовали, и держала за руку Музу Павловну, разволновавшуюся всерьёз, до сердечных болей и приёма капель, ужасно переживая за своего любимца.

– Аглая, – в какой-то момент посмотрела очень серьёзно, сосредоточенно на Глашу Муза Павловна, – я бесконечно вам благодарна за то, что вы вступились за Валерьяна и буквально спасли, не позволив этому человеку его убить. Не думайте, я не настолько изнеженна и слаба, чтобы впадать в панику, прострацию или истерику, когда случается какая-нибудь беда. Я в состоянии анализировать ситуацию и всё происходящее. Поэтому я прекрасно слышала ваши препирательства с соседом и всё, что вы ему сказали и чем пригрозили, – произнесла она и посмотрела в глаза Глаше многозначительным взглядом. – Вы были правы, напомнив этому человеку, что в нашем доме проживают люди, скажем так, определённого социального уровня и достатка, в том смысле, что мало кто из простых граждан и людей со средним заработком имеет возможность приобрести жильё в домах, подобных нашему.

– То есть люди за пределами некоего ценового ценза, отсекающего людей победнее, – усмехнулась Аглая.

– Да, я именно это имела в виду, – подтвердила Муза Павловна и внесла уточнение: – Хотя по нынешним временам, при наличии ипотеки и кредитов, многие могут приобретать недвижимость разного уровня стоимости. И это хорошо. Но я не о социальном неравенстве хотела с вами поговорить, а о сегодняшнем конфликте. Я не знаю, кто ваши родители, кем работают и какие должности они занимают, мы с вашим братом Алексеем и его супругой Василисой не находились в столь близких и доверительных отношениях, чтобы обсуждать наших родственников и знакомых. Вы припугнули этого Виктора наличием у вас и якобы у меня непростых родственников. Повторюсь, не знаю, в каком социальном статусе находятся ваши родители, но среди моих родных на самом деле имеются те, кто может повлиять и приструнить подобных субъектов. Но, когда вы его пугали, вы подумали о том, что и этот человек может занимать не самое низкое положение в обществе? Как говорится, неизвестно, чьи связи круче, – усмехнулась пожилая дама.

– Да как-то нет, не подумала, – призналась откровенно Глаша и заулыбалась. – Я вообще, если честно, не сильно-то думала в тот момент. Понимала только, что этого придурка надо остановить. Ну и растерялась от такой неожиданной, дикой, немотивированной агрессии. Я знаю, что с подобными людьми любые увещевания, апелляции к их разуму, к принятым правилам общежития, к совести абсолютно бесполезны и не работают. Единственное, что понимают такого рода личности, – это силу. И власть. Остановить их можно только с позиции силы, ну а если физически это невозможно, то следует пугать, причём с огоньком, и очень натурально-достоверно доносить до сознания, что ему реально прилетит быстрый и действенный ответ. Грубо говоря: по сусалам и властным пинком под зад со всех его вершин и достижений, так, чтобы проняло. Тогда да, такие аргументы они понимают.

– И откуда у молодой девушки знания о том, как следует обращаться с воинственными хамами и людьми криминально-бандитского толка? – удивлённо приподняв бровь, спросила Муза Павловна.

– Я два года училась в элитной школе, – иронично хмыкнув, пояснила Аглая, – а нравы там, у деток богатых-властных родителей, и законы, которые они установили, пострашней, чем в колонии строгого режима. Могли и изувечить, и не только изувечить, тех учеников, чьи родные победней и менее властны, чем их родители.

– Это ужасно, – вздохнула расстроенно Муза Павловна и повторила: – Просто ужасно, что творится в нашей системе образования.

Но не стала развивать эту непростую тему, переключаясь на иное.

– Но видимо, вам всё-таки удалось чему-то научиться в той школе, раз у вас прекрасный русский язык, – сообщила Аглае Муза Павловна, совершенно огорошив девушку неожиданным замечанием. – Это очень приятно и такая редкость по нынешним временам.

– Элитная школа не имеет к моему владению языком никакого отношения. Это всё бабушка, – улыбнулась воспоминаниям Глаша. – Родители много работали, и нашим с Лёшкой воспитанием занималась в основном бабуля. Правильная речь, великая литература и культурное, многостороннее развитие личности детей у неё находились в приоритете. – И, хмыкнув, поделилась: – Как же нас с Лёшкой это культурное развитие и литература порой доставали, вы бы знали!

– Да уж знаю, поверьте, – кивнула в ответ собеседница. – Сама через то «многостороннее» протащила трёх внуков, хотя они и отчаянно сопротивлялись со всей возможной подростковой горячностью.

Вздохнув, она перешла к более актуальному и куда как менее приятному вопросу:

– Ну ладно, это, скажем так, реприза в сторону: не могла не отметить вашу правильную речь. Но вернёмся к делам менее приятным и более насущным. Я хотела бы вас предупредить, Аглая. Люди со столь грубым сознанием и духовной ущербностью, лишённые сострадания, сопереживания и простой человеческой душевности и доброты, с садистскими наклонностями, как у этого Виктора, очень мстительны по своей натуре и способны на любую подлость, вплоть до уничтожения другого человека. И вы должны это понимать, как и отдавать себе отчёт в том, что заимели в его лице врага. И этот враг может быть хитрым, изворотливым и беспощадным.

– Ну-у… не всё так страшно, я думаю, – протянула с сомнением Аглая. Она как-то в таком ключе о столкновении с соседом не думала. – Где-то пересекаться и общаться у нас с ним необходимости нет, да и поводов не имеется. Надеюсь, больше таких выпадов со стороны этого Виктора не последует. Он себя доминантом обозначил, альфой выставил, припугнул всех, зачем ему обострять и провоцировать новый конфликт? Максимум, мне кажется, что он может сделать, это попугать ещё разок при случайной встрече. Ну, тогда что… – предположила Аглая, беспечно пожав плечами, – снова дебатнём друг друга в споре, а если товарищ намёков не понимает, тогда уж придётся принимать более реальные меры профилак- тики.

– А я вот уверена, что вы не осознаёте всей серьёзности конфликта, – попеняла девушке Муза Павловна. – Это не просто индивидуум с дурными наклонностями, воинствующий хам и невежа, это человек с криминальным прошлым, способный на многие подлости. – Увидев сомнение, отразившееся на лице девушки, она пояснила: – Поверьте, это не предвзятость с моей стороны и не желание очернить человека просто потому, что он ударил Валерьяна. Вот скажите, Аглая, как вы думаете, если бы вас не оказалось в тот момент на площадке и если бы вы не заступились за Вилли, этот человек, стукнув его один раз, просто ушёл бы домой – и всё? – И посмотрела внимательным взглядом Глаше в лицо.

Аглая вспомнила выражение лица разъярённого соседа, ту странную смесь какой-то дикой ярости, брезгливости и… желания уничтожить, стереть напрочь то «нечто», что ему помешало, задело, завело…

– Мне кажется… – произнесла задумчиво она и вынужденно призналась: – Он мог его убить. – И тут же торопливо внесла уточнение: – Но уверенно утверждать этого не стану.

– А мне вот не кажется, – возразила ей соседка, – я это точно знаю. Я с такими нелюдями сталкивалась и отлично представляю, на что они способны. А вот вы, Аглая, знаете людей, которые могут просто так, походя, просто потому, что захотелось, убить животное, домашнего безобидного кота?

– Ну-у-у… – протянула Аглая, припоминая некоторых «детишек» из упомянутой ею школы, – думаю, да, приходилось встречать.

– Вот поэтому я и призываю вас быть осмотрительной и осторожной. Постарайтесь больше с этим человеком не вступать ни в какие дебаты, как вы выразились, и не конфликтовать. И расскажите своим родным о случившемся инциденте, обезопасьте себя со всех сторон, я вас очень прошу.

Этот разговор осел в сознании Аглаи каким-то тревожным беспокойством и ощущением некой недоговорённости, что ли, и смутной настороженности. И ещё долго, наверное, больше недели, она мысленно всё возвращалась к тому их обсуждению с Музой Павловной буйного, непредсказуемого соседа.

А в тот же день вечером Аглая позвонила брату, рассудив, что надо бы ему рассказать о том, что случилось, поделиться тревогой и предупреждением Музы Павловны.

Слава богу, отец находится «вне зоны доступа» и ещё долго будет там находиться, а то, если родитель любящий решит, что его «девочке» тридцати двух годов кто-то угрожает и хамит с наездом, может и вспылить.

А вспыливший папенька Аглаи – это, скажу я вам, серьёзно.

Потому – хорошо, что родитель доступен лишь перманентно, коротко и всегда неожиданно, лучше она с Лёшкой всё обсудит, так спокойнее будет.

Ага, как же, щаз-з-з… «лучше», за неимением папеньки, – ну да…

– Глаш, – отчитал её Лёшка, – что за дела-то?!

После того как Аглая, поболтав обо всём, обговорив дела семейные, в конце беседы поведала братцу о происшествии с Валерьяном и диким соседом, Алексей сразу же стал чрезмерно серьёзным.

– Ты зачем геройствовать полезла? Я этого мужика в глаза не видел и понятия не имею, кто такой, что за чел и на какую хрень способен. Может, он головой ущербный или криминал невменяемый. Ты зачем на рожон совалась?

– Ну а что, надо было постоять в сторонке и позволить этому имбецилу прибить Вилли? – Глашка сразу же завелась от возмущения.

– Нет, просто стоять не надо было, но и ввязываться самой тоже. Надо было сразу же набирать полицию! – разволновался и наставлял строгим тоном старший брат.

– Да ну тебя! – разозлилась Аглая. – Какая полиция, Лёш, ну что ты, ей-богу!

– Вот что, Глаша, – включил строгого брата Алексей, – звони дяде Егору или Степану Ивановичу, пусть они узнают, что за фрукт этот ваш соседушка, ну и пообщаются с гражданином.

– Это зачем ещё? Не буду я никому звонить. Какой-то бытовой соседский конфликт, зачем в него втягивать занятых людей? К тому же сразу всё дойдёт до папеньки, а вот уж кого волновать и беспокоить попусту не следует, так это его. Я тебе просто рассказала о некоем происшествии, пусть не курьёзном, а неприятном, поделилась, так сказать, делами житейскими. И всё! – выговорила она брату и закончила разговор на требовательной ноте: – И прошу тебя, не надо нагнетать и поднимать отцовскую «гвардию» по тревоге. Ничего страшного не произошло, и мне ничего не угрожает. Муза Павловна сказала, что её родные с этим типом разберутся. Вот пусть они и разбираются.

Пробурчала что-то ещё и быстренько попрощалась. Но как Аглая ни хорохорилась, первое время тревога в душе всё ж таки тихонько так попискивала, не позволяя расслабиться.

Но, как водится, за обыденностью дел и иными житейскими событиями, не подпитанное ничем беспокойство и настороженность быстро забылись, потеряв свою горячую актуальность. А жизнь катилась и укладывалась своим привычным, мирным чередом, наполненная делами, работой и творчеством, окончательно похоронив под собой все тревоги.

Да и на самом деле – дребезжать, жить в вечном саспенсе в ожидании подляны из-за угла невозможно.

– Привет, Игорёш, – поздоровался с сыном отец, оторвав того от вычитывания макета договора с возможными поставщиками.

– Привет, пап, – улыбнулся Игорь, отложив документ и откидываясь на удобную высокую спинку рабочего кресла, приятно спружинившую под его спиной. И поинтересовался: – Как вы там? Как мама?

– Дела штатно, а про маму ты всё и сам знаешь, она тебе чуть не через день звонит, – усмехнулся Борис Архипович.

– Всё да не всё, – уточнил Игорь. – Мне она выдаёт только ту инфу, которую считает нужной и достаточной.

– Да нет, ни о чём она не умолчала, всё у нас на самом деле нормально, сынок, – хохотнул отец и, противореча самому себе, протянул задумчиво: – Вот только…

– Что? – подобрался сразу же Шагин, отлично зная эту отцовскую манеру сначала расслабить лёгким разговором и смешком, а потом нагнетать. Да и тон, которым тот произносил это своё любимое «вот только…», ничего хорошего, как правило, не обещал.

Игорь выпрямился в кресле, куда вся расслабленность делась в один момент.

– Да тут у бабушки неприятный инцидент с соседом произошёл… – начал издалека Борис Архипович.

– Насколько неприятный? – уточнил Игорь, прекрасно понимая, что отец не стал бы ему ничего рассказывать и беспокоить, если бы для разговора не имелось веской причины.

– Нарисовался у них на площадке новый сосед, – по-деловому, без дальнейшего рассусоливания принялся перечислять факты Борис Архипович. – Точнее, сосед-то старый, который квартиру приобрёл с самого начала, ещё при сдаче дома, да только не жил в ней все эти годы, а тут вдруг объявился. А вчера ни с того ни с сего вызверился и чуть не убил Валерьяна. Мама говорит: если бы не её новая соседка, которая заступилась за кота, то убил бы наверняка.

Игорь молчал, не перебивал, не торопил, зная, что отец изложит факты и без его понуканий.

– Так мало того, что Вилли серьёзно травмировал, он и маме пригрозил, что, мол, кота прибьёт обязательно и ей достанется. Кстати, девушке той, что вступилась, тоже пригрозил. – И изложил главную мысль-идею, ради которой и позвонил сыну: – Ты бы, Игорёш, навёл там через свои каналы-связи справки об этом соседе, кто такой, чем дышит-живёт, что за хрен такой бойкий с горы на наши головы образовался, со старушками и котами воевать. Я бы и сам, по своим каналам, но у тебя напрямую просто быстрей получится. А информацию, которая уже имеется по нему, скину: ну там имя-фамилия, возраст, что есть.

– Давай, – сказал Шагин, потёр ладонью лицо, пытаясь взбодриться и отодвинуть усталость. – Я бабуле сейчас позвоню, порасспрашиваю.

Попрощались, быстро закончив разговор.

Набирая номер бабушки, Игорь неосознанно улыбался, представляя мысленно её лицо.

Музу Павловну, бабушку свою, Игорь Борисович Шагин нежно и трепетно любил, оберегал и всячески баловал при любой возможности, впрочем, как и все близкие. Старшую даму их рода, «патриарха» семьи, к сожалению, единственную оставшуюся в живых из всех бабушек и дедушек, все баловали, потакали капризам, которых, правду сказать, у неё практически не случалось, и берегли со всем возможным тщанием.

– Здравствуй, Игорёк, – ответила на его звонок, улыбаясь, бабуля.

Он точно знал и слышал, что она улыбается, и видел мысленно эту её светлую, родную улыбку. Бабуля растекаться речами-разговорами не стала, не в её это было манере, сразу же спросила напрямую:

– Я так понимаю, тебе позвонил отец и уже нажаловался на моего соседа?

– Позвонил, нажаловался, – подтвердил Шагин и попросил: – Расскажи-ка теперь мне сама, что произошло, да подробно, как ты умеешь.

Он слушал бабушкин рассказ, по ходу которого делал пометки в рабочем органайзере, лежавшем перед ним на столе, изредка задавал короткие уточняющие вопросы, старательно сдерживая разрастающийся и крепнущий гнев внутри.

– Я понял, – кивнул Игорь, забыв, что бабуля его не видит, и спросил: – Как Вилли?

– Плохо, – без вздохов, всхлипов и слёз оповестила бабуля, как всегда, стоически принимая жизненные превратности. – Серьёзный перелом трёх рёбер, ушиб лёгкого. Было внутреннее кровотечение, но врачи вовремя его прооперировали. Жизни его теперь ничего не угрожает, лежит, поправляется. Но ему больно и тяжело.

– Ничего, Лорд Валериан у нас настоящий боец, – поддержал бабушку оптимизмом Игорь, – да и с твоей заботой он быстро восстановится.

– Надеюсь, – приняла его моральную поддержку бабуля. И спросила: – Я так понимаю, ты намерен вмешаться в эту историю?

– Для начала наведу справки об этом субъекте, – ответил Игорь. – А потом да, объясню гражданину, в чём он был не прав. – Помолчал мгновение и внёс уточнение: – Ну, или ему объяснит кто-нибудь другой по моей просьбе.

– Последний вариант мне представляется более правильным, – заметила Муза Павловна. – У тебя настолько ответственная служба и ты слишком занятый человек, чтобы тратить своё бесценное время и нервы на столь мелкотравчатую личность. Чистейшее расточительство ценного ресурса, как нынче принято это называть.

– Спасибо, бабуль, – усмехнулся Шагин, – за высокую оценку моего ресурса.

– Это объективная констатация фактов, – улыбнулась Муза Павловна.

У него на столе зазвонил селектор.

– Ладно, бабуль, – покосившись на пульсирующий зелёным огоньком вызов на аппарате, закруглил их разговор Игорь. – Я позвоню, когда наведу справки.

– Хорошо, дорогой, – согласилась Муза Павловна и попрощалась: – Береги себя. Целую.

– Целую, – отозвался Шагин, протягивая руку к трубке селектора.

Поговорив с главным инженером, Шагин положил трубку на аппарат, заглянул в записи, которые сделал, слушая доклад Музы Павловны, и открыл поисковик на ноутбуке.

Так, к какому отделению относится дом, в котором живёт бабуля?

Ага. Понятно, а кто у них начальник отделения? Угу.

А кто у нас в Следственном комитете по тому району?

Коломийцев? Серёга? У Шагина была отличная, специально тренированная память, и он почти мгновенно вспомнил, как месяцев пять назад они случайно пересеклись с Коломийцевым на одном из совещаний в министерстве и обменялись информацией о том, кто из них где служит-работает, кем и как. Тогда-то Серёга и сказал, что всё так же, как и прежде, «бегает» в районном следственном отделе.

Так. Значит, Сергей Васильевич Коломийцев. Бывший одногруппник, с которым в студенчестве они крепко дружили, да и после какое-то время тесно общались, а потом жизнь и карьера развели, как водится. Иногда перезванивались, когда у кого-то из них или ещё двоих парней из их тесной компашки происходили какие-то важные события в жизни, а уж виделись совсем редко.

Шагин прошёл к сейфу, набрал код и отключил дополнительную защиту. Он, конечно, держал в голове невероятное количество информации, старательно классифицированной и разложенной по предметам и делам, к которым она относилась. Но вот запоминать и хранить лишние данные, которые могли потребоваться крайне редко или вовсе никогда не потребоваться, Шагин воздерживался, считая лишним. Но здесь не тот случай.

Для особо ценных и важных контактов у Игоря имелась специальная записная книжка. Вернее, даже не книжка, а солидный такой фолиант с позолоченным срезом страниц и кожаным тиснением обложки с его инициалами – подарок одной дамы, подшучивавшей над манерой Шагина постоянно что-то записывать в моменты важных размышлений и работы с документами.

Думала подколоть его этим демонстративным презентом и сильно расстроилась, когда Шагин, повертев книжку в руках, полистав страницы, разбитые по алфавиту, реально всерьёз обрадовался подарку и чуть ли не сразу засел заносить в него нужную информацию.

Кстати, с девушкой той они довольно быстро расстались: для неё оказалось неприемлемым, что свою работу он ставит выше их отношений. Сильно выше.

За эти годы книга заполнилась контактами и информацией практически полностью и распухла от дополнительных данных, выписанных на отдельных листах и прикреплённых к нужной странице степлером.

По значимости информации, которая здесь хранилась, талмуд этот был по нынешним временам драгоценным. Ну или вообще бесценным.

Смотря кто и с какой целью будет интересоваться.

Игорь вот, например, в данный момент открыл записи на букве «К», нашёл данные по Сергею Коломийцеву, пробежал быстрым взглядом и набрал нужный номер на смартфоне. Разумеется, у Шагина на смартфоне имелись телефоны Сергея, как мобильный, личный, так и прямой номер кабинета, в котором тот работал. Но в заветную книжицу был занесён специальный номер телефона, с глушилкой для прослушивания, отключённой функцией геолокации и защищённый от сканирования.

И эта информация как раз и составляла ту самую тайну, из-за которой данный номерок, с переставленными цифрами и неким кодом, и оказался в секретной книге. Откуда он у Шагина – вопрос отдельный и обсуждению не подлежит.

Прошло больше месяца после той дикой сцены, когда буйствующий сосед чуть не угробил Валерьяна. За это время соседушка никак не проявился и о себе знать не давал, по крайней мере, Аглая видела его лишь однажды. И приятной ту встречу уж точно не назовёшь.

Она практически добежала до подъезда, когда весь день висевшая над районом сизая, пузатая грозовая туча без всякого предупреждения вдруг как бабахнула громом и обрушила из своего брюха потоки воды. Не дождик, нет, даже не душ, а прямо какое-то море наоборот, цунами с неба!

Аглая в самом прямом что ни на есть смысле мгновенно промокла с ног до головы, не успев даже дёрнуться к сумке, в которой лежал предусмотрительно прихваченный с собой зонт. Хотя никакая её дальновидность и не позабытый сегодня зонтик ничем не смогли бы помочь противостоять этой дикой стихии.

Глаша влетела в холл, отставив руки, по которым ручьями стекала вода, в стороны.

– Боже мой! – выскочила из своей комнаты консьержка Вера Львовна. – Аглая, вы совершенно промокли! – озвучила она очевидный факт. – Вам надо срочно в горячий душ!

– Это точно, – согласилась с ней девушка и, услышав звонкий блимк, сообщивший, что одна из кабин лифта прибыла на первый этаж, поспешила в сторону лифтовой площадки.

– Подождите, Аглая, – остановила её консьержка. – У меня где-то было малиновое варенье, я вам сейчас дам. Вам обязательно надо попить чаю с малиновым вареньем.

– Не надо, Вера Львовна, у меня дома есть малиновое, – отказалась Глаша и почти побежала к лифту.

Очень уж сильно, прямо нестерпимо хотелось скинуть с себя как можно быстрей мокрую одежду и согреться поскорей: не жара-жара на улице, а робкие семнадцать градусов, и вода с неба не парное молоко оказалась, а холоднющая, как в стылой сентябрьской речке.

Она глянула вперёд – не ушёл ли лифт… Нет, не ушёл, кабинка стояла с открытой дверцей, а в ней находился её сосед, истребитель котов, Виктор тот самый Юрьевич, и смотрел на торопившуюся, чтобы успеть, мокрую Аглаю.

Смотрел в упор, абсолютно безразличным, пустым взглядом, если не считать лёгкого налёта брезгливости, даже не шелохнувшись нажать кнопку стопа дверей, чтобы девушка успела зайти в кабинку.

Вот так смотрел, и всё. Дверца кабинки медленно закрылась, и лифт уехал.

Придурок. Ну а что ещё скажешь? Натуральный придурок.

Или козёл, кому как больше нравится.

Аглае повезло – она не простыла и не заболела в тот день. Доехала на свой этаж на другом лифте, постояла под горячими струями душа, согрелась и таки выпила душистого, обжигающего чаю, только не с малиной, а с морошкой. Укутавшись по самое горло в плед. И так ей стало тёпленько и уютно, что она не заметила, как заснула прямо там, на диване.

И снился ей тревожный, нехороший сон, в котором всё смотрел на неё сосед – непонятным, но очень неприятным взглядом, от которого мурашки испужные бежали по спине и волосы дыбились на макушке. Причём он не просто смотрел, а явно хотел что-то сказать, прокричать что-то, по всей видимости, очень важное, – и старался открыть рот, но отчего-то у него не получалось, и сосед ужасно пугался этой своей немоты, пучил глаза от страха, и…

И тут она проснулась. Фу ты! Какая ерунда дурная приснилась. С чего бы? Может, она всё-таки заболевает?

А утром выяснилось, что всё с Аглаей в порядке, простуда не пристала и чувствует она себя превосходно. Ну а раз так, то и за работу!

Работа у неё была интересная, увлекательная, по-настоящему любимая. В день нападения соседа на Вилли Аглая всё-таки встретилась с заказчиком, ради чего она, к слову, и надела каблуки, чтобы выглядеть на все сто – состоявшейся женщиной, знающей цену своему профессионализму, обладающей прекрасным вкусом и смелостью принимать и любить себя такой, какая она есть: зашибись какой высокой.

Ну а вы пробовали жить-быть девушкой ростом метр семьдесят восемь сантиметров? При этом не будучи ни волейболисткой, ни баскетболисткой и вообще ни разу не спортсменкой и уж тем паче не манекенщицей какой. А вдобавок занимаясь делом, традиционно считающимся прерогативой мужчин.

А Аглая вот даже не пробовала, а просто так жила и, как ей казалось, вполне благополучно конкурировала с коллегами мужского пола в профессии, при этом оставаясь женщиной во всех отношениях. Потому каблуки от известной итальянской фирмы, прямая спина, гордо поднятый подбородок, продуманно-идеально подобранные украшения и дорогая сумочка. Как наставляла её бабушка Поля, «обувь, сумочка, причёска и руки всегда расскажут правду о женщине. Никогда об этом не забывай, Глаша, и держи себя в достоинстве».

Вот, держа себя в достоинстве, она и встретилась с потенциальным покупателем и… заказ получила. Да какой! Чудо заказ! У Аглаи даже руки чесались немедленно приступить к его изготовлению.

С каким-то внутренним повизгиванием от восторга, засев дома на неделю, она погрузилась с головой в эскизы, придумывая и вырисовывая свои идеи, пропав для всего остального мира и забот.

Иногда Аглая навещала Музу Павловну, интересуясь самочувствием Валерьяна и его хозяйки. И всякий раз, когда она приходила, Муза Павловна усаживала девушку за стол пить чай, и пару раз угощала пирогом, и всё сетовала, что Глаша не предупредила о своём визите, тогда радушная хозяйка смогла бы подготовиться лучше и непременно испекла бы свой фирменный пирог.

Но и без фирменного пирога их спонтанные посиделки отлично удавались: чай всегда был невероятно душистый, с какой-то особенной, загадочной ноткой вкуса. Аглая всё допытывалась у Музы Павловны, что за травка-добавка такая волшебная, но хозяйка лишь улыбалась, храня секрет, и, посмеиваясь, шутила, что если расскажет, то Аглая перестанет к ней в гости захаживать, сама себе чаёк вкусный заваривая. Кстати, к особому чайку всегда находились какие-то вкусняшки, да и Глаша с пустыми руками к пожилой даме не приходила.

Чаёвничали неторопливо, с удовольствием потягивая напиток и беседуя. Разговаривали обо всём и ни о чём конкретно, не затрагивая серьёзных тем, кроме одного, первого раза, когда Аглая навестила соседку и Муза Павловна сообщила девушке интересную новость:

– Мои родные навели справки о нашем неприятном соседе. В тюрьме он не сидел и осуждён не был, но в девяностых входил в одну бандитскую группировку, из которой сумел каким-то образом выйти. Как я понимаю, без ущерба для своих финансов и жизни. И стал, как это принято называть, добропорядочным бизнесменом.

– На добропорядочного он похож, как разъярённый носорог на суслика, – заметила иронично Глаша.

– Об этом его статусе судить не нам, а финансовым органам, – напомнила очевидный факт Муза Павловна и поспешила успокоить: – Для нас же с вами, Аглая, важно другое: то, что по просьбе моего внука с этим человеком провели предупреждающую беседу.

– Кто провёл? – живо заинтересовалась Аглая.

– В подробности меня не посвятили, – ответила соседка. – Главное, что до гражданина донесли мысль-наставление, что следует воздержаться от агрессии, направленной на нас с вами, других жильцов, ну и Валерьяна, само собой.

– И он прямо согласился и сказал: «Обещаю, больше не буду. Это я так, вспылил-погорячился немного», – усмехнулась саркастически Глаша.

– Что он ответил, мне неизвестно, но, полагаю, услышал и правильно понял данные ему рекомендации, – развела руками Муза Павловна.

Более в разговорах к личности соседа Аглая и Муза Павловна не возвращались, посчитав, что тема эта исчерпана и неприятных инцидентов и скандалов им переживать более не придётся.

Ага. Тот самый случай. Как же они ошибались, наивные дети малых народностей.

Они-то сами позарывали все «топоры войны» и разбираться или вступать в какие бы то ни было дебаты с буйным «добропорядочным» и «законопослушным» бизнесменом не собирались. И, что более важно, вряд ли это намеревался делать и сам Виктор Юрьевич, но…

Но имелся ещё один участник конфликта, которого они не учли в раскладе. Так сказать, самый непосредственный и конкретный – кот Валерьян, Лорд Валериан…

Который ничего не забыл и ничего не простил своему обидчику.

Вилли удивительно быстро шёл на поправку и уже через неделю начал гулять самостоятельно, не нуждаясь в постоянной поддержке и опеке Музы Павловны. Правда, двигался он медленно и осторожно, экономными, скупыми шажками, но только первое время. А уже через пару недель у него зажили окончательно все послеоперационные проколы и надрезы и даже шерсть новая отросла настолько, что прикрыла все выбритые для операции места. Через месяц же Лорд Валериан практически полностью восстановил своё здоровье.

И вышел на тропу войны, начав продуманно, планомерно и расчётливо вершить своё правосудие. И месть его была ужасна.

Знаете, казалось бы, ерунда, какая-то игрушечная история и глупость – война кота со своим обидчиком. А вот не скажите, это реально такой жёсткий головняк! Те, кому приходилось сталкиваться с кошачьей нелюбовью и местью, отлично поймут, что это за засада. Оказалось, Вилли умеет конкретно достать и очень сильно попортить жизнь.

Честно говоря, Аглая мысленно сто раз поблагодарила Господа и, как говорится, перекрестилась, что не она явилась предметом столь лютой ненависти этого животного. Валерьян относился к девушке совершенно индифферентно, попросту не замечая, никак не изменив своего отношения к ней даже после того, как она его спасла. Видимо, посчитал данные действия со стороны соседки само собой разумеющимися и вообще обязательными к исполнению. Так что он лишь мирился с её присутствием в его жизни, когда Аглая приходила в гости к его хозяйке, как с чем-то неизбежным, и не более того.

А вот Виктору Юрьевичу в этом вопросе не повезло катастрофически.

Лорд Валериан на мелочи не разменивался и простым справлением малой нужды на коврик у порога его квартиры не ограничился, это было так – всего лишь обязательной программой. Каждое утро, дождавшись, когда сосед уйдёт на свою «добропорядочную» работу, Вилли отправлялся «освежить» коврик. А из арсенала, так сказать, «большой» мстительной программы у него имелись не первой свежести задушенные мыши, крысы и птички, которых он с завидным упорством практически каждый день выкладывал под соседскую дверь. Плюс мелкие, но вонючие пищевые отбросы с мусорки, плюс описанный-помеченный не только коврик, а и сама дверь и всё пространство вокруг неё, куда он смог «дострелять».

Площадка их этажа превратилась в филиал какого-то бомжатника, приобретя устойчивое амбре мусорки и въедливой кошачьей мочи. Понятно, что эти деяния не могли остаться безнаказанными, и Виктор, не обладающий терпением, кротостью нрава и уж тем паче любовью к «братьям нашим меньшим», сатанел, зверел, ревел, матерился и приходил-таки выяснять отношения к Музе Павловне. Забив на предупреждения кого-то там властного-значимого, с кем имел «остужающую» беседу и дал обещание не конфликтовать и не трогать старушку, сосед требовал приструнить кота, грозясь того изловить и привести свой изначальный приговор в исполнение.

Только вот изловить Вилли никак не удавалось: кот был настолько осторожен и хитёр, что вычислить зверюгу у мужика не получалось, как он ни исхитрялся. А старался Виктор изо всех сил! И в засаде-то сидел в сквере у дома, и имитировал, будто бы уходит на работу, а сам ждал за дверью, прислушиваясь и посматривая в глазок, и уходил и вдруг неожиданно и резко возвращался – но всё без толку.

Неуловимый «ниндзя» Валерьян вычислял все ходы и коварные замыслы противника, безошибочно чувствуя подставу, как матёрый разведчик смешные потуги наивного школьника играть в шпиона, и, ни разу не поведясь на его ухищрения и заходы, оставался для объекта своей ненависти неуловимым мстителем.

Поставить камеру и наладить хотя бы простенькое видеонаблюдение Виктору в голову не пришло. А может, он решил, что это не настолько серьёзная проблема, или что придавать проблеме с котом значимость как-то «не по-пацански», или просто пожадничал, решив отделаться, как говорит младший брат Аглаи Васька, на минималках.

Кто знает, чем он там руководствовался, прибегая к устаревшим методам охоты из засад, но все его попытки поймать животное и устроить тому натуральный геноцид неизменно оставались безуспешными.

Зато теперь соседу приходилось регулярно вызывать работников клининговой компании, которые мыли-отмывали и убирали последствия кошачьей мести и дезинфицировали всю площадку. Но через день-два все повторялось с удивительной регулярностью, и этаж снова начинал нестерпимо «благоухать» неубиваемой кошачьей злопамятной мстительностью.

К Музе Павловне приходили и обе консьержки, и даже соседи с верхнего и нижних этажей, просили и требовали утихомирить своего кота. Муза Павловна ужасно расстраивалась, увещевала Вилли, уговаривала, демонстративно пила перед ним сердечные капли, что всегда сильно пугало Валерьяна, любившего в этой жизни только свою хозяйку, и даже водила Лорда к кошачьему психологу, есть, оказывается, у нас и такие.

Но всё было бесполезно – кота конкретно перемкнуло на святой мести, и он продолжал изводить соседа. Понятное дело, что ничем хорошим это противостояние кота и агрессивного, резкого мужчины закончиться не могло.

Оно чуть и не закончилось плохим, когда Виктору удалось-таки подловить гадившего на его коврик Валерьяна. И, если бы Аглая не выскочила снова спасать котяру неугомонного, там бы ему, скорее всего, и пасть от руки-ноги агрессивного соседа.

Честно говоря, спасала Аглая не Валерьяна, а всё-таки Музу Павловну, поскольку Виктор этот в гневе – берсерк дурной и может сотворить что угодно гнусное, а Вилли реально уже достал не только своего обидчика, но всех жильцов их девятого этажа и соседних тоже. Ну вот спасла на свою голову, вернее, на своё девичье нежное тело, пострадавшее от когтей спасённого.

Ладно, раны ей обработали, чаю они с Музой Павловной, посетовавшей на совершенно отбившегося от рук и воспитания Вилли, попили, обсудили, как жить дальше и обезопасить, как говорит подруга Аглаи, «чокнувшегося с ума» котяру. Ничего не надумали путного, и, попрощавшись, Глаша отправилась домой.

Собираться и идти работать. Творить. Если получится после таких-то потрясений.

Да ничего так, всё у неё получилось – пока собралась-оделась-накрасилась, пока добралась до мастерской, настолько погрузилась в размышления об изделии, над которым работала, что неприятное утреннее происшествие отодвинулось куда-то на очень дальние задворки мыслей и памяти.

На следующий день на их этаже не пахло ничем плохим. Нет, оно, конечно, пахло немного хлоркой и какой-то ещё химией с убойным ароматизатором, а вот кошачьими «делами» – нет. От изумления Аглая даже не удержалась и позвонила Музе Павловне узнать, что за чудеса такие у них произошли, неужели Валерьян проникся угрозой, угомонился и посчитал свою месть достаточной.

Оказалось, что ответ на данный вопрос пока неизвестен, а отсутствие кошачьего туалета на конкретном дверном коврике объяснялось просто: Муза Павловна с Лордом Валерианом уехала за город на дачу к сыну с невесткой, чтобы страсти поутихли да Вилли успокоился и пришёл в себя после серьёзного шока и стресса.

Разумное решение. Но вот что бы вам, мудрая женщина, было не уехать раньше, дабы не доводить ситуацию до крайности и того самого шока со стрессом? Глядишь, и Аглая не ходила бы с ободранными предплечьями и боками и свои нежные девичьи нервы сберегла бы.

Хотя… ну уехала бы Муза Павловна с Валерьяном, и что? Отсиживаться в окопе и пережидать неизвестно чего и неизвестно сколько, пока, как говорил Ходжа Насреддин, «либо ишак сдохнет, либо султан умрёт. Ничего нет лучше для безысходных ситуаций, чем время».

Оно, конечно, так, и кто бы спорил с великим мудрецом, но сколько того времени понадобится, когда кто-нибудь из участников того самого… ну в том смысле, что кирдык. Валерьян, например, кот молодой, здоровый, и жить ему ещё и жить. Можно ли сказать то же самое про Виктора, неизвестно, хотя по виду мужик лосяра ещё тот, которого ни пуля, ни микроб не берёт. К тому же никто пока не отменял известное правило, гласящее, что дольше всех живут те, кого мы ненавидим.

Ну, ненависть ещё следует заслужить, и это слишком благородное чувство, чтобы растрачивать его на такого индивида, как Виктор, но если бы он делся куда, то такой исход следовало бы непременно отметить как праздник.

А пока имеем то, что имеем на данный момент: так сказать, замороженный конфликт. Так что хорошо, что Муза Павловна увезла Валерьяна, а там «может, ишак, а может…» Посмотрим, одним словом.

Вроде как и успокоила себя Аглая, но что-то зудело внутри тревожное, не дающее покоя. И, подумав, прикинув так и эдак, решила она, что надо бы посетить местный околоток и поговорить с участковым на предмет неадекватных реакций Виктора Юрьевича на котов – ну, может, как-то подстраховаться, пусть и призрачно. Идея, прямо скажем, так себе, не блещет, но хоть что-то предпринять.

Она посмотрела в поисковике, где расположен опорный пункт полиции, к которому относится их дом, узнала имя-фамилию участкового, часы приёма граждан и отправилась общаться.

Старший лейтенант Иван Максимович Хлебников оказался довольно молодым и симпатичным мужчиной, наверное, ровесником Аглаи, с очень цепким, изучающим взглядом, не сочетавшимся ни разу с добродушно-простоватым выражением его лица. Жестом указал девушке на стул и, изучающе её просканировав, улыбнулся и спросил дежурно:

– Слушаю вас, гражданка… – Он приподнял вопросительно бровь.

– Аглая Сергеевна Зорина, – представилась Глаша и протянула старшему лейтенанту свой паспорт.

– Гражданка… – быстро пролистывая и изучая страницы паспортной книжки, продолжил свою мысль участковый, – Зорина. Какой у вас вопрос? – возвратив девушке документ, поинтересовался он.

– Вопрос профилактики, – начала с конкретики Глаша.

– Заболеваемости или травматизма? – вяло, без огонька, пошутил старлей.

– Скорее второе, – выбрала из предложенных вариантов Аглая и поспешила объяснить цель своего визита.

Имея в жизненном активе папеньку бывшего военного, Аглая умела излагать любую свою проблему или вопрос чётко, коротко и конкретно по делу, вот и изложила о двух нападениях на Валерьяна, о ненормальной жестокости соседа и его угрозах Музе Павловне и самой Аглае.

– Да слышал я об этих происшествиях, – вздохнул тягостно Хлебников, – консьержка ваша доводила до сведения. – И спросил с кислым лицом: – И что вы хотите, чтобы мы сделали?

– Знаете, – озвучила Аглая свои пожелания, – может, хотя бы беседу с гражданином проведёте на предмет того, чтобы он придержал как-то свои неадекватные, агрессивные нападки. – Узрев совсем уж показательно скривившееся лицо старлея, она быстро добавила: – Ну хотя бы уточнить, что он за личность. По повадкам так чистый бандюган, браток из девяностых, может, он в чём-то был замешан… – И, глядя на выразительную смену выражений на лице представителя власти, засомневалась: – Ну, не знаю…

– Ну какой бандит, Аглая Сергеевна, – попенял ей, как дитю неразумному, участковый. – Виктор Юрьевич Чащин законопослушный гражданин, судимости отсутствуют, приличный бизнесмен, налоги платит исправно, претензий и нареканий от органов власти не имеет.

– Ну да, ну да, – хмыкнула Аглая, помня, какие сведения про этого «законопослушного» получили родные Музы Павловны. Но старлею о бандитском прошлом Виктора она благоразумно не стала упоминать, лишь мягко попеняла: – Уж вам ли не знать, Иван Максимович, что оптимизм – это всего лишь недостаток информации, а излишний оптимизм – это безответственность, приводящая порой к трагедии.

– И что вы хотите, чтобы я сделал? – сменив наигранно кислое выражение лица на отстранённо-холодное, несколько резковато поинтересовался Хлебников. – Взял у вас заявление? Так я не возьму, нет никакого состава преступления и нарушения закона в ваших разногласиях и сварах с соседом. К тому же, как мне стало известно, животное гражданки Шагиной регулярно гадило у квартиры господина Чащина, так что ещё неизвестно, кого привлекать в данной ситуации, – развёл участковый руками показательно бессильным жестом.

– Да это ясно, что заявление вы не возьмёте, – махнула рукой Аглая, – я и не рассчитывала. Нет, я понимаю, – перешла она на доверительный тон, даже ладошку к груди приложила, – для вас это какая-то тухлая и бесконечно тупая, скучная бытовуха, которой вас достают каждый день. И я бы не пришла, будь это проходным происшествием: ну не любит человек животных, ну бесят они его, бывает. Да только всё это как-то… – покрутила она неопределённо рукой.

– Как? – внезапно заинтересованно спросил участковый.

– Вы его видели, этого Чащина?

– Нет, не видел пока, – признался Хлебников.

– А вы посмотрите, – предложила Аглая и объяснила: – На его внешность, повадки, как и что говорит. Такое ощущение, что у человека краёв-то нет вообще. В буйство он впадает даже не с полтычка, а в микросекунду – и сразу до убоя. И что самое настораживающее и пугающее: вот чувствуешь, реально понимаешь со всей очевидностью, что этот убьёт не парясь. – Она задумалась и расширила своё высказывание: – Если будет чувствовать и точно знать, что человек ниже его по статусу и ответить не сможет.

И вздохнула тяжко, глядя в глаза участковому:

– Вот как-то так, Иван Максимович. А заявление я, понятное дело, писать не стану, вы ведь правы: нет состава преступления и всё такое, просто соседские дрязги. Но теперь вы будете хотя бы знать, что такой деятель имеется у вас на участке. Пусть хоть так, – повторно вздохнула она безнадёжно.

– Я вас понял, Аглая, – серьёзно и как-то проникновенно произнёс Хлебников и добавил: – Понял, услышал и принял информацию.

И вдруг улыбнулся, да такой прекрасной, обворожительно-открытой улыбкой, что Глаша аж сморгнула от столь разительной перемены в облике участкового, – прямо другой человек!

– А вы молодец, – похвалил вдруг старлей, – пришли, пусть и понимая, что, скорее всего, впустую. Не забили, не отмахнулись, как сделало бы большинство, не стушевались идти в полицию, что для наших с вами ровесников вообще полный отстой и голимое лузерство.

– Да чего уж теперь, – снова отмахнулась Аглая, поднимаясь со стула. И призналась перед тем, как выйти из кабинета: – Что-то мне рядом с этим деятелем жить тревожно как-то, Иван Максимович.

На следующее утро, открыв дверь и выходя из дома, Аглая услышала, как в соседней квартире, той, что рядом с ней, отпирают замок, и задержалась на пару мгновений, хотела посмотреть, кто выйдет. И ничего удивительного не случилось – вышел тот парень, который встрял со своими вопросами третьего дня в боевые действия гражданина Чащина и кота Валерьяна на площадке.

– О! – обрадовался парень, увидев Аглаю. – Привет, соседка. Это я удачно пораньше вышел, – разулыбался он довольнёхонько и пояснил причину своей откровенной радости: – Хоть познакомимся, а то такая красотка рядом живёт, а я не в курсах. А в прошлый раз ты так быстро ушла, что и не поболтали. – И тут же представился: – Я Антон.

– Аглая, – ответила девушка, непроизвольно улыбаясь парню.

Во-первых, что называется, спасибо за «красавицу», а во‑вторых, он был высокий. Мужчин ниже себя ростом Аглая не рассматривала как возможных ухажёров, хотя, как ни парадоксально, но чаще всего к ней клеились именно такие парни. Бабушка Полина говорила, что внучка пренебрегает ухажёрами, не дотянувшимися до неё в высоту, по малолетней глупости. Ибо никогда не знаешь, с кем счастье ждёт, а высоких, статных мужчин куда как меньше, чем парней среднего роста, и на всех не хватает. И советовала на всякий случай внимательно присматриваться к каждому кандидату в женихи, не отвергая того сразу же, руководствуясь лишь физическими параметрами.

Ну это так, как сказала бы Муза Павловна: реприза в сторону.

В общем, улыбнулась Аглая парню Антону и даже притормозила, подождав, когда тот торопливо запрёт замок, чтобы вместе с девушкой пойти к лифту.

– Слушай, Аглая, – сразу же на «ты», без лишних расшаркиваний, обратился он к ней, явно для завязки дружеской беседы, – я хотел спросить: может, ты знаешь, почему этот кот-то к чуваку прицепился?

И, пока они спускались на первый этаж и проходили через холл и тамбур, Аглая посвятила Антона в причины войнушки «живой природы с человеком», что развернулась на их этаже. Рассказала о том, как объявившийся недавно сосед ударил Вилли, а она бросилась спасать-защищать, насколько сильно Валерьян пострадал, как долго выздоравливал и восстанавливался, ну и про святую «котейскую мстю», которая ужасна.

– Нехило, – присвистнул Антон и усмехнулся: – А ты, значит, у нас мать Тереза.

– Нет, не она, – усмехнулась Глаша. – Просто так получилось.

– Слушай, Аглай, – предложил с ходу и без затей, но с большим энтузиазмом парень, – надо бы нам получше познакомиться, коннект, так сказать, навести. Давай посидим после работы где-нибудь, потусим. Да хоть в «Точке» кофе выпьем, поболтаем.

– Ты ко мне подкатываешь, что ли? – рассмеялась чуть игриво Аглая.

– А почему нет? – пожал он плечами. – Почему бы мне не подкатить к красивой, классной девушке и не попытаться с ней хотя бы зафрендиться. Или ты с кем-то встречаешься-живёшь? – И сразу же определил свой статус: – Я, например, свободен и без герлы уже давно.

– Сегодня нет, не получится, да и в ближайшее время тоже нет, у меня срочная работа, – посмеиваясь, отказалась от встречи Аглая, проходя в дверь подъезда, которую галантно распахнул и придержал перед ней Антон. – Ну а дальше посмотрим, почему бы действительно и не сходить куда-нибудь, выпить по кофейку и поболтать.

– Отлично, договорились! – порадовался парень и, достав смартфон из кармана, стремительно двигаясь дальше, потребовал как само собой разумеющееся: – Давай номер.

– Номер тоже в следующий раз, – рассмеялась Аглая такой его нагловато-нарочитой непосредственности.

Помахала ему ручкой, сбежала по лестнице и направилась к дожидавшемуся её такси, чтобы ехать домой к заказчице, с которой они договорились просмотреть предварительные варианты.

С отъездом Музы Павловны и «эвакуацией» беспокойного мстителя жизнь жильцов их девятого этажа вновь вернулась к своему прежнему мирному укладу и привычной тишине.

Правда, ненадолго, до очередного происшествия, случившегося через одиннадцать дней после ловли «Шустрого Вилли» и через десять после посещения Аглаей участкового в околотке.

Вымотанная, уставшая, с разламывающейся от долгого сидения над изделием спиной, но невероятно довольная тем, как и что у неё получается, Аглая возвращалась совсем уж поздним вечером домой. Ожидая лифт, она мысленно представляла, как сейчас наберёт ванную с любимой лавандовой пеной и будет лежать в ней долго-долго, подливая постоянно горячей воды. А потом выберется «на берег», завернётся в уютный махровый белый халат, заварит чаю с травками, уляжется-устроится на диване, включит на ноуте какой-нибудь ситком из числа любимых, чтобы ни о чём серьёзном и сложном не думать вообще. И вот будет кайфова-а-а-ать – попивая чаёк, посмеиваясь простеньким шуткам или хорошим шуткам, как повезёт. А потом…

Про «потом» подумать Аглая не успела, поскольку за разъехавшимися дверями лифта, в пустой кабине, она увидела настораживающую и очень неприятную странность, от которой как-то нехорошо-предупреждающе что-то ёкнуло в груди и в области желудка, среагировавшего на открывшуюся картину и шибанувший по рецепторам запах.

Стены кабинки в нескольких местах были заляпаны кровавыми отпечатками больших ладоней – где-то смазанными, а где-то очень чёткой пятерни, а панель управления с цифрами этажей… Такое впечатление, что вообще буквально залита потоками крови.

– Вера Львовна! – позвала несколько истерично консьержку Аглая, словно заворожённая уставившись на измазанные кровью цифры на панели и лужи с отпечатками ног на полу. А не дождавшись ответа на свой призыв, позвала другую консьержку, пытаясь сообразить, кто из них сегодня дежурит: – Анна Ивановна!

Никто из женщин не отозвался. Глаша оторвалась наконец от созерцания кровавой инсталляции и пошла к консьержской комнате, но никого там не нашла – ни спящего, ни телевизор смотрящего – пусто. Как пусто было и во всём холле.

«Ладно, – решила Аглая, – поднимусь к себе и вызвоню кого-нибудь, не стоять же здесь и ждать, пока кто-нибудь объявится».

Но ехать в «кровавом» лифте не смогла, дождалась второго, грузового, в открывающиеся дверцы которого, если честно, заглядывала с некой опаской – ну а вдруг и там кровь, кровь… и у них тут зомби-апокалипсис во весь рост случился. Нет, лифт оказался чистым и следов убоя не носил.

А вот… а вот выйдя на своём этаже, Аглая сразу же тормознула, увидев на полу чуть ли не лужу свежей, не успевшей взяться даже корочкой крови и отпечатки ботинок, ведущие дальше на площадку, к квартирам. Не так чтобы прямо лужа-лужа, но прилично из кого-то натекло, а на стене у лифта осталась ещё одна кровавая пятерня, явно человека «штормило» и качало не по-детски.

– Да, блин блинский, что же это такое?! – возмутилась, ужасно и как-то безнадёжно расстроившись, Глаша и…

А что «и»? Тут «и» не «и», а деваться-то некуда – двинулась по следам. А что делать? Домой бежать прятаться-спасаться? Мол, ничего не знаю, ничего не видела, не слышала – я в домике! Угу, ага… и хотела бы, да испорчена правильным воспитанием.

В принципе Глаша уже понимала, с кого тут натекло кровавых ручьёв, собственно, и гадать-то особо не требовалось: ноги-руки таких размеров имелись лишь у одного человека, проживающего на их этаже. Но пока она не увидела собственными глазами и не удостоверилась окончательно, теплилась такая робкая, трусливая надежда, что, может, это всё-таки не он. Может, какой маргинал забрался в подъезд, воспользовавшись отсутствием консьержки на месте, или кто-то кого-то отмутузил, и тот, наоборот, свалил из подъезда.

Ну, может же быть, а? Всякое ведь бывает?..

Нет, не может, ответила ей реальность, продемонстрировав фигу всем трусливым конструкциям-предположениям в виде приоткрытой двери квартиры Чащина Виктора Юрьевича, к которым и тянулись те самые алые отпечатки от ботинок.

Совершенно не хотелось Аглае заглядывать в эту квартиру, до прямо незнамо чего не хотелось. Сознание истерично верещало, требуя немедленно сваливать отсюда по-тихому. «На фиг, на фиг, Аглая, – кричал разум, – давай домой! Очевидно же, что там всё плохо-плохо, и ужасно, и капец-звездец, и соваться туда – давай это уж как-нибудь без тебя, кто-нибудь другой…»

Ну да, «не соваться» – как раз случай Аглаи Зориной. Отползти по-тихому и не отсвечивать – щаз-з-з, угу… охо-хонюшки хо-хо.

Как в том старом советском фильме, отчего-то вдруг вспомнившемся Глаше.

«Impossibl, Райка, impossibl», – говорит с радостной рожей злодей, считая, что он обыграл тут всех и победил.

«Посибел, посибел», – отвечает ему с довольным смешком хороший советский человек, вставший на защиту иностранной Райки вместе с другими товарищами и всей Советской страной и переигравший плохиша.

Вот и Аглая «посибел», что бы там ни верещал её внутренний голос.

– Эй! – позвала Глаша, эдак осторожненько, одним пальчиком за боковину, приоткрывая дверь чуть пошире. – Виктор Юрьевич, вы там живы?

И прислушалась. Тишина. Такая странная, напряжённая тишина, реальный саспенс… Нет, не совсем тишина, какие-то еле различимые звуки всё-таки слышно: не то стон, не то сип-хрип какой…

– Ладно, – оповестила Глаша, – я вхожу.

Ну и вошла, и осторожно-медленно двинулась вперёд, ориентируясь на еле слышный звук. Далеко не ушла: на полу, сразу за дверью в большую, стильно обставленную гостиную, расположенной напротив входной, лежал хозяин квартиры в какой-то изодранной, изорванной клоками рубахе, без одного утерянного где-то рукава, с ног до головы залитый и перепачканный кровью. И светлый палас под ним пропитывался кровью, словно невидимый художник обвёл контур его тела алым маркером.

– Ёжики шипастые! – высказалась в сердцах Аглая и, шагнув вперёд, присела рядом с телом.

Или пока ещё человеком?

Она наклонилась, чтобы пощупать пульс. По обонянию и нервам, словно кувалдой, ударило застарелым запахом спиртного, тем, который въедается в кожу, в поры, волосы и все внутренности после многодневного накачивания алкоголем, а ещё запахом рвоты и… слишком хорошо памятным ей и знакомым резким, приторным, железистым запахом сырой крови.

Резкий рвотный позыв, рванув вверх, подкатил комком к горлу, Глаша отшатнулась, отстраняясь от источника вони, несколько раз судорожно-нервно вдохнула-выдохнула, борясь с тошнотой. Совладала, пересилила себя.

Справилась. И, преодолевая страх, удушающие рвотные позывы, выбивающие слезу, брезгливость и отвращение, протянула руку, отодвинула в сторону практически оторванный воротник некогда белой рубашки и попыталась нащупать жилку на шее. В общем-то можно было и не искать: в этот самый момент мужчина тихо засипел, чем снял вопрос о статусе себя как уже тела или всё ещё человека живого. Но Глаша таки нашла, что искала, почувствовав, как тихо-тихо и совсем медленно бьётся его сердце.

Вот лучше бы он не сипел, не стонал и не выдыхал вовсе! Такое амбре из него вылетело, что новый, гораздо более мощный, чем все предыдущие, рвотный порыв вынудил Аглаю подскочить, стремительно выбежать из комнаты и скрючиться пополам, чуть не избавившись от ужина, а заодно с ним и обеда с завтраком.

М-да уж, очевидно, что господин Чащин несколько дней пил долго, вдумчиво и наверняка с удовольствием, поскольку без удовольствия упиваться до такого состояния вряд ли у кого получится.

Хотя всякое бывает, может, и без него. Но то, что гражданин долго и усиленно пил, курил и тошнился – это точно. Ну и где-то, видимо, нарвался на резких и решительных мужчин, которым что-то в поведении Виктора Юрьевича показалось неправильным, не джентльменским. Вот отчего-то Аглае казалось, что найти людей, которым сильно не импонировала манера общения господина Чащина, не так уж и сложно.

Как говорится, «кто к нам с чем, тот от того и того самого…»

Но как-то пофиг, что там приключилось и стряслось с этим «милым человеком», сейчас перед Аглаей стоял насущный и вполне определённый, любимый русским народом вопрос: «Что делать?» Судя по пульсу, общему состоянию мужика и тому, сколько крови он потерял, вероятнее всего, что тяжёлая алкогольная абстиненция поутру ему уже не грозит.

Что делать, что делать – спасать! Можно подумать, она сможет просто тихонечко свалить, осторожненько прикрыв за собой дверь, словно её тут и не было, и спокойненько забраться в ванную с лавандовой пеной, которую так замечательно намечтала. И порадоваться, что вопрос с буйным соседом разрешился сам собой.

Ну да, между прочим, не такой уж и плохой выбор, в том смысле, что «не ишак, так султан». Вот только не для неё.

Последнее время она тут прямо спасительницей битых активно выступает – какая-то очень настораживающая, неприятная тенденция.

И, тягостно вздохнув, Аглая вышла из квартиры соседа и набрала сто двенадцать. А закончив разговор со скорой помощью, вздохнула ещё более тяжко, достала из сумочки небольшую кожаную визитницу, вытащила из неё визитку участкового и набрала номер Хлебникова, мысленно помахав рукой уплывающей от неё куда-то вдаль ванне, из которой порывы лёгкого ветерка выхватывали пушистые комки лавандовой пены, оставляя их плыть облаками в фарватере чугунной посудины…

Где-то минут через двенадцать приехала скорая помощь, очень быстро, а следом за ней, тоже не задержавшись, минут через пятнадцать прибыл не участковый, а наряд полиции. Старший наряда, вполне себе приятный молодой лейтенант, выслушав Аглаю, успокоил девушку: мол, если это просто драка какая была, то её показания и не потребуются, а вот если что похуже, то, может, её и вызовут, но вряд ли, а так… Спасибо за гражданскую позицию, что не бросили человека и бла-бла-бла из официальной части, которая была скучна и неинтересна всем: и ребятам полицейским, и самой Аглае. Они поулыбались понимающе друг другу, и Глаша собралась наконец домой: дожидаться вердикта врачей и выноса тела или не тела соседа ей было неинтересно совершенно. Но тут поднявшийся на этаж лифт привёз Антона.

– А что здесь происходит? – спросил он у Глаши, выходя на площадку.

– Да вот соседа нашего не то избили, не то зарезали, – без всякого желания что-то объяснять и обсуждать все же ввела она парня в курс происшествия.

– Что-о?! – как-то очень уж громко и слишком эмоционально отреагировал Антон и резко спросил: – Как зарезали?

– Острым предметом, я полагаю, – посмотрела на него с удивлением Аглая и поинтересовалась: – Ты чего возбудился-то? Ну пил человек по-чёрному, видимо, с кем-то что-то не поделил или в политических взглядах не сошёлся – и подрался. – Подумав, она добавила: – Сильно подрался. Но домой все же дошёл. Вот вызвала ему скорую.

– Фу-у-ух… – показательно-наигранно выдохнул парень и пошутил: – А я подумал, уж не ты ли от него тут отмахивалась.

– Не смешно, – очень серьёзным тоном осадила его Аглая.

– Да, извини, – согласился тут же Антон, – что-то я ступил. – И пожаловался: – Устал зверски, второй день в напрягах конкретных на работе.

– Я тоже зверски, – принимая его извинения, ответно пожаловалась Глаша.

Тут на мягких носилках с помощью парней полицейских вынесли из квартиры Чащина, а семенящая рядом медсестричка несла пластиковую бутылку, из которой через трубку и иглу что-то текло в вену пострадавшего.

– Ну что, – дал предварительный отчёт полицейским доктор скорой, – три ножевых ранения, одно проникающее, множественные гематомы, порезы и рассечения тканей, очень сильно избит, сотрясение наверняка, думаю, и трещин хватает, и переломы возможны. И сильная кровопотеря. Собственно, если бы девушка нас не вызвала, он бы и сорока минут не протянул. Всё, – закончил он свой доклад, – более подробно после обследования в стационаре. Эпикриз вам перешлют по обычной процедуре.

– Где ж он так встрял-то? – задумчиво провожая взглядом процессию с носилками, двигавшуюся к лифтам, протянул Антон.

– Да уж, реально мужику прилетело, на совесть отоварили гражданина, – кивнул лейтенант, соглашаясь с замечанием. – А где и от кого, разберёмся.

– Вот ни разу не интересно, – возразила им Аглая.

И, скомканно, торопливо попрощавшись, заспешила поскорей домой. Ванна улетела в более счастливые дали, но душ у неё никто не отнимет. И уютный, примиряющий с жёсткой действительностью халат. И чай. И…

Приняв торопливо душ, Глаша дошкандыбала на последних волевых остатках сил до кровати, рухнув в которую последним полуосмысленным движением натянула на себя край одеяла – и всё, отрубилась.

Вот прав, прав же был товарищ Сталин, сказав: «Нет человека – нет проблемы»[1]. Или это не он сказал? Или это им только пугали? А-а-а, неважно кто, главное – верная цитата, как говорится, прямо в десяточку.

Вот увезли в больничку Виктора Юрьевича – и сразу как-то тихо-мирно на этаже стало, и ушёл напряг и постоянное подспудное ожидание возможных конфликтов и неприятной встречи с соседом. И какое-то прямо спокойствие наступило – идёшь домой и радуешься.

Даже Муза Павловна с Валерьяном вернулись из дачных далей. Муза Павловна сразу же по приезде позвонила Аглае и пригласила зайти после работы в гости, почаёвничать и отметить их с Вилли возвращение, в ознаменование которого она испечёт наконец-то свой фирменный и давно обещанный Аглае пирог.

А Глаша что, Глаша со всем своим удовольствием. Услышав в трубке голос Музы Павловны, она поймала себя на том, что непроизвольно улыбается, по-настоящему радуясь возвращению соседки. Вот прониклась она к этой удивительной женщине привязанностью, уважением и тёплым чувством. И, прихватив небольшой фруктовый тортик в кондитерской по пути к дому, не заходя в свою квартиру, сразу же позвонила в соседскую дверь.

– Глашенька, – открыв ей, разулыбалась Муза Павловна, искренне радуясь девушке, – как замечательно, что вы пришли! – И, поддаваясь порыву, обняла девушку, когда та зашла в прихожую, а отступив, призналась: – Мы с Вилли по вам скучали.

– Здравствуйте, Муза Павловна, – улыбнулась в ответ Глаша, честно признавшись: – Я тоже скучала. – Протянула коробку с тортом: – Вот это вам.

– Благодарю, – рассмотрев торт, поблагодарила соседка и посмотрела на девушку: – Вы запомнили, что отдаю предпочтение именно этому фруктовому торту, когда позволяю себе сладкое. Это очень приятно. – И спохватилась: – Да что мы тут с вами расшаркиваемся как посторонние люди. Проходите скорей за стол, вы ведь с работы, устали и голодны, а я вас политесом мучаю.

И от этой её суетливой заботы, от этого «расшаркиваемся политесом», как частенько говорила-шутила её любимая бабуленька Полина, Аглая вдруг почувствовала, как в груди разливается тёплое чувство, чуть щемящее неизбывной тоской по ушедшей бабуле, которая всегда с ней: в её душе и мыслях. Такое уютное, потрясающее ощущение защищённости, что ли, а может, и любви.

– Вы расстроились? – чутко среагировала на перемену настроения девушки Муза Павловна.

– Нет, – улыбнулась сквозь накатившие и удержанные слёзы Аглая и выдохнула с теплотой: – Просто рада вас видеть.

Поскольку день уж давно уступил вечеру, они недолго засиделись за столом, Глашка откровенно устала, да и Муза Павловна, насуетившись по хозяйству, растратила всякую энергичность. Но они с удовольствием пили как всегда потрясающе душистый и вкусный чай, что заварила хозяйка, и уплетали волшебный пирог – вернее, уплетала в основном Аглая, хозяйка же ограничилась небольшим кусочком. И разговаривали, разговаривали вроде как не о чём-то значимом и личном, а на поверку получалось, что именно о таком.

– Вы почему так быстро вернулись, Муза Павловна? – спросила Аглая. – Лето заканчивается, сейчас за городом, на даче красота же какая. Я точно знаю, мы с родителями много лет живём в своём доме, в Подмосковье.

– Да-да, – покачала головой, соглашаясь с ней, Муза Павловна. – Мне Алексей рассказывал, что ваш папа сам построил дом, и фотографии и видео показывал. – И поделилась своими впечатлениями от демонстраций Лёшкиного хоумвидео: – Прекрасный дом, красивый, удобный и уютный.

– Да, – улыбнулась тепло Аглая, – дом у нас просто замечательный и участок чудесный. – И, отчего-то разоткровенничавшись вдруг, принялась рассказывать: – У нас же папа военный инженер-строитель, подполковник инженерных войск. Мама с ним по всей стране помоталась по тем объектам, на которые его направляли служить. Сначала они вдвоём были, потом с Лёшкой и со мной…

Аглая не уловила того момента и даже не сообразила, отчего её неожиданно затянуло в воспоминания и подробности той далёкой жизни, казавшейся теперь, отсюда, из настоящего, какой-то нереальной, ненастоящей, словно фильм про прошлое.

– Знаете, я ведь маленькая совсем была и не помню, насколько тогда тяжело и невероятно трудно приходилось родителям и как они жили-служили да выживали. Ну и, понятно, взрослые и даже Лёша старались меня оградить от чернухи и дать всё самое лучшее. Только, как ни ограждай ребёнка, окружающую действительность никуда же не денешь и людей в ней живущих тоже. В четыре года я уже чётко понимала, что нельзя канючить, капризничать и выпрашивать ничего: ни шоколадку, ни игрушки, никакое «баловство», как говаривала бабуля. И научилась не просить.

…Это детское «просветление» произошло с маленькой Глашенькой в те самые четыре года, после одного запомнившегося на всю её жизнь случая. Они ехали с мамой в трамвае, и рядом с ними сидела женщина в возрасте с маленькой девочкой, приблизительно ровесницей Глашеньки. Женщина очищала большой оранжевый апельсин от кожуры, а девочка трясла нетерпеливо руками, сучила ножками и поторапливала:

– Ну давай быстрей, бабуля, я хочу прямо сейчас!

– Всё уже, всё. – Отделив одну дольку от оранжевого шара, бабушка протянула внучке лакомство.

Апельсин был такой пахучий, такой большой и невероятно прекрасный, девочка ела его, и от каждого укуса сок брызгал в разные стороны и стекал у неё по ладошке.

И его совершенно головокружительный аромат разносился на весь трамвай.

– Мама, я тоже хочу апельсин, – посмотрела на маму просительно Глашуня.

А мама молча поднялась с сиденья, взяла дочь за ручку, и они вышли, как только трамвай остановился. Это была не их остановка, но они зачем-то вышли. Мама поставила Глашу перед собой, присела перед ней на корточки, взяла за обе ладошки, посмотрела дочери прямо в глаза и объяснила:

– Если ты очень-очень хочешь апельсин, прямо сильно-сильно, до невозможности терпеть, то я тебе его куплю. Но тогда, Глашенька, у нас получится такая история: либо папа, Лёша, я и ты, мы все едим кашу, либо, если я покупаю тебе апельсин, то на кашу денег у нас уже не хватит и все мы останемся голодными. Мы будем радоваться, что тебе хорошо, что ты получаешь удовольствие от такой прекрасной вкуснотищи. Но чувствовать мы себя будем точно так же, как только что ты чувствовала себя, когда девочка рядом с тобой ела фрукт, а ты не могла. – И спросила, едва справляясь со слезами: – Понимаешь, малышка?

Глаша смотрела на маму, представляя мысленно всё, что она ей сейчас сказала. Себя, уплетающую оранжевое чудо, отрывая от него одну за другой дольки… Как надкусывает, а оранжевые брызги сока разлетаются во все стороны… Она даже ощущала вкус апельсина во рту и чётко видела: сидящие напротив неё на диване, оставшиеся без каши родные смотрят, как она наслаждается своим фруктом.

– А если апельсин на всех поделить? – уточнила Глаша у мамы.

– Тогда каждому достанется лишь очень маленький кусочек, которым не наешься, и все всё равно останутся голодными.

– Ну ладно, – приняла решение маленькая Глашка, тяжело, смиренно вздохнув, – пусть будет каша для всех, хотя кашу, мамочка, я не очень люблю. Но, когда я вырасту и заработаю много денег, я всем нам куплю апельсины.

– Договорились, – покивала мама и, притянув доченьку к себе, обняла крепко-крепко, за спиной у Аглаи торопливо смахнув рукой выступившие слёзы, чтобы доченька их не заметила. Она и не увидела, зато почувствовала, что мама старается не плакать.

Через несколько лет их семья как-то достаточно быстро, всего за полгода, наверное, начала жить по-другому, и уже отпала необходимость выбирать между сытной кашей для всей семьи или цитрусом для одного ребенка. А у Глаши появились апельсины и мандарины, и даже бананы и шоколадки, и игрушки, куклы и розовый велосипедик, который она обожала и гоняла на нём лихо, при любой возможности, и всякое другое прочее, чего раньше у ребёнка не было и в перспективе даже не ожидалось.

– Папа и два его близких друга уволились из армии и пошли в строительный бизнес, – рассказывала Глаша.

Сначала работали на хозяина большой строительной компании, а потом и свою фирму открыли, придумав интересный, как сейчас говорят, стартап и изобретя какие-то ноу-хау для малых объектов, в том смысле, что не многоквартирные дома возводили, а частные коттеджи, виллы и более бюджетные дома. Чуть позже расширили сферу деятельности, но всё в рамках строительства: открыли небольшое производство, воплощая свои разработки и новации всякие, и магазины. И плотно, устойчиво зарекомендовав себя на рынке, крепко встали в своём бизнес-сегменте.

Понятно, что не всё радужно-прекрасно проистекало и, как в любом бизнесе, много всякой фигни бюрократической и иже с ней происходило. Бывали и срывы, и разные непростые и напряжённые ситуации, но мужчины справлялись.

Как-то на общесемейных посиделках, на которые собрались, как водится, все трое компаньонов со своими семействами, в разгар застолья отец Аглаи Сергей Валентинович, он же генеральный директор их фирмы и признанный лидер компании, неожиданно задал вопрос:

– А вот скажите, мужики, мы-то какого лешего с вами тормозим? Почему себе-то дома не строим?

Мысль была настолько ошарашивающая в своей простоте и верности и настолько очевидная, что за столом воцарилось потрясённое молчание.

– Охренеть, – обалдев до изумления, первым подал голос Семён Валиев. – Вот это мы с вами, мужики, знатно протупили…

– Да уж, тарищ подпол, умеешь ты в арестантской камере околотка отсутствие четвёртой стены заметить, – подхватил Егор Степанов.

Ну и все разом загомонили, зашумели, принялись азартно и громко обсуждать, где, когда и как, уже готовые чуть ли не прямо завтра заселяться в свои новенькие дома…

– Папенька мой, Сергей Валентинович, – улыбаясь, продолжила свой рассказ Глаша, – у нас товарищ продуманный, степенный и рачительный, у него всё по плану, по порядку и по полочкам – добротно, качественно, «не абы как», как любит он приговаривать. Поэтому посёлок и участки под дома они с дядь Егором и дядь Семёном выбирали тщательно, придирчиво и дотошно. Ну и так же строились – продуманно до каждой мелочи, на века, как опять-таки объяснял папенька, «не времянки колотим, а родовые гнёзда возводим». Проект нашего дома папа делал и рассчитывал вместе с архитектором их фирмы, ну и понятно, что каждую мелочь во время стройки сам лично контролировал и проверял. И участок разбил, воплотив всё, что хотела и о чём мечтала мама: у неё там и грядки высокие, и суперсовременные теплицы с интернет-слежением и регулировкой влажности и температуры, и беседки, газоны, цветники, и летняя кухня со столовой. Всё есть. Мы свой дом все очень любим. Сейчас там, правда, только мама с нашим младшим братцем Васенькой остались, а мы все разъехались.

– Как же, а папа ваш где? – посмотрела недоумённо на девушку Муза Павловна, собираясь расстроиться.

– Так папенька там, где сейчас, как он говорит, «собрались серьёзные, решительные мужчины», – махнула неопределённо рукой Глаша. – Вернулся в армию, строит, возводит и восстанавливает разрушенное на новых территориях и не только на них.

– Понятно, – чуть вздохнула Муза Павловна и поинтересовалась: – А что ж вы, Глашенька, в Москву перебрались, раз вам так хорошо дома-то было?

– Ездить на работу оттуда долго, да и пробки, – объяснила Аглая. – Ну и иные причины имелись. – И вернулась к загородной теме, уходя от дальнейшего обсуждения обстоятельств, побудивших её переехать: – Я домой каждые выходные уезжаю и каждый выпавший свободный день обязательно: скучаю и по маме с Васей, и по дому. Мне всегда дома хорошо и замечательно, прекрасно дышится-живётся, совсем по‑другому, чем в любом городе.

– Да-а-а, – протянула, соглашаясь, Муза Павловна, – за городом сейчас прекрасно, особенно когда дом уютный и может вместить всех родных и близких, и участок большой, и лес-озеро рядом. Красота. Я за эти четыре недели повидала всех внуков и правнуков, что в городе удаётся куда как реже, все же заняты: круговерть дел, работа, учёба, школы-садики…

Она вздохнула светло, от приятных, близких воспоминаний.

– Только, понимаете, Глашенька, я не люблю гостевать. Слишком привыкла быть хозяйкой, привыкла к своему определённому устройству и укладу жизни, налаженным и устроенным по моему вкусу привычкам и удобству, когда всё под рукой, всё так, как мне по сердцу и нраву. Да и Вилли устал от природы, и не очень-то ему там нравилось: много людей, много шума и суеты, опять-таки коты поселковые постоянно вызывали на бой за территорию и дам кошачьих. Мы с ним с таким удовольствием вернулись домой, вы не представляете. Наверное, чтобы понять и почувствовать, как хорошо нам дома, стоит иногда куда-то уезжать. Впрочем, известно же, что старики боятся и очень не любят никаких перемен и весьма болезненно переносят нарушения их привычного быта и уклада жизни. Лет пятнадцать назад я была ещё невероятно легка на подъём: куда-то поехать, прихватив младших внуков, посетить новые места, заняться-увлечься каким-нибудь новым делом, подбить родных на эксперименты с активным отдыхом… А сейчас, как улитка: лучше в домике.

– Моя бабуля тоже такой была, – улыбнулась со светлой грустью Аглая. – Лёгкая на подъём, на идеи всякие, задумки. И нас всех могла увлечь, заразить своим энтузиазмом. Водила внуков по всем музеям, по каким-то выставкам, перформансам, интересным мероприятиям – и летала с нами от Финляндии до Сахалина.

– М-да, – покачала головой Муза Павловна, – как всё быстро проходит. Вы пока этого не понимаете, Глашенька, не ощущаете, но время – это очень странная субстанция, и в разные периоды жизни оно движется с разной скоростью. После пятидесяти пяти лет оно начинает стремительно ускоряться, и месяцы, годы и события пролетают как мгновения. У Жванецкого есть такое высказывание: «Старость, она как электричка – во‑о-о-н она ещё где-то там, и вот раз – и она уже здесь».

– А бабушка Поля частенько повторяла чью-то цитату: «Стареть не хочет никто, это неприятно, а частенько некрасиво и болезненно, но это единственный способ жить долго».

– Вот именно, – согласилась с девушкой, её бабушкой и автором цитаты Муза Павловна.

Обсудили, что называется, вдогонку дачной теме, в каком районе и посёлке расположены дача родных Музы Павловны и дом семьи Аглаи, что сажают на участках, какой урожай снимают и как замечательно и умиротворённо чувствуешь себя, когда в самый закат солнца летний денёк переходит в бархатный вечер и начинают выводить свои трели птицы… И так далее, так далее…

– Вы знаете, что враг Валерьяна попал в больницу? – спросила Глаша, вспомнив наконец о приземлённых делах житейских, далёких от птичьих трелей и загородных красот.

– Да, мне консьержка наша Анна Ивановна позвонила и подробно рассказала о происшествии, – кивнула женщина и усмехнулась: – И вы, Аглая, снова отличились спасением пострадавшего.

– Просто оказалась в нужное время в нужном месте и вызвала скорую помощь, – пожала плечами Глаша и внесла уточнение: – Нужное Виктору Юрьевичу место и время, но никак не мне. Я бы прекрасно прожила и без лицезрения и памяти о той кровавой инсталляции, в которой обнаружила его.

– Вы очень смелая девушка, – заметила Муза Павловна.

– Или просто глупая, – вздохнула преувеличенно наигранно и усмехнулась Глаша.

– Ну, вот это вряд ли, – возразила ей собеседница.

За неспешными беседами-разговорами, как всегда бывает, когда общаешься с приятным и интересным тебе человеком, время промелькнуло незаметно, как в том самом возрасте «после», о котором вздыхала Муза Павловна. Сердечно поблагодарив и попрощавшись с соседкой, Аглая ушла домой. И, забравшись в кровать, проваливаясь в сон, всё улыбалась от тёплого ощущения тихой радости, которое осталось у неё в душе от встречи и неспешной беседы с Музой Павловной.

Мирные денёчки жителей девятого этажа, пока буйный соседушка находился в больнице, а кот Валерьян снова вольготно и спокойно выгуливался (где хотел и когда хотел) по придомовой территории и подъезду, ощущая себя «королём горы», пролетели как-то уж слишком быстро и незаметно. И наступил тот день, когда Глаша пересеклась с господином Чащиным, шкандыбавшим на костылях через вестибюль подъезда к лифту в сопровождении незнакомого парня, который нёс сумку и портфель.

– Здравствуйте, – поздоровалась с соседом нейтральным тоном Глаша.

Виктор Юрьевич девушку не то что ответом, даже взглядом не удостоил, лишь зыркнул недобро и проследовал дальше, стуча костылями по полу. Чего уж говорить о простом человеческом «спасибо» за участие в спасении его жизни.

Да как бы и пофиг не сдалось Аглае ни его спасибо, ни его здрасте, она даже ехать с ним в одном лифте не намеревалась, дождалась другого, поражаясь странным совпадениям. Вот ведь только раз за весь месяц вспомнила бизнесмена Витю в разговоре с Музой Павловной – и всё, как и не было такого господина. Да и то, чего бы ей о нём размышлять на самом деле. Но именно сегодня отчего-то вдруг с утра вспомнила о соседе и подумала мимолётно: вот бы он в той больничке подольше задержался, чтобы мир-спокойствие их этажа не разрушалось.

И на тебе – получите! – прибыл. Вот права была бабушка Поля, произнося старую пословицу: «Помяни дурака – припрётся издалека».

Ну вот он и припёрся, чпокая резиновыми наконечниками костылей по прекрасному полу холла.

А следом за ворчанием и недовольством на предмет возвращения раненого соседа Глаша сразу же подумала о Лорде Валериане. И о Музе Павловне. Ну а о ком ещё?

Поэтому и поспешила предупредить соседку о прибытии «Чёрного Гарри», вернее, «Битого Вити».

– Ох, господи, – всплеснула руками Муза Павловна. – Надо снова запирать дверь на замок, чтобы Вилли не выбегал. И помнить об этом, не забывать.

– Ну, сейчас, как мне кажется, господин Чащин к боевым действиям не совсем чтобы пригоден, успеете выработать навык, – усмехнулась Глаша. – Но вообще-то придётся за Валерьяном следить внимательно.

– Да уж, угораздило нас попасть в такую ситуацию.

И обе дамы тягостно-безнадёжно вздохнули, предвидя ожидающие их впереди неприятности.

Но странное дело – Валерьян месть свою зверскую прекратил. В первый же день возвращения из загородного вояжа он тщательно обследовал весь этаж, уделив особое внимание вынюхиванию территории около квартиры врага, что-то там понял-выяснил и сделал какие-то выводы. Видимо, посчитал себя абсолютным и безоговорочным победителем в противостоянии с соседом и более не выказывал никакого интереса к данному объекту, полностью его игнорируя.

Вот такая заморочка животного сознания – поди разбери, что у него там в голове, какие такие мысли-рефлексы, даже и пытаться не стоит.

Но когда жители этажа поняли, что противостояние животного и человека закончилось, пусть и по непонятным совершенно никому причинам, то вздохнули с большим облегчением.

И житие-бытие вернулось в свои спокойные, устоявшиеся берега.

По крайней мере, на какое-то время.

Однажды, традиционно поздно возвращаясь домой после работы, еле волоча от усталости ноги, вяло поздоровавшись с консьержкой, Аглая поплелась через холл и… и как-то вдруг в один миг взбодрилась, заприметив незнакомого мужчину, ожидавшего лифт.

Как там её папенька изволит выражаться в подобных случаях: «Встряхнул кое-чем внезапно ожившим, как старый конь при звуке горна».

Вот-вот, именно так Глашка и «встряхнула кое-чем внезапно где-то там ожившим», узрев данного представителя мужского пола.

Мама да-ра-га-я… Это ж мужчина её девичьей мечты! Ум-м-м-м…

Именно такой, каким Аглая представляла-рисовала в воображении идеал своего возможного избранника в части, касающейся его физических и внешних данных.

Самое главное – ты-дын-н-н! в этом месте у нас фанфары – мужчина был высоким! Ну вот слабость у Аглаи Зориной к высоким мужчинам, ну что ж поделаешь. А этот по-настоящему высокий, выше Глаши и даже выше Глаши на каблуках – где-то под метр девяносто. И совершенно великолепно сложен: мощный разворот широких плеч, узкие бёдра, длинные, сильные ноги идеальной формы. И внешность… хорошая такая внешность. Русые волосы не длинной и не короткой стрижки, которая ему очень шла, выгодно подчёркивая форму и тип лица. Глаза тёмно-серые, внимательные, цепкий, острый взгляд, а черты лица такие… породистые черты, хотя уж кем его точно не назовёшь, так это красавчиком – ни грамма слащавой киношной красоты.

До категории «элегантен, как рояль» мужчина не дотягивал лишь отсутствием фрака на нём, но и без фрака, в строгом деловом костюме и белоснежной рубашке со стильным галстуком из разряда «скромная, неброская роскошь», с портфелем известной фирмы в руке он выглядел просто обалденно и очень респектабельно.

Как говорит подруга Аглаи Лилька Токарева, великая ценительница и специалист по противоположному полу, «вот это муз-з-зчина! Дайте два!».

Судя по энергии, излучаемой им, по свободной, уверенной манере держаться, по взгляду и мимике, этот человек отлично знал цену себе, своей убойной мужской харизь-зь-зьме, чтоб её… Знал, какое впечатление он производит на женщин и насколько сильно их к нему притягивает, приблизительно как к килограммовому магниту маленькую гайку с расстояния сантиметров десяти.

Как любая нормальная женщина, Аглая успела рассмотреть незнакомца, почувствовать все его правильные флюиды, отметить-заметить некоторые мелкие детали и оценить в целом и в некоторых частностях за несколько коротких мгновений, пока они, как воспитанные люди, соблюдая принятый политес, коротко поздоровавшись, ожидали прибытия лифта.

– Вам какой? – обозначив уважительную улыбку, спросил мужчина, галантно пропустив девушку вперёд и заходя следом за ней в кабинку.

– Девятый, – откликнулась Аглая.

Он нажал нужную кнопку и, когда кабина двинулась вверх, улыбнувшись уже более открыто и приветственно, констатировал:

– Вы Аглая, извините, не знаю отчества. – И расширил своё утверждение: – Девушка, которая дважды спасла Валерьяна от гибели.

– Ну, спасла – это слишком громко сказано, – отказалась от столь громкой славы Глаша, – всего лишь заступилась за животное. – И поинтересовалась: – А вы?

– Игорь Борисович, – представился он, – внук Музы Павловны.

– Приятно, – открыто, по-дружески улыбнулась ему Аглая.

– Взаимно, – ответил ей тем же Шагин.

– Мы с вашей бабушкой дружим, – сообщила Глаша, – она у вас замечательная.

– Да, – кивнул, продолжая улыбаться, Игорь Борисович, – Муза Павловна человек незаурядный. Драгоценность нашего семейства.

– У нас тоже была такая драгоценность, бабушка Полина, – вздохнула с грустью Аглая.

– Знаете, – признался Шагин, – отлично понимаю, что и нас эта потеря не минет, но даже думать об этом не хочу.

– И правильно, – поддержала его Глаша, – и не надо, и не думайте.

Тихонько блимкнув-тринькнув, лифт сообщил «содержимому» своей кабинки о прибытии на нужный этаж.

– Передавайте привет Музе Павловне, – махнула рукой Аглая, останавливаясь у своей двери и провожая взглядом прошедшего к нужной квартире мужчину.

– Всенепременно, – пообещал тот.

Он нажал на кнопку звонка, а Аглая отперла наконец замок, они посмотрели друг на друга, улыбнулись нейтрально-дружески и кивнули друг другу, прощаясь.

– М-м-м-да-а-а… – привалившись спиной к двери, дала выход бурлившим в ней эмоциям и впечатлениям Глашка. – Мужчина мечты… – И резко, устало выдохнула: – Чтоб тебе плохо спалось, Игорь Борисович. Вот какого фига нарисовался, только растревожил, взбудоражив всякое девичье…

Нет, конечно, тот факт, что он внук Музы Павловны, как бы авансом добавляет мужчине очков, типа засчитывается в плюсик. Но у замечательных бабушек частенько случаются совсем незамечательные внуки, а порой и вовсе редкие сволочи. То есть тот факт, что он внук прекрасной женщины, ещё не значит, что он человек хороший.

И ведь – зараза такая! – прекрасно он всё про себя знает-понимает, про то, как действует на женщин, какое впечатление на них производит и… стоп, кажется, про влияние на дам она уже думала.

Так, ладно, надо завязывать с мыслями об этом господине. Тьфу, тьфу, тьфу, пронеси господь мимо неё настолько великолепных, уверенных в себе и сексуальных мужчин, чтобы не вдряпаться в чувства-любовь. Лучше не забывать о первом женском правиле безопасности: «Прекрасные незнакомцы прекрасны, пока они незнакомцы».

Эм-м-м… коротко-шапочно знакомые и малознакомые родственники твоих друзей также попадают в это первое правило.

– С кем это ты, Игорёк, там разговаривал? – поинтересовалась Муза Павловна, встретив внука.

– Да вот встретился с твоей соседкой Аглаей, – объяснил Шагин и поздоровался, обнимая бабулю: – Привет, ба.

– Здравствуй, дорогой! – Она утонула в объятиях внука и задержалась в них на несколько секунд, прикрыв глаза.

Отстранилась, всмотрелась изучающе в его лицо и дала комментарии:

– Аглая очень хорошая девочка, мы с ней, можно сказать, подружились. – И расширила список прекрасных качеств соседки: – Очень умная, целостная личность. И у девочки чуткая душа.

– Да-да, я помню все характеристики, что ты ей дала, когда мы с тобой беседовали по телефону, – кивнул Игорь, чувствуя, что надо срочно уходить в вираж от темы «хороших девочек с чуткой душой». А потому, добавив преувеличенной бодрости в голос, поинтересовался: – Чаем-то напоишь? А то устал я зверски и голоден.

– И накормлю, и напою, – засуетилась заботой Муза Павловна, заспешила в кухню, мгновенно переключаясь на заботу о внуке, что, несомненно, было более важным, чем обсуждение девушек как таковых и взаимоотношений с ними внука.

Возвращаясь из Москвы, сидя на заднем сиденье машины, за спиной водителя, вместо того чтобы вычитывать очередные, никогда не заканчивающиеся документы, Игорь смотрел на пролетающий за окном пейзаж, воспринимая тот общим визуальным фоном, не фиксируясь на деталях. Думал о грядущей наиважнейшей встрече-проверке на предприятии, на самом высоком уровне, о директоре комплекса и о главном инженере, готовящих эту встречу, не спавших толком уже пятые сутки.

Понятно и закономерно, что по цепочке ассоциаций мысли, цепляясь одна за другую, потекли дальше, переключившись на дочь главного инженера Юлию, которая при любой, даже мимолётной встрече делала Шагину осторожные, но не сильно-то и завуалированные, совершенно однозначно трактуемые авансы: лёгкие намёки на свой женский интерес к нему и горячее желание перевести их отношения в плоскость более близких и сексуально-активных.

Ну, «перевести отношения» – это слишком громко сказано, как таковых между Шагиным и Юлей не было никаких взаимоотношений, кроме формально-отстранённых. Он знал её как дочь главного инженера, коротко и скупо кивал-здоровался, дежурно улыбаясь при встрече, и не более.

Игорь поморщился: вот ведь образовался головняк на пустом месте. Главного инженера он глубоко уважал, видя и ценя в нём уникального специалиста, профессионала наивысшего уровня и класса, трудягу, настоящего энтузиаста, влюблённого в своё дело. Без Вадима Антоновича и его целеустремлённости, настроя и упорства они бы не то что в установленные сроки не запустили первые две очереди комплекса, они с ними ещё полгода валандались бы и разбирались.

Свою старшую дочь Юлю Вадим Антонович любил самой преданной и глубокой отцовской любовью и, как понял Игорь, баловал, потакая всем её капризам и «хотелкам». В данный момент в роли «хотелки» барышни оказался главный юрист нового крупнейшего производственно-заводского объединения и корпорации в целом Игорь Борисович Шагин. Надавить на отца, чтобы тот как-то повлиял на благосклонность её избранника, девочка не могла, поскольку начальник юридического отдела был по рангу и статусу на одном уровне с главным инженером и даже где-то чуть повыше. Так что она выбрала стратегию осады и измора.

Нет, никто не спорит, девочка-то вполне симпатичная, умненькая, интересная. Если бы она не была родственницей сослуживца, то Шагин, при столь откровенных авансах с её стороны, определённо принял бы предложение барышни и замутил бы с ней наверняка. Серьёзные отношения вряд ли, но кто знает, может, хороший роман у них и получился бы.

Но у Шагина имелось несколько железных личных правил, которыми он руководствовался по жизни и старался никогда не нарушать. Одним из них был жёсткий запрет вступать в интимные отношения с подчинёнными, коллегами и компаньонами по работе, а также их ближайшими родственниками. Ибо совершенно точно известно, что секс ещё ни одни рабочие отношения не улучшал, а ровно наоборот. Поэтому – однозначно нет, как бы девочка Юля ему ни нравилась.

Вадим Антонович мужик, конечно, умный и всё про порывы своей дочери видит-понимает, к тому же она наверняка о своих желаниях папу-то уведомила. Понятно, что папенька кандидатуру Игоря на роль будущего зятя вполне себе одобрил и нет-нет да и посматривал на Игоря несколько задумчиво.

Вся засада в том, что придётся-таки объясняться и предстоит непростой разговор, после которого непременно останется осадок и обязательно возникнет некая шероховатость в отношениях. И настолько этот головняк никому из них не нужен и вреден для дела, настолько не в тему, настолько сейчас неуместен… что слов нет, как напрягает ситуация, вызывая лишь раздражение в адрес той инженерской доченьки.

Шагин разберётся, это-то понятно. И, честно говоря, не то чтобы прямо очень сильно Игорь и грузился этим вопросом, – но неприятно, да.

Внезапно, словно смывая досаду повеявшим-дохнувшим ветерком чистого, вкусного от луговых ароматов воздуха, всплыло перед мысленным взором Игоря лицо совсем другой девушки, бабушкиной соседки, с которой довелось ему сегодня встретиться и познакомиться. И воспоминания об этой встрече вызвали какое-то тёплое, более чем приятное чувство.

Да, зацепила его девушка Аглая, заинтересовала, что уж скрывать.

Игорь всегда отдавал предпочтение высоким женщинам. При его росте сгибаться в три погибели, чтобы поцеловать какую-нибудь миниатюрную крошку, не особое удовольствие. Всякий раз, когда такое случалось, это вызывало у него непроизвольную досаду и доставляло конкретное неудобство. Как у всякого мужчины, у Шагина имелся некоторый ряд предпочтений физических параметров девушек. Нормальный, уверенный в себе мужик никогда не озвучивает своей даме эти самые предпочтения и не требует подгонять себя под их стандарты, а с удовольствием занимается сексом с разными барышнями.

Но секс – это одно, а вот что посерьёзней – это совсем другое. Совсем.

Девушка Аглая была настолько во вкусе Игоря Шагина, что с первого же взгляда вызвала в нём не просто сильное сексуальное притяжение и мужскую заинтересованность, но и поразила совпадением с его представлением об идеальных женских формах и параметрах. По-настоящему высокая, ниже его всего лишь на полголовы, статная, а фигурка вообще зашибись – спинка ровная-ровная, талия узкая, прекрасная высокая грудь и такой… такой вот красивый, ярко выраженный переход от талии в бёдра дивной формы… и попка… А ножки! Это ж произведение искусства, а не ножки – стройные, точёные, с узкой изысканной лодыжкой, как и тонкие запястья и кисти рук с длинными пальчиками великолепной формы.

И коса! Настоящая, как-то так хитро по-модному заплетённая, что получилась плоской и лёгкой на вид, с выбивающимися прядками.

Классно. До мурашек эротических, шарящих по всему телу.

И глаза насыщенно-синие, умные такие глаза-то, внимательные и озорные, со смешинкой. Губки чуть припухлые и потрясающая улыбка, с ямочками на щёчках…

«Так, – одёрнул себя Шагин, – всё, хватит!» Что он взялся вспоминать-возбуждаться на ночь-то глядя! Девушка, конечно, привлекательная, на его вкус так и вовсе прекрасная, кто бы спорил, и взбодрила конкретно все мужские инстинкты и желания в нём, но вот не до неё сейчас Шагину ни разу, да и вообще не до неё.

Но классная, классная девочка, м-да…

Шагин тягостно-безнадёжно вздохнул, позволив себе лёгкие, будоражащие ощущения в теле, и, отпустив воспоминание-картинку улыбающейся Аглаи, вернулся к вычитке документов.

Прошло больше двух недель после того, как, мимолётно встретившись, Глаша познакомилась с внуком Музы Павловны. Первые дни она частенько о нём думала, вспоминала, вызывая из памяти его образ, и вздыхала наигранно тяжко, посмеиваясь над собой. Но когда соседка пригласила её на очередное вечернее чаепитие с лёгким пирогом, то осознанно сдержала себя и расспрашивать Музу Павловну о внуке не стала. Ни одного вопросика и даже намёка на интерес не выказала, хотя по внимательным и задумчивым взглядам, которые кидала на неё соседка, поняла, что та ожидала и расспросов, и разговора о внуке.

Но взрослые девочки ведут себя по-взрослому, и Аглая выдержала и вопросов не задала.

Вот такая молодец!

Вспоминая Игоря Шагина, Аглая не то чтобы прямо грезила и думала о нём беспрестанно целыми днями и смотрела эротические сны с его участием – нет. Не грезила и снов не видела. Только в суете и работе нет-нет да вдруг всплывало в памяти – то его силуэт, то выражение улыбающегося лица – и таяло.

Но когда Аглая полностью погружалась в творчество, отрешившись от всего окружающего, возникающий перед её мысленным взором Игорь Шагин словно вдохновлял Глашу, и, совершенно неосознанно, в изделие она вкладывала, транслировала именно его черты внешности, его энергию и мужскую суть, которую сумела уловить. И было очень странно, что заказ, над которым она работала в данный момент, предназначался как раз таки мужчине, что случалось в её творчестве крайне редко, а вот ведь совпало.

И получалось ведь совершенно потрясающе! Она даже не ожидала, что придумает такую сдержанную и при этом изысканную красоту и что настолько здорово получится её воплотить.

Глубоко погружённая в мысли-раздумья об изделии, о том, как теперь выстраивать и перекраивать-приспосабливать то, что у неё получалось, под характеристики иного мужчины, настоящего заказчика, а не того, кто невольно вызвал в ней творческий порыв, уже даже не традиционно, а вполне себе нормально и привычно Глаша возвращалась поздним вечером домой.

Шла от метро по проспекту, занятая мыслями, ничего не замечая вокруг, когда внезапно, ухватив за лямку её кожаного стильного рюкзачка, кто-то резко и с такой силой рванул Аглаю вправо, что от неожиданности, запутавшись в собственных ногах, она чуть не рухнула на тротуар. Не давая ей свалиться, человек ловко подхватил девушку за локоть и потянул за собой.

– Отпусти! – возмутившись, рванула Аглая локоть на себя.

Но мужчина держал крепко, словно клещами сдавив сильными пальцами руку, и вырваться ей не удалось.

– Да что вы делаете?! – прокричала она во всё горло, не сдерживая своего возмущения. – Что вам надо?!

Протащив Аглаю за собой метра три, нападавший резко остановился и, второй рукой схватив девушку за горло, с силой впечатал её спиной в стенку. Навалился, придвинув своё лицо совсем близко к её лицу, прошипел:

– Хотя бы пискнешь, придушу! – И сжал сильнее пальцы на горле Глаши.

Он был одет в тёплое тёмное худи. Глубокий капюшон опущен ниже лба, шарф-бандана с принтом скалящегося черепа надвинут до глаз, а глаза прятались за плотной, затемнённой горнолыжной маской.

– Что надо? – просипела Аглая, не торопясь пугаться.

Вместо ответа мужчина резко развернул Глашку лицом к стене и, придавив одной рукой, второй сорвал с её плеч рюкзак, навалился на свою жертву всем телом и дыхнул прямо ей в ухо:

– Что надо, мы с тобой ещё наверстаем, кобылка! – Похотливо хохотнув, он погладил её по ягодице.

Глашка дёрнулась всем телом, пытаясь оттолкнуть нападавшего, вырваться.

– Ого, да ты с норовом, – глумливо порадовался он и ущипнул девушку за ягодицу. – Горячая! Мы с тобой обязательно порезвимся.

Аглая в беседу с уродом не вступила, дёрнулась с удвоенной силой, снова пытаясь оттолкнуть грабителя.

– Ну-ну, – хмыкнул тот на её бесполезные трепыхания.

И внезапно рванул Аглаю за руку и оттолкнул в сторону с такой силой, что она полетела вперёд, замахав руками и засеменив суетливо ногами, теряя равновесие. Правая нога на очередном неуклюжем шаге подвернулась, и Глаша рухнула неудачно боком прямо в лужу на асфальте, пребольно ударившись локтем.

– Увидимся ещё, – пообещал грабитель, коротко заржал и скрылся из поля её зрения.

И только теперь, когда гопник убежал, оставшись одна, почувствовав какое-то даже болезненное, опустошающее облегчение, Аглая смогла наконец рассмотреть и понять, где она, собственно, находится, то есть почти лежит, и где на неё было совершено нападение.

И вот это оказалось обиднее всего – осознать-понять, в каком месте на неё напали. Да ещё эта треклятая лужа, в которой она валялась!

Арка. Большая высокая арка между домами, проход из одного из центральных проспектов Москвы в глубину колодца внутреннего дворика между домами. А вход во дворик перекрыт коваными железными воротами с калиткой на кодовом замке, ограждавшими жителей и офисы от проникновения и шастанья посторонних людей.

Не, нормально? Среди бела дня… ну ладно, ладно – ближе к ночи, но практически на центральном проспекте столицы, под аркой, прекрасно освещённой аж двумя подвешенными к высокому своду фонарями, Аглаю ограбили, унизили, напугали и облапали…

Ну что это такое, а?! И эта лужа?! Откуда здесь лужа‑то?

Чуть не плача от боли в ушибленной руке, ужасной досады и какой-то почти детской обиды, постанывая и ругаясь сквозь сжатые зубы, извозившись в луже пуще прежнего, Аглая кое-как поднялась на ноги и попыталась себя осмотреть.

М-да… что там смотреть – кошмар кошмарный: вода стекает по ногам в кроссовки, лёгкая стильная ветровка и подол платья мокрые и грязные, коса, кстати, тоже мокрая. Же-е-есть.

– Ну хоть жива, – подбодрила себя Глаша, – и не ранена. А могли бы и «ножичком да по горлышку», – вспомнилась ей цитата из старого анекдота.

Вдруг в памяти выстрелил момент, как этот урод оглаживал её ягодицу, и к горлу мгновенно рванулся тошнотворный комок, сбивая дыхание, а на глазах выступили слёзы.

Блин! Блин! Блин!

– Сволочь! – выдохнула Аглая. – Какая же мерзкая сволочь!

Загнала назад слёзы, сделала пару глубоких вдохов-выдохов, стряхнула руками с куртки и платья воду, насколько это было вообще возможно. Всхлипнула, даже не от боли, а от обиды, и, в очередной раз резко выдохнув, взяла себя в руки и двинулась к дому – тут ведь совсем рядом, дойти-то осталось всего ничего, метров триста – и…

Урод! Чтоб тебе, гад такой, ответочка от судьбы-то прилетела, да по полной программе!

– Аглая! Боже мой, что с вами случилось?! – прокричала излишне эмоционально дежурившая сегодня по подъезду Анна Ивановна, выскочив из консьержской комнаты и увидев, в каком девушка состоянии.

– Упала, – ответила и пожаловалась одновременно Глаша и вздохнула: – Так получилось.

Ей настолько не хотелось ничего никому сейчас объяснять и ни с кем вообще разговаривать, что она еле удержалась, чтобы не сорваться на какую-нибудь грубость. Анна Ивановна не виновата, что с ней такое приключилось, она искренне сочувствует и обеспокоена, пришлось напомнить себе Аглае.

Настолько искренне обеспокоена, насколько это допустимо в роли консьержки. А у Аглаи есть конкретная цель, зацепившись за которую она держалась, не позволяя себе раскисать и начинать себя жалеть. Она всеми мыслями и устремлениями в данный момент была заточена только на эту цель: попасть как можно скорей домой и отмокать в ванне, чтобы хоть немного успокоиться и ослабить внутренние тиски, в которых зажала свои нервы.

Поэтому ни на какие причитания и сожаления Анны Ивановны и предложения помощи Глаша отвлекаться не стала. Торопливо отказавшись от всего, чуть ли не бегом промчалась через вестибюль к лифтам.

И только когда кабинка остановилась на девятом этаже, наконец тихонько с облегчением выдохнула, подбадривая себя мыслью, что осталось всего несколько шагов – и она будет дома.

«Да сейчас, как же, – хмыкнула судьба-засадница, – прямо вот так легко и просто, и дома – ага!»

Ещё не повернув с лифтовой площадки на этажную, Аглая услышала щёлканье замков, раздающееся с правой стороны, где располагалась в числе прочих и её квартира. Уже понимая, кто там гремит, скривилась от досады – никого ей сейчас не хотелось и не надо видеть-слышать! Но куда теперь уж деваться… Она сделала последний шаг и вышла на пло- щадку.

– О, соседка! – обрадовался Антон и, окинув девушку изучающим взглядом, сразу же «полинял» лицом, посмотрев на неё озадаченно: – Что с тобой случилось?

– Меня ограбили, и я упала в лужу, – отрапортовала Глашка мёртвым, пустым тоном, без намёка на эмоции.

– Хрена се! – присвистнул парень и хохотнул иронично: – Нет, ну ты, подруга, аварийная, в натуре!

– Так получилось, – пожала плечами Глаша.

– Чё украли? – полюбопытствовал парень.

– Рюкзак со всем, что в нём было, – вздохнула она печально-устало.

– В полиции была?

– Нет, – коротко ответила Глаша, отпирая свои замки.

– Надо пойти, – словно уговаривая её, заметил сосед.

– Надо, – кивнула она, соглашаясь с его утверждением, и распахнула дверь.

– Но ты не пойдёшь, – понял советчик.

– Я подумаю, – переступая порог, скорее отказалась, чем согласилась она.

– Слушай, Глаш, – принялся уговаривать её Антон, – они вполне могут найти того, кто это сделал, по всему городу установлен тотальный DeepFace, система распознавания лиц. Они смогут проследить весь его путь до момента кражи и после.

– У него не было лица, – устало ответила Глаша и, зайдя в квартиру, медленно потянула за ручку дверь, давая понять, что разговор окончен. – Извини, мне надо срочно принять ванну и успокоиться.

– Лучше всего дринькнуть чего-нибудь крепкого, помогает, поверь, – посоветовал сосед.

– Я учту, – кивнула Аглая и захлопнула-таки окончательно за собой дверь, отсекая Антона, а вместе с ним и весь мир от себя.

– А в полицию всё-таки пойди! – прокричал Антон.

В ванну Аглая залегла. Не сильно горячую, с любимой лавандовой пеной. Но вот полностью расслабиться никак не удавалось: в голове прокручивалось, повторяясь раз за разом, словно в замедленной съёмке, нападение, с каждым следующим прогоном добавляя и добавляя всё новые и новые детали.

«Что ли, на самом деле пойти в полицию?» – вяло подумалось Глаше. Помочь не помогут, но она хоть выскажется, озвучит словами это «кино», повторными сеансами крутящееся у неё в голове, и, может, тогда удастся от него избавиться?

Психологический метод изложения-рассказа болезненной проблемы Аглае пришлось как-то освоить, и ей он сильно тогда помог. Но для целебного эффекта и положительного результата этой техники необходим слушатель, собеседник, а не с самим собой разговоры вести, поскольку можно так «довестись», что окончательно с катушек съедешь, добившись ровно обратного результата.

Но вот с собеседником была проблема. Папа далеко, да с ним бы Аглая обсуждать происшествие и не стала, наперёд зная, что Сергей Валентинович изволят ответить, а главное, какие меры он предпримет для обеспечения безопасности доченьки, у него на этот счёт пунктик. Пунктики у батюшки на многое, но по такому поводу особенно. Поэтому папенька в данной ситуации отпадает априори. Как и маменька и оба брата, по той же причине.

Друзья-подруги?

Ну а как же, есть у Аглаи близкая подруга Лилька Токарева. Только делиться с ней переживаниями, испугом и обидой, засевшей гвоздём в голове и груди, дело изначально бесполезное и бесперспективное. Лилька девушка оч-ч-чень своеобразная, с большим таким прибабахом и весьма нестандартным взглядом на жизнь, хотя если вдуматься, то вполне себе глубокой философской концепции.

Что-то типа: если ты жива и здорова, блимкаешь глазами и способна соображать и действовать, то по большому счёту у тебя всё в порядке, ну а если умерла, то любое сочувствие тебе уже до лампочки и требуется так же, как посмертный укол в попу.

Так что Лилька тоже не подходит… Глаше отчего-то хотелось, чтобы ей по-настоящему посочувствовали, а подруга в данной ситуации разве что составит компанию, чтобы выпить. Хотя-я-я, может, и Лилька! Она такого наговорит, что послушаешь-послушаешь и поймёшь: какие там у тебя несчастья и проблемы – фигня, когда вон у человека такое скорбное с головушкой творится, что у тебя по сравнению с её проблемами ещё марципанчик.

Но всё-таки нет – не в этот раз.

Глаша выбралась из ванны и, высушивая волосы феном, принялась почти всерьёз обдумывать поход в полицию. Надо или нет вообще туда тащиться? К тому же ночь на дворе, а завтра…

Размышления прервал звонок в дверь.

Кто бы это? Она автоматически глянула на часы в смартфоне. Поздновато.

Но, завернувшись в махровый банный халат, пошла открывать. Посмотрела в глазок, подумала-посомневалась пару секунд и всё-таки открыла.

– В полицию не пошла, – констатировал очевидный факт сосед Антон и, приподняв руку, которой за горлышко держал бутылку коньяка, объяснил цель своего визита: – Я тут прикинул к носу и решил, что какая-никакая терапия тебе всё-таки понадобится.

– Я не поборница теории о том, что крепкий алкоголь сглаживает все ухабы, – вроде как отказалась Аглая.

– Дак и я на стакан не присаживаюсь, не люблю, но бывают ситуации, когда в медицинских целях просто необходимо. И верняк вот, как у тебя сейчас.

– Антон… – посмотрела на него с сомнением Глаша.

– Не-не, – торопливо перебил её парень, – приставать не стану, просто предлагаю свои свободные уши, плечо для слёз и компанию.

– Ну, заходи, – поколебавшись, всё-таки пригласила Глаша и вздохнула безнадёжно, отступая в сторону.

– У тебя закусон какой найдётся? – бодрячком поинтересовался гость, с интересом разглядывая интерьер. – А то у меня есть только огурец, полбатона хлеба и два яйца.

– Ты пришёл есть или алкотерапию проводить? – уточнила Глаша.

– Мы ж русские люди, какой разговор без закусона? – хохотнул весело Антон, проходя в кухню следом за хозяйкой – Чисто под стакан только конченые алкаши базарят и забугорщики с америкосами.

– Будет тебе закусон, – сдалась окончательно под его бодрым напором Глаша и указала гостю на стул за круглым обеденным столом: – Присаживайся.

– У тебя что там было-то, в рюкзаке твоём? Что-то ценное? – спросил Антон после того, как они дёрнули по первому тридцатиграммовому стопарику, закусив сырком с колбаской, которые на скорую руку нарезала и выставила на стол Глаша вместе с маслинами, оливками и маринованными корнишонами.

– Да господи, – расстроилась по-новой, только было утихомирившись, Глаша, – всё ценное! Нужные и любимые вещи, да всё… – махнула она резко ладошкой и отвернулась, чуть не расплакавшись.

– Да ладно, Глашунь, – поспешил успокоить её гость, разливая по стопочкам коньяк, и спросил вдогонку: – Телефон тоже?

Вздохнув, Аглая быстро взяла себя в руки.

– Да нет, телефон в кармане был. И ключи от квартиры, я из метро вышла и их заранее достала.

– А ты банки обзвонила, карты заблокировала? – уточнил Антон.

– А-а-а… – отмахнулась неопределённо Глаша. Покрутив головой, усмехнулась иронично и поделилась возмущением: – Нет, понимаешь, что больше всего обидно, что на одном из самых главных проспектов! Людей полно, машины едут, всё освещено, как в полдень под южным солнцем, арка эта освещена, хоть читай-пиши, – и на меня нападают, да ещё таким мерзким образом! – размахивая руками и поддерживая мимикой, объяснила она. – Нет, я понимаю, если бы я поздним вечером безмятежно прогуливалась по какому-нибудь богатому традициями бандитскому району! Типа Люберец в девяностые, где человека, хотя бы для поддержания высокого авторитета и имиджа района, обязательно ограбят, или если повезёт, то изнасилуют, или того пуще – и вовсе убьют. Но практически в центре Москвы, где метрах в десяти впереди меня шёл полицейский наряд…

– Это судьба, Глаша, и тебе с ней определённо надо что-то делать, – философски заметил парень.

– Например, что? – поинтересовалась она.

– Переформатировать, – как нечто само собой разумеющееся, пояснил Антон и поднял свою стопочку, призывая выпить. – Перезагрузить, а то тянет тебя во всякое.

– В отпуск уеду! – взяв свою и посмотрев задумчиво на коньяк в ней, чуть ли не пообещала решительно Глашка. – Вот заказ сдам и уеду!

И махнула одним глотком до дна.

– Ну, как вариант, – согласился гость и, следуя примеру девушки, выпил в один глоток, закусил маслинкой и расширил свою мысль: – Закрути страстный роман со мной, например. Или в горы рвани, можем, кстати, на пару рвануть на какое-нибудь восхождение, или на байдарках сплавиться, или поход какой-нибудь высокой сложности. Чтобы стрессануть – так по полной, ударить, так сказать, экстримом по нервам.

– Не, – отказалась Аглая от предложенной программы, – нервы свои я, пожалуй, поберегу. А вот море, солнце, поникшие от жары пальмы, приятный лёгкий бриз и полуовощное состояние на шезлонге – то, что надо.

– Тогда за отдых, – предложил тост Антон и третий раз разлил коньяк.

– За него, – поддержала Аглая.

Чокнулись. Выпили.

– Всё, Антон, – поставив стопку на стол, как-то в один момент устав, уведомила парня Глаша. – Я всё. Спать. Что-то меня рубит конкретно.

– Это с трёх малюсеньких рюмочек? – подивился самопригласившийся гость.

– Это не с рюмочек, а от стресса, обиды и переживаний, – внесла поправку Глаша, поднимаясь со стула, и повторила: – Всё, извини. В другой раз посидим.

И быстро-торопливо выпроводила соседа, не вслушиваясь в то, что он там говорит. Добралась до спальни и, рухнув на кровать, заснула практически мгновенно.

Несколько дней Аглая размышляла, пойти ли ей всё-таки в полицию, написать заявление или нет, прикидывая и взвешивая аргументы «за» и «против».

Рюкзачок свой Аглае было ужасно жалко, она его долго выбирала, искала именно такой, как рисовала в своём воображении: небольшой, но компактный, функциональный и при этом стильный. И нашла-таки, и не на каком-нибудь там маркетплейсе, не в интернет-магазине, а у конкретного производителя, в небольшой частной фирме, которая работала с кожей.

Да и содержимое рюкзачка жалко не меньше, были в нём вещи, из-за пропажи которых она сильно расстраивалась. И всё это относилось к аргументу за поход в полицию.

А потом Глаша, тяжко вздыхая, говорила себе, что ни фига они не найдут. Нет, ну что, на самом деле прямо полиция все силы бросит на поиск её обидчика-грабителя и возврат имущества, что ли? Смешно! И это было весомое такое против. Как и то, что времени у неё на поход в органы правопорядка не выкраивалось абсолютно: Глаша заканчивала работу над заказом и уже получила новый, не менее интересный.

Промучившись пару дней в сомнениях, окончательное решение Аглая приняла, когда очередной раз столкнулась с соседом Чащиным, бывшим воинственным преследователем и истребителем котов, ярым последователем булгаковского Шарикова – «мы их душили, душили…»

С их прошлой встречи у лифта, когда господин Чащин возвращался из больницы, прошло довольно много времени, и соседушка брутальный уже обходился без костылей и без гипса на ноге, видимо, выздоровев окончательно.

Был Виктор Юрьевич хмур, нерадостен и настолько чем-то озабочен, что даже вошёл в кабину лифта, в котором уже стояла Аглая. Ожидаемо не поздоровался и вообще проигнорировал девушку, будто её там и не было. И всё сопел, нахмурившись, видимо, обдумывая что-то явно нерадостное. Ну и Аглая «здравствовать» соседу хамоватому не предложила, но посмотрела на него и вдруг ясно поняла, что ни в какую полицию она не пойдёт. А потому что – вот, прямо перед ней стоит и громко пыхтит от умственных усилий яркий пример бесполезности обращений в органы правосудия: законопослушный, честный бизнесмен.

Ну и всё, выдохнула с облегчением Аглая, нет смысла идти.

И покатились дальше дни за днями в делах, заботах и отдыхе, проведённом с родными и близкими, и всего за какую-то неделю совсем стёрлась острота эмоциональных переживаний, связанных с тем нападением, и вернулась привычная, спокойная и ровная обыденность жизни.

Только, как говорил один из бывших сослуживцев отца Аглаи, «когда жизнь течёт спокойно, без тревог, напрягов и неприятностей – не обольщайся. Она просто перезаряжает ружьё».

Недолгие спокойные, мирные денёчки Аглаи, как показали дальнейшие события, были той самой передышкой, пока Судьба перезаряжала своё ружьё, чтобы бабахнуть по ней дуплетом.

Аглаю разбудил дикий кошачий вой, который тянулся на одной высокой, мерзкой ноте, болезненно-остро ввинчиваясь прямо в мозг через уши, пробившись даже через глубокий сон, заставляя перепуганно-резко сесть в кровати.

– Мя-а-а-у-у-у-у… ва-а-а-у-у…

– Что? – спросила ошалело Глашка, ни фига не понимая, что подкинуло её в кровати, напугав даже во сне, и что вообще происходит – пожар, потоп, бомбёжка?

Как всякий современный человек, подсознательно ища ответы на все вопросы в интернете, она неосознанно схватила с тумбочки свой смартфон, который – надо же как удачно – забыла вчера отнести на ночь в прихожую, и посмотрела обалдевшим взглядом на экран.

Четыре часа сорок две минуты – показывал точное время гаджет.

Не, нормально, да? Четыре часа утра? Чё, война? Воздушная тревога?

– Ва-а-а-у-у-у, мя-а-а-у! – взвыл на площадке пуще прежнего котяра.

– Блин! – Глашка откинулась обессиленно на спину и громко возмутилась: – Вилли, сволочь гадская! Что б тебя Чащин придавил наконец, пусть не до смерти, но для порядку хотя бы! Как же ты достал, скотина ты эдакая!

Но от следующей прострелившей сознание мысли Аглая снова резко села на постели:

– Ты что, сволочь кошачья, снова объявил войну?!

Не, ну это уже ни в какие ворота ни кормой, ни буфером! Какого, спрашивается, пардоньте-с, хрена? Ведь вроде бы оба участника разошлись краями, отказавшись от «взаимных претензий», признавая мирный нейтралитет. И что? Всё сначала?

– Сама убью! – грозно пообещала Глашка, решительно откидывая одеяло в сторону и выскакивая из кровати.

Торопливо натянув поверх ночных шортиков с маечкой домашние штанишки и футболку, раздражённо-торопливо, не с первого раза попадая (от чего злилась, заводясь ещё больше), она сунула-таки ноги в тапки и грозноразящей Немезидой прошагала к входным дверям.

Валерьян обнаружился там, где Аглая и предполагала найти эту сволочную кошатину: сидел на коврике под дверью Чащина и, запрокинув свою большую, лобастую башку вверх, голосил-выл почём зря дикой дурниной.

– Ты что орёшь, скотина?! – подбежав и наклонившись к коту, прикрикнула на него Аглая.

– Мя… – От её резкого окрика Вилли заткнулся с перепугу, подавившись не успевшим набрать мощности новым завыванием.

И посмотрел на девушку не просто с укором, а с большим душевным презрением, как на существо глубоко неразумное.

– Что ты тут разорался? – спросила Глаша, чуть поубавив возмущения, чтобы не перебудить соседей, которых ещё не успело разбудить это голосящее животное.

– Мя… – нехотя и презрительно вякнул в её сторону Вилли.

– Что ты мне тут мявкаешь? – попеняла раздражённо Глаша и зловредно напомнила коту имеющийся расклад: – Давно от Чащина по сусалам да промеж ушей не прилетало, решил освежить впечат- ления?

– Фр-р, – фыркнул презрительно Валерьян, окончательно разочаровываясь в девушке, и как-то так дёрнул своей мохнатой головищей, словно указал-кивнул на дверь у него за спиной.

Типа: пойди посмотри, кто тут кого победил, а кто огрёб по справедливости.

– Что? – снова переспросила Глаша.

И только сейчас перевела взгляд с виновника ночного переполоха на ту самую дверь.

Оп-па! А дверца-то, оказывается, открыта.

– Ой, не-е-е-ет… – простонала просительно-безнадёжно Глаша, ясно понимая, что вот прямо сейчас вляпается в очередные неприятности. – Да ладно… – словно упрашивала и уговаривала она обстоятельства. – Что, второй подход к снаряду? Опять избитая на совесть морда соседа и всё остальное?

И, набрав воздуха до упора, протяжно выдохнула и, посмотрев на Вилли, спросила:

– И за что мне такая фигня?

– Фр-р, – фыркнул язвительно котяра.

С видом демонстративного превосходства фыркнул, показывая, что его эта история не касается, а вдряпалась она очередной раз, потому что дура вот такая, что с неё возьмёшь, всегда куда-нибудь встревает.

– Да сам ты… – попрекнула его Глашка и предупредила: – В следующий раз спасать не буду, хоть пусть что с тобой случится.

Ей ужасно – ужасно, ужасно, до паники и мелкой внутренней дрожи! – не хотелось соваться в эту клятую приоткрытую дверь! Но Аглая знала, что всё равно сунется, и оттягивала этот момент как могла – вон с животным разговаривала. Ну а с кем ещё?

– Может, я того… спать пойду? – спросила она у кота, вглядываясь в пробивающийся из-за щели неяркий свет. – А утром разберёмся, что там у него снова случилось? – и посмотрела на Валерьяна. – А?

Почему-то в этот раз он уставился ей прямо в глаза, никаких гримас и ужимок не изображая.

– Ясно, – тягостно вздохнув, кивнула Глаша. – Я спать, а ты снова орать примешься… – И попрекнула: – Так не орал бы, а сам зашёл и общался бы с врагом своим разлюбезным.

Тут она вдруг спохватилась, уловив мысль:

– А как ты здесь вообще оказался-то? В четыре утра? Что, хозяйка снова забыла дверь запереть?

Аглая посмотрела на дверь Музы Павловны и подивилась ещё больше: дверь соседки была закрыта без всяких щелей и зазоров. Значит, что? Значит, Вилли не выходил из своей квартиры?

Так, одёрнула себя Аглая. Ладно. Придётся проверить, что там с этим соседушкой снова приключилось, а то, что приключилось, – это верняк, и гадать не надо, иначе чего бы Вилли так орал посреди ночи.

Может, конечно, он таким образом «предъяву» очередную соседу выкатывал, а может, и нет.

Аглая снова призвала себя вернуться к актуальной проблеме. Пофиг, про что там котище голосил, надо просто пойти посмотреть по-быстрому и идти уже дальше спать – раньше разберётся, раньше освободится.

Видимо, почувствовав готовность девушки к действию и робкому подвигу, Валерьян поднялся с коврика и отступил в сторону, освобождая ей проход в квартиру.

– Что? – спросила отчего-то шёпотом Глаша у кота. – Со мной не пойдёшь?

Валерьян посмотрел на неё с надменным упрёком, но готовности сопровождать не выказал.

– Ну конечно, – попеняла ему всё так же шёпотом Аглая, – как орать обалдуем, так ты первый, а как на настоящее дело идти, так сразу хвост поджал.

– Фр-р-р, – фыркнул недовольно Вилли и демонстративно отвернулся.

– Ну и сиди, – отчитала его Глаша.

И, без всякого предупреждения окриком-призывом из разряда «есть кто дома?», как в предыдущий раз, но, как и тогда, одним пальчиком за ребро, Аглая потянула на себя дверь, раскрывая пошире, и осторожно переступила порог.

И остановилась, с ходу сильно подивившись – в прихожей не было мебели. То есть не только мебели, а вообще ничего не было. Стены-пол-потолок – всё.

Ну ладно, пожала она плечами, мало ли, может, сосед решил обстановку сменить на более дорогую. И, подбодрив себя таким размышлением, Аглая двинулась на свет.

Видимо, Виктор Юрьевич как-то совсем уж радикально решил сменить интерьер. На эту мысль наводил вид гостиной, расположенной напротив прихожей, отлично просматриваемой через настежь распахнутую в неё дверь с того места, где стояла, настороженно замерев, Аглая. Там тоже не наблюдалось ни одного предмета мебели. И не только мебели, а вообще никаких вещей. Даже люстра отсутствовала – вместо неё с потолка тянулся толстый короткий провод, заканчивавшийся чёрным патроном с вкрученной в него обычной лампочкой, даже не энергосберегающей.

Зато нашёлся хозяин.

Он лежал на полу посередине комнаты, ровно под лампой, заменившей люстру. От входной двери, где перепуганным, настороженным сусликом замерла Агата, осматриваясь, были видны только босые ступни, поскольку лежал он ногами к выходу, выпирающий холмом живот и неясные очертания остального тела.

И что-то с теми ступнями было неправильно, это Аглая сразу поняла, а вот что…

– Ох, как-то это не супергуд, Вилли, – поделилась Глашка нехорошим предчувствием с котом, продолжавшим сидеть рядом с дверью. – Совсем не супергуд. – И спросила: – Может, всё-таки пойдёшь со мной, ну так, для моральной поддержки?

Кот предсказуемо не ответил и не шевельнулся даже.

– Ну, ладно, это я так спросила, от нервов, – призналась Аглая.

Дальше тянуть не имело никакого смысла – или уже вперёд идти и разбираться, или сливаться на фиг из квартиры и просто вызывать компетентных людей.

«А-а-а, – решилась Глаша, – вызвать всегда успеем!» Может, он бухой в зюзю там валяется, а она полицию по тревоге дёргать примется, нехорошо это, ещё оштрафуют за ложный вызов. Да и вообще…

Нервно сглотнув внезапно пересохшим горлом от накрывшего с головой дурного предчувствия беды, истерически, с непроизвольным всхлипом вздохнув, Аглая всё же двинулась осторожно по коридору, шагнула в комнату и даже прошла вперёд, приблизившись к лежавшему Виктору. И…

…и застыла, словно ударившись о невидимую преграду, закаменев и забыв дышать, уставившись расширившимися от ужаса глазами на то, ЧТО увидела, и только слышала, как барабанит, грохочет в ушах и в груди сердце…

Она пришла в себя, словно очнулась, когда почувствовала, что от остановки дыхания лёгким сделалось больно. Резко с шумом выдохнула-вдохнула и тут же прихлопнула двумя ладонями рот, почувствовав, как рвотный комок даже не накатил – яростно шибанул не просто в горло, а перекрыл, забил всю носоглотку.

Сорвавшись с места, теряя по дороге тапки, Аглая понеслась из комнаты, влетела в туалет, рванула крышку унитаза, резко наклонилась, и её вывернуло наизнанку мучительными, болезненными спазмами рвоты.

Когда накатывавшие волны тошноты наконец прекратились, Глаша обессиленно опустилась на пол, отдав себе приказ глубоко дышать.

Просто глубоко дышать!

И она дышала, дышала, дышала, понемногу успокаиваясь, насколько вообще было возможно успокоиться при таких обстоятельствах.

Ей придётся туда пойти ещё раз, поняла она…

– Я не могу… – прохрипела Аглая вслух.

«А придётся, – возразила Глаше её гадская совесть, – потому что этот человек может быть ещё жив. – И напомнила: – В прошлый-то раз он был жив».

Аглая зажмурилась, сдерживая рвущиеся изнутри утробные, бессильные рыдания, истерично-судорожно всхлипнула несколько раз, выдохнула и, кряхтя-сопя, принялась подниматься, цепляясь за небольшой угловой умывальник, вмонтированный в стену. Открыла холодную воду, сунула под бьющую сильную струю лицо, прополоскала рот, закрыла кран и постояла, опёршись руками на мойку, низко склонив голову, оттягивая момент, когда всё же придётся выходить.

Ладно! Она с силой оттолкнулась от умывальника, решившись. Снова зажмурилась, представив мысленно то, что увидела и к чему собралась возвращаться, сняла с себя футболку и замотала ею, как банданой, рот и нос – ну, хоть так, хоть так…

«Ладно!» – выдохнула ещё раз. И пошла.

Это был полный, жуткий треш, какая-то адская, зверская инсталляция, недоступная разуму нормального, адекватного человека… Глашка понимала, что всё то, что она сейчас видит, скорее всего, будет преследовать её и долго сниться в страшных снах.

Голый Виктор Чащин, раскинув в стороны руки в позе «звезда», лежал в самом центре комнаты, прямо под ярко светившей на него лампой, и полностью, с макушки до пяток был залит, перепачкан кровью и какими-то кровавыми сгустками и ошмётками кожи. Его тело было буквально искромсано многочисленными порезами, кое-где большие куски кожи, словно бы вырванные или срезанные до самых мышц и костей, свисали клоками, один глаз не то залит полностью кровью, не то вырезан вовсе…

У него опорожнились кишечник и мочевой пузырь, отчего в комнате стоял удушающий запах крови и испражнений, как на бойне, а энергия дикого страха, жуткой, нечеловеческой боли и предсмертных мук буквально била по нервам.

Но отчего-то Глаше показалось, что он всё ещё жив.

Почему? Разве возможно, чтобы человек выжил при таких ранениях?

И всё же… Аглая не могла не проверить – ну а вдруг? Вдруг?

Ведь только поэтому она и сунулась в эту треклятую соседскую квартиру – помочь, если с хозяином какая беда. Ну вот, с ним определённо беда, а она… Бешеные краники, как говорил дедушка, ну на кой ей вся эта дикая канитель-то, ёжики шипастые, а?

Ладно, она потом повозмущается от всей своей души, проорётся и поплачет, а сейчас…

Глаша выдохнула и, прижав покрепче к лицу футболку, проморгавшись хоть немного от навернувшихся от едкого запаха и страха слёз, очень осторожно, чтобы не вляпаться в красную лужу, опустилась возле лежавшего соседа на колени. Протянула руку и попыталась нащупать пульс у него на шее – нет, ничего, ничего… Хотя… что-то там еле уловимое вроде бы трепыхнулось…

И в этот момент мужчина открыл рот, мучительно пытаясь что-то выдавить из себя – произнести, промычать, но только засипел, и красная пена запузырилась у него на губах, испустив какой-то неясный звук…

От неожиданности и дикого испуга, хлестнувшего по натянутым нервам, Аглая дёрнулась всем телом, отшатнулась назад и, неловко поскользнувшись, угодила коленом в лужу вытекшей из-под бока мужчины крови. Чтобы сохранить равновесие, опёрлась ладонью на пол, попав теперь уже в другую лужу, попыталась подскочить на ноги, но зацепилась пяткой за руку соседа и, рухнув, уселась на попу.

А-а-а, ёклмн!..

Мужчина больше не пытался ничего говорить и сипеть перестал, не дёргался и не двигался, только, вспенив очередные кровавые пузыри, вылетел из его рта последний выдох… И, глядя на застывшую кровавую маску вместо человеческого лица, Глашка со всей ясностью, совершенно отчётливо поняла, что он умер. Всё.

Новый приступ сильнейшей накатившей тошноты заставил стремительно двигаться – она неуклюже перевернулась, встав на колени и опёршись на руки, начала подниматься. Но, мазнув взглядом по лежавшей перед ней руке Виктора, заметила в его ладони что-то непонятное, совершенно не соответствующее всей этой дикой, инфернальной, кровавой картине смерти в пустой комнате под лампой.

Неимоверным усилием воли преодолев рвотные позывы, присмотревшись, Глаша наклонилась к этой руке. И вдруг бухающее набатом сердце окатило холодом, а желудок сжало спазмом. Позабыв про всякую тошноту, уже понимая, что она видит, и не желая в это верить, Аглая осторожно распрямила перепачканные кровью пальцы и вытащила из ладони посверкивающий каменными гранями через кровавые пятна брелок.

Её брелок. Её. Аглаи. Брелок.

Как? Откуда? Каким образом он оказался в руке убитого мужчины?

Новая волна тошноты накатила, заставив в буквальном смысле подскочить на ноги. И, зажав рукой рот, Аглая пулей побежала из квартиры, на бегу зацепившись ногой за свой тапок, отлетевший от удара в самый угол прихожей. Сообразила, что она босиком, а тапки разбросаны в чужом коридоре, дёрнулась было назад, забрать, но тошнота уже рвалась наружу, и Глашка понеслась дальше, забыв не то что про тапки, а вообще обо всём на свете. Перелетела площадку, ворвалась домой, вломилась в туалет и, откидывая крышку, согнулась пополам над унитазом. Успела!

Её долго, мучительно полоскало и выворачивало, уже желчью, потому что желудок полностью очистился ещё в первую волну встречи с унитазом. А когда отпустило, Аглая, чувствуя опустошающую, дикую слабость, еле передвигая ногами, добралась до ванной комнаты, скинула с себя прямо на пол всю одежду, забралась в ванну и долго сидела там, скорчившись под струями душа и понемногу приходя в относительно нормальное состояние.

Слабость никуда не делась, водой, к сожалению, не смылась и была какой-то ненормальной, словно Аглая двое суток вагоны разгружала без сна и отдыха. Она никак не могла унять мелкую, бессильную дрожь во всём теле, в каждой мышце, но, по крайней мере, тошнить окончательно перестало, и она начала более-менее логично соображать. Ну, насколько возможно разумно соображать, пережив такое потрясение и шок. Кое-как Глаша выключила душ, выползла из ванны, замотала полотенцем мокрые волосы, не вытираясь, прямо на мокрое тело надела банный халат и, устав от этих, казалось бы, самых простых действий, присела на бортик ванны перевести сбившееся дыхание, чувствуя себя разбитой, обессиленной старушкой.

И в этот момент дверь в ванную комнату начала медленно открываться…

Глашка чуть не заорала от ужаса, ощутив, как бабахнуло от дикого страха в грудную клетку сердце, предупреждая, что готово выскочить вообще на фиг…

Дверь приоткрылась шире, и в образовавшуюся щель просунулась лобастая кошачья башка.

– А-а-а!!! – всё-таки заорала во всё горло Глаша от резкого отката страха, почувствовав, как начал предательски дёргаться правый глаз. – Вилли, скотина! Чтоб тебя!.. – обругала она котяру, от облегчения растеряв крохи хоть каких-то оставшихся сил и чуть не свалившись от бессилия в пустую ванну.

– Мя-а-у, – почти нежно и, кажется, даже с нотками извинения мявкнул Вилли, заходя полностью.

– Ты какого фига меня так напугал?! – попеняла ему раздражённо громко Глаша. – Тебе показалось, что мне стресса маловато будет?!

– Мур-р-р… – ответил Валерьян, подошёл и потёрся о девичью ногу.

– Эй, ты чего? – даже как-то растерялась Аглая.

Мало того, что Валерьян никогда – никогда! – не заходил к ней в квартиру, даже когда она его пару раз приглашала, пренебрежительно игнорировал, как нечто недостойное его величия. Мало того, что никогда не ластился к ней и не тёрся о её ноги. Он не позволял девушке даже погладить его и вообще прикасаться хоть как-то.

А тут такое! Чудеса-а-а…

– Вилли, тебе не кажется, что для одной ночи потрясений для меня как-то многовато и даже чересчур, а? – спросила Аглая и, не удержавшись-таки, осторожно погладила по спине трущегося о её ноги кота.

Усмехнулась неожиданно пришедшей мысли.

– Кстати, Валерьян, похоже, что всё-таки ишак сдох или султан умер. К кому из них себя причислять – выбирай сам, но враг твой того… тю-тю, помер, – сообщила она коту, подавляя очередной, но совсем лёгкий позыв к рвоте.

– Мяв, – не посчитав, видимо, новость достойной, ответил Вилли. Сел, оплетая хвостом лапы, и посмотрел на девушку, словно всем своим видом спрашивая: что дальше?

– А дальше мы с тобой позвоним в полицию, – уведомила его Аглая и предупредила: – И понаедет сюда целая орава посторонних, чужих людей.

– Мяв, – смиряясь с тяжкой необходимостью, вздохнул Вилли.

Или это она уже бредит от пережитых потрясений, шока и стресса, приписывая коту уровень человеческой разумности и способность вести с ней диалог – отвечать, комментировать её слова и вздыхать, смиряясь с неизбежным? Но полицию уведомить об обнаруженном ею тру…

Удачно победив новую волну тошноты, она закончила мысленную фразу иначе: о преступлении. Уведомить о преступлении следовало как можно быстрей.

В полицию Аглая сообщила, чётко и лаконично изложив проблему, пообещала ждать их приезда и никуда не отлучаться. После чего сняла с головы полотенце, оставив волосы сохнуть естественным образом, надела бельё, домашние лёгкие джинсы и футболку. Постояла, задумчиво рассматривая и крутя в руке брелок, отмытый от крови, и, приняв решение, убрала его в шкатулку к другим своим украшениям.

Полицейский наряд приехал очень быстро, минут через десять, но не те ребята, что приезжали в первый раз, когда Виктора увезли в больницу, другие. А следом за нарядом стали появляться на площадке и проходить в квартиру «к потерпевшему» всё новые и новые люди, один из которых, осмотрев место происшествия, подошёл и обратился к Аглае.

– Оперуполномоченный уголовного розыска, капитан Клюев Геннадий Олегович, – представился мужчина, показав ей своё удостоверение. – Мне надо задать вам несколько вопросов для протокола.

– Задавайте, – вяло пожала плечами окончательно вымотанная пережитым шоком и долгим, напряжённым ожиданием Аглая.

– Где мы можем расположиться? – почти прямым текстом предложил оперуполномоченный «расположиться» у девушки в квартире.

Ну а где ещё? Они, конечно, могли бы беседовать и стоя, а протокол писать… ну на подоконнике окна на лестничном пролёте, они там широкие, удобные, или на коленке, присев на корточки, а можно спуститься в комнату консьержки, какие ещё варианты?

– Ладно, – сразу сдалась Глаша, не имея никаких душевных сил ещё и капризничать. – Идёмте ко мне.

– Спасибо, – всё-таки поблагодарил девушку Геннадий Олегович.

– Кофе? – предложила Глаша, указав следователю на стул за обеденным столом в кухне.

– Нет, но благодарю за предложение, – отказался тот. – Вижу, вы совсем измучены, давайте поскорей закончим с формальностями.

– Давайте закончим, – согласилась Глаша с дельным предложением.

Следующий час превратился для Аглаи в серьёзное испытание. Начал расспрашивать девушку капитан, занося её ответы в протокол, но поскольку дверь Аглая оставила распахнутой, то в квартиру, без всякого спроса у хозяйки, видимо, посчитав открытую дверь приглашением, постоянно кто-то заходил и выходил, сменяясь новыми людьми и лицами.

Приехал следователь из Следственного комитета и, прочитав протокол, составленный капитаном, начал задавать уже свои вопросы Аглае. К ним присоединился криминалист, который, поинтересовался, куда девушка дела свою испачканную кровью одежду, и, упаковав её вещи в пакеты, составил вместе со следователем СК протокол изъятия. В том числе изъятия её тапочек, найденных на месте преступления.

И так далее, так далее, так далее…

В какой-то момент Аглая поднялась со стула, ухватившись за столешницу, когда её мотнуло от слабости, и уведомила всех, кто в этот момент находился в кухне:

– Всё, товарищи полицейские, на сегодня мы с опросами закончили. – И еле удержалась, чтобы не пожаловаться, а просто уведомить: – Больше не могу.

Товарищи полицейские прониклись и, как Аглае показалось, даже посочувствовали. Ну хотя бы потому, что следователь СК прислал к ней медика, который сделал Глаше успокаивающий и укрепляющий уколы и оставил на кухонном столе для неё записку с рекомендациями.

Откуда следователь взял того медика, Аглая не поняла, да и вникать не собиралась. На последних крохах сил, но скорее на морально-волевых потугах, она заперла замок за вышедшим медиком… а как смогла добраться до спальни и оказалась в кровати, уже и не помнила.

Аглая проспала до обеда и проснулась не то чтобы разбитой, но и не бодрой-весёлой уж точно. Она позвонила в мастерскую, предупредив, что не придёт. Послонялась по квартире, поняла, что ни к какому делу она сегодня не пригодна, даже погрузиться в читалку или посмотреть фильмец какой-нибудь лёгкий не может – выпадает из процесса, постоянно возвращаясь мыслями к пережитому ночью потрясению.

– В истерике, что ли, побиться? Блогеры утверждают, что подобного рода терапия помогает в стрессовых ситуациях: прорыдался-прокричался – и свободен, – тягостно вздохнув, спросила у самой себя в голос Аглая, отложив планшет с очередной «не зашедшей» ей комедией.

И прислушалась к своим ощущениям. А вот нет, не настолько она в шоке, на дикую истерику её состояние точно не тянет. Ни на дикую, ни хоть на какую-нибудь захудалую. Нет, оно, конечно, кошмар и даже где-то ужас-ужас. Одна картинка убиенного соседа, лежащего в луже крови и менее благородной субстанции, запечатлевшаяся в голове Аглаи, и тот жуткий, удушливый запах смерти до сих пор пугают до дрожи, вызывая мгновенные рвотные спазмы, стоит им всплыть перед мысленным взором, но… Это же не беда всей её жизни! И ни в какие глубокие нервные расстройства и уж тем паче в депрессии Аглая впадать не собиралась и даже предпосылок к ним не испытывала.

Только уж очень как-то тошно на душе. И мерзко.

«А может…» – подумалось вдруг Глаше, и, чтоб не успеть передумать и отговорить себя, она быстро набрала знакомый номер телефона.

– Глашенька! – воскликнула с явным беспокойством и искренней заботой Муза Павловна. – Как вы себя чувствуете? Всё ли с вами в порядке?

– Готовности к свершению новых подвигов не испытываю, – честно призналась Аглая. – А в остальном всё вроде бы ничего, в порядке, если не считать того, что на душе совсем как-то кисло. Подумала тут, может, поистерить, но оказалось – нет, не хочется, – призналась с лёгким смешком девушка и спросила, в свою очередь: – Вас, как я понимаю, уже уведомили о случившемся?

– Да. Когда я проснулась, поняла, что Валерьяна нет, а на площадке происходит какая-то нездоровая суета. Открыла дверь и обнаружила Вилли, ждавшего под дверью, ну и следственную группу. Меня сразу же и опросили под протокол. Так что да, я в курсе случившегося преступления, – оповестила Муза Павловна и предложила самым решительным тоном: – Вот что, Глашенька, приходите-ка вы прямо сейчас ко мне, я вас чаем напою, угощу пирожками, которые специально для вас напекла. Постараемся исцелить и восстановить ваше душевное равновесие.

– Ну, раз и пирожки специально для меня, то бегу, – улыбнулась Глаша.

Честно говоря, когда Аглая набирала номер соседки, она рассчитывала и надеялась получить именно приглашение от Музы Павловны, а не просто разговор по телефону.

В семье Аглаи царили по-настоящему тёплые, близкие, наполненные любовью и искренней заботой отношения, когда все друг за друга и с бедами и проблемами никто и никогда не остаётся один на один, а против них встают горой все вместе.

Привыкшая к такому единению, Глаша сейчас испытывала потребность, просто жизненную необходимость в сочувствии, в искренней душевной поддержке, может, даже, чтобы её пожалели, потому что как бы она ни хорохорилась и ни бодрилась, но на душе было ужасно погано и так тошно, что не продохнуть.

А родным пожаловаться она не могла, не станет она их тревожить. Мама сразу же начнёт ужасно переживать, разнервничается и примется требовать, чтобы дочь немедленно вернулась в родительский дом. А маме и так досталось волнений и тревог с Аглаей выше крыши, с большим перебором, хватит с неё.

Можно было бы Лёшке рассказать, поделиться, что пережила и как перепугалась, но Лёша далеко, чем он может помочь – только расстроится, что не имеет возможности защитить сестрёнку. Ещё, не дай бог, придумает всё бросить, сорваться и прилететь в Москву спасать сестрицу великовозрастную, с него ста- нется.

Ну а папа… Этот вариант вообще не обсуждается: папа сейчас в таких местах служит, где переживаний, страшных трагедий и смертей с избытком и большим перебором, где сильно небезопасно для жизни. Понятное дело, что Аглая ни за что не станет его тревожить, даже намёком, даже интонацией голоса не выдаст свой душевный раздрай. Вот так.

Подруги-друзья? Так нет их практически. Трудно наладить настоящую дружбу, когда ты дочь военного и постоянно меняешь места проживания, военные городки, садики, школы. Это когда Зорины осели в Москве, то у Глаши появилась возможность с кем-то завязать длительные, дружеские отношения, только к тому времени она была уже подростком, и не самым ординарным: длинная, худая, нескладная девчонка с непростым характером и странным для девочки увлечением, мало кого подпускающая к себе. Одним словом, с дружбами у Глаши не срослось как-то. Только вот с Лилькой получилось, при всей её нестандартной жизненной психологии, странностях мышления и восприятия мира. А с остальными так… С бывшими одногруппниками скорее знакомство, чем дружба, а работа у неё специфичная, индивидуальная, коллектива соратников не предусматривает.

Как-то вот так в жизни Аглаи получилось.

Так что пойдёт она к соседке, которая чем-то очень сильно напоминает Глаше её любимую бабушку Полину, вызывая поразительное чувство теплоты, доверия и настоящее, глубокое уважение. К тому же Аглае всегда было интересно, приятно и, главное, удивительно легко общаться с этой пожилой женщиной.

Аглая с Музой Павловной «с ходу, с пулемёту», как говаривала бабуля Полина, про дикое преступление говорить не стали. Пили себе с удовольствием чай, угощались маленькими, потрясающе вкусными пирожками с разными начинками и – смешно! – обсуждали «распсиховавшуюся» во всём мире погоду, кого заливавшую и топившую, а кого поджаривающую. И только когда закончили с пирожковым угощеньем-терапией и налили по третьей чашке чаю («вдогонку», как сказала Муза Павловна), лишь тогда обратились к горячей теме ночного происшествия.

– Муза Павловна, а как так получилось, что в четыре утра Вилли был на площадке, а ваша дверь оказалась закрытой? – спросила о том, что никак не давало ей покоя, Аглая. – Насколько я помню, он ведь ночами никогда не гуляет?

– Да, – подтвердила женщина, – Валерьян не любитель поздних прогулок. Бывает, иногда задерживается на улице, но не позднее одиннадцати возвращается домой. Вы же знаете, Глашенька, что я для него всегда держу дверь открытой. У нас с Вилли сложился такой порядок: если он загулялся позже обычного, а я прикорнула у телевизора или уже легла в постель, то, приходя домой, он всегда меня будит, я встаю, запираю за ним дверь на замок и ложусь спать дальше. Вчера, не дождавшись Вилли, я спокойно легла в кровать и заснула. И настолько крепко спала, что совершенно не слышала, как он кричал и выл. А проснулась только около шести утра, вот тогда и впустила его, а за ним и следователей.

– Тогда получается, что, пока он гулял, кто-то закрыл дверь и Вилли не смог попасть домой? – выдвинула предположение Аглая.

– Получается, что так, – покивала, соглашаясь, Муза Павловна и спросила: – А он действительно сильно кричал?

– Сильно, – подтвердила Глаша. – Скорее не кричал, а завывал просто ужасно, но не так долго, я сразу проснулась и быстро выскочила, – оправдала она Валерьяна и выдвинула осторожное предположение: – Так, может, это убийца закрыл вашу дверь?

– Может, и убийца, – согласилась с этой версией соседка и спросила: – Так что вы там обнаружили, Глашенька?

И Аглая рассказала о ночном кошмаре. Попыталась коротко, избегая и не вдаваясь в страшные подробности, но поразительным образом как-то очень умело и практически незаметно Муза Павловна буквально выудила, вытащила из Глаши доскональный, пошаговый отчёт, практически до мелких, казавшихся Аглае незначительными деталей, о том, что девушка делала и что увидела.

Кое о чём Аглая всё-таки умолчала, не собираясь вообще никому об этом рассказывать. Но, отвечая на мягкие, грамотно выстроенные и заданные тихим, доброжелательным тоном вопросы соседки, она умудрилась выложить чуть ли не по минутам-секундам всё, начиная с момента, когда проснулась от безумных завываний Вилли, и заканчивая составлением протокола следователем СК. Аглаю, откровенно говоря, сильно потрясло, когда, завершив свой отчёт, она сообразила, что и как рассказала.

Нет, Муза Павловна совершенно искренне, от всего сердца сочувствовала девушке и по-настоящему переживала за её душевное состояние. Но это не помешало ей задавать вопросы, вынуждая Аглаю заново пережить весь тот кошмар, через который она прошла ночью. И в голове невольно прокручивалась адская картинка лежащего на полу растерзанного трупа Виктора, что вызвало позыв тошноты как естественную реакцию организма на столь крепкую и красочную память.

Подскочив с места, Аглая торопливо-скомканно попрощалась с Музой Павловной и буквально сбежала домой. С нахлынувшим приступом справилась достаточно легко, обошлось без объятий и выворачиваний души белому фарфоровому другу. Только сварив и попивая маленькими глоточками кофе, Глаша принялась размышлять, откровенно недоумевая – и зачем это Музе Павловне понадобилось столь детальное описание состояния трупа и настолько подробный отчёт обо всех действиях самой Аглаи в квартире соседа. Как‑то это сильно странно, на обычную, любопытную не в меру старушку Муза Павловна уж совершенно определённо не тянула.

Тогда зачем?

От недоумений и размышлений о странностях соседки Аглаю отвлекло появление специального курьера, доставившего и вручившего ей под роспись повестку, обязующую завтра в десять часов утра прибыть в Следственный комитет для дачи показаний.

«Да? Ещё каких-то показаний? А тех, что уже дала и повторила раз десять, вам недостаточно?» – подивилась Аглая и передёрнула плечами, только представив, что ей ещё раз –ещё раз! – придётся вспоминать всю эту жуть.

Да ёжики же шипастые, сколько можно?!

Но нет, оказалось, что вспоминать не пришлось. Вернее, пришлось, разумеется, – не обошлось и не минуло, только не сразу. А сразу Аглаю сильно огорошили и поразили серией вопросов на несколько иную тему.

– Старший следователь Следственного комитета Викторов Андрей Фёдорович, – официально представился Аглае достаточно интересный, импозантный мужчина лет сорока пяти. Указал на стул, стоявший у его большого рабочего стола в кабинете, и, дождавшись, когда девушка сядет, продолжил: – Мне поручено вести следствие о выяснении обстоятельств убийства гражданина Чащина Виктора Юрьевича. В связи с чем я пригласил вас, Аглая Сергеевна, чтобы задать вопросы, уточняющие некоторые детали и обстоятельства, относящиеся к этому делу. Обязан предупредить вас об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных сведений.

– Я вас поняла, Андрей Фёдорович. Спрашивайте, – кивнула Глаша, думая о том, что из-за всей этой байды она вынуждена вот уже второй день подряд пропускать работу, а сроки сдачи заказа, между прочим, никто не отменял, и заказчик у неё весьма кап- ризный.

– Аглая Сергеевна, объясните, почему вы, давая показания оперативным сотрудникам и следователю СК на месте преступления, не сообщили, что между вами и убитым гражданином Чащиным сложились неприязненные отношения и произошло два некрасивых скандала, во время которых он угрожал вам расправой? – ошарашил вопросом следователь, резко выдернув Аглаю из размышлений о заказе и работе.

– А какое отношение к его убийству это имеет? – подивилась Аглая.

– Может, и никакого, лишь характеризуя Чащина как человека сложного и агрессивного, – ответил Викторов, и вдруг посмотрел на девушку очень внимательным взглядом. – А может, и самое прямое. – И повторил свой вопрос: – Так почему вы умолчали, не поставив в известность следователя о том, что между вами и убитым имел место конфликт?

– Вообще-то никто меня об этом не спрашивал. Это во‑первых, – разозлилась вдруг Аглая. – А во‑вторых, то, что этот Виктор пытался убить кота и мне пришлось вступиться за животное, знали чуть меньше, чем все жители нашего подъезда, если не дома, секретом сей факт не является, и никакой тайны из него никто не делал. К тому же я не молчала, а сигнализировала, – перешла на холодный, официальный тон Глаша. – Обратилась к участковому Хлебникову и сообщила о неадекватно агрессивном поведении соседа.

– В деле имеются показания участкового, – кивнул следователь, подтверждая слова девушки, – но обращение к нему не отменяет того факта, что Чащин вам угрожал и оскорблял словами и действием.

– Подождите, – сделав останавливающий жест ладонью, потребовала Аглая, до которой вот только сейчас, в данную минуту, в полной мере дошло, что её чуть ли не обвиняют в убийстве соседа. – Вы хотите сказать, что я имею какое-то отношение к убийству соседа?

– Вполне рабочая версия. – Викторов смотрел на неё изучающе.

– То есть, – начав произносить слова чётко, с расстановкой, делая упор на каждом, заговорила Аглая, чуть ли не протокольным языком, – если я правильно вас поняла, Андрей Фёдорович, вы хотите сказать, что, дважды заступившись за животное и выслушав в ответ оскорбления и угрозы в свой адрес, я настолько вознегодовала и прониклась к гражданину Чащину жгучей ненавистью, что взяла ножичек и отправилась его убивать? При этом нанесла ему… сколько там? Штук тридцать ножевых ранений, да ещё и покромсала в своё удовольствие? – Поражаясь до невозможности, Аглая покачала головой и «похвалила» следователя за сообразительность: – Отлич-ч-чная версия, ничего не скажешь.

– Не ёрничайте, Аглая Сергеевна, – строгим тоном одёрнул девушку старший следователь. – Вы могли действовать не в одиночку, а иметь сообщника.

– Который что, тоже вознегодовал и проникся ненавистью? – уточнила Аглая, приподняв удивлённо брови. – Нет, вы серьёзно? – по-простецки поинтересовалась она. – Или это шутка такая?

– Аглая Сергеевна, предупреждаю вас и напоминаю, что в Уголовном кодексе существует статья об ответственности за нанесение оскорблений представителям следственных органов, – строго остудил её скепсис следователь Викторов.

– А статья за огульное обвинение человека там имеется? – поинтересовалась Аглая, позабыв проникнуться угрозой и испугаться предупреждения. И продолжила поливать старшего следователя своим негодованием: – Нет, я, конечно, знала, что доброта и человечность во все времена плохо монетизировались, но то, что за спасение беззащитного животного от убийства человеку может реально выпасть шанс отправиться на «курорты» дальней Воркуты, это для меня неприятное открытие, знаете ли. И согласитесь, как-то совсем уж чересчур.

– Гражданка Зорина, – холодным, строго-официальным тоном остановил её выступление Викторов, – вам пока не предъявлено официального обвинения, мы всего лишь выясняем факты, приведшие к убийству Чащина.

– Да? То есть мне сейчас показалось, что вы утверждаете, будто я, действуя вместе с неким сообщником, убила человека? А какие-нибудь доказательства в пользу этой версии у вас имеются? Или это просто рассуждения вслух? – поинтересовалась ёрническим тоном Аглая и, не дав следователю ответить, продолжила: – Как говорили римляне, оправдывающийся априори виновен. Так вот, поскольку мнеаприори, – повторила она с нажимом последнее слово, – не в чем оправдываться, я просто изложу факты, о которых вы тут упомянули, а они таковы: о существовании Чащина я долго не знала, ранее никогда с данным гражданином не встречалась и нигде не пересекалась.

И принялась излагать по порядку:

– Первый раз я увидела Виктора Юрьевича на площадке нашего девятого этажа, когда тот, без всякой на то причины и повода, очень сильно пнул ногой кота соседки, причём нанёс удар такой силы, что нам пришлось вызывать скорую ветеринарную помощь, а животному в клинике делать экстренную операцию, чтобы спасти его жизнь. За то, что я вступилась за кота по кличке Валерьян, Чащин пригрозил мне наказанием и оскорбил словами. Также он оскорбил и хозяйку Валерьяна, пригрозив и расправой с котом, если он попадётся ему ещё раз на глаза.

Второй раз я столкнулась с Чащиным, когда он гонялся за тем же котом, пытаясь поймать зверя на площадке нашего же этажа. Кот прыгнул мне на руки, и только благодаря этому он и спасся. Чащин снова оскорбил меня и вышедшую на площадку хозяйку кота, предупредив второй раз, что, если мы не уберём с его глаз животное, он его убьёт.

В третий раз с Чащиным я увиделась, когда, вернувшись поздно вечером домой, обнаружила дверь его квартиры открытой. Я позвала хозяина, но, не получив ответа, решила, что, возможно, произошёл какой-то несчастный случай, заглянула в квартиру и обнаружила лежавшего на полу сильно избитого Чащина. Вызвала скорую помощь и полицию.

В четвёртый раз я встретилась с Чащиным в вестибюле подъезда, когда он возвращался из больницы, при этом мы не обменялись ни словом, ни жестом, а на свой этаж я поднималась другим лифтом.

Пятый раз мы с Виктором Юрьевичем спускались в одном лифте на первый этаж, когда он уже полностью выздоровел и обходился без костылей. В опускающейся кабинке лифта мы с ним не обменялись ни одним словом.

И последний, шестой раз я видела Чащина вчера, когда обнаружила его убитым. Физических действий ко мне он не применял ни разу, а оскорбления и угрозы этого гражданина я всерьёз не воспринимала, поскольку для меня было совершенно очевидно, что человек неадекватен и страдает какой-то формой психического расстройства.

Коротко и чётко перечислив факты, Аглая подвела итог своей пламенной речи:

– Вот такие у меня контраргументы вашей версии о моей вероятной причастности, Андрей Фёдорович. И хочу акцентировать и обратить ваше внимание на один немаловажный момент: если бы я желала смерти гражданину Чащину, мне было бы достаточно не вызвать скорую помощь, когда я нашла его сильно избитым. С одного взгляда было понятно, что человек находится в очень плохом состоянии, и если бы я просто вышла из квартиры и прикрыла за собой дверь, то проблема с соседом была бы решена просто и незатейливо, поскольку, как определил врач, без своевременной помощи жить ему оставалось минут сорок. И мне бы хотелось знать и понимать, какие именно факты навели следствие на мысль о моей причастности к гибели Чащина Виктора Юрьевича.

– Очень убедительно и информативно, – с явной иронией похвалил форму изложения сведений девушкой следователь и усмехнулся. – И тем не менее, Аглая Сергеевна, такие факты у нас имеются. Например, тот, что в квартире убитого, помимо его отпечатков пальцев, найдены и ваши. – И подчеркнул с нажимом: – И только ваши.

– Это естественно, я подробно описала следователям, где я находилась в квартире соседа, что делала и чего касалась. – Она уточнила: – Или отпечатки моих пальцев найдены по всей квартире? И в кухне, в ванной и в других комнатах?

На уточняющие вопросы Аглаи следователь не ответил, проигнорировав их напрочь, и перешёл к перечислению иных фактов:

– На видеозаписях, снятых с камер вашего подъезда, видно, что в тот день в подъезд заходили и выходили лишь его жильцы и никого постороннего не наблюдалось, даже курьеры в этот день ничего и никому не доставляли.

– В нашем подъезде семьдесят две квартиры и около двухсот жителей, даже если вычесть детей, то получается где-то сто пятьдесят человек. И почему вы решили, что именно я причастна к этому преступлению? – усмехнулась Аглая.

– Да, семьдесят две, – подтвердил Викторов и напомнил: – Но только у вас и хозяйки кота сложились с Чащиным неприязненные отношения и имел место конфликт.

– И только по этой причине вы обвиняете меня в причастности к его убийству? Вам самому не кажется, что это как-то совсем неубедительно звучит? – поинтересовалась Аглая.

Но, судя по поджатым губам и приподнятой многозначительно брови следователя, он данные факты как раз таки считал убедительными.

Аглая обалдела. И неожиданно так разозлилась, её вдруг захлестнуло таким возмущением… что прямо ух как! Ну она и дала жару на эмоциях… Наехала на старшего следователя Викторова, не думая о последствиях, рубанула стихотворной цитатой.

– «Друг Галилео Галилея был Галилея не глупее… – смотрела, иронично улыбаясь, на мужчину Аглая, – он знал, что вертится Земля, но у него была семья»[2]. А у вас, Андрей Фёдорович, как я понимаю, есть план по раскрываемости, о котором гражданам нашей страны всё доподлинно разъяснили в кинематографических фильмах и сериалах про убийства и полицейских, героически их раскрывающих. И семья, наверное, тоже имеется, – жгла едким сарказмом Глаша. – Нет, ну а что, самое простое и удобное решение – это обвинить того, кто первым так удачно подвернулся. И будет тогда миру мир, а виновным радость и счастье.

И только когда Аглая отвела душу, плеснув обвинительной язвительностью, и увидела реакцию на свою эскападу следователя, накалявшегося буквально на глазах, красневшего лицом и раздувавшего гневно ноздри, она запоздало сообразила, что, кажется, несколько переусердствовала со своей саркастической отповедью. Упс…

«Ой, – поняла Глаша, слегка струхнув, – кажется, я таки сделала человеку нервы, как говорят в Одессе…»

– Аглая Сергеевна, – медленно, с расстановкой произнёс Викторов, буравя её тяжёлым начальственным взором, – я предупреждал вас об уголовной ответственности за оскорбление следственных органов и лиц, проводящих следствие…

И Глаша вдруг снова разозлилась, только в этот раз на себя – за внезапный предательский мелкий страх перед представителями власти, что сидит, притаившись, в глубине каждого обычного человека. Можно подумать, ей тут в признательности и благодарности за сотрудничество рассыпаются, а не пытаются запугать. И вообще, нечего на неё давить и на испуг брать – нашёлся тут «злой следователь», понимаешь!

И, осерчав на себя за это минутное малодушие, Аглая отчеканила строгим, холодным тоном, сбивая Викторова с его воспитательно-пугающего наезда:

– Андрей Фёдорович, я официально заявляю, что к убийству гражданина Чащина Виктора Юрьевича не имею никакого отношения. И если вы настаиваете на моей причастности, то мне придётся обратиться за помощью к адвокату, и дальнейшее наше общение будет происходить только в его присутствии.

Следователь, не ожидавший столь резкой и холодной отповеди от девушки, поменялся в лице.

– Разберёмся, – пообещал он нечто неопределённое, глянув недобро, но таки «сливая пары».

И наверняка в отместку и из-за вредности характера промурыжил Глашу ещё минут сорок, гоняя туда-сюда и обратно по вопросам, касающимся инцидентов, произошедших между ней и Чащиным, и уточняя детали по факту обнаружения его тела. И отпустил, заставив дать подписку о невыезде из Москвы, которая перекрыла Аглае возможность ездить домой к маме с братом.

О-хо-хо… Беда-печаль с этим следствием и этим следователем и иже с ним. Вот это она попала, как говорит Лилька, по самые брови! Аглая просто ужасно расстроилась, прямо до навернувшихся на глаза злых, обидных слёз. Вот как будет объяснять маме, почему не может приехать к ним на выходные? Да и папе, до которого обязательно дойдёт эта новость – мама же не промолчит, что дочь домой носа не кажет, обязательно поделится волнением и недоумением, это-то понятно.

Поднявшись на свой этаж и подойдя к своей квартире, Аглая подняла руку с ключом к замку… и остановилась, не спеша открывать, захваченная пришедшей мыслью. Честно говоря, устала она от этого допроса зверски, да и от следователя гадкого и его явной подозрительной враждебности тоже. Не то чтобы она была такая нежная роза и девица тонкой душевной организации и с неустойчивой нервной системой, как раз таки, скорее, наоборот. Просто никто и никогда раньше Аглаю не обвинял облыжно и не подозревал ни в каких преступных деяниях, а уж тем более в убийстве. И, честно говоря, оказалось, что это сильно неприятно и лупит по нервам.

Она повернула голову, посмотрела задумчиво на дверь Музы Павловны, посомневалась мгновение, но, быстро избавившись от этого чувства, решительно прошагала к соседской квартире и нажала на звонок.

– Меня подозревают в убийстве этого придурка! – выпалила с ходу Глашка открывшей дверь Музе Павловне, не успевшей хоть что-нибудь произнести.

– Проходите, дорогая.

Мягко улыбнувшись, Муза Павловна отступила в сторону, приглашая девушку, и, закрыв за вошедшей в прихожую Глашей дверь, пообещала успокаивающим, обволакивающим добротой голосом:

– Сейчас попьём чайку и всё обсудим. А может, вы голодная? Я приготовила чудесный борщ. Хотите борща?

– Хочу, – тоном обиженного ребёнка оповестила Глаша.

Борщ, оказавшийся и на самом деле обалденно вкусным, Аглая умяла за милую душу с рекордной скоростью. А когда Муза Павловна, убрав тарелки, накрыла стол к чаю, выставив свои любимые сервизные чашки, вазочки с вареньями и печеньем, разлила душистый чаёк по чашкам и Аглая сделала первые два обжигающих глотка, она вдруг почувствовала, как расслабляется и отпускает жёсткий внутренний зажим, который, оказывается, всё это время, с того момента, как она вышла из Следственного комитета, сжимал словно тисками что-то внутри её.

– Ну как вы, детка? – с заботливым беспокойством поинтересовалась Муза Павловна. – Полегчало немного?

– Да, как-то вдруг хорошо стало, – призналась Глаша, чувствуя, как от облегчения и растекающегося внутри тепла подкатывают к глазам совершенно неожиданные слёзы.

– Ну вот и хорошо! – порадовалась соседка и спросила: – Можете уже рассказывать или вам тяжело сейчас говорить на эту тему?

– Да нет, не тяжело. Вполне способна к обсуждению работы нашей российской Фемиды, – хмыкнула иронично Аглая.

– Тогда расскажите, в чём там вас обвиняют, – предложила Муза Павловна и внесла своё любимое дополнительное условие: – И постарайтесь поподробней.

Ну, Аглая и постаралась. И надо сказать, что «поподробнее» у неё отлично получилось благодаря наводящим и уточняющим вопросам, которые, под чаёк и печеньки с вареньем, легко и ненавязчиво задавала Муза Павловна. С улыбочкой, острыми ироничными комментариями и шутками она умудрилась буквально «выпотрошить» из памяти девушки все мелочи и подробности беседы со следователем.

– Ну что, – закончив «опрос» Аглаи, вынесла вердикт Муза Павловна, – из того, что вы рассказали, я делаю однозначный вывод, что никаких доказательств в пользу версии о вашей причастности у следствия не имеется, даже косвенных. И этот, как нынче выражаются, наезд – не что иное, как личная инициатива следователя. Или его стиль ведения следствия, что называется «испуг на дурака».

– Может, и на дурака, – согласилась Глаша. – Только он взял с меня подписку о невыезде, и я теперь не могу поехать домой к маме с Васькой.

– А вот это уже перебор, – согласилась с праведным возмущением девушки Муза Павловна и, улыбнувшись, пообещала что-то неопределённое: – Но, думаю, мы с этим недоразумением разберёмся.

– Как? – удивилась Глаша.

– Есть методы. – Соседка погладила девушку успокаивающим жестом по руке и посоветовала: – Вам надо отдохнуть и обязательно хорошо выспаться, Аглая. Так что вы идите домой, примите успокоительное, которое посоветовал вчерашний доктор, и попробуйте поспать хотя бы пару часиков.

– Попробую, – не стала обещать невозможного Глаша.

Но, как ни удивительно, последовав совету соседки и приняв успокоительное, прихватив планшет и устроившись на диване, Глаша собралась было поработать, но очень быстро погрузилась в сон, подкравшийся к ней на мягких, убаюкивающих лапках.

Личный телефон Игоря запел знакомой мелодией, привязанной к номеру бабушки, заставив Шагина непроизвольно напрячься. Понятно, первым делом он предположил всё плохое, что могло с ней произойти, поскольку Муза Павловна внука пустыми звонками никогда не тревожила. Вообще никогда. Бабушка чётко понимала, какова степень ответственности, лежавшей на нём и требовавшей постоянной внутренней собранности и дисциплины ума, и глубоко уважала профессионализм Игоря, чтобы позволять себе отвлекать внука по всякой ерунде.

«Значит, не по ерунде», – обеспокоился пуще прежнего Игорь.

– Привет, бабуль, – поспешил ответить он и сразу же спросил о самом главном: – Что-то случилось?

– У меня всё в полном порядке, – заверила внука Муза Павловна. – Хотела поинтересоваться: ты сегодня в Москву не планировал приезжать?

– То есть что-то всё-таки случилось, – не спросил, а скорее утвердил Шагин.

– Со мной всё хорошо, Игорёк, правда, – твёрдо заявила бабушка, – но мне надо с тобой поговорить и посоветоваться.

– Раз надо, то приеду, без проблем, – легко пообещал внук.

– Тогда жду тебя на ужин, – решила Муза Павловна.

Шагин посмотрел на документы, разложенные перед ним на рабочем столе, и, тихонько вздохнув, чтобы не услышала бабушка, внёс в обещание временну́ю поправку:

– На поздний ужин, бабуль.

– На поздний я тоже согласна, – с улыбкой уверила Муза Павловна.

Он услышал эту её улыбку и улыбнулся в ответ. И так потеплело сразу на душе, и какое-то умиротворение сошло… Жаль, что всего лишь на пару мгновений, а потом взгляд вернулся к документу, с которым он работал, и умиротворение быстренько свалило, сменившись привычным деловым настроем.

Аглаю разбудил длинный звонок в дверь, словно кто-то нажал кнопку и не отпускал какое-то время. «Почему «словно», – сквозь сон раздражённо подумала она, – именно что нажали и не отпускают».

В следующий момент она резко села, спросонья не сообразив сразу, что происходит. Она что, заснула на диване?

Ночь? День? Утро?

Аглая подняла упавший от её резкого подскока на пол планшет и посмотрела на нём время – не ночь и не утро, а вечер, хоть и поздний.

Поторапливая девушку поскорей соображать и начинать уже что-то делать, снова длинно-протяжно затренькал дверной звонок.

– Да иду я, иду, – проворчала Глаша, поднимаясь с дивана и направляясь в прихожую.

– Привет! – бодрячком поздоровался с открывшей дверь Аглаей Антон. – Говорят, с нашим соседом снова какая-то лабуда приключилась? – спросил он с ходу.

– Здравствуй, Антон, – вредничая, проворчала недовольно Аглая, не выказав немедленной радости от встречи. – Надо было уточнить у тех, кто говорил.

– Так мне консьержка прокричала инфу из своего ларца, я не вникал, – ответил сосед и спросил в стиле той самой вороватой простоты: – Давай ты меня в гости пригласишь, угостишь чем-нибудь и расскажешь, что за кипеш у нас тут снова образовался.

– Ага, – проворчала Глаша, – как говорится, время спать, а мы не ели.

– Ну где-то так, – хохотнул парень и повторил запрос: – Так пустишь?

– Ну заходи, – не сильно-то гостеприимно, но всё же согласилась Аглая, отступая от двери.

– Чем накормишь? – деловито поинтересовался сосед, скидывая обувь и в одних носках прошагав в кухню, не дожидаясь приглашения хозяйки.

– Могу предложить только кофе или чай с бутербродом, а нормальную еду надо готовить, – огласила варианты Глаша.

– Давай кофе и бутерброд, – выбрал из предложенного «меню» Антон, усаживаясь за стол. – Ну и рассказывай, – огласил он окончательный список своих пожеланий.

– Прошлой ночью орал сильно Валерьян, я вышла, чтобы его заткнуть, увидела, что дверь соседа открыта, зашла и обнаружила его голый труп. Всё, – скороговоркой отбоярилась Глаша и, развернувшись к столешнице, включила чайник.

– Какой голый труп? – обалдел от столь сильного заявления парень и переспросил: – В смысле ты обнаружила труп соседа?

– Слушай, – разозлилась Глашка, резко повернувшись к нему, – эта новость два дня гремит среди соседей, её даже в сети, в чате нашего дома жильцы обсуждают, а ты заявился ко мне уточнить детали?

– Ну ты что завелась, Аглай? – искренне подивился столь резкой отповеди парень, хлопая расстроенно ресницами. – Я два дня зависал на тусне с друзьями, по барабану мне чат дома, я на него даже не подписан. Откуда мне знать, чё тут у вас за треш голимый произошёл. Я вот только вернулся, а тут эта Вера Львовна кричит в окно своей привратницкой, что соседа грохнули, а мне надо полиции какие-то показания дать. Я сразу к тебе ход и намылил, ну а к кому?

– Ты хоть представляешь, какое количество раз мне пришлось рассказывать в подробностях всю эту жуть? Оперативникам, потом следователям, потом ещё раз следователям! – отчитывала его с огоньком Аглая, откровенно отводя душу на парне, так неосторожно сунувшемся со своими вопросами и подвернувшемся под её измочаленные происшествием нервы.

– Да ладно, ладно те, Глаш, чё ты кипятишься, – поднял ладони вверх сдающимся жестом Антон. – Ну нашла и нашла, и фиг бы с ним, не хочешь рассказывать, так и не надо. – И напомнил, скривив просительную рожицу: – Бутерброд-то дашь, обещала же?

– Ладно, – резко выдохнула Глаша, уже спустившая пары, и даже почти извинилась, объяснив: – Просто достало уже.

И занялась составлением обещанного бутерброда и приготовлением кофе.

– Но, честно говоря, подруга, ты вообще-то отжигаешь не по-детски, – хмыкнул Антон и поинтересовался преувеличенно осторожно: – Не прими за оскорбление, но хотелось бы спросить: у тебя что, склонность к суициду, что ты постоянно во что-то влезаешь? Не‑не! – снова подняв руки жестом «сдаюсь», поспешил успокоить он Аглаю, посверлившую его гневным взглядом. – Ничего не имею против, каждый развлекается, как может. Просто интересно: какого хрена ты вообще полезла в ту квартиру? Тебе что, впечатлений в прошлый раз не хватило, когда ты его полудохлого нашла?

– Да вот кто бы мне самой объяснил, зачем полезла, – выдохнула в сердцах шумно-расстроенно Аглая, поругивая саму себя: – Такая вот я, бедовая. Ага.

– Чё, жуть была? – с осторожностью поинтересовался Антон.

– Да уж не розы, – покивала Глаша и надолго замолчала.

Снова развернувшись к столешнице, под повисшее надолго в кухне молчание она соорудила бутерброд, положила его на тарелку, налила в большую кружку кофе и, поставив всё это перед гостем незваным, дополнила сервировку стола хрустальной сахарницей и маленьким молочником со сливками.

– Знаешь, что странно, – отчего-то вдруг решила поделиться своими размышлениями с парнем Глаша, сев напротив, – квартира была совершенно пустая. То есть совсем. Вообще. Как бы сказал профессиональный геймер, он же мой братец Васенька: кто-то грохнул злодея, и ему за это упал лут в виде всех вещей убитого.

– Прикольно, – пожал плечами Антон и шумно прихлебнул горячий кофе из кружки, запивая добрый кусман, что откусил от бутерброда. А потом философски заметил: – Знаешь, странно не это, а то, что его вообще грохнули. Он же вроде нормальный бизнесюк, зачем его гасить, спрашивается, когда, если всерьёз задаться целью, можно спокойно и не сильно парясь отжать у чела всё, что есть. Сейчас за бизнес не гробят, в наше время врагов-ликвидаторов нет, есть только злостные хейтеры, весёлые хакеры и налоговая.

– Значит, не только, – отметила очевидный факт Аглая.

– Так что, подробности не расскажешь? – закинул «пробный шар» парень.

– Иди ты, Антоша… – взвилась сразу же Глаша, – домой.

– Я не доел, – напомнил он, приподняв для наглядности руку с надкусанным бутербродом.

– Бери с собой и давай, – подхватила парня под локоток Аглая с очевидным намерением выдворить со своей жилплощади. – Посуду потом занесёшь, а мне это… работать надо.

И быстро, неумолимо принялась направлять гостя не сильно дорогого, подталкивать к выходу из квартиры, сунув ему в руки тарелку с бутербродом и кружку с кофе.

– Подожди! – сопротивляясь, напомнил Антон. – Ты мне так и не дала номер телефона, и мы хотели о свидании договориться.

– Да ну, Антоша, зачем нам эту «макронщину» разводить: «позвони мне, позвони»? – пожала плечами Глаша. – Стукнешь по-соседски в дверь и пообщаемся.

– Глаша, да подожди ты! – возражал Антон против ошеломляюще стремительного выдворения.

– Не могу ждать, мне работать надо, – не уговорилась девушка, забрала у него на время тарелку с кружкой и кивком головы указала на его кроссовки, для надёжности объяснив свои действия: – Обувайся.

Спорить парень не стал, сунул ноги в кроссовки, тут же получил обратно в руки тарелку с кружкой и был направлен нежным, но неумолимым подталкиванием девичьей ручки в дверь, которую Глаша успела открыть.

– Пока, – попрощалась Аглая и захлопнула дверь перед ошарашенным лицом соседа.

– И что такого сказал?! – прокричал обиженно он из-за двери.

– Ум-м-м, как вкусно! – протянул от удовольствия Шагин, откинулся сыто-довольно на спинку кресла и пожаловался: – Как мне не хватает твоей готовки, бабуль.

– Способ баловать себя ею чаще тебе известен, – усмехнулась Муза Павловна.

– Слушай, а переезжай ко мне в Подмосковье? – озарило внезапной идеей Шагина. – Нет, ну на самом деле, там и воздух почище, и я рядом, а до Москвы всего сорок минут езды.

– Толку-то от того, что ты будешь рядом? – улыбалась тихой, мудрой улыбкой Муза Павловна. – Ничего не изменится, и видеться чаще мы не станем, при твоей-то занятости. А в Москве родители твои, Шура с Марусей и детьми, – напомнила она внуку имеющийся в их семье расклад. К тому же скоро тебе придётся большую часть времени проводить и проживать именно в Москве.

– М-да, – вздохнул, соглашаясь Игорь, – это я чисто эгоистично размечтался. Ты на меня расслабляюще действуешь, вгоняя в детство, – легко посмеялся он.

– Жаль выдёргивать тебя из этого состояния, но у меня к тебе дело, Игорёк, – искренне пожалела Муза Павловна о том, что приходится лишать внука возможности хоть ненадолго расслабиться и отдохнуть.

– Давай своё дело, – печально вздохнул Шагин.

– Помнишь, я просила отца и тебя навести справки о нашем соседе?

– Помню. Бывший браток, ставший «очистившимся» бизнесом, – кивнул Игорь.

– Его убили, – сообщила Муза Павловна. – Причём убили очень нехорошо.

– Тебя коснулось? – напрягся Шагин.

– Да ну, – укорила она его иронично, – не смеши, что меня может коснуться. А вот соседке моей, Глашеньке, прилетело рикошетом.

И она рассказала в подробностях и самых мельчайших деталях и картину убийства, и о беседе Глаши со следователем, и о своём беспокойстве о девушке.

Шагин внимательно слушал, кивал, в какой-то момент в задумчивости привычным жестом закинув сцепленные замком руки за голову. Муза Павловна закончила свой рассказ, больше похожий на доклад, протянула руку и погладила внука по голове раз, другой, третий.

– Устал? – переживая за него, спросила она озабоченно. – Выглядишь измученным. Ночь наверняка не спал?

– Да так… – неопределённо ответил Игорь, перехватил руку бабушки и поцеловал. – Ничего, входим уже в штатный режим, скоро и авралов не будет, а наладится обычная, деловая рутина, тогда и отдохну. А пока геройством и наскоком все пашут, но вторую очередь в срок запустили.

– А ещё и я тут со своими просьбами-проблемами, – посетовала Муза Павловна на то, что добавляет внуку дел.

– Да ну, бабуль, ты о чём? – погладил её ладошку, которую так и удерживал в своих руках, Игорь. – Ты же знаешь, для меня любая возможность увидеться с тобой и пообщаться в кайф. В Москву всё равно надо было ехать, а я всё откладывал. А ты дала мне повод совместить с необходимыми встречами и делами очень приятное – встречу с тобой, что есть отличная возможность перевести дыхание и немного расслабиться. А что касается твоей соседки, ты же лучше меня понимаешь, что всё это ерунда и предъявить девушке нечего, – пожал плечами Игорь. – Никаких весомых доказательств её причастности нет. Да и косвенных тоже нет.

– Конечно, я понимаю, что это ерунда и оснований подозревать девочку никаких, – согласилась с внуком Муза Павловна. – Но ей и так досталось шока и стресса, на всю жизнь наверняка запомнит, а тут ещё и следователь со своей игрой в обвинения. К тому же не стоит забывать тот факт, что во многом девочка пострадала из-за нас с Валерьяном, дважды спасая его от разъярённого соседа. И вчера ночью она бы не нашла того соседа, если бы её не разбудил Вилли, – перечислила Муза Павловна аргументы. Перейдя на строгий тон, огласила своё решение: – Игорёк, девочке надо помочь. И оградить её от слишком рьяных следователей. – И попросила, уже не тоном приказа: – Сделай что можешь.

– Хорошо, бабуль. – Шагин потёр с силой лицо, резко, решительно вздохнул, переключаясь из расслабленного состояния на деловой тон, и спросил: – Она дома?

– Должна быть дома, отдыхает.

– Ладно. – Он поднялся из-за стола, подошёл к Музе Павловне, наклонился, обнял за плечи и поцеловал в мягкую, морщинистую щёку, тонко пахнущую ванилью и ландышем, знакомым с детства, любимым запахом, присущим только ей. – Пойду побеседую с твоей протеже.

– Вот и правильно, сходи, – осталась довольна решением внука бабушка, похлопав того по обнимающей её руке.

Единственный позитивный момент от визита шебутного Антона – то, что он напомнил Глаше (позабывшей обо всех своих важных, в том числе и хозяйственных, делах из-за свалившихся переживаний и проблем), что у неё нет нормальной еды. Завтра она собиралась наконец-то вернуться к работе в мастерской, где практически со стопроцентной вероятностью засидится за заказом допоздна, навёрстывая потерянное время. А значит, готовить нужно сегодня.

Аглая старалась питаться домашней пищей, «настоящей», как говаривала бабушка Поля, не признававшая никаких полуфабрикатов и уж тем более готовых блюд из кулинарии. Обычно Глаша готовила что-нибудь основательное дня на три и брала с собой еду в контейнерах, чтобы разогреть в микроволновке и нормально пообедать в мастерской, в специально отведённой для этого весьма уютной и комфортной комнате отдыха. Таким образом, экономилось время, не приходилось отвлекаться надолго, убирая всё в сейф с рабочего стола, чтобы идти куда-то.

Аглая выключила огонь под сковородой, в которой жарилась заправка, сняла её с конфорки, собираясь отправить в кастрюлю, когда раздался звонок в дверь.

– Мальчик не понимает слова «нет»? – проворчала раздосадованно Глаша.

Раздражённо громко грохнула тяжёлую сковороду обратно на плиту и пошла открывать, намереваясь объяснить назойливому соседу, насколько он не прав, а в качестве иллюстрации его неправоты продемонстрировать, какой бывает в ипостаси «Аглая злая».

Набрав воздуха для гневливого высказывания, Аглая распахнула дверь и… и забыла дышать от неожиданности, подавившись словесной отповедью-заготовкой, – узрела перед собой Мужчину Своей Мечты.

– Здравствуйте, Аглая, – поздоровался Игорь Борисович Шагин, усмехнувшись растерянно-обалдевшему выражению, отразившемуся на лице девушки.

– Д-да… то есть и вам тоже… – прошелестела поражённо Аглая, медленно кивнув.

– Разрешите? – попросил приглашения мужчина, указав рукой внутрь квартиры.

– Проходите, – отмерла Аглая, приглашая неожиданного гостя.

– Благодарю, – поблагодарил тот и шагнул в прихожую.

– У вас ко мне дело? – поинтересовалась Глаша, закрывая дверь за ним.

– У меня к вам дело, – подтвердил Шагин, сдерживая ироничную улыбку.

– Какой у меня сегодня насыщенный вечер непредвиденных встреч, – несколько зажато от неловкости заметила Аглая и расширила своё приглашение, показывая направление: – Ну, раз дело, то прошу в кухонную «переговорную».

И двинулась впереди гостя.

– Присаживайтесь, Игорь Борисович, где вам удобно, – вновь повела она рукой теперь в сторону стола.

Торопливо накрыла крышками сковороду и кастрюлю, выключила газ и, повернувшись к гостю, поинтересовалась:

– Чай, кофе? Может, вы голодны?

– Благодарю, – улыбнулся нейтрально-учтиво Мужчина Мечты. – Бабушка меня только что накормила великолепным ужином до полного изнеможения. А вот от кофе, пожалуй, не откажусь.

Аглая кивнула и, занявшись приготовлением кофе, поинтересовалась:

– Так какое у вас ко мне дело, Игорь Борисович?

– Вообще-то дело не у меня, а, скорее, у вас Аглая, – пояснил Шагин. – Муза Павловна очень переживает и волнуется за вас, поэтому и попросила меня разобраться… скажем так: с недопониманием, которое возникло между вами и следователем.

– М-да, со следователем у нас как-то не сложилось, – вздохнув, согласилась Аглая и спросила: – А вы действительно можете помочь?

– Имею кое-какие возможности, – весьма уклончиво ответил Шагин и перешёл в делу: – Для начала расскажите, как вы попали в квартиру к убитому, и…

– О-о-о, нет! – решительно отказываясь, покрутила отрицательно головой Аглая, перебивая его. – Не просите, Игорь Борисович. Ещё раз вспоминать тот ужас… нет, не могу, это же реальная пытка. Вы спросите лучше у Музы Павловны, – предложила Глаша, радуясь, что придумала отличную альтернативу. – Она меня буквально выпотрошила и наизнанку вывернула своими вопросами, вытащив из моей памяти такие подробности и мелочи, о которых я не то что не помнила, а даже предположить не могла, что знаю о них.

– О да, – усмехнулся Шагин, – это бабуля может и иногда ещё и практикует. – И поделился воспоминаниями: – Она умеет так задавать вопросы, что выложишь всё, чего даже категорически не собирался. Сначала выложишь и лишь после поймёшь, что только что сам себя сдал с потрохами. От неё совершенно невозможно было скрыть наши детские тайны и проказы. Спасало только то, что она никогда не сдавала нас, внуков, родителям и умела хранить все наши секреты и откровения, а то ещё и подсказать, куда и как лучше направить наше любопытство, чтобы оно было менее разрушительным для окружающих.

– Уникальные способности, – улыбнулась Глаша. – Вот бы кому с такими талантами следователем работать, а не викторовым всяким.

– Она и работала какое-то время, – улыбнулся в ответ Игорь.

– Да ладно! – поразилась Аглая. – Серьёзно?

– Совершенно, – подтвердил Шагин и усмехнулся, глядя на ошарашенное лицо девушки. – Но не очень долго. Большую часть своей трудовой деятельности бабушка была судьёй.

– Что-о-о?.. – вытаращилась на гостя, совершенно обалдев, Глаша, чуть не расплескав кофе из турки, которую как раз подхватила с плиты. – Муза Павловна – судьёй?

– Да, – кивнул Шагин, откровенно наслаждаясь и посмеиваясь над реакцией девушки.

– Муза Павловна? – Аглая присела боком на стул, держа турку, о которой напрочь забыла от поразившего её изумления, и переспросила: – Вот эта милая хрупкая пожилая женщина: манеры, чай-кофе, обалденные пироги с пирожками, улыбки-глаза мудрой, любящей бабушки и котик?

– А какая, по-вашему, у судьи должна быть улыбка? – хмыкнул Игорь, получая необычайное удовольствие от наблюдения за искренними эмоциями девушки.

– Эм-м… – протянула Глаша, задумавшись, и выдвинула версию, посмотрев на него вопросительно: – Никакой?

– Ну, у судьи, может, и никакой, а у доброй, любящей и мудрой бабушки, которой она и является на самом деле, вот такая, – пожал Шагин плечами и напомнил девушке, указав подбородком на турку у неё в руке: – Кофе.

– Ой! – спохватилась Глаша, подскочила и вернулась к столешнице, пояснив свою забывчивость: – Вы меня совершенно огорошили.

– Понимаю вас, – всё улыбался мужчина и вдруг неожиданно резко вернулся к первичной теме разговора: – Я не собирался расспрашивать о том, как вы нашли Чащина. Как вы верно заметили, Аглая, Муза Павловна уже изложила мне все подробности. Я же хотел расспросить вас о том первом разе, когда вы нашли его избитым. А точнее… спасибо, – поблагодарил он девушку, поставившую перед ним блюдце с чашкой и ложечкой, сахарницу, молочник и тарелочку с нарезанными на небольшие кусочки засахаренными фруктами. – А точнее, – повторил Игорь, продолжив свою мысль, – меня интересуют два момента: почему вы решили войти в его квартиру и что конкретно сказал вам и патрулю медик про состояние Чащина, когда того выносили, – сформулировал он вопрос и сделал небольшой глоток из чашечки.

А Аглая отметила про себя, что гость не испортил благородный напиток добавлением сахара и сливок, а пьёт его, как принято на Востоке: чёрным, обжигающе горячим, заедая сладкими фруктами, именно так, как и следует пить кофе и как любит она сама.

Глаша присела напротив гостя, выдохнула, успев вдогонку усмехнуться про себя мысли, что Антону она даже не подумала предложить такой вариант, сразу же набулькав кофе в большую кружку, а мужчине мечты поди ж ты – и фаянсовую чашечку из любимого сервиза поставила, и фруктики нарезала… М-да, это диагноз.

Коротко, информативно, излагая только факты, Аглая ответила на заданные гостем вопросы.

– Хорошо, – дал комментарий её отчёту Шагин, с явным удовольствием потягивая кофеёк и смакуя фрукты. – А теперь расскажите о вашей беседе со следователем, как можно подробней.

– Не очень приятно вспоминать, – призналась Аглая. – Знаете, тот следователь, что опрашивал меня ночью, был весьма доброжелателен. Спокойно записал показания и поблагодарил за то, что я «отреагировала», и всё в этом ключе, даже медика для меня вызвал, видя, в каком я нахожусь состоянии. А этот Андрей Фёдорович с первой же минуты выказал недружелюбие и подозрение в мой адрес. Честно говоря, я просто поразилась нелогичности обвинений, которые он мне предъявил, и совершенной неубедительности аргументов в доказательство моей причастности. Не следствие, а какое-то сплошное разочарование.

– Про ваши впечатления я всё понял, вернёмся непосредственно к разговору, – остудил Шагин искреннее возмущение девушки.

– К разговору, – вздохнув тягостно, повторила за ним Аглая.

Ну и вернулась к изложению, старательно припоминая диалог со следователем Викторовым.

– То есть следователь сообщил, что на видеозаписи не зафиксировано, что в подъезд входил или выходил кто-нибудь посторонний, кроме проживающих в нём жильцов? – уточнил Шагин, перебив её повествование.

– Да, приведя этот факт как одно из доказательств моей вины, – подтвердила Глаша.

– А что вы ему на это ответили?

– Ну-у-у… – протянула Аглая, с подозрением посмотрев на мужчину, чувствуя подвох в его вопросе, заданном слишком уж нейтральным тоном. – Как говорится, каков привет, таков ответ. Я напомнила гражданину следователю, что «Мало ли в Бразилии Педров? И не сосчитать!»[3], – толкнула она цитату из старого культового фильма и пояснила: – В том смысле, что в подъезде семьдесят две квартиры, в которых проживает около ста пятидесяти взрослых человек. И поинтересовалась, почему из всей этой толпы он решил именно меня назначить на роль убийцы.

– Вот именно такими словами и поинтересовались? – попросил детализации Шагин.

– Нет, не совсем такими, – повинилась Аглая.

И, обладая очень хорошей, даже, можно сказать, уникальной памятью, Аглая пересказала, практически дословно, свою суровую отповедь следователю.

– На будущее, Аглая, – глядя на неё немного строговато, посоветовал Шагин, – не стоит откровенно хамить следователям и представителям власти, даже если они не правы. Викторов верно напомнил вам, что, в соответствии с действующим законодательством, гражданин несёт ответственность как уголовную, так и административную, в зависимости от тяжести деяния, за оскорбление следователя или иного представителя органов правопорядка, находящегося при исполнении своих обязанностей. Тем более что сейчас любой допрос и опрос ведётся под видеозапись и он легко может вам инкриминировать этот момент.

– Отлично! – разозлилась Глаша. – А я в свою очередь могу потребовать его ответственности за то, что он меня огульно обвиняет, не имея при этом ни одного веского доказательства.

– Потребовать можете, – кивнул Шагин. – Только, насколько я понял из вашего рассказа, следователь не предъявил вам прямого обвинения.

– Послушайте, – начала уже всерьёз заводиться негодованием Глаша, которую зацепил его ровный, холодный тон прямого обвинения. Ну, пусть не прямого, но попенял же! Вот она и разъяснила своё видение ситуации. – Вообще-то я испытала реально жуткий стресс, потрясение и натуральный шок. Словила от всего того, что увидела и пережила, этот… как там его… – Она пощёлкала пальцами, нахмурив брови, пытаясь припомнить нужный термин. – Реактивный психоз, вот. У меня даже глазик дёргаться начал от всего этого кошмара. И если по-честному, то следователи должны меня долго, сильно и сердечно благодарить за то, что я вообще сунулась в эту клятую квартиру. До того меня уже наш соседушка достал и всё, что с ним связано, что я могла бы совершенно запросто закрыть дверь, разбудить Музу Павловну, чтобы она забрала Вилли домой, и спокойно вернуться к себе и лечь спать дальше. И обнаружили бы весь этот инфернальный кошмар только тогда, когда на нашем этаже начало бы нестерпимо вонять, вот тогда бы им «со всем удовольствием» пришлось с этим разбираться, что вряд ли бы сильно их порадовало.

– И почему вы именно так и не сделали? – спокойным тоном прервал энергичный спич девушки Шагин, напрочь сбивая Аглаю с воинственного тона и глядя на неё с большим познавательным интересом.

– Дверь была открыта, – устало ответила Глаша, как-то в один момент растеряв весь свой запал. – И кот орал совершенно ненормально. Явно же что-то нехорошее случилось.

Она потёрла с силой лоб ладошкой, справляясь с навалившейся как-то в один момент усталостью, посмотрела прямо в глаза мужчине и объяснила:

– Этот Виктор, конечно, козёл редкостный и ужасно неприятный тип, бандюган, страдающий вспышками немотивированной агрессии, и наверняка насовершал в своей жизни много всякого гадкого и криминального, но… Он же всё-таки человек, – пожала она плечами, – может, ему совсем плохо и требуется помощь… И что, бросать? – спросила она, всматриваясь в лицо Шагина. – Вы бы бросили? Не зашли?

– Я бы зашёл, – устало ответил мужчина. – Но в данном вопросе я не показатель, а, скорее, наоборот. А вот вам было бы лучше не заходить.

– Да, – согласилась, кивнув, Аглая, – лучше. Но я зашла, и теперь назад это не провернёшь и другое решение уже не примешь.

– Ну ладно, в общих чертах картину происшествия я увидел и понял, – вроде как со всей очевидностью вёл к завершению их беседы Шагин. Но вдруг неожиданно спросил, ошеломив своим вопросом Глашу: – Осталось прояснить лишь один вопрос. А именно: что вы скрываете и о чём старательно недоговариваете, Аглая?

«Зависнув» на пару мгновений, пристально всматриваясь в Шагина, Глаша придала своему лицу нарочито-вопросительное выражение, даже ладони в стороны развела жестом типа «О чём вы?», предлагая гостю объяснить столь сильное заявление.

Вздохнув от необходимости что-то растолковывать, совершенно уставшим взглядом Шагин посмотрел на девушку и вынужденно пояснил, что натолкнуло его на такие выводы:

– Я юрист. Свою трудовую деятельность начинал как следователь по уголовным делам в том самом Следственном комитете. Через несколько лет сменил профиль на иную юридическую специализацию, но не суть. Кроме углублённого и специального курсов по психологии в университете я прошёл обучение профессиональному профайлингу и некоторым дополнительным программам по изучению психосоматического поведения и реакций человека. И если я утверждаю, что вы что-то скрываете и недоговариваете, Аглая, значит, вы стопудово что-то скрываете и недоговариваете.

И посмотрел в глаза девушке очень твёрдым, изучающим взглядом. А она смотрела в ответ, не пытаясь увести свой взгляд в сторону – так же изучая его и что-то решая про себя. Так и сидели друг напротив друга, глядя в глаза, несколько растянувшихся и, казалось, потерявшихся где-то во времени мгновений.

Аглая первой прервала их зависшие «гляделки», что-то там явно про себя решив. Молча поднялась со стула и вышла из комнаты, а Шагин прикрыл и с силой потёр пальцами уставшие глаза.

Больше всего ему сейчас хотелось спать – тупо завалиться в кровать и проспать часов хотя бы восемь подряд. Но от состояния «поспать» Игоря отделяло многое: важный разговор по телефону, назначенный практически на ночь, обратная дорога в подмосковный город, где теперь он проживал и работал, и стопка важных и срочных невычитанных документов.

– Вот, – прервав невесёлые, тягучие думы Шагина о предстоящих сегодня делах и поездках, произнесла девушка, очень тихо вернувшись в кухню. А может, он просто задремал, выключился на мгновение и не услышал её возвращения. Всё-таки он сильно устал за последние дни. Сильно.

Игорь открыл глаза и увидел перед собой девичью ладошку, на которой лежал интересный, необычный брелок. Большая капля размером с грецкий орех, из светло-голубого прозрачного камня, но не с гладкой поверхностью, как у натуральной капли жидкости, а состоящая как бы из граней и углов, в которых, причудливо преломляясь, отражались лучи света. С одного бока в камень была словно впаяна серебряная узорная вязь замысловатого, тонкого, как паутинка, рисунка, добавлявшая камню поразительной изысканности. К верху она плавно перетекала в небольшое серебряное колечко, которое и служило креплением брелока.

Вещица была необыкновенной и явно не предназначалась для ношения ключей. Не какая-нибудь дешёвая сувенирная пластмассовая приблуда и не пустая бирюлька, а затейливая поделка, пусть и не произведение искусства, но где-то очень близко к нему.

– И-и-и? – спросил Шагин, взяв с её ладошки, рассматривая и покручивая в пальцах удивительный брелок.

– Это было зажато в ладони Чащина, – пояснила Аглая.

– А вы его забрали… – не то спросил, не то утвердил Игорь.

– Да, забрала, – твёрдо произнесла она и кивнула, как бы закрепляя своё признание.

– Зачем? – посмотрел на неё Игорь.

Он как-то вдруг в один момент, резко и достаточно сильно расстроился от откровения девушки, мгновенно определив для себя мотивы её поступка. Да, расстроился – потому что уже сложил в голове её психологический портрет, сформировав чёткое мнение о личности и характере Аглаи. Ему невероятно нравилось всё, что он уже понимал, знал и чувствовал про неё. И от этого понимания и удивительно сильного притяжения к ней, которое Шагин испытывал с того самого момента, как она распахнула перед ним дверь, что-то тихонько и невероятно приятно теплело и плавилось у него внутри, преодолевая всю эмоциональную отстранённость, вызванную скопившейся, застарелой махровой усталостью, окончательно притушившей все его чувства. А вот нет, оказалось, что с его реакцией на эту девушку никакая усталость и опустошённость не в состоянии справиться – так она на него действовала и такое мужское, мощное будила и раззадорила в нём.

И тут такое… Как ушатом воды ледяной облили, он словно душевно сдулся в один миг, почувствовав, как навалилось и придавило его бессильное разочарование, опустошающее что-то внутри.

«Вот так», – подумал Шагин, испытывая захватывающую сознание и чувства отрезвляющую холодную пустоту. Ему уже не требовались объяснения её поступка: для себя он понял всё однозначно и очень чётко и конкретно. И мысленно уже двигался дальше, перекраивая и перестраивая всё то, что задумывал предпринять, чтобы помочь барышне, понимая, что всё равно поможет, в любом случае, вот только теперь…

И совершенно обалдел, когда услышал ответ Аглаи.

– Потому что это мой брелок. Мой талисман, – пояснила она твёрдым, спокойным тоном, глядя прямо ему в глаза.

– Почему вы решили, что ваш? – опешил Шагин, никак не ожидавший ничего подобного. Даже резко взбодрился.

А он-то подумал и заподозрил её… Ладно, не важно, что он там подумал, честно говоря. Кажется, знатно протупил, видимо, всё же от предательской усталости дав слабину. Позволил эмоциям управлять его мыслями и реакциями вместо нормальной работы логики и аналитики, всегда доминировавших в рассуждениях, поступках и делах Шагина.

– Потому что он существует в единственном экземпляре, – всё тем же ровным тоном пояснила девушка, – я сама его сделала.

– Сама? – переспросил окончательно обескураженный Шагин.

– Да, сама, – кивнула Аглая и расширила свои пояснения: – Я никогда с ним не расставалась и всегда носила с собой.

– И как в таком случае он попал к убитому? – Всё смотрел на неё удивлённо Шагин. – Вы его ему отдали?

– Нет, не отдавала. Да и с какой козы я бы что-то давала этому человеку? Я не знаю точно, как к нему мог попасть мой брелок, но у меня есть одно предположение, – тяжко вздохнула Глаша и поделилась своими подозрениями: – За две недели до убийства у меня украли рюкзак, в котором, в числе прочего, находился и талисман.

– Так, Аглая, – резко выдохнул Шагин и распорядился: – Давайте вы сварите мне ещё кофе, и мы начнём новый виток нашей беседы.

Кофе Аглая сварила, в процессе приготовления поведав в подробностях про нападение на неё, закончившееся потерей рюкзачка и обидным падением в лужу.

– Вы заявление в полицию написали? – выслушав девушку, задал самый главный вопрос Шагин, в принципе уже зная ответ наверняка.

– Нет. В полицию не ходила и заявления не писала, – подтвердила его выводы девушка.

– Аглая, ну как так-то? – слабо, скорее для проформы, попенял ей Шагин. – Вы же взрослая, грамотная девушка и должны знать, что существует определённый порядок действий, которые необходимо обязательно предпринимать в ситуациях, когда вы сталкиваетесь с криминальными проявлениями.

– Я долго думала: идти в полицию или не идти, – нехотя объяснила Глаша. – Вариант «не идти» перевешивал, поскольку я была уверена, что не найдёт полиция мой рюкзачок.

– А деньги, документы, телефон? – дивился Игорь столь инфантильной позиции, совершенно нестыкующейся с психотипом и характером девушки.

– Не, – крутнула отрицательно головой Аглая и неожиданно задорно улыбнулась. – Ценные вещи в рюкзаках и дамских сумках и сумочках я никогда не ношу. Особенно после того, как переехала в эту квартиру.

– Да? – подивился Шагин. – И откуда такая осмотрительность?

– От папеньки, – окончательно разулыбалась девушка, словно солнышком осветив всё вокруг своей чудесной улыбкой и ямочками на щеках.

Сергей Валентинович Зорин во всём, что касалось безопасности близких людей, был ужасный перестраховщик, жуткий педант-зануда и откровенный доставалкин.

Когда Аглая объявила о своём твёрдом намерении покинуть отчий дом, он же «родовое гнездо», Сергей Валентинович поначалу категорически не соглашался с решением дочери, отказываясь выпускать кровиночку из-под своего опекающего родительского крыла. Но весомые аргументы в пользу этого решения, которые приводила отцу день за днём Глаша, а чуть позже и присоединившаяся к ней мама, которую Аглае удалось убедить в своей правоте, таки возымели результат, и Сергей Валентинович нехотя, скрипя всем, чем только можно скрипеть – от зубов до нервов и недовольного ворчания, – всё же согласился на переезд дочери.

Но только попробовать! И быть постоянно на связи! И…

И папенька решил погонять дочурку по своду правил безопасности бытования, понятное дело, разработанных и внедрённых в жизнь семьи самим любящим родителем. Справедливости ради следует признать, что не на пустом месте и не просто так были придуманы и разработаны Сергеем Валентиновичем эти правила, а суммированы и сведены в некую систему его непростым жизненным, военным и коммерческим опытом и знаниями.

Понятно, что для Аглаи правила эти были чем-то привычным и постоянным, как и занудство папы (когда дело доходило до их соблюдения), и его ворчание (когда домочадцы ими манкировали), поскольку майор Зорин семейство своё «строил» на предмет безопасности жизни только в путь! Но в случае с Аглаей Сергей Валентинович решил, как говорят в армии, повторить, расширить и углубить.

Одним из многочисленных пунктов свода этих самых правил являлась инструкция о сохранении ценных вещей и документов, а именно: дочери были подарены несколько кожаных стильных ремней, сделанных по заказу папы, куда легко помещались банковские карты и нотариально заверенная копия паспорта.

Почему копия? Догадайтесь. Папенька и свод его наставлений: паспорт должен находиться дома, в сейфе для документов, и никак иначе.

Далее следовало: деньги не держать на одной карте, а раскидывать по разным банкам, повседневно с собой носить только парочку из них, с небольшими суммами. Смартфон всегда в кармане, а лучше в специальном чехле на шее – ну, это совсем уж перебор, и Аглая категорически отказалась от такого повседневного «украшения».

Крутой айтишный специалист перепрошил на смартфоне Аглаи все базовые настройки, зафигачив забористый пароль и логин, которые менял самолично каждые полгода, минимизируя таким образом возможности взлома и посоветовав девушке отказаться от любой биометрии для опознания.

И так далее, так далее, так далее… до фига подобного рода страховок. Аглая вздыхала показательно тяжко, но терпела, ибо папеньку своего нежно любила и принимала таким, каков он есть. Только однажды, в каком‑то особо тяжёлом случае, когда отец что-то там замутил совсем уж нереальное, всё-таки поинтересовалась, придав своему тону сочной развесистой язвительности и перейдя на ироничное «вы».

– Папенька, дорогой, простите, бога ради, но должна вам сообщить, что вы страдаете паранойей, – поставила отцу диагноз любящая доченька.

– Почему страдаю? – пожав плечами, усмехнулся Сергей Валентинович. – Я ею наслаждаюсь! – И расхохотался во весь свой мощный, насыщенный командирский голос.

Продолжая улыбаться, Агата объясняла Шагину дальше:

– Поэтому карты и крупные купюры у меня в отдельном кармашке на ремне или поясе, копия паспорта там же, телефон либо во внутреннем кармане курток и пальто, либо в специальном футляре, крепящемся на любые ремни и пояса. Проще так, чем спорить с моим любимым папенькой.

– С батюшкой вашим полностью солидарен и подписываюсь под каждым его словом, – не смог удержаться от ответной улыбки Шагин, настолько заразительно и открыто улыбалась ему девушка. – Как юристу, мне очень понятна и близка его позиция: лучше сто раз перестраховаться, чем один раз вдряпаться в неприятности из-за собственной беспечности и глупости.

– А так, знаете, иногда хочется побыть беспечной и беззаботной, и где-то даже наивно-глупой, – наигранно вздохнув, призналась Аглая.

– Наивной быть вам, Аглая, уже не грозит, – улыбнулся ей Шагин и вернул их разговор в русло, от которого они сделали короткое отступление: – Итак, подытожим: в рюкзаке у вас не было ничего ценного, поэтому вы решили не обращаться в полицию…

– Не совсем, – перебила его Глаша, – вот этот брелок для меня очень ценен. Как я говорила, он мой талисман. Это первое изделие, которое я сделала на заказ.

– Как-то я упустил этот момент, наверное, от усталости, – извиняющимся тоном произнёс Игорь и спросил заинтересованно: – А чем вы занимаетесь?

– Я ювелир, – ответила Глаша.

– О как! – подивился Шагин. – А по образованию?

– По образованию, по роду деятельности, по призванию и, надеюсь, по таланту, – звонко рассмеялась Аглая.

– Так, – принял информацию Игорь, – ладно, об этом мы поговорим в другой раз. Вернёмся к нашей теме. Что ещё ценного было в вашем рюкзаке?

– Сам рюкзак – это ручная работа и единственный экземпляр, его, если честно, очень жалко. Ну, ещё косметика недешёвая, совсем немного налички, около двух тысяч, а так всё по мелочи: разные женские необходимые штучки. По большому счёту ничего по-настоящему дорогого и важного в нём не было. Вот я и подумала, что «гнать волну» из-за самого рюкзачка и брелока – только лишние проблемы себе организовать. Мама однажды была свидетелем кражи и, как добропорядочная гражданка, пришла в полицию, чтобы дать показания и написать заявление. Так она просидела там пять часов, ожидая, когда её примут. Пять часов мне сидеть точно не хотелось.

– Подытожим, – тяжело вздохнул Шагин и потёр ладонью лицо. – На вас напал и ограбил мужчина, но точно не Чащин, поскольку преступник был совершенно иной комплекции. Через две недели убивают Чащина и у него в ладони вы находите свой брелок. Кстати, – посмотрел он на Глашу, – надеюсь, вы понимаете, что это сокрытие важной улики с места преступления и вообще-то уголовно наказуемое деяние?

– Что-то у меня как-то много уголовных деяний, – обратила на сей факт внимание Глаша. – Следователю надерзила, улику умыкнула, – покачала она головой, ни грамма не раскаиваясь. – Осознаю, что это неправильно, но оставить его я не могла. Не могла, и всё. Даже в том, не самом адекватном от потрясения и шока состоянии я понимала, что кто-то вложил в руку Чащина мой брелок намеренно. Мне кажется сомнительным, что он держал его в руке, пока его убивали. Но эту мысль я уже додумывала после, когда немного пришла в себя. И кстати, если бы я его не забрала, то Викторов меня уже бы в кутузку закатал.

– Ну, это вряд ли, – хмыкнул Шагин. – Сначала требуется установить хозяина брелока, для чего необходимо провести некоторые разыскные мероприятия, а это время. Нашли бы, разумеется, отрабатывая связь убитого с вами, правда, не за один день. Но, забрав брелок, вы лишили следствие нескольких направлений поиска: например, возможность вычислить вашего грабителя и через него выйти на убийцу. Или это сделал тот же самый человек, что вас ограбил. Вот такие последствия вашего деяния, Аглая Сергеевна, – не то чтобы всерьёз отчитал её Шагин. Не отчитал даже, так… поставил на вид.

– В полицию не пойду и брелок не отдам, – предупредила Глаша самым решительным образом.

– И не предлагаю, – отмахнулся от такой идеи Шагин.

Задумавшись, он, поставив локоть на стол, опустил лицо в ладонь и помассировал большим и указательным пальцами виски, пытаясь разогнать усталость, окутывавшую паутиной. Посидел так несколько секунд, поднял голову и спросил, посмотрев на девушку:

– Я понимаю, Аглая, насколько вам неприятно и тяжело вспоминать о той ночи, но всё же спрошу: что вы подумали, когда нашли тело? Я имею в виду, что вы подумали о способе, которым его убили. – И уточнил, с ноткой извинения в тоне: – Если, конечно, вы могли в тот момент что-то думать и осмысливать.

– Не могу утверждать, что я логично рассуждала и совершенно адекватно мыслила в тот момент… – не сразу начала отвечать Глаша, неосознанно поглаживая губы пальцами, как делала, когда о чём-то глубоко задумывалась, – но пусть и сумбурно и перепуганно, но как-то всё-таки я анализировала происходящее. И чётко помню, что первая мысль, которая выскочила в голове, была о том, что его кто-то ужасно и безжалостно пытал. А второй мыслью, вдогонку, было предположение, что такое мог сотворить только какой-то неадекватный маньяк, который ради своего удовольствия раскромсал живого человека.

– А он был жив? – тут же профессионально зацепился за мимоходом обронённое девушкой слово Шагин, мгновенно подобравшись.

– Уф-ф… – выдохнула Глаша с печальным бессилием, подбирая слова. – Скорее всё же мёртв. Когда я нащупала его пульс, он даже не бился, а трепыхнулся, что ли, еле-еле всего пару раз, когда он издал последний выдох.

У Аглаи перед глазами от этого воспоминания тут же выскочила картинка – настолько детальная и подробная, сволочь, что на какой-то момент Глаша даже жуткий запах, который там стоял, почувствовала – и словно снова увидела, как вылетает изо рта Виктора кровавыми пузырями тот самый его последний выдох.

– Только выдохнул или что-то всё-таки произнёс? – уточнил Шагин, своим вопросом выдирая Аглаю из её жуткого мысленного «кино»

– Явно пытался что-то сказать, но… – Она пожала неопределённо плечами.

– Вы услышали? Поняли? – не отступая, настойчиво продолжал допытываться Шагин.

– Ну-у-у… – задумалась Аглая, опустила голову, прикрыла глаза и, неосознанно тихонько поглаживая их пальцами, заставила себя заново прокрутить ещё раз страшную картинку. – Эм-м-м, это было похоже… мне послышалось, что он просипел «она», – Глаша подняла голову и посмотрела на Шагина, – но это с большой натяжкой, скорее дань моему воображению.

– Понятно, – кивнул Игорь и поблагодарил: – Спасибо большое, что ответили. Это важно. И извините, что вынудил вас снова вспоминать.

А потом уже точно завершил их разговор, поменяв тон с доверительного на более деловой:

– Давайте договоримся так, Аглая: к адвокату обращаться пока не надо. Успеете, если что, а в данный момент не вижу необходимости. Завтра я поговорю кое с кем из Следственного комитета, разузнаю, что у них имеется по этому делу. Подъеду к вам вечером, расскажу, что удалось узнать, и мы подумаем, что следует предпринимать. И надо ли вообще будет что-то предпринимать. – Он посмотрел на девушку странным, нечитаемым, задумчивым взглядом и спросил: – Договорились?

– То есть вы собираетесь мне помогать? – переспросила несколько обескураженно Глаша и, наверняка от нервов, не удержавшись, пошутила, выдав невовремя выскочившую из памяти цитату из «Двенадцати стульев»: – В том смысле, что будем сотрудничать и вы дадите мне парабеллум?

– Нет, Аглая, парабеллум я вам не дам, вы и без оружия изрядно отметились в этом деле, – устало усмехнулся, качнув головой, Шагин. – Но если бы я не собирался вам помогать, то просто не пришёл бы.

– Эм-м-м, – стушевалась Аглая и просто, искренне поблагодарила: – Но вы пришли. Спасибо вам, Игорь Борисович.

– Пока не за что, – отказался он от благодарности.

Весь день Аглая думала об Игоре Шагине.

М-да, похоже, что это уже клиника.

Глаша подумала о нём, стоило ей только проснуться и открыть глаза, и думала, когда завтракала, вспоминая и прокручивая в памяти весь их разговор – его слова, взгляды, жесты, интонации и мимику. Добираясь до мастерской, она продолжала вести с Шагиным мысленный диалог, а когда села за заказ, придумывала, как могла гораздо лучше ответить на его вопросы и замечания – умнее, изящнее, тонко-иронично, добавив искристого юмора в свои слова. А когда вспоминала, как она выглядела, то расстраивалась ужасно.

Это же вообще полная засада и позорище! Нет, ну на самом деле – пришёл Мужчина Мечты, а она не накрашена, не причепурина никак, помятая после сна, пропахшая готовкой, волосы в разные стороны из косы торчат…

А-а-а, ещё и коса же, и даже не уложенная! То есть мрак полный!

Нет, с другой стороны, Шагин тоже выглядел не блестяще – уставший, замученный, с лёгкой щетиной на щеках. И костюм, из которого он, по всей видимости, не вылезал весь длинный день, несколько помят, рубашка хоть и слепила белизной, но тоже не поражала свежестью. Так что и ладно, как она там выглядела, обидно, конечно, что не лучшим образом и без всякого шика, но что уж теперь переживать и сетовать – оба не с бала, не свежие утренние розы, прямо скажем.

Сегодня Лилька уговорила Аглаю встретиться. Ну, как уговорила – грозно наехала по телефону на предмет того, что её разлюбезная единственная подруга пропала куда-то без всякой вести, не объявляется, не звонит и даже в сети ни одного поста не выложила за месяц, чтобы хотя бы по ним определить и понять, чем же таким важным Глашка занята, что про неё, Лилю, забыла напрочь. И пообещала, что любить, конечно, Аглаю никогда не перестанет, но, если они немедленно не встретятся, порвёт с ней всяческие отношения.

Любить, но порвать всяческие отношения с Аглаей Лилька обещала всякий раз, когда вдруг осознавала, что ужасно соскучилась по подруге и они давно не виделись. Случалось это с регулярностью раза два в месяц, а ещё в том случае, когда Лиля уговаривала подругу на такое, на что подруга уговариваться стоически отказывалась.

Познакомились они, когда Глаша перевелась в одиннадцатый класс из той самой элитной школы, в которой проучилась целых два года, пока в категорической форме не отказалась снова идти в этот мажорский гадючник. Выставила родителям ультиматум и вывалила на них такие факты, подробности и рассказы о том, что вытворяют богатенькие детки, и как глумятся и издеваются они над теми, кто ниже их статусом, и как прикрывают все их «проказы» родители, что папа с мамой были откровенно потрясены, пережив настоящий эмоциональный шок. Разумеется, дочь они сразу же перевели в другую школу, отчитав, что Глаша не рассказала им всё раньше, и недоумевая, зачем вообще было терпеть целых два года.

Зачем, зачем – волю в себе воспитывала. Но если честно, Аглаю не очень-то сильно и доставали, по крайней мере, гораздо в меньшей степени, чем многих иных учеников. Объяснить такого «особого» отношения к себе Глаша не могла, хотя и ей перепадало троллинга и порой её неслабо прессинговали за стремление к справедливости, когда она заступалась за тех, кого жёстко третировали мажорчики. Но по сравнению с другими одноклассниками Аглая умела давать реальный отпор, да и ответить адекватно и припугнуть не стеснялась.

Но наступил момент, когда она поняла, что достаточно натренировала эту самую волю, а если даже и недостаточно, так и бог с ней, походит она и без сильной воли, а вот дальше находиться в окружении неадекватных, чванливых и весьма неумных подростков ей до отвращения надоело, да и просто не следует.

А придя в новую школу, в свой последний, выпускной класс Аглая села за парту к девочке, с которой никто не рисковал сидеть рядом, и приобрела настоящую подругу Лилию Токареву, видимо, на всю оставшуюся жизнь.

Лилька – это, конечно, нечто. Уникум. Совершенно особенный человек: смесь лютого андеграунда, сборной «солянки» понятий, правил, а также всякой зауми из разных духовных практик и подросткового непрошибаемого, махрового инфантилизма.

Такой безумный симбиоз творческой натуры. Ну, собственно, было бы, наверное, странно, стань Лилька, при столь неординарном устройстве личности, например, бухгалтером. Ага, и сдавала бы в налоговую отчёты, разрисованные инфернальными картинками или героями из мультиков на полях и стишатами между строк и столбцов с цифрами.

Ну да, Лиля натура творческая, находящаяся, как и водится у этих самых натур, в вечном поиске себя как творца и создателя чего бы то ни было, но непременно эдакого и желательно мощного.

Например, она пишет стихи. Ну такие себе стихи… очень своеобразные, скажем прямо. М-да, поэзия Лилии Токаревой – это отдельная тема.

Каким-то образом Лильке удалось пару раз уговорить и затащить Аглаю на поэтические вечера, где собирались продвинутые молодые поэты и читали свои произведения со сцены, а по завершении чтений ценители поэтического искусства обсуждали их творчество.

Аглая откровенно недоумевала, на кой все эти поэты слушают всю ту лабуду, которую с умным видом им вещают, прости господи, критики. Вот она бы точно не согласилась прочитать что-то, глубоко ею выстраданное и выраженное стихами, поделиться, так сказать, своими переживаниями, чтобы потом какие-то там специалисты разбирали её произведение по словам и запятым, объясняя, что ты там правильно или неправильно срифмовал ямбом, когда надо было хореем или вообще белым стихом.

Серьёзно? Дык, может, вы сами тогда и напишете, раз лучше знаете?

Впрочем, это уж точно не её печаль и не её проблемы. Первый раз, когда Аглая позволила подруге затащить себя на подобное мероприятие, она ещё наивно полагала, что это будут чтения типа Пушкинских вечеров. И вынуждена была просидеть три часа зажатой с двух сторон любителями рифмованных виршей и слушать, скажем мягко, чтобы не выражаться по-французски, весьма спорную и сильно неоднозначную современную поэзию. Но это кое-как она ещё выдержала. И даже немного подремала, скрестив руки на груди и привалившись плечом к мужичку, сидевшему слева от неё.

Правда, такое поведение девушки имело последствия. Когда мероприятие – слава тебе господи! – всё-таки закончилось, мужичок тот (при ближайшем рассмотрении оказавшийся толстеньким, пузатеньким возрастным дядькой хорошо так за сорок, ближе к пятидесяти годам, с крашеными, щедро сдобренными лаком и уложенными в причёску реденькими волосами) попытался завязать с Аглаей более тесное знакомство, взяв её ладонь и начав плести дифирамбы.

– Девушка, у вас поразительно тонкое, чувственное восприятие поэзии, – высказал он своё восхищение, посверкивая глазами от переполнявших его эмоций. – Я наблюдал, как вы слушали, вы словно вся погрузились в ритм и звучание стиха, отдаваясь ему. Это поразительно!

– Да? – подивилась Глаша и, вытянув свою ладонь из его рук, поинтересовалась: – Я хоть не храпела?

Чем, видимо, ранила ценителя поэзии в его чувственную душу.

В следующий раз, когда Лилька всяческими ухищрениями, в основном моральным шантажом, канюченьем и напором, принялась уговаривать подругу сходить с ней на очередной поэтический вечер, уговорить-то себя Аглая дала, но в этот раз отнеслась к мероприятию гораздо более серьёзно, честно намереваясь прослушать всех поэтов. И вроде бы кое-какие выступления и стихи ей даже понравились, а то, что читала Лилька, Глашу вообще впечатлило по-настоящему. У подруги, надо признать, иногда выходило очень неплохо.

Но когда к микрофону на сцене вышла тоненькая, маленькая, хрупкая, как эльфийка, блондиночка и звонким, словно колокольчик, голоском начала читать рифмованный мат… Тут Аглая поняла, что ей такая поэзия точно не по нервам, и просто тихо слилась с мероприятия, пока Лилька с кем-то увлечённо беседовала.

Всё, более никакими шантажами, уговорами и увещеваниями затащить Глашу ни на какую поэтическую тусню подруга разлюбезная и любимая не смогла, как ни старалась. А старалась она, надо сказать, хорошо.

Зато у Лильки вышла книга стихов. Ну как книга – тоненькая, неубедительная книжица, листов на тридцать, с пугающей обложкой в стиле кровавого инферно в розах, тиражом в двести экземпляров, выпуск которой полностью профинансировали её родители. Причём весь тираж, как ни удивительно, был раскуплен полностью.

Аглае, разумеется, достался экземпляр с личным автографом поэтессы, и она честно прочитала всю книжонку. И ничего так, надо признать, вполне читаемо, нашла несколько интересных стихотворений, а одно так и вовсе поразило Аглаю своей необычайной ритмикой и глубиной.

В какой-то момент Лилька начала пробовать себя в изобразительном искусстве – стала писать картины. Ну, это ещё одна отдельная тема. Совсем отдельная… то есть вообще.

Однажды Лиля притащила Аглаю в мастерскую, которую для любимой дочи арендовали родители, чтобы девочке было где разгуляться, свободно реализуя себя в живописи. Вот Лилька, реализовав себя в этом самом виде искусства аж целых три раза, в смысле написав три картины, и привела в мастерскую Глашу. Поставила подругу перед своим «полотном» и потребовала немедленно делиться впечатлением от её твор- чества.

– Ну-у-у… – протянула Аглая, откровенно недоумевая, что об этом вообще можно сказать, не говоря уж про «делиться».

Не, ну неоднозначненько – чёрное на красном, красное на чёрном, огонь, рога-копыта, плавающие отдельно от лиц глаза и что-то там ещё непонятное, выполненное в технике практически детского рисунка.

– Как тебе идея? – чуть склонив головку набок, любовалась своим произведением Лилька.

Да? Серьёзно? Тут, оказывается, ещё и идея имеется? И её как бы надо бы найти?

Чтобы поберечь свою психику, Аглая решила «идею» всё же не пытаться откапывать и в дебри эти не вдаваться, ограничившись коротким комментарием:

– Сильно.

Но данной оценкой Аглаи подруга осталась вполне довольна.

Жила Лилька с родителями, никуда уезжать от них не собиралась ни в ближайшей перспективе, ни в далёкой и вступать в самостоятельную жизнь не планировала. Впрочем, следует заметить, что и родители Лилины чадо своё оригинальное отпускать от себя даже и не думали, потакая всем устремлениям, «поискам» и желаниям дочери.

Зато Лилия Максимовна имела своё особое, весьма оригинальное мнение обо всех сферах жизни и, как ей казалось, отлично разбиралась и знала, как надо жить и что делать в любых житейских ситуациях.

Аглая свою особенную, странную, творческую Лильку искренне любила и по-настоящему ценила. Потому терпеливо принимала все её выкрутасы, закидоны, оригинальность мышления и странности и не держала от неё никаких секретов. Впрочем, Лилька отвечала Аглае полной и безоговорочной взаимностью.

Так что сегодня, буквально прибежав в любимое кафе, немилосердно опоздав после работы, Аглая плюхнулась устало на диванчик за столом, выпила залпом чашку остывшего чая и принялась рассказывать Лильке о делах своих непростых и где-то даже скорбных. Правда, без кровавых подробностей, от которых в прямом и в переносном смысле Аглаю откровенно тошнило.

– Жаль, что меня там не было и я этого не видела, – опечалилась Лилька, мечтательно вздохнув.

– В смысле? – не сразу сообразила, о чём та говорит, Аглая.

– Ну ты хоть представляешь, – трясла рукой с растопыренными пальцами перед своим лицом, усиливая жестом свои слова, Лилька, –какая могла получиться картина! Просто силищная сила!

– В том плане, что написанная с натуры? – посмотрела на неё с большим сомнением Аглая.

– Та, – отмахнулась Лилька, – зачем с натуры. Важно же не это, а какое впечатление на меня произвёл бы этот труп, как бы он сохранился в моей памяти.

– Поверь, – усмехнулась невесело Глаша, – тебе бы не понравилось, как он сохранился бы в твоей памяти. Жуть физиологическая и вонь.

– Да ну, Глаш, – вздохнула легко Лилечка. – Ты слишком серьёзно ко всему относишься. Сколько раз я тебе говорила: перестань придавать много значимости тому, что не твоё. Ну убили дядьку, так это его проблемы, тебя же это никак не касается,это не твоё, – выделила Лилька нажимом последние слова и посоветовала с авторитетным видом специалиста: – Тебе надо просто расслабиться и отпустить все свои страхи, отдать разборки с этим убийством высшим силам и перестать вообще о нём думать и заморачиваться. А то ты слишком напряжена.

– Знаешь, – усмехнулась Аглая, выслушав советы подруги любимой, – мне почему-то кажется, что человек, у которого в тридцать два года любимый герой Гомер Симпсон, а спальня украшена постерами и принтами Губки Боба и семейки Аддамс, вряд ли может что-то советовать «за жизнь» другим людям.

– Я просто оригинальная и раскованная и не изменяю своим детским привязанностям, – пожала плечиком Лилька.

– Это точно, – хихикнула Аглая. – Правда, в психиатрии это немного по-другому называется.

Расположившись на заднем сиденье такси, Аглая возвращалась домой, смотрела в окно на пролетающие за стеклом улицы и проспекты Москвы и размышляла над случившейся странностью. Она поведала Лиле обо всех неприятностях, свалившихся на неё: о Валерьяне, спровоцировавшем противостояние Глаши с соседом, об ограблении, о том, как она нашла этот страшный труп, – обо всём, кроме некоторых нюансов. Но почему-то при этом ни словом не обмолвилась об Игоре Шагине, Мужчине Мечты наверняка многих женщин. Аглая так и записала его координаты в книжке смартфона, когда они обменялись номерами телефонов перед тем, как он ушёл: «ММ Шагин».

Вот интересно, почему же всё-таки она не рассказала об этом самом «ММ» Лильке?

Весь сегодняшний длинный день перед мысленным взором Аглаи так и продолжал возникать образ Игоря Шагина. Нет, он не стоял, замерев статично, не шевелясь, как памятник мужскому великолепию, – нет, разумеется. Он ещё как двигался, разговаривал, посмеивался или становился хмурым и сосредоточенным, а Глаша всё вспоминала, вырывая кусочки-цитаты из разных мест их вчерашнего разговора, иронизируя и над своими странными реакциями на этого мужчину, и над ним самим.

«Да ладно! – язвила мысленно Аглая, вспомнив, как Шагин огласил решение ей помочь. – Мало того, что он Мужчина Мечты и нежно-преданно любит бабушку, он и девицам, попавшим в беду, помогает. То есть у него ещё и такая опция имеется! Какой ужас!» – пуще прежнего расплывалась она в довольной улыбке.

И увяла, вспомнив, как влезла вчера с тем парабеллумом, не вовремя выскочившим в голове.

«Или вовремя?» – вдогонку первой мысли подумалось Аглае, и она снова улыбнулась, вспомнив, как он ловко подхватил эту цитату.

Сделав подробный доклад, напомнив начальству о некоторых важных юридических моментах и обсудив с тем же начальством один заковыристый вопрос, Игорь передал слово следующему докладчику. Расширенное совещание переключилось на другие направления и отделы, а Шагин дальше просто, что называется, отбывал номер, слушая вполуха и думая о своём.

Ну как о своём… Вряд ли предмет, занимающий его мысли, можно было назвать своим, поскольку думал Игорь Борисович об Аглае Зориной, со вчерашней ночи постоянно возвращаясь к ней в воспоминаниях и мыслях и от этих самых дум непроизвольно начиная расплываться в улыбке.

Э-эх, вот нравилась она ему – и всё тут. Да ещё как нравилась!

Такая вот острая, ироничная, занозистая, с характером таким… хорошим таким, правильным характером. И эта её потрясающая улыбка, с ямочками на щеках. А глаза! Ясные, насыщенно-синие, удивительные.

«Ладно, ладно! – одёргивал себя Игорь, посмеиваясь над своей реакцией на девочку. – Сначала надо разобраться с её делом».

А дело на поверку выходило не таким уж и простым, как могло показаться на первый взгляд. Одно то, что всплыл этот её брелок, который вот никуда никаким боком не вписывался, не встраивался ни в одну из возможных версий преступления… Ладно, и об этом позже. Шагин до сих пор не принял решения, посвящать ли Коломийцева в данный факт или всё же попридержать информацию, чтобы не подставить Аглаю зазря.

Да, Серёге Коломийцеву Игорь позвонил рано утром первым делом. Насколько это было приемлемо рано. И даже застал приятеля уже находящимся на работе в своём служебном кабинете.

– Привет, Серёж, – поздоровался Шагин с товарищем.

– О, привет, Игорь, – тепло поприветствовал Коломийцев. – Снова по делу звонишь?

– Да, если честно, сам ещё не понял: по делу, или не очень, или вовсе не по делу, – поделился сомнениями Шагин.

– Как ты закрутил-то, – усмехнулся Коломийцев и предложил: – Ну, давай излагай, вместе подумаем, по делу или нет.

– Излагаю, – усмехнулся в ответ Игорь. – Помнишь, где-то месяца два назад я просил тебя навести справки по одному деятелю?

– Помню, конечно, – подтвердил Сергей.

– Так вот, кренделя этого убили.

– Вот как, – не сильно удивился Коломийцев и спросил: – А ты к этому делу каким образом? – И вдруг, видимо, вспомнив подробности того запроса от Шагина, насторожился: – Он ведь вроде сосед Музы Павловны? Её, что ли, задело?

Бабушку Игоря прекрасно знали все близкие институтские друзья Шагина, в числе которых находился и Серёга Коломийцев.

Ну ещё бы они её не знали и не любили – Муза Павловна принимала в своём доме всех друзей и подруг внуков, всегда серьёзно кормила и баловала дивной выпечкой, а ещё выслушивала их исповеди, помогала в трудных ситуациях, могла оставить у себя переночевать, если некуда было деться, а то и вовсе пожить какое-то время и нещадно гоняла Игоря и его одногруппников по профильным юридическим дисциплинам, натаскивая перед экзаменами.

– Да ну, – усмехнулся Игорь, отвечая Коломийцеву, – кто ж на Музу Павловну бровь поднимет?

– Ну, это-то да, – хмыкнул многозначительно Сергей.

– А вот её соседке, которую бабушка опекает, рикошетом-то прилетело, – пояснил Игорь и внёс уточнения: – Вернее, пока непонятно, прилетело или нет, но следователь ваш девочку напряг. Она обнаружила труп убитого в его квартире и проходит как свидетель.

– А кто ведёт дело?

– Викторов Андрей Фёдорович, – ответил Игорь и детализировал: – Он выдвинул версию о причастности девушки на основании найденных на месте её отпечатков и того, что на видео в тот день и накануне не было зафиксировано никого постороннего, только жители подъезда, а у девушки с убитым имелся затяжной бытовой конфликт из-за кота Музы Павловны. И жили они на одном этаже. Этот Викторов вообще как?

– Да нормальный мужик, – дал оценку сослуживцу Коломийцев, – толковый следователь, к нам из Курска перевёлся.

– Понял, – принял информацию Игорь и спросил то, ради чего, собственно, и позвонил: – Я бы хотел ознакомиться с подробностями дела, насколько это, конечно, возможно.

– Попробую узнать, поговорю с Викторовым, – выказал готовность помочь Сергей. – Но пока ничего большего обещать не могу.

– Да это понятно, – согласился Шагин.

– А ты с девушкой беседовал? – поинтересовался Коломийцев.

– А то как же, – подтвердил Игорь и усмехнулся, – но, что более важно, с нейбеседовала, – выделил он голосом последнее слово, – и считай, что сняла показания, Муза Павловна.

– О как, – подивился следователь и усмехнулся: – Тогда это серьёзно. – Но всё же переспросил: – Ну а ты-то что скажешь?

– Да сто пудов никаким она боком к этому делу, – твёрдо заявил Шагин. – Ты же понимаешь, я бы к тебе не обратился, если бы были хоть какие-то сомнения. Хотя убийство-то грязное, замороченное.

– Принял, – по-деловому сообщил Коломийцев и завершил их разговор: – Ладно, я отзвонюсь, когда наведу справки, думаю, в течение рабочего дня.

– Договорились, – ответил Игорь.

Коломийцев позвонил, когда Шагин выходил вместе с коллегами из конференц-зала, в котором только что закончилось расширенное совещание.

– Приветствую ещё раз, – поздоровался Серёга отчего-то деловым тоном.

– И тебе привет, Серёж, – отозвался Шагин.

– Слушай, Игорёш, справки по тому вопросу, которым ты интересовался, я навёл. Давай пересечёмся где-нибудь сегодня вечерком и поговорим.

– Ага. – Шагин понял, что, как он и подозревал, не всё просто с этим делом. Да он и не сомневался, что непросто. – Во сколько освободишься?

– Если никуда не дёрнут, то часов в семь.

– Давай тогда поужинаем, – предложил Шагин.

– Отличная идея, – согласился Коломийцев.

Они выбрали кафе, устроившее обоих качеством кухни и местом расположения, договорились теперь уж на конкретное время и попрощались до встречи.

«Чудеса, чудеса, небывальщина!» Сегодня Аглая Сергеевна умудрилась прийти домой не в ночь-полночь и даже не вечер-вечер совсем перед ночью, а в приличные, нормальные девятнадцать тридцать.

А почему?

А потому, что, погрузившись в свои воспоминания об Игоре Борисовиче Шагине и в размышления об убийстве, о следователе Викторове и об улике, украденной ею с места преступления, а также в предположения о том, какие негативные последствия может иметь данное её действие, Аглая и не заметила, как сделала всё, что запланировала на сегодня, и даже кое-что сверх того.

Но, честно признаться, про улики и всё такое прочее ей было не очень-то интересно, мысли о господине Шагине определённо доминировали в голове Глашеньки Зориной.

Выйдя из лифта на площадку этажа, Аглая увидела девушку, стоявшую у дверей квартиры, в которой проживал Антон. Как всякая истинная женщина, Аглая за несколько секунд успела рассмотреть и оценить незнакомку по самым важным, реперным, если можно так сказать, точкам и параметрам. Очень интересная девушка: прекрасная тонкая фигура, тёмные, шелковистые, блестящие и длинные распущенные волосы, никаких накачанных губ и ресниц опахалом, лёгкий, еле заметный профессиональный макияж, подчёркивающий достоинства, а сумочка, туфли, одежда известных классических марок. Девушка высшей пробы и уровня.

Интересно, и что такой дамочке может понадобиться от такого шалопая, как Антон?

– О, – приветливо улыбнулась незнакомка, когда Глаша подошла к своей двери. – Вы, наверное, Аглая, – предположила она и тут же представилась: – Я Элла, сестра Антона.

Шагнула к Глаше и протянула руку для рукопожатия.

– Здравствуйте, – сдержанно улыбнулась в ответ Аглая и показала жестом, что обе её руки заняты пакетами с продуктами, да ещё и ключами, зажатыми в пальцах.

– Приятно познакомиться, – махнув ладошкой на несостоявшееся рукопожатие, продолжала улыбаться девушка. – Пришла вот к братцу, а он не открывает, хотя мы договаривались о встрече.

– Да открываю я, открываю! – одновременно со звуком отпирающегося замка громко и ворчливо донеслось из соседской квартиры.

Распахнув наконец дверь и посмотрев на девушек, Антон довольно разулыбался и первой поздоровался с Аглаей.

– Глашуня, привет! – откровенно порадовался он встрече и двинулся к ней, разводя руки с очевидным намерением обнять.

– Привет! – Глаша отшагнула от его объятий назад и посмеялась, переводя в шутку такой порыв парня.

– Тоша, – дала Элла оценку простоте поведения братишки, – ты снова форсируешь события.

– А что такого? – пожал тот беззаботно плечами. – Я ж Глаше честно признался, что запал на неё.

– Ладно, ребят, – поспешила завершить вечер встреч Аглая, успевшая быстренько отпереть свою дверь. – Пойду я. Устала.

– Подожди! – встрепенулся Антон, мягко придержав Аглаю за запястье. – Мы ж договорились, что сходим куда-нибудь. Давай завтра, у меня выходной.

– Пока ничего не могу сказать, – ушла от прямого обещания Глаша, – не знаю, как у меня завтра дела сложатся.

– Давай телефон, – потребовал Антон, – и не увиливай.

– Постучи завтра часиков в одиннадцать в дверь, – пошла на небольшую уступку потенциальному ухажёру Аглая и, распахивая дверь, обратилась уже к его сестре: – Рада познакомиться, Элла.

– И я очень рада, Аглая, – ответила взаимностью девушка, приветливо и открыто улыбнувшись, и расширила своё заявление: – Давно хотела с вами познакомиться. Брат вами всерьёз увлечён и постоянно о вас рассказывает.

– Ладно, – смутилась, не зная, что говорить на столь прямолинейное заявление, Глаша, поэтому просто попрощалась. – Пока.

– До завтра! – напомнил Антон.

– Да, – ухмыльнулась его настойчивости Глаша, – до него.

И вошла наконец в свою квартиру, закрыла за собой дверь и плюхнулась на пуфик в прихожей. Устала. И пакеты с продуктами тяжёлые – всё в традициях русских женщин: зашла, как водится, всего лишь за хлебушком, а загрузилась по полной программе, еле доперев добро до дома.

А что делать? Доставку заказывать Аглае некогда, каждый день она с утра до ночи в мастерской, а в выходные обычно уезжает в «родовое гнездо».

Приходится вот так.

И неожиданно Глаша вдруг раздражилась на Антона – запал он на неё! Ухажёр хренов, понимаешь, – видит же, что девушка держит тяжести в руках, надрывается, а он, вместо того чтобы помочь, треплется по-пустому, изображая обиженную невинность: телефон она ему не дала, на свидание не соглашается.

– Номер ему, – проворчала Глаша в сердцах вдогонку своим мыслям. – Может, его ещё и усыновить?

Усмехнулась, представив себе подобную картину, и тут же отпустила лёгкую обиду на парня и выдвинутые ему претензии – да ну, о чём говорить?

Смешно.

Поймав интересную мысль, Аглая откинулась назад, опёршись спиной и затылком на стену, собираясь эту самую мысль обдумать-погонять поподробнее. Когда она познакомилась с Антоном, парень ей определённо понравился. Лёгкий, шебутной, далеко не глупый, и речь у него правильная, к тому же весьма симпатичный и, что немаловажно, высокий. И возраст подходящий – ровесник, а если и младше её, то совсем ненамного.

Вот всё вроде бы отлично и прекрасно… а «не то манто», хоть ты как ни примеряй – и всё, ничего не поделаешь. А уж после того, как встретила ММ и даже имела возможность общаться… «Э-э-эх, какой уж там Тоша-Антоша!» – махнула мысленно рукой Глаша.

Не вставая с пуфика, она скинула туфли, стянула перекинутый через голову ремень сумочки, поставила ту на столешницу у зеркала, переступив через пакеты, прошлёпала босиком в кухню и хлопнула по кнопке чайника.

И вдруг раздался звонок в дверь.

– И кто? – спросила удивлённо у себя и у квартиры Аглая.

Квартира предсказуемо не ответила, и Глаша пошла выяснять ответ на этот вопрос самостоятельно.

Посмотрела в глазок, подивилась неожиданной гостье, но открыла.

– Здравствуйте, Аглая, ещё раз, – усмехнулась Элла и спросила: – Разрешите пройти? У меня вопрос на пару минут, не больше.

– Да, конечно, проходите, – распахивая дверь пошире и отступая в сторону, пригласила Глаша.

– Я вот по какому делу, – сразу же приступила к изложению причины своего визита девушка. – Мне презентовали два билета в театр на завтра, но так получилось, что у меня и моего друга, к сожалению, никак не получится пойти. Я хочу попросить вас сходить в театр с Антоном вместо нас. Он очень обрадовался этой неожиданной возможности, но попросил, чтобы я вас уговорила, ему кажется, что вы на него за что-то обижаетесь.

– Да ну, что вы, – возразила Аглая, – ни на что я не обижаюсь.

– Аглая, – положив свою ладонь поверх Глашиной руки, перешла девушка на доверительный тон, – вы на Антошку не обижайтесь, он у нас несколько диковатый. Много учился, ему нравилось учиться, и одновременно работал, поэтому с девушками начал встречаться довольно поздно, да и выбирал подруг в основном таких, что попроще, без особых претензий и ожиданий. О том, как следует ухаживать за серьёзными, умными и утончёнными девушками, понятия не имеет совсем. Но он добрый парень, а вами очень сильно увлёкся.

– Это всё, конечно, приятно, – испытывая неловкость от признаний совершенно незнакомой девушки, перебила её Глаша, – но у меня завтра несколько важных дел, и я пока не знаю точно, как они распределятся по времени.

– Аглая, – мягко возразила Элла, приводя весомый аргумент, – Большой театр. «Жизель».

Глаша посмотрела на неё прямым, изучающим взглядом. «То есть у мальчика подгорает, он изволил влюбиться в нормальную девушку, а не в профурсетку какую-нибудь безбашенную, и сестрица взялась помочь братцу. Ну-ну, – хмыкнула про себя иронично Аглая. А потом подумала: – Большой театр. “Жизель”».

– Ах, – выдохнула она наигранно-бессильно перед масштабом предложения и повторила: – Большой. «Жизель». Не устою, пожалуй, перед таким соблазном. Пусть будет театр, раз такая невероятная оказия подвернулась.

– Отлично! – обрадовалась Элла и протянула Аглае билетную карточку: – Вот ваш билет.

– Сколько я вам должна? – спросила Глаша, рассматривая заветную, недостижимую мечту миллионов людей: билет в Большой театр.

– Ну что вы, разумеется, ничего, это был презент, – уверила её Элла и заспешила попрощаться: – Ну всё, я пошла. До свидания, Аглая!

И шустренько выпорхнула за дверь.

– До свидания… – задумчиво рассматривая билет, протянула вслед Глаша, захлопывая за Эллой дверь.

Всё-таки странно это как-то. Незнакомая девушка преподносит билет в Большой чужому человеку, хотя могла бы продать его за о-о-очень приличную сумму.

Но чего не бывает, пожала плечами Глаша и, подхватив с пола пакеты с продуктами, пошла в кухню.

Как водится, у Коломийцева возник какой-то срочный, неотложный вопрос на службе, а Шагина не терпящие отлагательств дела поймали, когда он уже выходил из своего кабинета. Словом, как бы ни намечали очень занятые мужчины уйти со службы пораньше, но за столик в ресторане они смогли сесть только в начале девятого вечера.

Искренне радуясь встрече, поздоровались честным, сильным мужским рукопожатием и обнялись, похлопав друг друга по спинам, после чего, чуть отстранившись, порассматривали друг друга и снова обнялись. Обычный мужской ритуал.

– Раздобре-е-ел, – посмеивался над другом Игорь.

– Это да, – погладил себя по наметившемуся животу Сергей, соглашаясь, – есть такой момент. – И развёл покаянно руками: – Сам понимаешь: работа сидячая, нервная, а тут ещё жена окончила какие-то кулинарные курсы и пристрастилась печь потрясающую сдобу, пироги с пирожками, вот мы с детьми и набираем вес. Это ты у нас молодой, холостой, свободный, аки орёл, да к тому жеспортсмэн, – хохотнул Коломийцев. – Вон какую мышцу накачал за годы своего увлечения.

– Да не до спорта с увлечениями сейчас, – отмахнулся Игорь. – Живу бы быть с такой работой.

– Ну как же, смотрели прямой репортаж и вас, Игорь Борисович, рядом с президентом лицезрели! – И Сергей похвалил с удовольствием: – Хоро-о-ош!

– Кто? – рассмеялся Шагин. – Я или президент?

– Оба! – поддержал друга, рассмеявшись следом за ним, Коломийцев.

– Ну что, пойдём сядем, – махнул рукой в сторону зала Игорь. – Я подсуетился на всякий случай и столик зарезервировал.

– Вот всегда ты был продуманным, Игорёк, – заметил Сергей. – Не зря тебя на такой объект забрали.

– Не зря, – согласился с таким утверждением Игорь.

Сели за уютный и удобный столик на двоих в небольшой нише у окна, сразу же сделали заказ проводившей их к столику официантке.

– За встречу махнём? – изучая меню, спросил Коломийцев со слышным сомнением в голосе.

– Не, Серёг, – отказался Игорь и пояснил: – Вторые сутки почти не сплю, если сейчас хоть стопарик махну, могу тут же и вырубиться, а ещё дела есть.

Выбрали блюда, сделали заказ и отдали меню официантке. Только когда девушка отошла от их столика, Коломийцев поддержал Игоря в трезвости:

– Мне тоже ещё обмозговать кое-что надо, да и за рулём. – И предупредил строгим, начальственным тоном: – Но в другой раз оба не отвертимся.

– Знаешь, – признался Игорь, – пока в промышленность не сунулся, и на встречи время находилось, и на девушек, даже на кино с театром, а последние года полтора даже спать некогда.

– Зато какой комбинат вы подняли, – с огромным уважением произнёс Коломийцев, усиливая свои слова мимикой и жестом. – Это что-то грандиозное. Моща!

– Это точно, – согласился Шагин, – моща. Вторую очередь запустили под камеры и президентскую отмашку, за пару месяцев в штатный режим войдём, а там хоть немного дыхание перевести можно будет и нормальная работа начнётся, без авралов и гонки. – Он усмехнулся. – Надеюсь.

– Не жалеешь, что из СК ушёл?

– Вот ни разу, – честно ответил Шагин и добавил: – И что из адвокатуры ушёл, ни минуты не пожалел. Во-первых, интересно: другая юриспруденция, совсем иная область знаний, производственные процессы и циклы пришлось изучать. А во‑вторых, масштабы грандиозные, уровня мировых рынков. – Вздохнув, он сам себя остановил: – Ладно, в пару слов не расскажешь. Что мы на бегу перекидываться будем. Мне вон тебя расспросить интересно про повышение, про Светку и мальчишек, тоже не на пять минут разговор. Давай уж на самом деле встретимся без суеты, Гарика с Сёмой выдернем и посидим, нормально пообщаемся вчетвером, за жизнь-дела поговорим.

– А давай организуемся, – с энтузиазмом подхватил идею Коломийцев. – С мужиками я завтра сам созвонюсь, и постараемся все друг под друга подстроиться.

– Всё, забились-договорились, – постановил Шагин, – и заднюю не даём. Дела делами, а жизнь – она ту-ту, как говорит Муза Павловна.

– Ага, помню эту её присказку, – улыбнулся тёплым воспоминаниям Сергей. – Ты ей от меня привет передай.

– Вот сегодня и передам, – пообещал Шагин. – Как раз после кафе к ней и собираюсь ехать.

Официантка принесла их заказ, и, пока расставляла его на столе, мужчины помолчали.

– Ну что, приятного аппетита, – пожелал другу Игорь и признался: – Я голодный до озверения, в обед толком поесть некогда было.

– Та же история, – солидаризировался с ним Сергей.

И замолчали оба на какое-то время, пока утоляли первый, самый неприятный, подсасывающий голод. И, только справившись с салатами и горячим блюдом, приступили к беседе, ради которой, собственно, и встретились.

– Ну что, – поинтересовался с довольным, благодушным от тёплой сытости видом Шагин, откидываясь на спинку стула. – Удивишь чем-нибудь по нашему делу или ничего там интересного нет?

– А вот ты знаешь, есть, – покивал интригующе Сергей.

– Порадуй, – предложил иронично Шагин.

– А вот этого как раз и не обещаю, – стал в момент серьёзным Коломийцев. – После твоего звонка поспрашивал наших про это дело и как-то озадачился всерьёз, а поговорив с Викторовым, так и вовсе сильно подивился. Оказывается, главный взял это дело под свой личный, особый контроль. Казалось бы, с чего? Ну, грохнули бывшего братка, честного бизнесмена Витю Чащина бывшие же дружки, так с ними такое часто случается, издержки прошлой профессиональной занятости, так сказать. Подумал я, прикинул и пошёл прямиком к главному с вопросами, раз уж дело у него на контроле. И выяснились ещё более интересные нюансы.

– Викторов, – предположил Игорь.

– Умный ты, скучно с тобой, – усмехнулся Коломийцев. – Да, Викторов. Я тебе уже говорил, он мужик-то неплохой, дельный и следователь толковый. Только он к нам из Курска перевёлся, да и учился не в столице и наших московских раскладов не знает. Ему фамилия Шагиных и имя Муза Павловна ничего не говорят: ну старушка свидетельница, ну соседка убиенного, подшил её показания к делу и забыл. Сам с ней не беседовал, удовлетворился протоколом дежурного следователя с места преступления. А второе: не поспешил он начать серьёзно копать и прокачивать инфу в том направлении, из-за которого главный-то, собственно, и взял убийство на контроль. А именно с этого и следовало начинать в первую очередь.

– Дела давние, когда убиенный был молод и горяч? – усмехнулся Игорь и поделился своим предположением: – «Кубышка» бригадная всплыла или что-то более кручёное?

– Я ж говорю, неинтересно с тобой, – ответно хмыкнул Коломийцев. – Да, дела давние, тех самых минувших дней. Вводить в курс не буду, сам понимаешь, секретность, но скажу так: Витя Чащин по кличке Батый два месяца назад после встречи с бывшими коллегами, с которой он еле ноги унёс и чуть не отдал богу душу, резко деятельно раскаялся в своих прошлых криминальных проступках и принял решение о добровольном сотрудничестве с органами финансовой безопасности, и не только с ними. И понимаешь, там ребята из РУБОПа в паре с финансистами закрутили такую комбинацию, что смерть Чащина именно сейчас по разным причинам не выгодна никому, ни им, ни бывшим «коллегам» Батыя. Очень невыгодна, – повторил с нажимом Сергей. – Понятно, что мы отработаем все версии его убийства и бывших «друзей» в том числе. Но по раскладу пока никак не вырисовывается их причастность. Ну а поскольку дело на контроле главного, то Викторов и начал слишком уж старательно отрабатывать те версии, что на поверхности.

– Эксцесс исполнителя, – кивнул понимающе Шагин.

– Он самый, – покивал и Коломийцев. – Андрей у нас сотрудник новый, и хоть с крепким послужным, но понятно, что ему необходимо проявить и показать себя на новом месте, вот и старается. Ясно, что девочка эта, Аглая, никаким боком к убийству отношения не имеет, так что можешь Музу Павловну успокоить, никто её протеже не обидит.

– Ты, как я понимаю, доложил о моей первой просьбе навести справки по Чащину и о второй, о наезде на девушку?

– Правильно понимаешь, – кивнул Сергей.

– И что, дело Викторову оставили? – посмотрел изучающе на Коломийцева Игорь.

– Вообще не понимаю, на фиг ты ко мне обращаешься, если сам всё прокачал и заранее знаешь, – покрутил, посмеиваясь, головой Коломийцев. – Главный передал дело мне. Честно говоря, я вообще не понимаю, почему его изначально отдали Викторову. Тут же явный московский расклад тянется с девяностых, связи-завязки, выходы бывшей братвы, а он по местным ОПГ не информирован, реалий тех давних и нынешних и завязок, из них выросших, не знает.

– Подсуетился кто-то за человека, явно же двигают карьеру, раз в столицу протолкнули, а тут дело, которое имеет потенциал стать резонансным, – предположил Шагин.

– Наверняка, но не суть. Мало ли кого и кто толкает и кто за кем стоит, к делу это отношения не имеет. Тем более что теперь его передали мне.

– А знаешь, Серёг, не поздравлю, – очень серьёзно произнёс Игорь. – Что-то мне подсказывает: фиговое это дельце, мутное слишком.

– Да сам чувствую, что явно фигня тут какая-то, – чуть скривился Коломийцев. – Но так вышло, что с твоей подачи я вот вписался, – развёл он руками, смиряясь с неизбежным.

– Упс, – хмыкнул иронично Шагин, изображая извинение.

– А раз уж ты меня под эту фигню подвёл, то давай выкладывай свои мысли-размышления. Не поверю, что ты не прикидывал, что там за расклад с трупом этим, – по-дружески, но всё-таки потребовал Коломийцев.

– Ты дело уже принял? – уточнил Игорь, остро глянув на товарища.

– Да, из-за его передачи и задержался, – подтвердил Сергей.

– Сам понимаешь, я не обладаю информацией: ни экспертиз, ни показаний не видел, документов по делу не изучал, поэтому не могу дать объективной оценки, – напомнил реалии Шагин, но всё же поделился своими умозаключениями: – Оснований полагать, что убили Витю Батыя не профессионалы, и даже не бывшие друганы, и не профи по заказухе, более чем достаточно: не тупо же прибили и не прикопали где-то по тихой грусти, и привет. Нет, его явно показательно пытали и оставили на месте казни. И что-то подсказывает мне, что действовали дилетанты. Причём весьма продуманные, непростые и дерзкие дилетанты, допустившие пока только одну ошибку, даже скорее глупость, за которую можно зацепиться и потянуть и, может, кое-что интересное и вытянуть.

– Какую ошибку? – мгновенно подобрался Коломийцев, сделав «стойку», почувствовав нутром своим следовательским важную информацию.

– Скажу и сдам все чужие секреты, – пообещал Шагин, усмехнувшись метаморфозе в состоянии и поведении друга, вмиг преобразившегося из расслабленного, довольного и сытого, лениво развалившегося мужичка в опасного, собранного, резкого хищника, вставшего на след. – Только придётся договариваться, товарищ следователь.

– О чём? – прищурившись, посмотрел на Шагина острым, изучающим взглядом Коломийцев.

– О девочке Аглае, – вздохнул тягостно Шагин.

– А чего о ней договариваться? – подивился Сергей. – Что она непричастна, понятно, а подписку о невыезде я уже официально отменил, может свободно перемещаться, куда хочет. Но ты же понимаешь, что она проходит основным свидетелем и показания в суде ей всё равно придётся давать.

– Вот о том, чтобы девушка и дальше продолжала оставаться только в этом статусе, мы с тобой, друг Серёга, и будем договариваться, – объяснил свой запрос Шагин.

– То есть она что?.. – склонив вопросительно голову набок, протянул удивлённо Коломийцев.

– Нет, – уверенно произнёс Шагин и покрутил отрицательно головой, – она «ничего», но девочка забрала улику с места преступления.

– Да тьфу ты! – в сердцах ругнулся Коломийцев и раздражённо спросил: – Дура, что ли?

– Как раз таки нет, умная, – вздохнул тягостно Шагин.

И приступил к пересказу того, что поведала ему «не дура» Аглая Зорина.

Аглая засиделась с ноутбуком над разработкой эскизов – эта часть её работы была первым и очень захватывающим этапом создания будущего изделия. Даже не первым, а, скорее, вторым – первым этапом шёл момент, когда Глаша изучала человека, которому предназначалось изделие. Разговаривала, наблюдала за его поведением, отмечая особенности характера, речи, движений, мимики, мыслей-убеждений, даже запахи, присущие только ему.

А потом… потом Аглая приступала к первой ступени настоящей магии: она создавала в своём воображении некую заготовку, стараясь мысленно как бы «срастить» её, соединить с личностью человека. Своим внутренним взором она творила произведение, словно в 3D-проекции, меняя, добавляя или убирая какие-то элементы. И только после того, как находила некую базовую основу, устраивающую её, приступала к эскизам. Впрочем, все последующие этапы её творчества и колдовства над изделием были не менее захватывающими, всякий раз поглощавшими Аглаю целиком и полностью.

По-хорошему давно бы следовало лечь спать, да куда там – ещё ни разу благие намерения отойти ко сну хотя бы до половины одиннадцатого вечера не были реализованы Аглаей в жизнь, так и оставаясь лишь намерениями. Нет, она честно пробовала, пару раз завалившись в кровать в десять часов вечера, – ага, только ничего не вышло. Поэтому, зная, что обязательно увлечётся, напрочь позабыв о всяком времени, Аглая поставила будильник на смартфоне на одиннадцать часов, наивно надеясь, что сможет оторваться от эскизов по его сигналу.

Ну да, ну да. Отложить и спатеньки? Три раза «Ха!».

Оторваться, понятное дело, не смогла, только совсем не дребезжание вибрирующего смартфона и не рингтон, привязанный к зуммеру будильника, вырвал Аглаю из творческого процесса, а звонок в дверь.

– Ну, здравствуйте-приветики! – подивилась и ругнулась одновременно Глаша, разозлившись, что её оторвали от дела, и глянула время на экране. – Без десяти одиннадцать! Кого там принесло?

Отложив в сторону ноутбук, она поднялась с дивана, недовольно пообещав гостю неведомому:

– Если Антоша, то ну его, понимаешь, на фиг: пошлю вместе с сестрицей и Большим театром. Или в Большой театр.

Решительно прошагала в прихожую и посмотрела в глазок.

И откровенно обалдела – да ладно! Что, Игорь Борисович Шагин собственной персоной! Ну ни фига себе! И снова прильнула к дверному глазку.

Фига там или ни фига, да только господин Шагин, таки реально находившийся по ту сторону двери, протянул руку и снова позвонил в звонок, а Глаша, чуть не подскочив от громко задребезжавшего прямо над головой звука, кинулась торопливо-суетливо отпирать замок.

– Доброй ночи, Аглая, – поздоровался и улыбнулся устало Шагин.

– Здрасте, – протянула Глаша, не выходя из ступора, и спросила не в лад, невпопад: – Вы ко мне?

– А что, взрослые дома есть? – усмехнулся с натугой Игорь Борисович.

– Да! – спохватилась Аглая, сообразив, что тупит не по-детски, и тут же исправилась: – То есть нет! То есть… – Она ужасно разозлилась на себя и пригласила гостя нежданного: – Короче, проходите!

И, распахнув дверь пошире, отступила в сторону, пропуская мужчину в дом.

– Извините, что настолько поздно, но я же обещал сегодня вечером рассказать, что удастся выяснить по вашему делу, – пояснил цель своего почти ночного визита Шагин.

– Проходите в гостиную, Игорь Борисович, – заперев за ним дверь, предложила Аглая и поинтересовалась: – Вы не голодны? Могу предложить ужин.

– Благодарю, но нет, – отказался гость. – Только что отужинал, а вот от кофе вашего не откажусь.

– Проходите, – повторила приглашение Аглая. – А кофе я сейчас сварю и принесу вам в комнату.

– Тогда лучше в кухню, – попросил Шагин, – вы будете кофе варить, а я коротенько расскажу новости.

– Хорошо, – согласилась с таким предложением Аглая.

В кухне Шагин с ее позволения снял пиджак и повесил его на спинку стула, на который и сел.

– Я сейчас, – заспешила Глаша, включая чайник, доставая турку, упаковку с кофе и фрукты в сахаре с полок, торопясь побыстрее приготовить угощение гостю.

А когда развернулась от столешницы к Шагину, чтобы уточнить его пожелания к напитку, то так и застыла с туркой в одной руке и со стеклянной банкой, в которой хранила фрукты, в другой. Пока она тут металась переполошенной белкой, Шагин, сложив одну на другую ладони на столе, уткнулся в них лбом, и похоже, что… Да ладно, заснул, что ли? Вот так мгновенно, за минуту?

Аглая поставила на стол турку с банкой, подошла к мужчине и осторожно потрясла его за плечо.

– Игорь Борисович, – позвала она.

– А… да! – подхватился тот, глянул непонимающим взглядом на девушку, в следующую секунду сообразив, где он и почему, потёр с силой ладонями лицо и, посмотрев более осмысленно, объяснил: – Двое суток почти не спал. Извините, Аглая, кажется, я переоценил свои силы. – И предложил: – Давайте так поступим: я сейчас пойду к Музе Павловне и посплю, а завтра рано утром зайду к вам, и мы побеседуем.

– Не надо вам никуда ходить, – решительно заявила Аглая. – Муза Павловна в это время, как правило, уже спит, незачем её тревожить. У меня есть отличный диван, просто замечательный, потому что очень удобный, я и сама на нём иногда сплю вместо кровати. Если вы захотите перед сном принять душ, то всё необходимое для этого у меня тоже имеется.

Он посмотрел на девушку долгим изучающим взглядом, что-то там думая и решая про себя, и, видимо, нарешав, произнёс:

– Давайте.

– Что? – попросила уточнений Аглая.

– Необходимое для душа, что у вас там есть.

Аглая провела его в ванную комнату и принялась показывать и объяснять, где что находится.

– Вот здесь, – она выдвинула ящичек длинного шкафа-пенала, – стерильные зубные щётки в упаковках, выбирайте любую, какая вам понравится. Здесь, – она выдвинула другой ящик, – одноразовые станки, но очень хорошей фирмы и качества, удобные и отлично бреют, если вам надо сейчас или удобней утром. Вот здесь, – она распахнула дверцу другого шкафа-пенала, – мужские шампуни, гели, кремы после бритья и всякая разная парфюмерия, в том числе и в одноразовых упаковках, и здесь же одноразовые банные тапки.

И пояснила наличие в хозяйстве столь широкого спектра предметов мужской гигиены:

– Это квартира брата и его семьи, а Лёшка у нас ужасный эстет, обожает дорогой качественный парфюм и всякую красоту для душа-ванны. Вы пока выбирайте, а я вам сейчас принесу свежее полотенце и чистый банный халат, – расширила она своё гостеприимство.

– Спасибо, – поблагодарил сдержанно Шагин.

А потому что ни на какие словеса «по древу» он уже совершенно точно не был сейчас способен, даже удивляться был уже не в состоянии, настолько сильно его вырубало. Честно говоря, Игорь сильно сомневался, что потянет полноценное принятие душа, но понимал, что надо, слишком уж утомительный и напряжённый день у него сегодня выдался – много суеты, встреч, поездок и дел. Одним словом – надо. Но бриться – не, это уже точно ему не по силам в данный момент.

– Вот. – Приоткрыв дверь в ванную, Аглая протянула полотенце и вафельный мужской банный халат в упаковке. Поинтересовалась: – Вам что-нибудь ещё нужно?

– Нет, благодарю, – отказался Шагин, – всего достаточно.

– Тогда, как закончите, можете сразу ложиться спать, я вам там всё постелю и устрою.

– Спасибо, – поблагодарил Игорь ещё раз.

Утром Аглая стояла у дивана и рассматривала крепко спящего мужчину.

Он лежал на животе, отвернув голову к диванной спинке, засунув обе руки под подушку и скинув во сне с себя одеяло, чем предоставил прекрасную возможность обозревать его великолепное тело.

М-да, приходится признать, что именно таким это тело и было – великолепным. Ну а каким оно ещё может быть у Мужчины Мечты, не шарик же на тонких ножках, хотя… и такие мужчины, наверное, являются чьей-то мечтой, пусть даже и сильно меркантильной, но и на них найдутся любительницы.

А этот… ну красавец же! Прямо-таки скульптурные плечи и спина с проработанными, чётко прорисованными, тренированными мышцами, качается он, что ли? А что бы ему не качаться, к слову сказать, сейчас всякий метросексуал и хоть немного симпатичный-эротичный мужичок качается на радость себе и барышням.

А вот эта конкретная прекрасная спина спящего мужчины перетекает в классные ягодицы, упакованные в трусы-боксеры известной фирмы, братец её Лёшка такие труселя тоже сильно уважает и предпочитает всем остальным. А из-под труселей тех тянулись стройные, длинные, сильные ноги, отличной формы, не перекачанные ни на грамм.

Как человек творческий, занимающийся художественным изобразительным искусством, Аглая откровенно любовалась гармоничной красотой мужского тела, с удовольствием разглядывала спящего гостя, пользуясь его бессознательным состоянием, то бишь глубоким сном этого самого тела.

Вчера Аглая постелила ему на диване и ушла в спальню, чтобы не мешать и не смущать человека, и слышала, как гость, быстро ополоснувшись, прошёл в гостиную, лёг на диван и затих. Причём он даже не ворочался, пытаясь устроиться поудобней, – такое ощущение, что просто рухнул на диван и мгновенно отрубился.

Ну, заснул и заснул, и слава богу. Надо честно сказать, что и на самом деле выглядел Шагин замученным и уставшим до предела: тёмные круги под глазами, желтизна на висках, покрасневшие белки глаз… И как-то вдруг проступили, обозначились морщины, практически незаметные в их первую встречу, так поразившую Глашу.

Аглая подумала-прикинула и решила, что надо всё же поухаживать за гостем по более расширенной программе, коль уж пригласила человека переночевать, и позаботиться о его вещах, раз накормить и угостить ничем не представилось возможности. Особенно если учитывать тот факт, что, даже будучи вымотанным до предела, господин Шагин пришёл, выполняя данное ей обещание.

Достойно же? Ещё как достойно.

Ладно, не суть, хотя, конечно, это важно, что мужчина держит своё слово, но ведь не только за это она решила за ним поухаживать, а ещё и потому, что Глаше просто было приятно. Нет, не так – поухаживать заэтим мужчиной ей было особенно приятно.

Выбравшись из кровати, Аглая тихонько, на цыпочках прошла в большую комнату и, кинув быстрый взгляд на спящего гостя, собрала со стула его одежду, которую он там пристроил, и так же осторожно вышла из комнаты, медленно прикрыв за собой дверь.

«Интересно, что он собирался рассказать, – подумала Аглая, укладываясь обратно в кровать. – Ладно, – посоветовала сама себе не теребить любопытство, – завтра расскажет, а мне тоже давно пора спать-отдыхать, утром поговорим…»

А утро пришло как-то слишком рано и раздражающе «бодро», сообщив о своём наступлении навязчивым незнакомым рингтоном чужого телефона.

Поначалу Аглая вообще не поняла, где и что зудит и играет, умудрившись каким-то образом пробуравиться ей в голову через сон. Проснулась наполовину и, не открывая глаз, прислушалась – так и есть: гудит и наяривает какой-то навязчивый «бодряк».

Просыпаться от всякой заполошной гадости типа кошачьих и телефонных завываний становится, однако, тенденцией, определённо надо что-то с этим делать, как минимум купить беруши. Раздосадованная до невозможности, ещё не проснувшись до конца, Глаша мысленно проорала: «Соседи, сволочи, вырубите уже ваш клятый будильник!»

Но соседи выключать будильник явно не торопились. И, тягостно вздохнув оттого, что какая-то сво… нехорошая личность своим будильником прервала её прекрасный сон, Аглая перевернулась с боку на спину и открыла глаза.

Неизвестно где и чей девайс всё продолжал наяривать, негромко, но и не настолько тихо, чтобы не стать раздражающим доставалкиным. Глаша села в кровати, повздыхала бессильно перед обстоятельствами, выбралась из постели и потащилась в кухню – хоть воды попить, что ли.

И вот на кухне-то как раз и обнаружила «диверсанта», елозившего по столу от вибрации и, надрываясь мелодией на всю громкость, объявлявшего подъём всей округе. Ну хорошо, не всей, а только Аглае и, может, соседям за стенкой.

– Ах вот ты чей, «северный олень», вот куда спрятался, – пробурчала Глаша, только сейчас вспомнив, что сама же и положила на стол этот смартфон, достав из кармана пиджака гостя, когда забирала его одежду для чистки.

Отключила будильник, с удовольствием прерывая завывания утренней побудки, и расстроилась, только сейчас увидев на экране, что время-то всего шесть часов десять минут утра.

Вашу же куролесицу! Могла бы спокойно ещё часа полтора, а то и больше спать в своё удовольствие. И зачем, спрашивается, господин Шагин встаёт в такую рань? М-м-м, предположение первое – качаться? Предположение второе – бегать и качаться? А что ещё, ну не работать же в шесть-то утра, и совсем уж сомнительно, что у него секс по расписанию.

«Надо, видимо, разбудить гостя, раз у человека строгий распорядок дня и побудка назначена на такой час», – подумалось Аглае не то заботливо, не то мстительно, в том плане, что если её разбудил этот чёртов будильник, так его хозяину и подавно грех спать, когда девушка бодрствует.

И решительно направилась будить.

Теперь вот стоит и совершенно беззастенчиво рассматривает практически голого мужчину, если не принимать в расчёт прикрытые трусами ягодицы. Она бы и на них с удовольствием посмотрела, так сказать, в виде «натюрель», но это, пожалуй, в данный момент был бы всё же перебор.

Глаша вспомнила, как однажды, когда они разговаривали о семье Аглаи, Муза Павловна как бы мимоходом – так, впроброс, просто, что называется, к слову пришлось и дополнение в тему – поделилась своими переживаниями по поводу внука Игоря, сетуя на то, что он до сих пор не женат и никак не может создать семью.

Глаша, глядя на спящего гостя, отлично понимала, почему тот в сорок один год до сих пор не состоит в браке и никогда в нём не состоял. Да кто ж такую красоту отдаст в одни руки-то! Это во‑первых. А во‑вторых, найдётся ли такая женщина, которая захочет жить с мужем или партнёром, пусть даже трижды мужчиной её мечты, который совершенно безошибочно и легко способен расщёлкать и «считать» любой её даже совершенно безобидный обман, да к тому же постоянно анализирует подругу-жену, уличая в умалчивании или вранье. Сам при этом обладает великолепным навыком скрывать правду, держать «покер-фейс» и делать чистый, невинный взгляд праведника.

И кому, скажите на милость, нужно такое счастье по нервам при всей его распрекрасной красоте и великолепных ягодицах? Чтобы женщина – и без загадки, без своих маленьких тайн? И больших тайн, тех, что в шкафах, как забытый красноармеец бабушки?

Да сейчас. Серьёзно? Это ж всё равно что пчёлы без мёда и лебедь без шеи.

Ладно, с этим всё понятно, а сейчас хотелось бы решить: будить или не будить? Вот, оказалось, в чём вопрос на самом-то деле.

Нет, решила Аглая, вспомнив, каким измученным он вчера выглядел, пусть человек спит себе – мир, честное слово, подождёт.

А она пойдёт сварит-попьёт кофейку, приготовит что-нибудь вкусное на завтрак и, раз уж проснулась, продолжит работу с эскизами.

Игорь проснулся от ощущения чего-то удивительно замечательного и радостного. Открыл глаза и в первую секунду не понял, где находится: кровать, вернее диван, на котором он лежал, точно был не его. Резко перевернулся и… вспомнил вчерашний вечер и почему, собственно, оказался на этом самом диване.

С удовольствием потянувшись всем телом, непроизвольно, непонятно от чего улыбаясь, Игорь смаковал странное, необъяснимое тёплое и какое-то светлое чувство, которое испытывал. Очень приятно, еле уловимо пахло кофе, тонким фруктовым ароматом и чем-то печёным, блинами или оладьями, что ли.

Позволив себе минуту понежиться в этом удивительном, замечательном состоянии и побыть хоть недолго в светлой неге, Шагин резко сел на диване, спустив ноги на пол, и повертел головой, осматриваясь и не обнаружив своих вещей, которые оставил вчера на стуле.

Вообще-то не понял, куда они могли подеваться. А раз не понял, то следует спросить у человека, который точно знает ответ на этот вопрос. Надев халат и затянув пояс, Игорь отправился на поиски хозяйки, приютившей его на ночь.

– Доброе утро, – войдя в кухню, поздоровался с Аглаей, колдующей над сковородкой на плите.

– Здравствуйте, – приветливо-светло улыбнулась ему девушка и сразу же проинформировала: – Сейчас семь утра, ваш будильник наяривал в шесть, но я не стала вас будить. – И поинтересовалась: – Завтракать будете?

– Буду, и с большим удовольствием, – улыбнулся ей Игорь. – У вас здесь просто потрясающе пахнет.

– Это оладьи с грушей и ванилью, – объяснила источник ароматов Аглая и поинтересовалась: – Едите такое?

– Ем, – кивнул Шагин и оповестил с большим оптимизмом: – Ещё как ем!

– Тогда у вас есть минут пятнадцать, чтобы умыться или душ принять, а я пока закончу и накрою стол, – сориентировала мужчину по времени Глаша.

– А где моя одежда? – проявил любопытство Игорь.

– У нас здесь есть гладильно-обеззараживающий шкаф, – объяснила Аглая, – дикой силы вещь! Брат установил. Ваш костюм, рубашка и носки обеззаражены, вычищены и выглажены, как после отличной химчистки.

– Круто, – поделился впечатлением Шагин и поблагодарил от души: – Спасибо большое. Нет, не большое, а огромное! – исправился он в определении степени своей благодарности. – Очень не люблю облачаться в несвежую рубашку и изжёванный костюм, потом нормально работать не могу, весь день чувствую себя неуютно.

– Вы как мой братец, – усмехнулась Аглая. – Ему тоже приходится каждый день надевать костюм, а работа у него не так чтобы и сидячая: мотается по строительным объектам, и нагрузки физической хватает, он потому и шкаф этот приобрёл. Кстати, рекомендую, невероятно удобно: стерилизация вещей и всё такое, а как он платья шёлковые отглаживает, это же мечта и волшебство!

– А знаете, отличная идея. Серьёзно задумаюсь над таким приобретением, – пообещал Шагин.

– Я шкаф уже открыла, он в гардеробной стоит, рядом с ванной комнатой, найдёте.

К завтраку Шагин явился при параде – вымытым и выбритым до скрипа и облачённым в рубашку и брюки. «Красота!» – подумалось Глаше.

– Ну что, Аглая, – приступил к завтраку и разговору Шагин, – должен сообщить, что я вас сдал.

– Куда? – слишком увлечённая разглядыванием мужчины скромным девичьим взором исподтишка, не сразу сообразила Глаша, о чём он говорит.

– Не куда, а кому, – поправил он.

– Кому? – переспросила Аглая.

– Следователю, который ведёт дело об убийстве, – пояснил Игорь и допил свой кофе одним глотком.

– Викторову? – удивилась и расстроилась сразу же Аглая.

– Нет. Теперь это дело ведёт Коломийцев Сергей Васильевич. Мой бывший одногруппник и отличный следователь. К тому же он знаком с Музой Павловной и очень её уважает и где-то даже любит, – тепло и успокаивающе улыбнулся девушке Шагин.

– И что же вы ему «сдали»? – немного воинственно поинтересовалась Аглая.

– Информацию об ограблении и то, что вы умыкнули улику с места преступления. – И повинился без раскаяния: – Простите, но тут без вариантов.

– И что теперь? – вздохнула обречённо Глаша.

– Да ничего, – успокоил её Шагин. – Заявление об ограблении напишете, сроки подачи ещё не прошли, и показания о своём брелоке дадите.

– И у меня его изымут? Ну как улику? – занервничала Аглая.

– Должны бы, причём обязательным порядком, но пока нет, не изымут.

– Типа вы договорились? – уточнила Глаша.

– Типа да, договорился, – усмехнулся Шагин её вопросу, но внёс коррективы: – Но при необходимости могут и попросить временно передать улику следствию.

– Знаете, Игорь Борисович, – принялась объяснять ему Глаша, – этот брелок для меня много значит. Он мой талисман, я же говорила. Каждый раз, когда я приступаю к изготовлению новой вещи, я как бы обращаюсь к нему, у меня есть совсем небольшой ритуал, и мне кажется, что он мне помогает. – И переспросила, немного смущаясь своих откровенных признаний: – Понимаете?

– Понимаю, – ответил ей Игорь очень серьёзным тоном. – Я поэтому и попросил Коломийцева пока не изымать у вас ваш талисман.

– Спасибо, – искренне поблагодарила Глаша.

– Аглая, вам надо встретиться с Сергеем Васильевичем. Сегодня вряд ли, а вот в понедельник обязательно. Чуть позже он вам позвонит и назначит определённое время. И ещё. Подписку о невыезде вашу отменили. Вы можете спокойно ехать, куда вам угодно, но лучше все же после разговора со следователем.

– Понятно. Спасибо.

– Кстати, – переключил и тон, и тему Шагин, – ещё в прошлый раз хотел вас спросить: как так получилось, что вы стали ювелиром? Это же вроде не очень популярная у женщин профессия?

– Виноваты бабушка, Карл Густавович Фаберже и мои родители, – улыбнулась Аглая.

– То есть группа лиц, склонивших вас к данному деянию? – улыбнулся ответно Игорь.

– Где-то так, – почти серьёзно подтвердила она.

Бабушка Глаши, Полина Степановна, жила в Москве. Собственно, в Москве она и родилась, как и её родители до неё и оба её сына после – отец Аглаи Сергей Валентинович и её дядя Николай Валентинович.

Дядя Коля служил в новосибирском театре и жил с семьёй в Сибири, а Сергей был военным инженером и мотался вместе с семьёй по гарнизонам всей необъятной страны. Но каждое лето братья старались отправлять своих детей к бабушке Полине в Москву. Получалось не всегда и не всех, поскольку с деньгами в те времена было очень трудно всем, особенно военным, но Аглаю общими усилиями и частенько в складчину всей роднёй к любимой бабушке Полине отвозили всегда.

Бабушка с теми внуками, которым удалось приехать, или с одной только Глашенькой на весь сезон перебиралась на подмосковную дачу в дивном месте, рядом с селом под названием Кукушки. Такая там была красота, просто чудо – поля-просторы, которые просматривались с холмов, быстрая и холодная речка, ягодно-грибной лес. Здорово.

Но лес лесом, речка речкой, а обязательным порядком раз в неделю бабушка Полина вывозила внуков в Москву на электричке на какое-нибудь запланированное ею просветительское мероприятие, должное развивать в детях тягу к прекрасному, приобщать к мировой культуре и воспитывать в них хороший вкус к искусству. Полина Степановна водила детей по музеям, выставкам, галереям, концертам классической музыки, а иногда и джазовой, в общем, развивала внуков с большим энтузиазмом.

Вот в рамках данной просветительско-воспитательной программы однажды бабуля привела Аглаю в музей Московского Кремля, где девочка впервые увидела изделия Карла Густавовича Фаберже…

И всё, ребёнок пропал… Семилетняя Глаша конкретно зависла у стендов, где находились выставленные на экспозиции шедевры великого художника-ювелира. Она буквально залипала у каждого изделия, боясь громко дышать, подолгу рассматривая каждую мелкую детальку, каждую золотую завитушечку, каждый камушек и цветочек.

Но абсолютно, до самой глубины души Аглаю потрясло яйцо, называвшееся «Магистраль», в котором прятался золотой миниатюрный паровозик с вагончиками, а на крыше сиял прожектором огромный красный рубин. Глаша устроила натуральную истерику, когда бабушка повела внучку на выход из музея, обливалась бессильными, злыми слезами, уверяя, что не всё успела рассмотреть. Полине Степановне удалось купировать рыдания внучки только тем объяснением, что в других музеях есть такие же красивые яйца и цветы, сделанные этим же великим ювелиром, и твёрдо пообещав, что послезавтра они непременно приедут их посмотреть.

Переполненная впечатлениями и восторгом, не отпускавшим её воображение весь день, Глашенька никак не могла заснуть в ту ночь, а когда всё же уснула, то видела сон: как тот маленький паровозик мчится по маленьким рельсикам в свою сказочную страну, где живут волшебные золотые яйца, скрывающие внутри себя всяческие тайны.

И невероятно ждала обещанного послезавтра, которое потом стало завтра, считала дни и часы, когда снова сможет увидеть эти поразительные, волшебные штучки, сделанные человеком по фамилии Фаберже, и очень хорошо себя вела, чтобы бабуля не передумала и не отменила их поездку.

Надо ли говорить, что все последующие посещения музеев бабушкой с Аглаей были исключительно одной тематической направленности: ювелирное искусство. И только благодаря тому, что бабуля и внучка имели возможность посещать музеи бесплатно, они и могли осуществить столь масштабную просьбу и горячее желание малышки.

А ещё бабуле удалось раздобыть у своих знакомых и друзей несколько великолепных книг с фотографиями разных произведений ювелирного искусства, над которыми Глаша засиживалась часами, настолько всё её существо и воображение захватила и поглотила эта тема.

Родные думали, что это увлечение ребёнка скоро пройдёт. Ну, как бывает у маленьких детей – что-то впечатляет их до потрясения, и если дать ребёнку возможность полностью удовлетворить и насытить свой интерес, то очень быстро эта тема теряет для него актуальность и перестаёт вызывать острый интерес.

Только в случае с Аглаей это правило не сработало, а случилось всё ровно наоборот. С каждым годом тема ювелирного искусства и великих произведений его мастеров захватывала девочку всё больше и больше. Спасибо Богу и Судьбе, что у неё оказались очень мудрые бабушка и родители, которые увлечение девочки поддерживали и всячески помогали его развивать.

Например, бабушка Поля подарила Аглае первую коллекцию камней, такой геологический набор для школьников, где в плоской коробочке, поделённой на одинаковые ячейки, находились совсем небольшие образцы разных поделочных и полудрагоценных камней.

Она же, Полина Степановна, настояла, когда у Сергея Валентиновича появились более-менее приличные заработки, непременно отдать Аглаю в художественную школу.

Так вот и получилось, что к восьми годам Аглая определилась со своим профессиональным предназначением, выбрав, чем намерена заниматься в жизни. И родители, и всё семейство Глаши старательно помогали и поддерживали девочку в этом её необычном стремлении. На дни рождения и праздники все родные и близкие дарили Аглае исключительно то, что относилось к ювелирному делу: камни для поделок, как искусственные, так и полудрагоценные и те самые поделочные, а ещё сырьё для изделий: перламутр, ювелирные нити.

А когда Аглая, окончив школу, поступила в Геологоразведочный университет имени Серго Орджоникидзе на ювелирный факультет, папа подарил дочери-студентке очень, ну просто очень крутой и дорогущий набор ювелирных инструментов и небольшой профессиональный станок для ювелирной обработки.

Глаша визжала и неистово прыгала от счастья, и висела у папы на шее, зацеловывая того от переизбытка чувств и эмоций, и даже плакала от того же счастья и никак не могла остановиться. Всё прижимала к груди то кофр с инструментами, то станочек, то снова кидалась обнимать и целовать папу. А Сергей Валентинович посмеивался, целовал в макушку дочь любимую и комментировал:

– Кто бы мне сказал, когда она родилась, что девочка будет верещать от радости, обнимая шлифовальный станок.

– Конечно, – увлеклась сама своим рассказом Аглая, – если бы не папа и не поддержка родных, вряд ли я бы смогла получить такое образование, поскольку бюджетных мест на мой факультет тогда не было вообще, и при всех моих самых высоких из всего курса баллах при поступлении училась я на платной основе. А потом и в платной магистратуре, и второе профильное образование платное получала, и магистратуру уже по нему оканчивала, и все за папины денежки.

– И что, альтернативы бюджетной не имелось? – заинтересованно спросил Шагин.

– Нет. Но есть колледж, там специальности по этому профилю с бюджетными местами, а платные намного дешевле, чем в университете.

– Но вы хотели в университет, – кивнул понимающе Игорь.

– Да. Только туда, потому что в нашем «разведочном» уникальные преподаватели на этом факультете. Просто уникальные, – повторила с уважительным восхищением Глаша. – Благодаря им я начала работать, ещё учась в первой магистратуре. То есть как работать, не прямо вот работать-работать, а стала делать изделия. Сначала не ювелирные, а кастомные украшения, ювелир – это всё же весьма затратная профессия, простым студентам не по карману. Необходимо иметь свой запас качественных камней и материалов. И с этим помогли родители, но чуть позже. А началось всё с маминой подруги.

Надвигался юбилей тёти Вали, давнишней маминой подруги, ещё со студенческих лет. И Аглая задумала создать для женщины нечто уникальное. Крутила в голове так и эдак, прикидывала, что ей подойдёт, – тётя Валя женщина своеобразная: такая крупная, очень энергичная, шумная, громкоголосая хохотушка и любительница ярких нарядов. Аглая вроде бы придумала неплохой комплект из серебряных серёг и колье с бирюзой, и сделала эскизы, и даже приступила к работе над заготовками, как вдруг в один момент передумала, увидев во сне, какой должен быть на самом деле комплект для этой дамы.

И сделала то, что редко делают ювелиры: два кольца, которые надевались на разные руки, вместо одного, серьги и браслет. А вместо бирюзы использовала алый коралл.

Получилось очень круто. Да что там круто – потрясающе вышло! Аглая сама не могла наглядеться на своё произведение, крутила так и эдак, постоянно улыбаясь от удовольствия.

Переживала, разумеется, ночь почти не спала перед мероприятием и вручением своего подарка юбилярше. И когда тётя Валя открыла футляр и увидела подарок Аглаи, то сначала не могла говорить, задохнувшись от восхищения, а потом прижала Глашу к себе и расплакалась.

Это был триумф! Настоящий!

Под впечатлением от того, что у неё получилась настолько уникальная вещь и красота, Аглая ходила ещё долго, с месяц, не меньше, пока не произошёл один… как бы правильно сказать? Не то чтобы конфликт, но не очень приятный момент – тётя Валя попросила Аглаю сделать нечто подобное тому, что она презентовала ей, какой-нибудь комплект для её начальницы, у которой тоже должен был состояться в скором времени юбилей.

И как бы это была такая просьба… ну, вроде: сделай, пожалуйста, у тебя очень здорово, просто прекрасно получается, ты же студентка, тебе всё равно надо учиться, тренироваться и руку набивать.

Аглая уже готова была согласиться под напором приводимых маминой подругой аргументов: нет, ну на самом деле ей же надо учиться и руку набивать – всё верно. Но тут вмешалась бабушка. Полина Степановна, слышавшая беседу внучки с Валентиной, как бы случайно оказалась рядом и вроде как невзначай поинтересовалась у женщины:

– А ты, Валюш, уже подобрала камни и металл для изделия?

– Нет, Аглае же лучше знать, что понадобится, – ответила, немного смутившись, женщина.

– А на какую сумму ты рассчитываешь? – снова как бы «в простоте наивной» задала вопрос Полина Степановна.

– Ну-у-у… – протянула Валентина, смутившись пуще прежнего.

– Глаш, – тут «вспомнила» бабушка, – я чего тебя искала-то: там мама просила тебя срочно подойти, спрашивала, где твой паспорт. Беги скорее, она там какие-то билеты заказывает.

Глаша и побежала искать маму. И нашла, но только для того, чтобы выяснить, что никакие билеты она не заказывает и дочь не искала и не звала.

– Зато я звала, – ответила на их недоумение Полина Степановна, поднявшись на второй этаж и заходя в комнату невестки. И разъяснила, зачем ей понадобился обман: – Валя, конечно, женщина у нас широкая, масштабная и добрая, но иногда слишком уж расчётливая и хитрованистая.

И, потрясывая указательным пальцем для усиления своих слов, бабушка произнесла важное наставление внучке:

– Запомни крепко, Аглая, любой труд должен оплачиваться. Иначе то, что ты оказала человеку какую-нибудь услугу или помогла дружеским одолжением, очень быстро превратится в обременение. Когда сделал что-то от душевной щедрости, помог раз, помог два – и неожиданно стал вроде как и обязан делать это постоянно, а если откажешь, то человек, которому помог по доброте и от чистого сердца, не просто обидится на твой отказ помогать, а ещё и возненавидит и обвинит во всех грехах. Ты творишь прекрасные вещи, вкладываешь в них душу и сердце, не говоря о дорогостоящих материалах, и если хочешь стать по-настоящему уникальным ювелиром, то обязана ценить своё творчество на высоком уровне, а не разбрасываться почём зря, как дешёвой бижутерией.

– И так она это сказала, – повествовала о своём прошлом Аглая заслушавшемуся мужчине, – что я запомнила эти слова на всю жизнь.

– Да-а-а, – протянул Игорь, – бабушки – это наше всё.

– Точно! – звонко рассмеялась Глаша. – Вот поэтому, когда мой бывший одноклассник попросил меня сделать для его девушки нечто крутое, что можно носить с собой, но не надевая на себя, ну не признавала эта девушка любые украшения, оригинальничала так… Я сразу озвучила ему не самую маленькую сумму, а он взял да и согласился. Ну я и придумала этот брелок, он мне самой необычайно нравился, просто очень-очень. – И спросила у Шагина: – Ну классный же?

– Классный, – подтвердил он.

– Ну вот, – порадовалась поддержке Глаша. – Только к тому моменту, когда я его закончила, парень с девушкой своей разругался и расстался. Забирать заказ он у меня не стал и деньги, кстати, вернуть за него не попросил. Я в тот период мало что делала, совсем понемногу, просто времени не хватало, поскольку работала в большой ювелирной корпорации оценщиком. Это только спустя несколько лет я решилась начать своё дело и осуществить-таки заветную мечту. И то, вероятно, ещё бы долго не решилась, но получилось всё, как мы у нас в России любим: не было бы счастья, да несчастье помогло.

– Какое несчастье? – уцепился за её слова Шагин.

– Обычное, несчастное, – усмехнувшись, ушла от темы Аглая, явно не желая её развивать.

– А сейчас вы делаете ювелирные украшения или всё те же кастомные? – продолжил расспрашивать с большим интересом Шагин, отступив, не настаивая на зацепившей его информации.

– Сейчас я делаю в основном ювелирные вещи, но иногда, редко, если интересный заказ, то и дорогую бижутерию.

– Надо будет у вас что-нибудь заказать, – подумал вслух Шагин.

А Аглая весело и задорно рассмеялась на это его замечание.

– Ох, извините, – попросила она и пояснила свою реакцию: – В ювелирном процессе так не делается. Если вы захотели приобрести что-то ценное, особенное, то начинаете с выбора ювелира. То есть пересматриваете каталоги работ, которые представляют сертифицированные специалисты, и выбираете того, чей стиль изготовления вам больше всего подходит и нравится. Ведь все работают в своей особой авторской манере. После чего вы знакомитесь с самим мастером, и он вам представляет своё, так сказать, портфолио и выставочные образцы, чтобы вы могли, что называется, вживую увидеть его произведения. Если вы убедились, что именно его изделия и манера исполнения вам подходят, то выбираете камни и материал. Либо приобретаете все материалы сами, либо берёте у ювелира, либо через ювелира заказываете по каталогу и обговариваете цену. Вы же понимаете, что в зависимости от камней и имени мастера цена варьируется.

– А в каких пределах работаете вы?

– В очень разных, – не порадовала конкретикой Аглая и повторила: – Очень. Я работаю в определённом сегменте нашего рынка, не превышающем некоего уровня. Проще говоря: с по-настоящему дорогими, именными, крупными камнями не работаю, это отдельный, не самый простой формат в нашем деле. Я, конечно, ценник конский не ломлю, но индивидуальные, заказные ювелирные изделия – это очень дорогое удовольствие.

– Я думаю, что справлюсь. Только пока не знаю, когда и для кого, собственно.

– Как определитесь, дам вам бесплатную подробную консультацию.

– Договорились, – согласился Шагин и попросил: – А ещё вашего прекрасного кофе можно?

– Да, пожалуйста. – Аглая поднялась из-за стола и спросила: – Ну а вы, Игорь Борисович, как стали юристом? Это потомственное, как я понимаю? Пошли по бабушкиным стопам?

– Потомственное, – кивнул он. – Но не только по бабушкиным. Дед мой Архип Кузьмич, муж Музы Павловны, тоже был юристом, только военным. Они и познакомились с ним на конференции юристов.

– А ваш батюшка? – заинтересованно спросила Аглая, поставив перед гостем чашечку с кофе и добавив нарезанных засахаренных фруктов на тарелочку.

– Отец тоже юрист, но больше по научной части, не прикладник. Занимается международным юридическим правом. А вот дядька мой, старший брат отца Игнат Архипович, из семейной династии выпал, став учёным-историком.

– Ну а вы в своём выборе не сомневались? – любопытничала Глаша, сев напротив.

– Ещё как сомневался, – усмехнулся Шагин. – Не хотел ни в какие юристы идти категорически. Правда, в какую профессию направиться, чем хочу заниматься, к чему имею тягу и душа лежит, не знал и не понимал в юности. Поэтому…

Поэтому Игорь Шагин и отправился работать на завод, отказавшись куда бы то ни было поступать по окончании школы. А через восемь месяцев отправился служить в армию, как и положено здоровому восемнадцатилетнему парню, даже не пытаясь «откосить» или прятаться от призыва.

Во-первых, старшее поколение мужчин Шагиных не поняли бы такого поведения, считая, что парень сам отвечает за свои поступки и обязан понимать последствия принимаемых им решений. А во‑вторых, Игорь наивно полагал, что отслужит он легко и просто – подумаешь два года, фигня, – зато за это время как раз и определится, кем хочет стать, какую избрать профессию, на кого учиться и чем заниматься в жизни.

«Ну-ну!» – хохотнула Судьбинушка над розовой картинкой в голове самоуверенного мальчика.

Через месяц службы, находясь в «учебке», ползая по расквашенной земле да по прихваченным тонким ледком коричневым лужам полигона на брюхе и отплёвываясь от брызг грязи, летящих в лицо от сапог впереди ползущего товарища, костерил себя Игорёк Шагин последними что ни на есть словами:

– Ой, вот я му… чуда-а-а-ак. Какого, спрашивается, хрена не поступил-то, а? Сидел бы сейчас на юрфаке и решал: хочу учиться, не хочу, в этом институте или в другом каком. Уж точно не здесь, где сейчас ползаю, как глист в го… Хотя почему как, в нём самом и ползаю.

Хватило пары месяцев, чтобы все наивные пузыри размышлений Игорька Шагина смыло суровой войсковой действительностью. Хотя надо признать, что достаточно быстро Игорь втянулся в определённый армейский распорядок и жизнь, перестроился под новые реалии и систему взаимоотношений и просто служил, тянул эту лямку.

О-очень непростую по тем-то временам начала двухтысячных годов, да ещё и не в самых простых войсках. Нет, ну а как бы он попал в простые и спокойные войска типа банно-прачечных или музыкальных каких при его-то отличном здоровье и фактуре – метр девяносто два ростом и со спортивным стажем волейболиста. Пусть и любительского спорта, а не профессионального, – но здоровый же лосяра.

Ну вот и отправили этого красавца в Приморский край в морскую пехоту – всем большой привет!

В университет на юрфак Шагин таки поступил после службы, с его-то отличным аттестатом и армейской льготой как раз было бы странно, если бы не поступил. А почему все же юрфак? Да вот так: послужил-побегал, поучаствовал кое в чём, в чём лучше бы никто никогда не участвовал, в кое-каких не самых весёлых местах, и как-то так понял, что – ну да, юрфак, а куда ещё – это его дело. И чего, спрашивается, дурак, выкаблучивался?

Хотя… нормально. Игорь не просто не жалел, что пришлось отслужить, отдав два года своей жизни армии и долгу Родине, он даже не представлял, что могло сложиться как-то иначе, да и не хотел, чтобы сложилось по-другому.

Выбрал Игорь Шагин своей специализацией уголовное право, окончил бакалавриат и магистратуру и поступил на стажировку в Следственный комитет по профилю, то есть помощником следователя по уголовным преступлениям. А сдав итоговую квалификацию и получив звание старшего лейтенанта юстиции, Шагин так и остался служить на прежнем месте в СК, только сразу поступил ещё и на заочную магистратуру по специальности договорного права.

Понятное дело, что второе высшее – оно дело платное, и Шагину приходилось вкалывать не только на непосредственном месте службы, но ещё брать и дополнительные нагрузки, чтобы самому оплачивать учёбу. Просить или занимать деньги на дополнительное образование у родителей и родни Игорь отказался, отбояриваясь и пошучивая на их искренние предложения помощи:

– Я у вас не деньгами, а постоем возьму и обедами по выходным.

«Постоем» он взял, поскольку продолжал жить с родителями, а вот обедами взять не представлялось никакой возможности, ибо не было у Шагина этих самых выходных.

За бесконечной напряжённой работой и учёбой Игорь и не заметил, как пролетело пять лет – пять! И осознал этот момент, только когда отец поздравил его с этим мини-юбилеем.

Пять! Игорь реально обалдел тогда. Как так-то? Куда делись? Словно в бездну какую ухнули. Он попытался восстановить в памяти яркие моменты, которые произошли в его жизни за эти пять лет, и… и ничего, кроме некоторых побед по службе, каких-то интересных и сложных дел, не вспомнил. Романы-любови? Романы были, как им не быть у молодого, здорового и привлекательного мужчины. Только все проходные, всё так, на бегу и наскоком, пунктирно и несерьёзно.

Достижения? Достижения тоже имели место, ну а как без них, – получил очередное звание, награждён был грамотами и отмечен начальством, но всё больше выговоры вспоминались и ковровые стойки «смирно» под начальственное обещание выгнать и лишить, если они не раскроют да не задержат.

Подумал Шагин и решил: не, ну его, понимаешь, туда такую работу. Он, конечно, следователь одарённый, по-настоящему крутой стратег и аналитик, да только нет в нём того охотничьего разыскного азарта, той бульдожьей упёртости и той степени фанатичной преданности именно этому, разыскному действу, какая бывает у редких талантливых и гениальных врождённых сыскарей.

Подумал, прикинул так и эдак, посовещался с родными, поделившись своими размышлениями и сомнениями, и рискнул – ушёл из СК. Сдал необходимые экзамены, выполнил прописанные процедуры и требования, получил лицензию, зарегистрировался в реестре и поступил на службу в адвокатскую контору.

Ну кем-кем? Адвокатом.

Тут вам не бесконечный аврал, постоянное напряжение и драйв с нервом, как в СК, тут клиент был в основном солидный, а дела, как правило, финансовые и коммерческие.

Очень быстро Игорь научился искусству ходить в партикулярной одежде, повседневно выглядеть строго-изысканно, выдерживая стиль деловой роскоши даже в самых мелких деталях и мелочах, носить костюмы как вторую кожу и следовать определённому дресс-коду, надлежащему адвокату столь высокого уровня, к которому относилась контора, где он теперь служил.

Поначалу Игорю было реально интересно овладевать новой специальностью, получать по-настоящему ценные знания, навыки, способ мышления, которые он впитывал с поразительной степенью усвоения и адаптации. Он с удовольствием прошёл расширенный курс профессионального профайлинга и специализированный курс психологии, он оттачивал умения владеть собственной мимикой, жестами и скрывать-маскировать свои эмоции и чувства, управляя лицом и реакциями тела.

Всё было интересно, но… недолго.

Как только прошёл этап интенсивной учёбы и овладевания новыми знаниями и навыками, как только работа с его подопечными перестала быть чем-то новым, превратившись в обычную и рутинную, в какой‑то момент Шагин вдруг осознал, что испытывает некий внутренний дискомфорт и отторжение, что ли, возникающие ещё на стадии знакомства с новым клиентом и его делом.

– Меня всё больше начала угнетать необходимость держать внутренний нейтралитет и хотя бы внешнюю доброжелательность по отношению к некоторым клиентам. Поскольку фирма, в которой я работал, занималась делами только определённого ценового уровня с личностями не ниже этого финансового ценза, то и общаться приходилось с весьма обеспеченными и непростыми людьми. Я всё чаще ловил себя на том, что у меня вызывает внутреннее отторжение и какую-то человеческую брезгливость большая часть моих клиентов. А когда понял и отследил в себе этот момент, то принял решение уходить, – совершенно неожиданно для самого себя разоткровенничался Игорь.

Даже не понял, как так получилось, как между ним и Аглаей возник такой тёплый и доверительный контакт. Это было странно и совершенно ему не присуще, но Игорь не испытывал никакого душевного неудобства, рассказывая Аглае о себе и своей жизни, мало того – делал это даже с удовольствием.

«Ну надо же!» – подивился себе Шагин, но не остановился и продолжил свой рассказ:

– Конечно, нездоровым прекраснодушием я не страдаю и довольно терпим к чужим слабостям, поскольку холю и лелею свои собственные. – Он иронично улыбнулся. – И ханжеским морализаторством тоже не обременён. Просто получилось так, что на решение снова сменить направление своей деятельности повлияло несколько факторов, наслоившихся друг на друга. Первое время я на них не акцентировался, занятый освоением нового дела и интенсивной, захватывающей учёбой, приобретением новых навыков.

…А когда он вошёл в определённый, устаканившийся и наладившийся ритм работы, смог перевести дыхание и уже гораздо более спокойно и свободно анализировать себя и свою работу, вот тогда и обнаружил, что не встраивается в эту профессию, как его ни втискивай.

Ну, во‑первых, потому что ощущение себя нанятым работником, человеком, «предоставляющим услугу», как закреплён адвокатский статус в законодательстве, а значит, специалистом, подстраивающимся под запросы клиента, который по определению всегда прав, было настолько не его историей и настолько противоречило внутренним, базовым параметрам личности и характеру Шагина, что его откровенно корёжило.

Особенно после службы в Следственном комитете, где отношение к «клиентам» ровно противоположное, чем у адвокатов. А учитывая тот факт, что большая часть нынешних нанимателей Игоря сплошь и рядом совершали разного рода проступки и дела, нарушающие многие статьи закона и на поверку являющиеся преступными деяниями, то можно представить тот когнитивный диссонанс, который испытывал Шагин, привыкший находиться по другую сторону этих «баррикад» – выявлять и обличать, а не защищать и покрывать.

К тому же никто пока не отменял особые полномочия, которыми наделяют «корочки» представителя карающих органов, и те внутренние ощущения, настройки и возможности, которые они дают их обладателю. И они противоположны полномочиям и возможностям человека нанятого, предоставляющего услугу, пусть и имеющего некоторые правовые преференции. Пусть и в сто раз больше зарабатывающего, чем представитель власти, и одетого хоть в золото и бриллиантами сверху обсыпанного, – но это совершенно разные мироощущения и возможности влияния на других людей.

В общем, не словил Шагин куража адвокатского, и даже офигительные гонорары и способность приобрести наконец собственное достойное жильё и авто, пусть не премиум-класса, но близко к нему, не примирили его с этой ролью и профессией.

Ну и во‑вторых: Шагин поймал себя на том, что порой просто офигевает, откровенно недоумевая, что люди, ворочающие десятками миллионов долларов, евро и рублей, с лёгкостью выкидывающие сотни тысяч на какую-нибудь откровенную лабуду, на хрень полную, влезая в заведомо аферный проект и зная, что он аферный, – эти же самые люди готовы буквально удавиться за пару тысяч долларов или удавить за них ближнего.

Нет, понимал, конечно. С точки зрения психологии и психиатрии это имело вполне конкретное название и классификацию состояния психики. Но чисто по-человечески, по-мужски не мог принять и испытывал какую-то внутреннюю, душевную брезгливость. Особенно когда подобные деятели принимались отсуживать у бывших жён и детей всё подчистую. За такие дела Шагин никогда не брался, но от его «неучастия» дела подобного рода никуда не девались и не переставали быть – просто ими занимались его коллеги.

Вот он и ушёл. Резко, практически в один день: решил – отрезал. Передал все свои дела и уволился.

Но не просто так ушёл в никуда. А в один офигительной мощи проект… находящийся в стадии «ноль», то бишь существующий пока лишь на бумаге, зато подписанной президентом. Только то, что он подписан главным лицом страны, ещё никакой гарантии, что его воплотят в жизнь, не давало – сколько их уже было, таких проектов, доверенных президентом исполнителям и благополучно ими замыленных, слитых под причитания о невозможности воплотить и тихо задвинутых, типа «на перспективу, при более благополучных обстоятельствах».

А вот Шагин рискнул, потому что лично знал руководителя, поставленного на этот проект, который и предложил Игорю возглавить юридический отдел целого консорциума. И знал некоторых его прямых помощников. Вот и встал Шагин рядом с этим мощным человеком, дав себе слово, что сделает всё от него зависящее, и осознав, что способен отдать свыше своих сил и возможностей, чтобы этот проект был реализован.

– И у нас получилось, – нисколько не скрывая ноток гордости в голосе, завершил своё повествование Шагин. – На прошлой неделе президент лично приезжал на предприятие, чтобы перерезать ленточку и дать отмашку на запуск второй очереди.

– Да ладно! – Глаша невероятно впечатлилась его рассказом и не сводила потрясённого взгляда с лица Шагина. – Это… – показала она куда-то в сторону окна пальцем, – тот вот подмосковный комбинат, не сильно понятно производства чего, который показывали по всем каналам и в новостной ленте сети, который президент открывал? Он ещё там интервью большое давал.

– Да, – усмехнулся её восторженной растерянности Шагин, – он самый. И президент, и комбинат. А «непонятно чего», как вы изволили сказать, непонятно людям, не имеющим к этой сфере производства и технологии отношения. Ну ещё и потому, что многое засекречено, поскольку является продуктом так называемого двойного назначения, а в условиях военных действий, которые ведёт страна, это стратегическая тайна.

– О-фи-геть… – ещё сильнее впечатлилась Аглая. – Я вообще-то немного в курсе про масштабы строительства вашего комбината, папенька со товарищи как-то горячо однажды обсуждали, сами будучи крутыми специалистами этого профиля… И, честно говоря, тоже офигевали, причём весьма уважительно. И что, – всё дивилась Аглая и никак не могла успокоиться, – вы главный юрист этого комбината?

– Нет, – уже откровенно посмеиваясь искреннему изумлению девушки, разъяснил Шагин. – Я возглавляю юридический отдел не только самого комбината, но всего комплекса предприятий, входящих в его структуру, то есть консорциума.

– Ничего себе… – протянула Аглая и вдруг совсем уж потрясённо от пришедшей в голову мысли посмотрела на него: – И вы взялись помогать мне в моём деле? В смысле в деле с убийством? – поправилась она и принялась изображать руками нечто, должное, видимо, обозначить невозможность сложить, состыковать очевидную разницу потенциалов: – Это же… настолько несоизмеримые величины: где вы с вашим масштабом, а где… какая-то я со своей даже не проблемой, а ерундой, и убиенный Витя, – как-то совершенно растерялась Глаша.

– Ну, во‑первых, я не занимаюсь вашим делом, им занимается Следственный комитет, а во‑вторых, я просто немного подстраховал бабушкину любимую протеже, милую и талантливую девушку, – разъяснил Шагин свою позицию.

– Ну-у-у… пф-ф-ф… – протянула Аглая и вдруг задорно усмехнулась: – Что ж, плюсик вам к карме, Игорь Борисович. Нет, – поправила она себя, – большой такой, жирный плюсик к карме!

– Надеюсь, – усмехнулся Шагин. И, воспользовавшись настроением девушки и её лёгкой растерянностью, задал вопрос, заставший ту врасплох: – И всё же, Аглая, что за несчастье приключилось с вами, которое помогло вам осуществить заветную мечту и заняться ювелирным делом?

Аглая смотрела на него обескураженно, хлопая ресницами, оторопев от столь резкого перехода и смены темы, но достаточно быстро взяла под контроль свои эмоции и поинтересовалась:

– А вы на работу не опоздаете, Игорь Борисович? Мы с вами и так сильно увлеклись беседой, совсем забыли про время.

– Сегодня суббота, Аглая, – спокойным, ровным тоном напомнил Шагин. – У меня назначено на сегодня несколько встреч и, конечно, есть дела, но все они запланированы на вторую половину дня.

– Суббота… – протянула придушенно пораженная Глаша и призналась: – Слушайте, я совсем забыла, что сегодня выходной. Вообще, у меня работа и работа, хоть в будни, хоть в выходные, без разницы. А всё потому, что не поехала к маме с Васькой. Каждые выходные я стараюсь уезжать к моим, в родовое гнездо. А тут эта дурацкая подписка о невыезде мне всё в голове перемешала.

– В принципе вы могли бы сегодня и уехать, тем более в Подмосковье. Но все же лучше это сделать после того, как пообщаетесь со следователем.

– Ну да, – вздохнула, соглашаясь, Аглая.

– Так что там с несчастьем, Аглая? – напомнил свой вопрос Шагин.

– Ну такая история, не из весёлых, – всё оттягивала она свой ответ. Отвернулась, посмотрела задумчиво в окно и добавила через несколько мгновений: – Хотя как посмотреть. – Снова повернулась к Игорю и объяснила: – Четыре года назад я попала в автокатастрофу. Меня и ещё несколько человек сбила машина, когда мы стояли на остановке и ждали автобус.

…Иногда Судьба хранит человека, наперекор даже его собственной дури, иногда балует и лелеет, иногда бывает неласкова, а иногда засовывает в такую… именно туда.

Наша жизнь полна разных случайностей, как комичных, радостных и положительных, так и трагичных, и сам человек, казалось бы, не способен повлиять на них или предотвратить каким-либо образом.

В тот день Глаша задержалась на работе дольше обычного, засидевшись за срочной экспертизой. Когда долго находишься в одном, да ещё и напряжённом положении, спина устаёт, шея и плечи немеют. Потому, собравшись домой, Аглая сделала несколько движений-упражнений на растяжку застоявшихся мышц и дала себе установку: ничего, сейчас пройдётся до метро быстрым шагом, хоть немного разомнётся.

Ювелирный салон, в котором она работала, располагался на одном из самых оживлённых центральных проспектов, в квартале от станции метро. Обычно на работу и с работы Глаша с удовольствием проходила этот квартал бодренько пешочком вместо небольшой разминки – работа-то сидячая, сосредоточенная, а двигаться надо.

Вот и в тот вечер, попрощавшись с охранниками, она вышла из салона, повернула направо и двинулась к метро. Но, проходя мимо остановки, находившейся шагах в двадцати от ювелирного, Аглая обратила внимание, что люди на ней именно в этот момент дружненько так скучковались поближе к проезжей части. Глаша обернулась, посмотрела на проспект и заметила автобус, метрах в пятистах, наверное, от остановки.

Почему в тот момент она поддалась какому-то внезапному порыву, приняв спонтанное решение проехать одну остановку до метро, а не идти пешком, как намеревалась, Аглая так и не смогла себе объяснить.

Она не любила автобусы и за время работы в этом салоне всего лишь несколько раз пользовалась общественным транспортом: когда плохо себя чувствовала и когда была ужасная погода, ливень или сильная метель.

Вот с чего её потащило на тот автобус в тот день?! Необъяснимо. Но она заторопилась вдруг, заспешила присоединиться к людям, стоявшим слева от корпуса остановки, у самого края тротуара.

Может, потому что Глаша не смотрела на подъезжающий автобус, а думала, как бы ей половчей протолкнуться в автобусную дверь, она не успела осмыслить раздавшийся вдруг панический вопль толпы, шарахнувшейся назад, и одновременно резкий, визжащий приближающийся звук. И сразу почувствовала удар в левый бок настолько чудовищной силы, что её подкинуло вверх и отшвырнуло вперёд, страшно шваркнув спиной обо что-то ребристое и твёрдое.

Аглая потеряла сознание, а пришла в себя от ощущения дикой боли, которая буквально раздирала всё её тело. Она открыла глаза и обнаружила, что полулежит на асфальте, головой и плечами опираясь на что-то твёрдое. Почему-то она могла смотреть только одним глазом, и вот этим самым зрячим глазом первое, что разглядела, – девушку, голова которой лежала у Аглаи на животе.

Девушка смотрела на Глашу обезумевшими от страха глазами, беззвучно раскрывая и закрывая рот, пытаясь что-то сказать. И густая, казавшаяся чёрной в тёмных волосах кровь текла по её голове, расползаясь красным пятном по светлому пальто Аглаи.

В следующее мгновение слух вернулся к Глаше, словно открылся какой-то клапан в её голове, до этого перекрывавший все звуки, и на неё обрушилась дикая какофония, шквал звуков, с болью ввинчиваясь в виски, в мозг – кто-то страшно, надрывно орал на одной высокой ноте, кто-то истерично плакал и стонал, а кто-то громко кричал что-то непонятное…

И страшный, тошнотворный металлический запах крови, смешанный с резкими запахами бензина и гари, казалось, переполнил всё пространство вокруг, перекрыл возможность нормально дышать, забив нос и горло, будто смертельный, густой туман.

Девушка всё смотрела на Глашу, уже не пытаясь открывать рот, чтобы вытолкнуть из себя беззвучные слова, и из её серых глаз уходила жизнь. Странным вывертом сознания Аглая понимала, чувствовала со всей определённостью, что девушка не теряет сознание, а именно умирает, уходит.

Совсем и безвозвратно…

И в тот краткий миг, когда она выдохнула в последний раз и глаза её будто остекленели, лишившись души, Аглая увидела странное: как еле различимый светлый туманный сгусток отделился от неподвижного тела, внезапно придвинулся совсем близко к Глаше, и она различила светлую улыбку девушки, которой наконец удалось произнести слова, а Глаше удалось их услышать.

– Всё у тебя будет хорошо, ты справишься, – прошептали в голове.

Лицо девушки начало истончаться, исчезать, и где-то совсем на грани слышимости и периферии сознания Аглая уловила:

– То, что ты можешь создавать, очень красиво. Смотри…

И сознание Аглаи затопило светом искристо-слепящей цветовой гаммы: переливающийся, прозрачный и лёгкий насыщенно-изумрудный, более тяжёлый и яркий алый, светло-жёлтый, слоистый как слюда, и спелая зелень, и салатный блик, насыщенный сапфир и жемчужная нежность… Все эти субстанции словно плавали, перемещаясь и меняясь местами в потоке, состоящем из золотых и серебряных струй, переплетающихся между собой. И было это великолепное, ослепительное зрелище, невероятной красоты и какой-то поразительной возвышенности.

Очнулась она на койке в реанимационной палате, всё ещё ощущая радостный восторг от того завораживающего света.

– Доченька! – Совсем близко оказалось встревоженное лицо мамы, которая смотрела на Глашу полными боли и непролитых слёз глазами. – Ты очнулась…

– Что со мной, мам? – проскрежетала каким-то чужим, шершавым голосом Аглая.

– Главное, ты жива и пришла в себя, а всё остальное ерунда, – сказала Валерия Максимовна и принялась гладить дочь по голове.

– Ерунда? – переспросила Глаша недоверчиво.

– Ерунда, – твёрдо заверила мама.

Да нет, мама, конечно, была права: главное – Аглая жива и пришла в себя, а не сползла в кому и даже не повредилась рассудком. Да, у неё страшные повреждения – ушибы, переломы, сотрясение мозга, травмы и порезы разной степени тяжести, но всё это поправимо, не смертельно и исцеляется, дай только время.

Кроме одного момента – сильного ушиба и повреждения позвоночника.

Нет, доктора не выносили Аглае окончательный приговор, приковывающий её навсегда к инвалидному креслу, а давали пусть робкую, но надежду: существует-таки вероятность, что она встанет на ноги, снова начнёт ходить и жить нормальной полноценной жизнью, поскольку тяжёлого перелома, смещения позвонков и разрыва костного мозга каким-то чудом не случилось. Но это только вероятность, и даже не пятидесятипроцентная.

Но и не нулевая. И она была – это главное. А пока… пока Глаша оказалась в инвалидном кресле, без реальных и понятных, а скорее туманных и неопределённых перспектив…

– Оказаться в двадцать семь лет в инвалидном кресле – это, знаете, сильно бьёт по психике, – тихо делилась с Шагиным откровениями Аглая, словно неосознанно пыталась силой слов и эмоций притушить те свои былые страхи, душившее её отчаянное бессилие. – Хочешь не хочешь, а пришлось пройти по полной программе те пять пресловутых ступеней принятия неизбежного: отрицание, гнев, торг с Судьбой, уныние… Слава богу, в депрессию я не скатилась… Ну и смирение, само собой. За пару месяцев до той автомобильной катастрофы у нас слегла бабушка Полина. Родителям, да и мне, братьям, невестке – всем было очень тяжело: бабушка уходила, и мы все это понимали. А тут ещё трагедия со мной и бесконечные больницы, операции, реабилитационные центры. И как итог: я оказалась прикована к инвалидной коляске без каких-то ясных перспектив на исцеление.

– А что случилось на той остановке? – так же тихо, как Аглая, спросил Шагин.

– Как обычно у нас происходит, – с деланым безразличием пожала плечами Аглая. – Крутой мажорчик рассекал на своей бесценной тачке, играя «в шашечки» на скорости больше ста двадцати километров. Задел по касательной машину на встречном потоке, его автомобиль закрутило и отбросило. Он проскочил перед самым носом автобуса, протаранил нашу остановку, раскидав людей, как кегли. Пятеро погибли на месте, ещё двое умерли в больнице, а шесть человек выжили, но кое-кто остался инвалидом. Его же ещё и развернуло на остановке, оттого и получилось столько жертв.

– Четыре года назад? – уточнил Шагин, задумавшись, и, не дожидаясь ответа, кивнул: – Я помню тот случай. Он громкий, резонансный был. Виновника посадили, и на очень приличный срок.

– Мне всё равно, – призналась равнодушно Аглая. – Я не присутствовала на суде и вообще не интересовалась судьбой этого человека. И родных попросила вычеркнуть из мыслей, не обсуждать, не думать и не вспоминать об этом преступнике, как будто его нет. Слишком большая эмоциональная и душевная нагрузка в тот момент и так упала на семью, чтобы тратиться ещё и на ненависть, злобу, желание справедливости. Родные со мной согласились, не до урода этого было совсем: бабушка умирала, а в отношении моих перспектив врачи бессильно разводили руками. Так что для нас весь тот судебный процесс прошёл мимо, совершенно не интересно и не актуально для нашей семьи.

– Но вы всё же поднялись и ходите, – порадовался этому факту Шагин.

– Хожу и практически здорова, – улыбнулась немного печально в ответ Аглая. – Просто так получилось, что в один удивительный момент я вдруг чётко осознала, что моя жизнь и моё здоровье зависят только от меня самой. И как всегда, мне помогла осмыслить эту простую истину моя бабушка. Это был последний, драгоценный дар от неё, – сверкнув предательски подкатившими слезами, сказала Глаша.

…Пробыв больше месяца в очередном реабилитационном центре и пройдя по новой все этапы очередного обследования, Аглая предстала перед консилиумом докторов. Тяжко повздыхав, они сообщили, что позитивных подвижек и улучшения её состояния не видят – и это очень, очень не гуд, потому как… бла-бла-бла… Короче, ходить в ближайшее время Аглая не будет. И под «ближайшим временем», судя по кислым лицам врачей, они имели в виду лет эдак пятьдесят, наверное.

Впадать в очередное уныние, тоску и отчаяние от столь жёсткого приговора у Аглаи не имелось никакой возможности, потому что бабушка Полина была совсем плоха. Как сказал лечащий врач бабули, ей оставалось совсем недолго – считаные дни, недели, даже не месяц.

Практически целыми днями Аглая сидела на своей коляске рядом с кроватью бабули и держала ту за руку. Полина Степановна находилась в полном разуме, не бредила и всё прекрасно понимала, до последней секунды оставаясь такой же мудрой, рассудительной и спокойной, как всегда. Когда бабушка приходила в себя, выныривая из бессознательного тревожного сна или болезненного забытья от слабости, они разговаривали.

Вспоминали смешные истории из детства Аглаи, Лёшки, маленького Васечки и двоюродных брата с сестрой, запоминающиеся случаи, что вошли в семейные легенды. Иногда бабуля делилась короткими рассказами о своей жизни.

Глаша старалась при бабушке придерживаться лёгкого, чуть ностальгического тона разговора, где-то со смешком, иронией и юмором, где-то с тенью печали по ушедшему светлому и счастливому времени. И ни словом, ни намёком, ни выражением лица не касалась и старательно избегала тяжёлых и безысходных тем, в том числе и о своей инвалидности.

Внучка постоянно держала бабулю за руку, и однажды Полина Степановна накрыла её ладонь своей, под пергаментной, прозрачной кожей которой проступали беззащитные вены. И сказала, глядя внучке в глаза:

– Глашенька, детка, ты не печалься, что я уйду, это правильный, естественный ход и течение жизни, поэтому отпусти меня светло, без душевной боли. Ведь жизнь, Глаша, это всегда устремление к достижению какой-то новой вершины, радость от побед и преодоление трудностей, увлечение новыми познаниями, будь это интересная книга, прекрасная музыка или общение с замечательными людьми. А у меня уже нет никаких желаний. Ничего меня уже особо не радует и не захватывает моё воображение, нет несбывшихся мечтаний, и совсем нет никаких устремлений, потому что я уже прожила прекрасную, наполненную сильными чувствами, эмоциями и любовью жизнь и всё в ней испытала. А вот ты, Глаша…

– Бабуль… – попросила непонятно о чём, еле сдерживая рвущиеся слёзы, Аглая.

– Послушай, детка, – перебила её бабушка. – Жизнь – это дерзновение помыслов. Каждый человек наделён какими-то умениями, талантами и мечтами. Разница лишь в том, что одним хватает той самой дерзости жить, двигаться вперёд, преодолевая все преграды, совершать ошибки, учиться на них, становясь сильнее и мудрее, и снова двигаться дальше, а другие прячутся за отличным оправданием: «Не могу», «От меня это не зависит», «Обстоятельства сильнее моих возможностей». Так вот, Аглая, – добавила строгости своему тону бабушка Полина, – ничто не сильнее тебя, потому что человек сам создаёт обстоятельства и сам выстраивает свою жизнь. Выстрой свою жизнь так, как ты хотела в самых дерзких своих мечтах. И ничего не бойся. Я знаю, что ты встанешь и будешь ходить, но даже если этого не произойдёт, это всего лишь одно из обстоятельств, к которому просто следует приспособиться, но совсем не вся твоя жизнь.

Через два дня после этого разговора Полина Степановна умерла.

На девятый день ухода любимой бабушки вся семья, как положено по обычаям и ритуальным правилам, поехала на кладбище навестить усопшую и помянуть её рядом с могилой.

Прикинув и посовещавшись, родные решили, что проехать на инвалидной коляске под непрекращающимся второй день дождём по кладбищенским узким, безнадёжно раскисшим дорожкам между могилами не будет никакой возможности – и Аглая осталась дома.

Закутавшись в два пледа, она сидела на веранде и наблюдала, как поливает всё вокруг затяжной дождь, шурша и постукивая ленивыми каплями по крышам и не успевшим опасть листьям, и думала о бабуле.

И внезапно её словно прострелило поразившей мыслью, каким-то невероятным внутренним озарением: а что, собственно, такого с ней, Аглаей Зориной, случилось, что она перестала жить?

Почему она настолько сосредоточилась на своей травме и на инвалидном кресле, отдавая этому вопросу всю себя без остатка?

Ну травма, да, случилась с ней такая беда, и что?

Но она не парализована, не лежит в кровати без возможности шевельнуть ни рукой ни ногой, она не находится в состоянии «овоща», у неё не ампутированы конечности и не тяжёлая контузия. Сколько разных людей со страшными травмами она видела в больницах и реабилитационных центрах, через которые прошла? А сколько молодых людей, потерявших руки-ноги, получили протезы и начали жизнь заново, поставив перед собой новые цели, без нытья и уныния, на реальном позитиве?

А она-то что? Она что, собирается вот так сидеть и всю оставшуюся жизнь себя жалеть?..

– Это было так неожиданно, как какое-то откровение сверху, – погрузившись в воспоминания, продолжала свой рассказ Аглая тихим, доверительным голосом. – Именно тогда, на девятый день бабушкиной смерти, на стылой веранде, во мне что-то перевернулось – и словно жизнь началась, пусть не заново, но какая-то изменённая, новая и сильная. Будто что-то сверху направило и подтолкнуло меня. Наверное, бабуля, – усмехнулась как-то очень светло Глаша. – Не знаю, но только в тот момент я так отчётливо увидела и осознала всё, что произошло со мной… И то состояние, в котором я «залипла» на все эти семь месяцев, осознала так, как, наверное, вообще никогда раньше не понимала и не осознавала свою жизнь и её обстоятельства. Иногда самое лучшее, чем мы можем себе помочь и что можем сделать, – это перестать себя жалеть и оплакивать потерянные возможности и потерянную хорошую жизнь.

– Да, – согласился с ней Игорь. – Только для того, чтобы перестать себя жалеть и оплакивать потерянные возможности, нужны серьёзный характер, воля и сильная мотивация.

– Думаю, что в тот момент у меня этого добра было в избытке, – рассмеялась задорно Аглая. – Я словно очнулась и просто загорелась желанием и стремлением немедленно заняться своим делом. У меня руки и мозг чесались, так мне хотелось окунуться в создание какого-нибудь нового изделия.

…Аглая еле дотерпела до вечера в тот день, ожидая, когда закончатся поминки и уедут те немногие гости, которые приходили помянуть Полину Степановну, а семья наконец своим, узким кругом соберётся в большой гостиной, чтобы ещё раз вспомнить бабулю, посидеть и пообщаться перед сном. Вот тогда она и огорошила родных.

– Пап, мам, я тут подумала и, честно говоря, не поняла: а чего я сижу, собственно? – начала свою сумбурную речь Аглая.

Папа с мамой и Лёшкой обменялись быстрыми, многозначительными тревожными взглядами, и Валерия Максимовна, стараясь говорить очень осторожно, тщательно подбирая слова, как будто «на минном поле», принялась успокаивать Глашу:

– Доченька, мы все верим, что ты обязательно встанешь и снова начнёшь ходить…

– При чём тут встану я или нет? – полностью захваченная своими мыслями и открытиями, недоумённо посмотрела на маму Аглая. – Я вообще не про это.

Папа с мамой и Лёшкой снова быстренько обменялись взглядами, на сей раз удивлённо-насторожёнными.

– Я сама себя спрашиваю и диву даюсь: почему я просто сижу и до сих пор не занимаюсь своим любимым делом? – Теперь взгляд Глаши стал воинственно-вопросительным.

– Глашуня, ты про что? – улыбнулся Васька, посмотрев на растерянные лица родных.

– Я про то, что надо срочно переделать моё рабочее место, приспособив его под коляску. – Аглая улыбнулась потрясённой столь сильным заявлением родне и внесла разъяснение: – Я хочу как можно скорей заняться своим ювелирным делом. Вы мне поможете?

На какие-то мгновения повисла абсолютная тишина, которую нарушил Сергей Валентинович, прохрипев севшим от нахлынувших эмоций голосом:

– Конечно, поможем, Глашуня!

И еле удержался от слезы, прохрипев вдогонку:

– Ну а как же!

– И я помогу! – рассмеялся Васька, кидаясь обниматься к сестре.

И этот его выкрик и смех словно прорвали какую-то мощную плотину – все принялись что-то радостно, громко, на подъёме обсуждать, обнимать-целовать Аглаю, а она смеялась сквозь текущие по щекам радостные слёзы, целовала и обнимала всех в ответ – и маму с папой, и братьев, и невестку Василису, и маленького Артёмочку, забравшегося к ней на колени. И только в тот момент она в полной мере осознала, в каком тяжёлом, бесконечном напряжении и мобилизации всех душевных сил находились её родные люди со дня той клятой аварии, искалечившей её, и как оберегали, как переживали за неё…

– Я настолько упёрлась в своём желании и так загорелась идеей как можно скорей окунуться в творческий процесс, что даже если бы мне не помогали родные, я бы всё равно реализовала это стремление и пробила бы свою идею обязательно, как… не знаю… как черепаха! – усмехнулась заразительно Аглая, подобрав определение той своей устремлённости. – Знаете, черепахи смотрят только вперёд, и хоть двигаются медленно, но способны пройти огромные расстояния, преодолевая все препятствия, двигаясь к своей цели. Понятно и безусловно, что без мощной поддержки семьи, без их всесторонней помощи я в настолько короткие сроки не смогла бы реализовать свою мечту и добиться быстрых и мощных результатов.

…У Аглаи дома и до этого был организован рабочий уголок, который ей выделили в большой мужской мастерской отца и братьев на цокольном этаже.

Но всего за неделю Сергею Валентиновичу удалось сделать проект и воплотить его в жизнь при помощи рабочих его фирмы: для Аглаи сделали отдельную мини-мастерскую, приспособленную под удобство колясочника. А когда Глаша торжественно «приняла сданный объект», то была потрясена не только прекрасным устройством её нового рабочего места, но и подарком от любимого папеньки: ещё один нужный и важный для её деятельности станок красовался на отдельном небольшом верстачке, посверкивая краской на бочках.

Папа же помог и подсказал Аглае, как и где лучше и удобней оформить документы индивидуального предпринимателя для официального открытия своего предприятия, и нанимал специальную машину для перевозки колясочников, чтобы доставлять Аглаю в необходимые учреждения.

А уж с получением первых заказов родня вообще расстаралась вовсю.

Мама с двумя своими подругами, по совместительству жёнами папиных друзей-партнёров (практически родственников и уж точно самых близких друзей), создали и отпечатали в типографии потрясающий каталог всех изделий, когда-либо сотворённых Аглаей. Очень классный получился, с великолепным разрешением и детализацией фотографий. И женщины принялись показывать каталог, рекламируя автора изделий, всем своим знакомым, друзьям и коллегам. Брат Лёша с женой Василисой занимались такой же рекламой на своих работах, да ещё и специальные буклетики раздавали.

А Василий тот вообще привёл к сестре первых клиентов, причём целый табунок – своих друзей и одноклассников, ужасно шумных, раскрепощённых и невероятно энергичных двенадцатилетних подростков.

Вася учился в специализированной языковой гимназии, где углублённо изучали английский и испанский языки, а французский и китайский уже по желанию. Вася выучить китайский желал лет так с восьми и к своим двенадцати вполне прилично мог на нём изъясняться. Вот Аглая иногда и делала для любимого младшего брата всякие затейливые поделки из полудрагоценных и искусственных камней: брелоки, подвески на кожаном шнурке, браслетики и даже крупные заклёпки с китайской атрибутикой на его школьный рюкзак: дракончики, рыба-карп, пагоды, разные символы и иероглифы.

Ваське невероятно нравилось, он страшно гордился сестрой и таким вот своим индивидуальным стилем. Вот братик и толкнул идею среди одноклассников, типа: а вы такое, как у меня, хотите? Друзья-приятели и присоединившиеся к ним некоторые ученики захотели, причём очень как-то горячо и сразу. А Васька, чтобы закрепить их горячее желание, раздал всем буклетики, мол, родителям своим покажите и цены озвучьте: на день рождения отличный подарок.

А потом и вовсе заделался реальным промоутером сестры, раздавая в гимназии буклеты, а каталоги с работами Аглаи показывал учителям, заинтересовав тех отличной, подкупающей оригинальностью идеей подарков родным и близким, выполненных в единичном, авторском экземпляре.

Из всей этой раскинутой родственниками и близкими друзьями семьи «сети», да ещё рекламы в интернете и на маркетплейсе, что дала сама Глаша, потихоньку начали стекаться ручейки первых заказов и достаточно быстро превратились в хорошую такую, полноводную речку. Ну а дальше дело оставалось только за талантом и работоспособностью самой Аглаи и качественной рекламной кампанией, которую взялся осуществлять очень толковый парнишка, нанятый Глашей.

Был ещё один непростой и спорный момент в становлении Аглаи как частного предпринимателя. Она наотрез отказалась брать у родителей деньги на своё дело.

– Вы мне и так невероятно, колоссально помогли, – приводила Глаша тщательно продуманные ею аргументы. – Я ведь знаю реальную сумму, которую вы угрохали на моё лечение, на все эти реабилитационные центры, на специалистов, на коляску и… да на всё! – заводила она саму себя, поддаваясь нахлынувшим эмоциям. – Да к тому же вот уже целый год вы полностью содержите меня.

– Это нормально, дочь, – пытался настоять на своём мнении Сергей Валентинович.

– Наверное, да, нормально, – продолжала Аглая своё выступление, – когда это касается здоровья родных и близких. Но я больше не больна, я просто человек в инвалидной коляске. И всё. Я здорова, я владею прекрасной профессией и вполне способна обеспечивать себя и прилично зарабатывать.

И, заметив, что отец собирается снова возразить, поспешила объяснить главное:

– Поймите, для меня очень важно самой, с нуля начать и поднять своё дело. Справиться. Понимаете? Хотя бы финансово. Потому что то, что вы уже сделали для меня, бесценно. Я возьму целевой кредит, закуплю камни и материал. Благодаря вам не требуется создавать мастерскую, арендовать помещение и приобретать станки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Точная цитата из романа Анатолия Рыбакова «Дети Арбата» (1987): «…Сталин говорит: “Смерть решает все проблемы. Нет человека – и нет проблемы”». В романе речь шла о расстреле военных специалистов в Царицыне в 1918 году. (Здесь и далее прим. авт.)

Вернуться

2

Цитата из стихотворения Евгения Евтушенко «Карьера» (1957).

Вернуться

3

Из фильма «Здравствуйте, я ваша тетя!» (1975) Виктора Титова.

Вернуться