Полина Корицкая
Демоверсия

– Значит, тебе от этого плохо.

– Нет, – возразил Лис, – мне хорошо. Вспомни, что я говорил про золотые колосья.

Антуан де Сент-Экзюпери. Маленький принц

© Корицкая П., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Часть первая
Красное озеро

– 1–

Откуда взялась трещина?

Аня смотрела на витраж, ничего не понимая.

Может, она неосторожно положила стекло на стол или слишком резко прислонила к стене. Или был изначальный брак – и она просто не заметила трещины?..

Потому что слушала музыку.

Возможно, так и было, и все началось с музыки.

* * *

Она прошла наверх, подключила розетки в автомате и открыла кабинет. В глаза ударил свет, и Аня на секунду зажмурилась – от яркого света глазам всегда было больно. Сняв пальто и пересчитав стекла, она обратила внимание на одно необычно длинное стекло. Аня пожала плечами, протерла стол, проверила инструменты и включила музыку.

Вошел Стас, держа четыре грязных прямоугольника выше его роста.

– Сегодня не обрабатывал, извини. Завал полный.

Аня кивнула.

– Все как обычно?

– Да. Только одно стекло очень длинное, выровняй его под шаблон. Вот оно, видела?

Стас вышел, и Аня посмотрела на длинное стекло, которое высилось над остальными непривычным уродцем.

Развернув шаблон, Аня разложила его на столе и закрепила прозрачным скотчем. Потом она подошла к стеклу, провела по нему пальцами – и тут же брезгливо отдернула. Для экономии времени обычно мылась только одна сторона, но «уродец» был слишком грязным. Аня протерла одну поверхность вертикально, а потом взяла стекло, чтобы уложить его на шаблон чистой стороной вниз и уже после помыть рабочую сторону. Но это оказалось не так просто: узкая трехметровая громадина заколыхалась, чуть оторвавшись от стены, грозя переломиться пополам и обвалиться на голову. Быстрым движением Аня перевернула стекло горизонтально, положив край себе на ногу, взяла его сверху, равномерно расставив ладони, и подняла. Потом она аккуратно прислонила край к столу, приподнимая под углом, и уложила стекло на шаблон.

Определив центр, она установила плашки и вымерила размеры рулеткой, чуть не порезавшись при этом об острый край.

Ане часто приходилось иметь дело с необработанной кромкой, и она страшно этого не любила: когда обрезаешь пленку по краю, из-под ножа буквально летит стекло. Надо быть осторожнее.

По комнате плыл вязкий черный голос, а по стеклу растекалась нитяная сетка клея. Фацет – ограненный стеклянный квадратик – надо прикладывать аккуратно, медленно прижимая одним боком, после чего быстрыми точными движениями выгонять изнутри пузырьки воздуха. Потому что после включения УФ-лампы они останутся там навсегда и будут бликовать под каждым солнечным лучом. Лампа горела фиолетовым светом, гелевые ногти светились синим – не больше восьми секунд: этого достаточно, чтобы фацет намертво приклеился к стеклу. Теперь следующий. Обычно на стекло уходило три фацета, но, оценив «уродца», Аня отложила пять.

Она прислушивалась к плывущему голосу, и ей хотелось услышать другой – не по радио, а рядом, у самого уха, – скорее даже почувствовать, чем услышать. На секунду Аня закрыла глаза, уставшие от фиолетового мерцания, и перед внутренним взором сразу возникло лицо – гетерохромное, неповторимое в своей природной асимметрии. Широко распахнутые, как в испуге, разноцветные глаза будто враждовали между собой: темно-карий отталкивал и пугал, а зеленый манил и казался отражением Аниного лица. Очнувшись, она уперлась взглядом во все тот же кусок стекла, в фацет, в каждой его грани продолжая видеть глаза, уже не понимая, кому они принадлежат на самом деле.

Зеркальный взгляд и такое же зеркальное имя: Ян. Словно ее собственное имя перевернули, отрезав одну букву.

«Не думать об этом. Не думать».

Она развернула моток ленты и быстрыми движениями уложила по рисунку. Прикатала и обработала. Музыка плыла над стеклом и почему-то отвлекала и причиняла боль.

«Не думать. Не…»

Она задела острую кромку и порезала палец. Странно, но от этого ей стало как будто спокойнее – теперь у боли хотя бы была официальная причина.

Аня оторвала кусочек бумаги от рулона и приложила к порезу, как делают мужчины после бритья. Но порез был слишком глубоким. На стекло сквозь тонкую бумагу закапала кровь, и это показалось таким красивым, что Аня остановилась и некоторое время просто стояла и смотрела, как растекаются густые капли. Типовой пленочный витраж в цеху – занятие довольно скучное, а так оно будто стало необыкновенным: стекло обретало цвет, и фактуру, и точный смысл.

Опомнившись, Аня оторвала кусок бумажного скотча, заклеила порез и пошла на рабочую кухню налить себе кофе.

Стеклянные порезы заживают долго, муторно. Хорошо, когда есть медицинский клей, и даже обязательно – чтобы какая-нибудь дрянь не попала. Но сначала должна остановиться кровь. Впрочем, с пластырем то же самое, даже если это не пластырь, а просто скотч. Бестолковая полоска намокла и отвалилась, Аня сняла ее и выбросила в пакет, закусив палец.

Резаться – больно, это понятно. Но почему так больно – от музыки?

Валя, рыжая полная фурнитурщица, вывела Аню из раздумий.

– А правда, что ты поешь?

Аня повернула голову и удивленно посмотрела на нее. На Вале был грязный комбинезон. Она сидела на кухне, пила чай и ела колбасу прямо из упаковки. Аня не сразу нашлась, что ответить.

– Ну… Раньше пела. Теперь нет.

– А че так?

У Вали почему-то всегда были жирные волосы.

Аня посмотрела на нее и почувствовала непреодолимое желание все ей рассказать – про Яна, про его Тишину, про чернику, часы и мертвую девочку, про своего бывшего мужа и его жену, про детей… Про музыку.

«Не думать».

– Устала, – сказала Аня.

– А-а-а… – протянула Валя, не переставая жевать, словно теперь-то ей все стало понятно. – Че, порезалась?

– Ага.

– Пластырь дать?

– Давай.

– Ща, доем.

– Ага, спасибо.

Немного подождав, Аня спустилась в подсобку и сама взяла пластырь. Потом села у входа и прикурила. Валя присела рядом, опершись о сломанный станок.

– А откуда ты знаешь?

– Че?.. А, это. Фотку в соцсетях видела. С микрофоном. Ты там красивая. Это не в смысле, что ты щас некрасивая, а в смысле, что там.

– А, – протянула Аня. – Это старая.

Глупо быть красивой в мебельном цеху, где кроме нее только две бабы и несколько пропитых мужиков. Впрочем, неважно, потому что это всего лишь подработка. Основное место ее работы – собственная витражная мастерская, светлая и просторная.

Аня любила открыть двери своей мастерской, взять в руки звенящее прозрачное стекло, уложить его на тщательно отрисованный шаблон и долго подбирать пленки. Свое особое значение имел каждый оттенок, направление мраморных жилок, плавный цветовой переход. Стеклянный лист делался многоцветным, голубые и зеленые пятна плыли по потолку, и мастерская становилась похожей на планету. Несколько движений – и планета заселялась деревьями, птицами, насекомыми. Люди в этом помещении почти не появлялись. А если и появлялись, то совсем не те.

Над цехом дымилась древесная пыль, оседая повсюду желтоватым слоем. Станки, зеркала, ботинки рабочих, их спины и лбы – все носило на себе отпечаток этой пыли. Аня затянулась пыльной сигаретой, вспоминая, как писала Яну из мастерской. Жаль, что он в ней так и не побывал. Аня достала из кармана телефон и прочла старое, полугодовой давности, сообщение: «Ten, kto wyjeżdża, zawsze zabiera ze sobą tylko jedną trzecią goryczy. Dwie trzecie dostaje ten, kto zostaje»[1].

«Не думать об этом. Нет никакой Тишины».

Она затушила сигарету в пепельнице и пошла наверх: нужно было продолжать работу.

* * *

Аня пела всегда.

Когда в детстве они с мамой ехали на троллейбусе, Аня первым делом бежала на место кондуктора, вскарабкивалась на высокое кресло, крытое обычно каким-нибудь половиком, и начинала концерт. Сначала она победоносно осматривала публику, потом быстро вертела головой – не идет ли тетя-кондуктор? – закрывала глаза и делала вдох:

– Пла-а-ачу-у-у! Снова, слы-ы-ыши-ы-ышь, о тебе-е-е-е, люби-и-мы-ы-ы-ый, пла-а-а-ачу-у-у-у!

В этот момент, как правило, не плакал никто. Пассажиры лыбились и ржали в кулак. Где-нибудь к третьему куплету возле своего места возникала фигура суровой, сдержанно улыбающейся кондукторши.

– Та-а-ак, кто это у нас тут? А вот я тебя!

И Аня, взвизгнув, ныряла в проход и утыкалась в мамино пальто.

Но была в их маленьком закрытом городе, Северске, одна особенная кондукторша.

Говорили, что она, пробивая талончики, всегда поет. Что-то вроде:

– Дава-а-айте де-е-енежки-и-и, все ваши-и-и дене-е-ежки, сейчас тало-о-ончики-и-и я вам пробью-у-у…

И однажды они встретились.

В троллейбусе номер четыре было холодно, дуло буквально из всех щелей. У Ани трое штанов и фиолетовые губы. Поэтому петь ими ей даже в голову не приходило: она бежала к заветному креслу погреться. Под ним всегда работала какая-то вечная батарея, волшебная печь, от которой плавилась, трескалась и осыпалась шариками снежная корка на гамашах.

Слава богу, свободно! Аня с разбегу водрузилась на кресло и закрыла глаза, слушая шипение снега на ботинках, коснувшихся батареи. Но вдруг что-то приподняло ее в воздух и шипение прекратилось. Кондукторша без сантиментов взяла ее за шиворот своими огромными ручищами в перчатках с обрезанными пальцами и молча поставила на пол. А сама заняла законное место и сказала неожиданно высоким чистым голосом:

– Де-во-о-очка моя-а-а синегла-а-аза-а-а-я-а-а…

Аня оторопело попятилась назад.

Еще долго ей снилась огромная, заслоняющая верхний свет фигура в перчатках без пальцев. И пальцы торчат из вязаных обрубков – толстые, красные, а на груди покоится несметный кошель.

Больше в троллейбусах Аня не пела. Только в трамваях иногда, да и то – тихо.

– 2–

Пять лет назад, еще только начав заниматься витражами, Аня работала при большой стеклорезке. Однажды попался такой заказ: стекло, полностью оклеенное фацетами разной формы – прямоугольниками, квадратами, ромбами. И все они должны были располагаться встык, хотя вовсе для этого не предназначены: края по умолчанию закрываются свинцовой лентой. Но заказчик ленты не хотел, видимо, это представлялось ему особым шиком. Если бы он только знал, какой шлейф нецензурной брани тянулся за каждым из этих восьми стекол.

Шаблоны были точными. Фацеты подобраны штучно, каждый осмотрен, и все они для проверки укладывались по порядку без клея. Потом их начинали приклеивать, но в середине каждой работы схема обязательно менялась, как в галлюциногенном кошмаре.

– Капец, куда делись два миллиметра?

Злая растрепанная Ксюша брала несколько фацетов и шла обтачивать их вручную. Там уже стояла сонная Инна, большое пятно пота расползалось по ее спине. Фацеты скалывались, перетачивались, недотачивались и бились – и каждый осколок равнялся полной стоимости всего листа. В воздухе висел звон битого стекла, напоминавший звук бесконечно работающего кассового аппарата. Когда Ксюша неправильно взяла стекло, в запаре забыв об элементарных правилах, – за один край, – раздался треск, мат, звон и Ксюша уволилась.

Аня осталась. Вместе с медлительной Инной они доделывали еще пять стекол. За новыми фацетами они ходили пешком по заброшенным железнодорожным путям через овощную базу. Иногда по дороге встречались стаи бездомных собак, и Аня с Инной старались перебирать ногами скорее, осторожно держа каждая свою ручку пакета с тремя – четырьмя коробками стекляшек внутри.

Пятно пота на спине Инны подсыхает и вновь расползается, как плесень.

– Подвинь свое стекло, мы тут вдвоем не влезем.

Инна снимает фиксирующую пленку и двигает лист, но он не двигается. Она тупо смотрит на стол перед собой, совершая руками панические хаотичные движения, – что это, что это, почему оно не двигается? Аня уже понимает, что произошло, но еще надеется на какое-то внезапное чудо, на пробуждение – должны ведь эти галлюцинации когда-нибудь кончиться? Но нет: стекло лежит на том же месте. Оно приклеено к световому столу вместе с фацетами.

– Да как ты это?

– Ну, клей, наверное, затек. – Инна ревет, лицо у нее в пятнах, мокрых от слез, сероватое от волнений и усталости, похожее на бугристый асфальт.

– Настя, что делать?

Подходит дизайнер Настя, смотрит. Пытается подковыривать ножом, заливать спирт. Молчит. Через час ее парень привозит строительный фен, и они вчетвером по очереди пытаются медленно разогреть стекло, чтобы оно отошло от столешницы. Когда стеклянная столешница с грохотом лопается ровно посередине и обваливается вместе с фацетной группой в деревянный поддон, все четверо медленно оседают вдоль стены.

Готовые восемь стекол невероятно красивы. Когда они стоят у окна, вся стеклорезка заливается радужными бликами. Солнечные лучи преломляются миллионами граней и образуют на стене, как под лучом проектора, моря, хрустальные горы и – абсолютную Тишину.

Ту Тишину, которую Ян откроет для Ани только через пять лет, – и Ане покажется странным, что она узнает ее так детально, словно родилась в каганате[2].

* * *

– Каганат Тишина. Ходзэ ту и плаче[3], как дурак. От красоты.

– Есть от чего заплакать.

Аня здесь впервые. Они идут рядом, Ян трогает ее волосы и несет сумку. Аня смотрит наверх и видит огромные, черные кедрачи. Черные тополя имеют такой обхват, что внутри дупла одного из них можно было бы поставить кровать. И прямо там зачать и вырастить несколько детей.

– Давай останемся здесь навсегда. – Аня тянет Яна к дереву. На темном стволе видны трещины, верхушки высохли и обломились. Ян прижимается носом к ее макушке, вдыхая воздух пахнущих древесиной волос, и тянет ее дальше.

– Смотри.

Аня послушно смотрит – и видит необыкновенного цвета озеро. Вода переливается на солнце, искрясь множеством оттенков.

– Это Изумрудное озеро.

– А ты мой железный дровосек, – улыбается Аня, – нам не хватает только собачки.

– Хочешь собачку?

– Нет, не хочу.

Они ложатся на берегу, Аня кладет голову на его колени и закрывает глаза. Ян гладит ее по лицу и что-то тихо напевает.

– Я долго искала какой-то идеальный город. Ну, по типу Изумрудного. Как-то увидела картинку, полную голубых тонов, там весь город – голубой, представляешь? И я представляла себе, что перевезу туда детей и мы будем там жить…

– Вшысцы разэм[4].

– Да. Но, ты знаешь, здесь мне нравится больше. Все-таки голубой город – это из какой-то другой сказки. Давай останемся здесь?

– А разве герои не должны хотеть вернуться из Изумрудного города домой?

– Я не хочу.

– Я тоже.

Они встали и пошли дальше. Кругом были сосны и кедры, под ногами – царство снующих бурундуков. Дорогу преградил огромный, полуразваленный ствол павшего древа.

– Все в мире падет и окончится.

Ане показалось, что лежащий впереди ствол сделан из толстого темного стекла, что он пал и разбился, и сама Аня почувствовала себя разбитой и темной, и мир звякнул. Монитор покрылся тонкой сетью – то ли трещинок, то ли морщин.

* * *

Свинцовая лента легко ложится на стекло и плывет, изгибаясь, по ровной поверхности, как тонкая водяная змея. Порой Ане кажется, что она только запускает эту змейку, а дальше та ползет сама, поворачивая к свету бока и сверкая литой чешуей. И за ней тянется бесконечный золотистый след, как за улиткой – шлейф ее секреций, оставляя четкий, единственно возможный орнамент. И, придя к очередной точке, змея сталкивается с собственным хвостом, образует некое подобие уробороса[5] – только не круглого, а витиеватого, будто танцующего.

За работой Аня часто поет, и тогда змейка бежит стремительней, и насечки на ее коже будто появляются сами собой. Насечки на самом деле нужны для лучшего прилегания («Не руби, перекатывай мягче», – учила ее Ксюша, и так же теперь учила всех Аня), но в такие моменты они были чем-то вроде годовых колец на дереве, только отмечали собой не годы, а минуты, даже секунды. И змея никогда не сбрасывает свою кожу, если только материал не попадется бракованный – тогда верхний слой может полопаться, растрескаться или просто облезть, например, от спирта.

Спирт нужен для обезжиривания стекла. Аня использует технический – он дешевле. Хотя мебельный цех, например, закупает всегда чистый, но пробовать ей никогда даже в голову не приходило: опасно. Если она с ясной головой так резала пальцы, то что могло быть, если бы она опьянела?

Впрочем, такой опыт у нее тоже был. Однажды бывший муж, Влад, принес в ее мастерскую бутылку шампанского и конфеты на Восьмое марта. Было весело, мусорка доверху заполнилась блестящими обертками, но работать стало совершенно невозможно. Так сказать, похихикали и разошлись.

Хихикали они с мужем много. Разошлись – всего однажды.

Аня хорошо помнит, как они пили шампанское последний раз в тот день, когда он ушел. Почему-то они сидели и обсуждали способы утилизации мертвого тела из ванны. Он смаковал подробности и вспоминал, что где-то читал историю о вдовце, топившем своих богатых жен.

– Он просто опаивал их шампанским, набирал для них ванную и массировал плечи. А потом неожиданно, уверенно и четко брал за голову и погружал ее в воду. Ни один судмедэксперт не мог назвать его виновным – в морге констатировали смерть от инфаркта. Его раскрыли как-то случайно, не помню уже. А потом ставили эксперимент с обычным мужчиной среднего телосложения и олимпийской чемпионкой по плаванию. Так она даже трезвая не смогла сопротивляться, еле спасли. Получилось, что мужик изобрел идеальный способ убийства. Забавно, да?

Аня кивала и думала, не наклеить ли в кухне фотообои, – после выезда Влада она планировала ремонт.

– Вот что бы ты сделала, если бы у тебя был в ванной труп?

– Растворила бы его в серной кислоте.

Но ассортимент фотообоев ей совсем не нравился. Никаких. Может, сделать кухню в синих тонах в бохо-стиле?..

– Ты что, это трубы разъест.

– Думаешь, лучше распилить?

– Пилить ты заколебешься. Надо резать хорошим острым тесаком. Как – знаешь?

– По сухожилиям.

Нет, в такой маленькой кухне бохо будет смотреться вульгарно. Да и надоест быстро. Беж?..

– Ага, точно. Только чтобы не забрызгать все кровищей, надо в пакет куски оборачивать.

Куски. Фу.

– Как рыбу при чистке?

– Ну типа того.

Аня вспомнила, как сестра, Светка, выйдя замуж, спрашивала маму по скайпу, как лучше приготовить рыбу. Мама тогда отдыхала где-то на море. Она сказала: «Да очень просто. Берешь ее, падлу, за хвост…»

Аня не любила море, а Светка любила. У нее тоже было двое детей, и тоже девочки, только Анины были старше: Лиле почти двенадцать, Иде четыре.

В средиземноморском стиле? Аня поморщилась. Нет, витраж, который два года назад был сделан на окне, разделявшем кухню и ванную, не впишется в такой интерьер по цветовой гамме.

На кухонном столе стояла недопитая бутылка шампанского, в ванной капал кран. Между ними на маленьком окошке расцветали красные цветы, будто плывущие в темной воде, и лепестки были похожи на рыбьи головы.

– 3–

Свою супружескую жизнь Аня выкопала из снега.

За несколько дней до свадьбы они с Владом сильно поссорились. Аня уже совсем не помнила причины внезапной ссоры, помнила только злое равнодушие, насмешку и его голову, обрамленную черными накладными наушниками. В комнате спали дети, «молодожены» громко ругались на кухне. Большой серый кот по имени Пух жался к батарее. Аня стояла у окна, задушенная собственным бессилием, и ощущала, как сквозит из щелей деревянной рамы.

Что она чувствовала к этому человеку, с которым прожила столько лет? Она уже не могла бы ответить. Они так много пережили вместе, что это было как будто неважно. Ей нравилось с ним спать, если они спали вместе, нравилось пить вино, если они пили вместе. Было так весело, так по-родному. Как там у Хемингуэя? «Ешь с ним, пей с ним»?.. А главное – у них были дети.

На улице был сильный ветер и шел снег. Из окна дуло, Аня куталась в белую шаль с кистями, подаренную когда-то мамой. Кот забился под батарею и смотрел на нее своим странным внимательным взглядом. Капал кран. Щелкала компьютерная мышка. На лице ее будущего (будущего?) мужа застыло выражение нахальной чувственности.

– Господи, да когда уже мы сделаем ремонт…

Аня сказала это тихо, как бы самой себе, не ожидая ответа, но Влад внезапно оторвал взгляд от экрана и произнес исподлобья:

– Никогда.

Аня оторопела.

– Мы же нищие, Аня.

Потом вдруг рассмеялся:

– Да не переживай ты так! Окно заклеить надо. Уж скотч-то я купить пока могу.

И тогда Аня побежала.

Квартира была небольшой, но она очень долго бежала по ее коридору, бежала, цепляясь за косяки и спотыкаясь о вырванные бруски паркета. Она бежала, чувствуя, как за ней волочится холод, окаянный сквозняк, она бежала, и под ногами текла вода из сломанного крана с перепутанными температурными режимами. Она бежала, перепрыгивая через разбросанное по всей квартире «никогда», ржавое, торчащее кусками арматуры из половиц. Добежав до тумбочки, она дернула ящик, взяла кольцо и побежала обратно, в кухню. Достала кольцо из пакета и выбросила его в форточку.

– Свадьбы не будет.

Накануне торжества они помирились.

– И что делать? – спросила Аня. – Я же выбросила кольцо. Ты можешь его найти?

– Ты сумасшедшая. Там сугробы под окном.

– Но ты ведь даже не попробовал!

Влад дернул плечами, оделся и вышел на улицу. Через пять минут он вернулся.

– Я попробовал.

Аня вздохнула.

Она прошла в комнату. На плечиках висело ее свадебное платье и фата. Фатиновая юбка, украшенная стразами, слегка поблескивала в сумерках, по бюсту расползались синие цветы. Аня надела джинсы. Обулась. Взяла фонарь и вышла из квартиры. Закрывая дверь, остановилась, открыла обратно. Вошла, разулась, нашла в ванной комнате детский полуигрушечный веник, в коридоре отыскала желтую лопатку с длинной ручкой – и снова вышла.

На улице было темно. Аня встала под собственными окнами, растерянно глядя на сугробы.

Наверное, трещина была уже тогда, в одном из сугробов, но обнаружит ее Аня только через несколько лет.

* * *

«Сегодня я точно не встану», – подумала она и посмотрела на телефон. Заставка демонстрировала горный пейзаж с цветами у подножий. «Каганат…» – мелькнуло в голове, и Аня раздраженно смахнула заставку: это ее больше не касается, она не вернется в Тишину никогда.

Была суббота, около часа дня, и дети давно проснулись – Ида смотрела мультики на кухне, а Лиля уже ушла в музыкалку на занятия.

Аню снова накрыла волна жара, переходящего в озноб. Впрочем, температуры, кажется, не было. Аня не проверяла: ей было все равно. Она хотела только лежать и лежать, не открывая глаз, но нужно было хотя бы высморкаться, что ли, дойти до туалета, а заодно и покурить.

Аня вышла на балкон, закурила и посмотрела на телефон. Там была эсэмэс с пометкой «Одну минуту назад».

«Посмотри в окно на кухне».

Номер был неизвестным. Кто это мог быть? Что это значит? Аня сидела, кутаясь в шубу, волны дыма и жара, и ничего не могла понять.

«Как я могу посмотреть в окно на кухне, если я на балконе?» Не докурив до конца, она затушила бычок, вышла, сняла шубу и прошла на кухню.

Ее маму всегда смущали открытые шторы. Аню это не заботило никогда. Она могла бы пройти перед ними вообще голой, если бы ходила в таком виде по дому, – поэтому и сейчас подошла, даже не набросив халат на голубую сорочку.

Напротив окон стояло бежевое здание с серыми панелями, тоже совершенно голое. Когда Аня переехала с бывшим мужем в эту квартиру, ее раздражал такой вид. Она даже думала написать в какую-нибудь инстанцию, чтобы ей разрешили покрыть эту монотонную стену цветами и листьями. Пусть бы там лучше росло дерево – например вишня, – а вокруг летали птицы, везде птицы – на ветках, на стволе, у корней. Можно бы еще вырастить у основания грибы и ландыши.

Постепенно Аня привыкла к этой стене, но помнила о своих непосаженных ландышах. Странно было видеть, как все вокруг меняется, а стена остается такой же. Изменилась квартира после ремонта, изменилась Аня, а уж дети как вытянулись…

Ян стоял у этого здания, на границе черного подножия вишни и снега. Линия, переводящая черный цвет в белый, была абсолютно четкой и прямой. Ян стоял на бежевом фоне в своей черной куртке, словно какие-то высокие, самые-самые высокие инстанции выдали наконец разрешение – и кто-то нарисовал на стене фигуру черного человека с белой головой. Он стоял на границе миров, на пороге двух инстанций, чуть не наступая на Анины не нарисованные ландыши. Может быть, Аня сама нарисовала его фигуру, пока спала в полубреду, только не помнила этого.

Ян смотрел на Аню и улыбался. Она засмеялась, облокотившись о микроволновку на подоконнике, и обхватила голову руками.

* * *

Снег лежал плотными слоями, мертвыми изнутри. Где-то между ними было кольцо.

Сначала Аня прошла за ограждение под окнами и просто осмотрелась, светя фонариком под ноги. Везде было предсказуемо пусто и бело.

«Начнем отсюда», – сказала себе Аня и стала разгребать снег. Для этого она попыталась приблизительно определить траекторию полета кольца из форточки в сугроб.

Хотя «разгребать» – слово совсем неподходящее: она сначала как бы «откусывала» кусок сугроба лопаткой, отводила его в сторону и медленно разметала веником в свете фонаря. Внимательно осмотрев каждый слой, она продвигалась дальше.

Больше всего это было похоже на археологические раскопки. Аня будто рылась в отжившем мире собственной памяти, пытаясь отыскать причину того, что она сейчас здесь, с промокшими коленями и замерзшими руками. Она «кусала» сугроб за сугробом, разметала слой за слоем, пытаясь понять, сколько времени уже занимается этим странным делом и не хватились ли ее дома. Но нет, никто не звонил, а сугробы не кончались, и был только снег, и ничего, кроме снега, не было.

И вдруг в одной из снежных трещин ее внимание привлекло что-то мелкое, белое, неопределенное. Она сама даже не поняла, как обнаружила это – белое на белом, но обнаружила. Взяла. Это была бирка от кольца, надежно соединенная с самим кольцом.

На кольце было семнадцать маленьких камушков – микроскопических фианитов голубого цвета. По правде говоря, Аня обожала его, потому и отправилась искать в сугробах среди ночи. Потому и не смогла пройти мимо, увидев в случайной ювелирной лавке, и купила его себе сама незадолго до свадьбы.

Она положила кольцо в рукавицу, будто пытаясь согреть, и пошла домой.

* * *

– Мне скучно, – сказала Ида, пытаясь влезть Ане на колени.

Ане было некогда, она собирала вещи: уже завтра дети уедут к бабушке, бывшей свекрови, и начнется ремонт.

– А ты порисуй, – попыталась отвлечь внучку Анина мама.

– Бабуля, я уже рисовала.

– Давай, нарисуй что-нибудь для дедушки. Я отвезу, он будет рад. Ты же давно не приезжала.

– Не хочу.

Аня закатила глаза. Надо было что-то придумать, иначе все равно житья не даст.

– А давай… рисовать портреты, – осенило ее вдруг.

У Иды загорелись глаза.

– А как это?

– Ну, ты будешь рисовать меня, а я тебя.

– А Лиля будет рисовать бабулю! А бабуля – Лилю!

Бабуля всплеснула руками:

– Ой, ну я не умею…

– Тогда ты будешь позировать, – сказала Аня, достала карандаши и раздала детям по листочку.

Стало тихо. Все начали рисовать, только Анина мама просто смотрела и улыбалась.

– Эй, поверни голову обратно! – крикнула Лиля Ане.

– Но я же рисую!

– Я тоже.

Аня повернула голову, но тут возмутилась Ида.

– Мама, я тебя уже с другой головой рисую, повернись!

Аня рассмеялась и погрозила ей пальцем.

– Все! – Ида ликует. В пять лет она рисует уже очень хорошо, и при этом быстро.

– А теперь рисуй Лилю.

Все трое по очереди рисовали друг друга и, конечно, бабулю. Получалось очень по-разному. У двенадцатилетней Лили была уже выверенная техника, свой графический стиль – она рисовала только простым карандашом и черной гелевой ручкой. Ида – цветными карандашами. Аня – тоже, но в более пастельных тонах.

На первом ее рисунке была Лиля.

У Лили длинные ноги в коротких розовых шортах и оранжевая футболка. На рисунке Ани она – сплошь ноги и руки, острые локти и выпирающие коленки. Когда Лиля была маленькой, руки у нее были слабыми – постоянно случались вывихи. Аня рисовала короткими штрихами тени на Лилином лице, а волосы сделала распущенными, лежащими на плечах волнами, сплетенными на кончиках в тугие локоны. Тщательно прорисовав зеленые глаза, длинные темные ресницы и брови, она изобразила в руках дочери скрипку, на которой Лиля играет с шести лет.

На втором рисунке Ида.

Она – сплошной улыбающийся рот, в котором виднеются маленькие блестящие зубки. Аня изображает ее широкими, размашистыми движениями. На ней домашнее платье, которое когда-то носила Лиля. А под ним – трусы, которые тоже когда-то носила Лиля. Руки у Иды свои собственные, но с ними тоже как-то не задалось: уже три раза ломала. Аня рисовала подвижные тоненькие ручки, ошибалась, стирала ластиком и рисовала заново. Волосы у Иды торчат в разные стороны непослушным пушком. Зеленым карандашом Аня очертила радужку глаз.

На третьем рисунке мама.

Мама устало улыбалась. С возрастом она немного располнела, но это ее не портило: в волосах не было седины, морщин на лице немного. Она сидела, одетая в синий халат в мелкий белый горошек, черные колготки и носки – ей почему-то часто было холодно, хотя дома жарко, и это вызывало у всех легкое недоумение. Руки, сложенные замком, спокойно лежали на ее коленях. Поза расслабленная, спина прямая. Насколько Аня знает, мама никогда ничего себе не ломала. Аня аккуратно прорисовывала контуры тяжелой груди и спокойного, объемного живота синим карандашом, обозначая горошинки пустыми кружка́ми, когда Ида протянула рисунок:

– Мама, это ты!

Аня взяла рисунок, посмотрела и улыбнулась. Волосы светлые, слегка волнистые, чуть ниже плеч. Глаза – цвета бутылочного стекла. Она узнавала и не узнавала себя, маленькую Иду в себе, маленькую Лилю в себе. Ида нарисовала даже пару небольших морщинок, и Аня узнавала в себе свою маму. На портрете Аня улыбалась, и ямочки на щеках – общая семейная черта – были обозначены небольшими точками. Ида умела ловить мамину радость, и на рисунке Аня выглядела счастливой.

– 4–

– Влад, когда ты наконец заберешь свои вещи?

Зажав трубку плечом, Аня меняла лезвие.

Лезвие всегда должно быть острым, иначе работа тормозится: пленка прорезается тяжело, руки двигаются медленно. Некоторые мастера эти лезвия пробуют затачивать. О да, Аня работала с такими: при заточке на них всегда образуются зазубрины, которые рвут пленку. Ну их на фиг.

– Послушай, а почему меня должно беспокоить, куда ты их перевезешь? Ты понимаешь, что у меня своих вещей хватает, куда мне девать еще и твои?

Аня раздражалась. Она провела ножом по пленке, нажимая сильнее, чем нужно, и кончик лезвия обломился, отскочив в сторону.

– Влад, я уже давала тебе неделю. Две недели назад. А почему ты думаешь, что у меня все проще? С чего ты взял вообще? У меня ремонт начался, я даже свои вещи выбрасываю! Почему я сейчас должна думать о твоих шмотках, вместо того чтобы работать?

– Я не могу забрать вещи. Я вчера на улице ночевал.

Аня закрыла глаза.

– Почему?

– Потому что не получилось вписаться туда, куда я собирался.

– Меня. Интересует. Только. Одна. Вещь, – сказала она, чеканя каждое слово. – Почему меня должны волновать твои проблемы, а тебя мои – нет? Почему ты не можешь хотя бы раз решить все самостоятельно? Ведь ты же можешь решить?

– Не могу.

– Вот поэтому я с тобой и развелась. А сейчас я по-человечески прошу тебя оставить меня в покое и дать поработать.

– Ой, да че ты там работаешь? Знаю я твою работу…

Аня побелела.

«Возьми себя в руки», – приказала она себе, положила телефон в карман и обернулась. За спиной стоял Стас и смотрел на нее, открыв рот.

– Что-то случилось?

– Нет. У меня все очень хорошо. Ты обработал кромку?

* * *

Шел ремонт, кругом клубилась белая пыль, проникавшая во все углы, несмотря на меры предосторожности. Всю мебель запихнули в детскую и кухню, и в шестиметровой кухне было не протолкнуться.

Ремонт начали с большой комнаты, обмотав все предметы стрейчем. Сложнее всего было замотать пианино – старинный немецкий инструмент, играть на котором никто не умел, но понемногу училась Лиля. Хоть крышка и была закрыта, сейчас на пианино исполнялась пьеса. Аня не знала, бывают ли пьесы больше чем на четыре руки, но у них была на шесть. Они заматывали его втроем: мама держала рулон пленки, Аня старательно закрывала инструмент, а один из рабочих помогал, прихватывая скотчем, где необходимо. Пианино казалось Ане огромным неуклюжим младенцем, которого нужно спеленать, и она пеленала – в пленку, потом в простыню, потом в еще одну, и еще, – оглаживая каждую складочку спящего деревянного тела.

Казалось, пыль в квартире перестала оседать навсегда. Она просто стояла в воздухе, сквозь нее светило солнце, под ее потоками двигались люди. Иногда Аня завороженно смотрела, как в мельчайшем белом конденсате перекатывались мускулы рабочих, блестящих от пота.

Было очень жарко. Аня просыпалась мокрая и белая, как непросохшая известковая стена. Все вокруг было белым, и чем больше они с мамой мыли и подметали, тем белее становилось. Когда Аня вечером подметала коридор, она чувствовала себя дворником во время снегопада.

Тяжелее всего был бесконечный шум. Снегопад – он тихий, спокойный. А здесь творилось черт знает что: рабочие перекрикивали музыку, постоянно что-то сверлили, приколачивали, перемешивали. Марья Дмитриевна нескончаемо мыла и готовила. Аня непрерывно варила кофе.

Электрик Женя пьет черный, без сахара. В комнате что-то упало, раздался громкий мат. Аня поморщилась, поставила чайник. Штукатурщица Лида пьет кофе с двумя ложками сахара и молоком. «Ого, да здесь трещина по несущей стене!» Ложечка стучит о кружку, в стену ударяется лепешка штукатурки, мама с булькающим звуком елозит тряпкой по полу.

Аня остановилась и закрыла глаза.

Трещину в стене заштукатурили, и ее больше не было видно. Но даже сквозь закрытые глаза, сквозь слои шпаклевки – Аня видела ее.

Такую же трещину она увидит несколько лет спустя – в другом доме, в другой стране, но только – внутри себя самой.

* * *

– Ты веш[6], что настоящие шаманы во время камлания всегда надевают на глаза специальную повязку? Такую как бы бахрому. Чтобы он мог что-то видеть, но никто не мог бы увидеть его зрачки.

Ян сидел рядом на стуле в одних трусах и курил тонкую глиняную трубку. Аня смотрела на него почти не дыша. Иногда он поднимал руку, поправляя повязку на волосах, и тогда в его плечах будто перекатывался валик. Аня смотрела жадно, стараясь запомнить, не упустить, и так же жадно слушала.

– Почему?

– Потому что в этот момент у шамана в каждом глазу пиздец.

Аня рассмеялась.

– Вот поэтому я пою почти всегда с замкнентыми очами[7], – закончил Ян начатую мысль.

– Я тоже.

Кажется, она хотела сказать что-то еще, но заметила взгляд Яна на себе. Он смотрел на нее так, как, должно быть, смотрят шаманы во время камлания.

– Не смотри на меня, а то я не могу говорить.

Она замерла.

– То есть нет, смотри. Смотри. Смотри. Смотри.

Не отрывая от него глаз, она спустила бретельки с плеч, и сорочка соскользнула на пол.

Ян продолжал смотреть ей в лицо, в глаза, будто у нее не существовало тела, словно ее руки и ноги отменились за ненадобностью, словно она была абсолютно бесплотна, беспола, бестелесна. В эту секунду не существовало даже человека, сидящего напротив, – все его тело рассыпалось на шарики мускулов, оставались только глаза, и от нее оставались только глаза, и в каждом из этих глаз, на дне зрачка, светился необъяснимый яростный пиздец.

* * *

Вскоре после начала ремонта мама уехала к родственникам, и Аня осталась руководить процессом.

Утром она бродила по строительному магазину с тележкой, груженной плиткой и обоями, с картонным стаканом кофе в руках. Вернувшись оттуда, показывала электрику, где устанавливать розетки, принимала доставку стройматериалов и проектировала большой шкаф-купе в комнату. Запасы кофе поистощились, и Аня решила, что Лида и Женя могут сами себя им обеспечить.

А по вечерам она оставалась одна.

Одна!

Это слово казалось ей воплощением роскоши. Она ложилась на пол, прямо поверх пленки, закрывающей свежий линолеум, смеялась и катала во рту это новое, прекрасное слово.

«Од-на». Аня открывала вино и нарезала сыр маленькими кубиками. «О-о-одна-а-а». Аня брала ноутбук и включала какой-нибудь легкий и прекрасный фильм. «Одна».

А когда ей надоедало, она шла гулять. Одна, конечно.

Было лето, и все вокруг было ласковым и манящим, каждый дом раскрывался неизвестной новой перспективой, и дорога разматывалась под ногами, как желтая полоска от витражной свинцовой ленты.

Иногда Аню вызывали поработать в цеху, тогда она уходила на весь день. Некоторые вечера она проводила, погрузившись в ремонтный азарт. Например, ей вздумалось вдруг перекрасить купленную для детской люстру, а заодно практически всю фурнитуру для новых дверей. Для этих целей она купила баллончик золотой краски, застелила пол газетами и полночи брызгала – как указано на этикетке, под углом в сорок пять градусов. Ближе к утру она заснула там же, на полу, в ворохе газет. Наутро она обнаружила, что у нее и вправду золотые руки: люстра была выкрашена ровно, и так же ровно золото из баллончика лежало на ее пальцах.

– 5–

Незадолго до развода Аню (конечно, вместе с Владом) пригласили на свадьбу: подруга детства, Тая, выходила замуж. Тая еще помнила то время, когда Аня пела, и изредка просила ее что-нибудь исполнить, хотя уже смирилась, что она совсем перестала это делать.

– Слушай, а давай что-нибудь восстановим из старого репертуара? Тая обрадуется.

Влад пожал плечами.

– Ну, попробовать-то можно, че.

Они как раз только помирились после крупной ссоры, и Влад на многое был готов. Даже взять в руки гитару. Он даже вернулся на вышку, как когда-то – когда Лиля была еще маленькой, а он работал монтажником электросетей.

Правда, в последние дни он почему-то сидел дома, и деньги снова заканчивались. Ане не хотелось ругаться, особенно накануне праздника. Иногда лучше петь, чем говорить.

И она пела, он играл, совсем как раньше. И Ане казалось, что она все придумала, и как же хорошо, что они вместе.

Накануне назначенного дня Аня достала роскошное шелковое платье, недавно подаренное ей тетей. То, что надо, только подшить немного.

– Влад, дай мне пятьсот рублей, пожалуйста, надо платье подшить.

– У меня нету.

– Как нету? Ты же на вышку вернулся?

– Мы поссорились, и я ушел.

Аня встала у окна, в задумчивости крутя на пальце золотое кольцо. Семнадцать голубых камушков тускло поблескивали. Она немного постояла молча, потом, так же молча, неторопливо вышла из кухни, вышла из квартиры, вышла из подъезда, протянула руку в окошко ломбарда и положила кольцо на разменное блюдце.

– Вес маленький. Еще что-нибудь есть?

Аня сняла с шеи цепочку с крестиком и положила сверху на кольцо. На блюдце получилась маленькая золотая горка.

* * *

Как-то утром, во время ремонта, Аню разбудил настойчивый стук в дверь. Аня прошла по застеленному пленкой полу и посмотрела в глазок.

– Вы когда свой хлам с лестницы уберете? Ступить некуда, такую грязь развели!

Соседи из квартиры по диагонали никогда не отличались терпением и тактом. Когда Аня с Владом только въезжали сюда, то, внося вещи в квартиру, случайно чем-то задели их дверь. И соседка сразу воспылала к ним черной ненавистью.

– Моя новая дверь, – верещала она. – Моя новая дверь! Кто возместит мне убытки?

Ее толстый плешивый муж смотрел извиняющимся взглядом, но остановить трактор, который присудил ему Господь, даже не пытался.

Когда маленькая Ида в два года сломала руку и Аня сидела с ней дома, соседка ломилась в квартиру с требованием немедленно убрать пакет с мусором, стоявший у порога. У Аниного порога. Но соседке пакет мешал.

– Я вынесу чуть позже. Видите – у ребенка рука сломана? Я не могу прямо сейчас оставить ее…

Но трактор продолжал движение и издавал ультра-звук. Ида заплакала. Тогда Аня взяла ее на руки и, глядя трактору в лицо, отчетливо произнесла:

– Пошла. На хер.

И закрыла дверь.

Но сейчас она понимала, что соседка права и, если что-то не предпринять, слать на хер будут уже Аню, причем все соседи по подъезду.

Она посмотрела объявления в сети по вывозу строительного мусора. Их было полно, но все они хотели вывозить только сразу очень много, объемом с весь дом, и денег получать примерно столько же.

Аня вышла и оглядела лестничную площадку. Весь пролет между вторым и третьим этажом, исключая небольшой проход, был завален пластиковыми мешками, белыми и зелеными, из которых торчали куски досок и огрызки кафеля. Несколько грязных листов фанеры стояло отдельно, рядом с выломанными дверными косяками. Да, их было немало, но и не размером с дом. Так, мешков пятнадцать, никак не больше.

Она спустилась во двор и увидела дворника.

– Пять тысяч, – сказал дворник.

– Да контейнер столько же стоит, – ахнула Аня.

– Пять тысяч.

Аня возмутилась. Не то чтобы у нее не было этих пяти тысяч, но ее мусор стоил явно меньше. Без особой надежды позвонила Владу, потом еще кому-то. Все были заняты, или ленивы, или им просто было наплевать. Это не имело никакого значения.

Аня была совершенно свободна, ничуть не ленива, и если ей и хотелось на что-то наплевать, то, скорее, на общественные устои и мораль. Поэтому, вернувшись в дом, она подошла к зеркалу, кивнула своему отражению и мысленно пожала себе руку.

Дождавшись вечера, она пошла в «Перекресток» и обратилась к охраннику. Ей было, конечно, наплевать на устои и все такое, но воровать тележки из супермаркета она все же не очень умела. Оставив в залог паспорт, она взяла большую тележку и под покровом тьмы покатила ее к своему подъезду.

Надела прорезиненные перчатки и первым делом вытащила небольшую доску, чтобы припереть ею дверь. Потом вернулась, взяла мешок за горло и потащила его вниз, оставляя длинный белый хвост.

Сначала она перенесла самые легкие мешки – с бумагой и паркетом. Когда дело дошло до кафеля, Аня стала дожидаться, пока в подъезд кто-нибудь войдет и поможет. Оставшиеся три мешка, самые тяжелые, перетащил вниз сосед с четвертого этажа.

Потом Аня нагрузила тележку первыми мешками, и тележка, шумно дребезжа, покатила их к строительной мусорке. Это было совсем недалеко. Но свободного места в том контейнере было мало, поэтому вскоре бело-зеленые мешки оказались во всех близлежащих контейнерах.

Было уже очень поздно, Аня порядком вымоталась и уже вовсю проклинала свою неуемную (и неумную) натуру. Вся грязная, она грузила мешки, казавшиеся бесконечными, на очень и очень конечную тележку и дребезжала ею на всю Москву. Оставалось несколько самых тяжелых мешков, рулон старого линолеума и один незадействованный контейнер. Кое-как загрузив тележку, Аня покатила к нему.

Мешок с грохотом обвалился на дно, звонко рассыпая по контейнеру куски кафеля. Когда шум затих, Аня услышала возле мусорки странное шевеление. Заглянув за зеленую дверцу, она увидела двух бомжей, лежащих в обнимку на куске картона. Один из них недовольно смотрел на Аню.

– Простите, что разбудила. Вам нужен линолеум?

Бомж оказался очень веселым и общительным. Оставив ему пару сотен на пропой, Аня повезла пустую тележку обратно в «Перекресток». Забрала паспорт, вернулась домой. Подмела и помыла площадку. Встала под душ и долго-долго смывала с себя запахи известки, мусорки и плитки, въевшуюся под кожу пыль. Отмывшись, она вдруг захотела выйти наружу, на улицу, подальше от этой бесконечной грязи, от всего этого ремонта, от закрытого пленкой пола, крашеной люстры и заветревших брусков сыра на листе газеты.

Она вышла из подъезда, присела на низкий заборчик и закурила, с наслаждением втягивая дым. Осмотрелась. Весь двор давно и крепко спал, молчали на детской площадке сломанные качели. И вдруг что-то блеснуло у бордюра. Аня подошла и наклонилась. Это был браслет – красивый, хитрого широкого плетения. Кажется, серебряный. Мужской.

* * *

– Кельты тысячи лет сплетали самые красивые мелодии. Тылько для чебе[8], – написал Ян и погладил браслет, накануне подаренный Аней.

Аня улыбнулась.

– А я написала к твоему дню рождения блюз. Голос еще не восстановился, спеть нормально не могу, поэтому я его нашептала. Просто представь, что я пою его в спальне.

– Mo chuisle[9].

– Только как его отправить? У меня не получается…

Аня раздраженно рылась в телефоне. Она никак не могла сообразить, что должна сделать. Что-то же всегда можно сделать.

– Почему не получается отправить с телефонного диктофона? Что делать, вообще не понимаю…

– Так и вижу, как ты борешься с проводами и невидимыми течениями интернета. Прям как Лаокоон со змеями.

Аня действительно словно бродила во тьме собственного глухого сознания, натыкаясь на углы и бордюры. Ей казалось, что она идет вброд по длинному мелкому бассейну, полному змей-проводов, то сплетающихся в клубки, то расплетающихся, и вода вокруг была густая и тяжелая. Но наконец нужные проводки сомкнулись в ее руках, файл сконвертировался и уплыл во тьму.

И сама Аня плыла куда-то. Она лежала на длинном тонком листе прозрачного стекла, как на ледяном плоту, который бережно прикусила с одного конца змея, и точно знала, что змея ведет ее именно туда, где она должна быть. Мелкий бассейн расширился, разошелся, под ней еле заметно поблескивал планктон и проплывали большие серебряные рыбы. Она опустила в воду руку, и одна из рыб подплыла, высунув голову из воды, сказала: «Mo chuisle», – а потом слегка прикусила Анину ладонь и скрылась.

* * *

Она проснулась от того, что в дверь снова яростно колотили.

– Открывай! Мы знаем, что это ты! Это твой мусор! Сейчас мы принесем его тебе обратно и сложим под дверь!

Таджик в оранжевой жилетке, с перекошенным от злобы лицом, что есть силы долбился в дверь. Потом ушел.

Аня подошла к окну. Недалеко от дома два оранжевых человека несли один знакомый мешок в четыре руки в сторону строительной мусорки. Аня рассмеялась и поставила джезву на газ.

– 6–

Заказы, которые она получала в мастерской, были сложнее. Не только технически: Аня часто выезжала на объекты, хозяева которых воспринимали ее как рабочего наряду с сантехником. Это была тяжелая, совсем не женская работа, особенно когда речь шла о монтаже или двусторонних витражах на больших стеклах. В этом случае сначала надо было перевернуть стекло, чтобы выложить вторую сторону, – ведь в пленке только лицевая сторона выглядит как полноценный витраж, и, если оборотная на виду, ее тоже нужно выкладывать лентой. Конечно, работа с большими стеклами выполнялась прямо на объекте.

– Поднимай! Аккуратнее, нет, за этот край не держи, здесь! Держишь? Точно держишь?

Аня боязливо отпустила стекло и наклонилась, быстрыми движениями скатывая бумажный шаблон и хаотично расставляя пробковые квадраты по всей площади: иначе лента поцарапается, когда витраж перевернут. То и дело она поглядывала на стекло и двух рабочих, которые его держали. Одно только стекло без ленты весило семьдесят килограммов, а в высоту и ширину было больше трех метров, поэтому витраж выкладывался прямо на полу.

– Стойте, я сфотографирую.

Она навела фокус, щелкнула. Да, получилось красиво. Осталось выложить вторую сторону.

– Тихо! Я придержу.

Если бы кто-то из ребят отвлекся и эта дура упала бы Ане на голову, от нее осталось бы только мокрое место. Красное мокрое место.

«Мертвое красное место, – катала Аня во рту забавную фразу. – Звучит очень по-морскому».

Удивительно, что за столько лет она так и не научилась равнодушно смотреть на всяческие манипуляции со своими стеклами. Кажется, в тот момент, когда чья-то чужая рука касалась стекла, в ее воображении оно уже разбивалось, осколки летели во все стороны, конечно же зацепив по дороге какую-нибудь хозяйскую кошку и воткнувшись в ее маленький череп. И к тому времени, когда витраж был перевернут, кошку уже хоронили на местном кладбище, дети рыдали, а взрослые фотографировали Аню в профиль.

Примерно так же она чувствовала себя, когда пеленала своих новорожденных детей, каждого в свое время.

Вот нужно, например, поменять памперс. Пеленальный столик стоит возле тумбочки, на которой находится коробка с влажными салфетками. Надо сделать ровно три движения: протянуть руку влево (правая рука фиксирует младенца), нажать кнопку открытия коробки с салфетками, достать салфетку (левая рука возвращается на исходную позицию). На три движения – один скользящий взгляд в сторону. Ты держишь ребенка одной рукой. Ты чувствуешь его теплое упругое тельце, его запах (разный в такие непростые моменты), слышишь гуление или плач, а может быть, он замолк, разглядывая что-то неведомое. Три движения. Один взгляд в сторону (доля секунды). Но в то мгновение, когда глазные яблоки начинают поворот влево, в мозгу включается адское кино. Это не длится почти нисколько, но в это маленькое «нисколько» ты не видишь ребенка. А кино крутится – мозг-то видит.

Один. Ребенок переворачивается на живот. Два. Ты не успеваешь сообразить, что происходит, ты этого не видишь, а правая рука слепа – это же рука, просто рука, и глаз у нее нет, – но ребенок уже ползет за бортик. Три.

У тебя заходится сердце и лопается к чертям собачьим, но зрачки и пальцы уже вернулись на позиции, ребенок улыбается, ты улыбаешься, из подмышки течет струйка пота. Ты не будешь ее стирать, потому что для этого нужно будет снова убрать руку.

На самом деле, если бы ребенок – упаси Боже – упал бы и ударился, это было бы уже не так страшно, потому что все самое страшное в твоей голове уже произошло. И если бы рабочие не удержали семьдесят килограммов стекла, это тоже было бы не страшно. Все лечится, все клеится, ребенка бы спасли врачи, витраж сделался бы сначала. Но мало что может сравниться с тем мимолетным кошмаром, который ты переживаешь, пока считаешь до трех.

Аня поправила наколенники и опустилась возле стекла. Оно очень большое, и через несколько часов она будет сидеть по центру – распределив вес специальным образом, чтобы стекло не лопнуло под ней. Когда она разувается и проходит по витражу ногами, появляется ощущение, что она идет по воде, на которой растут цветы. Она смеется, вспоминая, что йоги ходят по битому стеклу. Интересно, рискнули бы они пройти ногами по витражу?

* * *

– Нужно долго лезть вверх. Як наймней – два дни[10].

Аня задирает голову и видит холмистую громадину, сплошь усыпанную цветами. Цветы в каганате источают дурманящий запах, и у нее кружится голова.

– Я сейчас упаду.

– Не позволю тебе упасть. Нигды[11], – говорит Ян.

– И разобьюсь, – дразнит его Аня и показывает язык.

Ян вдруг сердится.

– Не смей так говорить. Нигды.

Они лезут вверх вместе, у него на плечах вместо рюкзака Анина черная дорожная сумка. Аня немного отстает и видит, как Ян цепляется пальцами за уступы, как ставит ногу в неизменно высоком ботинке землистого цвета. Седые волосы стянуты резинкой, на голове серая повязка вроде банданы.

От постоянного контакта с травой пальцы Ани стали совсем зелеными, как и одежда – особенно на локтях и коленях.

– Нигды – это очень долго. Дольше двух дней, – говорит Аня.

Ей кажется, что они ползут гораздо, гораздо дольше. И в самом деле, прошло уже… Впрочем, определить это невозможно, и от этого почему-то очень легко и спокойно.

Иногда они останавливаются передохнуть и устраивают небольшой пикник. Ян открывает сумку, достает вино, хлеб и пакетик черники. Он садится, глядя в сторону горизонта, Аня ложится головой к нему на колени, и Ян кладет ей в рот крупную ягоду, размером с небольшую вишню. Она берет ее одними губами, катает под языком, выталкивает часть обратно, слегка прикусывая. Сок брызжет на щеку, Ян наклоняется и слизывает его.

Под ними простирается бесконечный простор, вмещающий в себя все природные зоны и географические широты, все временные пояса и сезоны разом. Над ними растет огромный солнечный шар, словно гигантский одуванчик. Он слегка покачивается от ветра и все увеличивается, пока полностью не заполняет собой все небо, будто на глаза наложили желтую марлевую повязку.

– На самом деле, – говорит Аня, – было страшновато. Научи меня не бояться высоты.

– Так, – тихо отвечает Ян. – Але щпий пуки цо[12].

Он сгребает Аню в охапку, полностью, берет на руки и качает, как маленькую. И Ане кажется, будто она сама – одуванчик, легкий-легкий, белый и уже отцветший, и она летит, летит во все стороны одновременно, и на глазах ее желтая марля, делающая этот холмистый мир золотым. Она летит, качаясь в этом солнечном звенящем «никогда», и знает, что они еще не добрались, и добираться еще долго-долго – два дня как минимум.

Аня открывает глаза.

– Боже мой… Ты покажешь мне это?..

– Нужно долго лезть вверх.

Она задумалась, пытаясь представить такую высокую гору, по которой можно лезть так долго, и никак не могла.

– Я никогда такого не видела.

– А я никогда такого не слышал – чтобы блюз пели шепотом. Знову збежнощьчь[13]. У нас с тобой сплошная збежнощьчь.

– Тогда вот тебе еще одна збежнощьчь: сегодня ровно год моему разводу.

* * *

Как только Аня надела платье, собираясь на свадьбу подруги, все ее страхи и печали исчезли. Кружевной лиф, струящийся шелк длинной юбки с вышитыми анемонами, сиреневые туфли на тонкой шпильке – все говорило о радости и легкости. Она уложила светлые волосы локонами и посмотрела на Влада: в светло-сером костюме он был красавчиком. Они сели в такси и поехали.

Тая была словно куколка – маленькая куколка со светящимся лицом. Кругом царила атмосфера романтики, все целовались и пили шампанское. Аня прониклась общей радостью и прижалась к Владу.

– Как хорошо, что мы вместе.

Они, как и планировали, приготовили несколько песен, чтобы исполнить их на вечеринке. Оба слегка волновались, все-таки выступлений не было давно – лет шесть так точно.

Для начала они пошли порепетировать в пустой ресторан.

Свадьбу праздновали в усадьбе, украшенной фонтанами, клумбами и причудливо постриженными кустами. Возле ресторана цвел белыми цветами высокий зеленый конь. Он стоял на задних ногах, а передними молотил воздух, и копыта были мягкими и душистыми.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тот, кто уезжает, всегда увозит с собой только треть печали. Две трети получает тот, кто остается (польск.).

Вернуться

2

Каганат – исторический тип государства, сформировавшийся на просторах Великой Степи. В тексте – воображаемый мир.

Вернуться

3

Хожу тут и плачу (польск.).

Вернуться

4

Все вместе (польск.).

Вернуться

5

Уроборос – мифический символ, одно из значений которого бесконечность.

Вернуться

6

Ты знаешь (польск.).

Вернуться

7

С закрытыми глазами (польск.).

Вернуться

8

С закрытыми глазами (польск.).

Вернуться

9

Здесь отсылка к ирландской песне «Macushla» (Dermot Macmurrough, Josephine V. Rowe). Название является транслитерацией ирландского словосочетанияmo chuisle, что означает «мой пульс». В контексте песни (и текста) – «дорогая», «сердце мое».

Вернуться

10

Как минимум – два дня (польск.).

Вернуться

11

Никогда (польск.).

Вернуться

12

Да, спи (польск.).

Вернуться

13

Совпадение (польск.).

Вернуться