Stas Vo
Завтра может не быть

1

Обшарпанная дверь, обитая лет тридцать назад коричневым дерматином, скрипнула, выпустив наружу запах спёртого воздуха. Что-то звякнуло возле порога, пустая бутылка катилась по выцветшему паркету, шелестя бряцанием, тукнулась в выщербленный плинтус, крутанулась замерев.

Скинув куртку на шаткую, пёструю груду вещей выросла на некогда обувной полке уже давно и даже рассыпа́лась несколько раз на куртки, пальто и ещё какие-то предметы верхней одежды, но снова собиралась, обратно создавая эдакие неистребимый холм грязного тряпья.

Ботинки втискивать в полку не стал, оставил как есть с комком прилипшей грязи стоять посреди коридора. Поддёрнул носки, протопал на кухню.

Свет был и в маленьком коридоре, и в ванной, и на кухне. Пятиметровое помещение, которое напоминала кухню лишь по наличию газовой плиты и холодильника. Освещённая тусклой лампочкой, плотно подёрнутой липким слоем осевшего никотина, жира и пыли уныло наполняло желтовато-коричневым оттенком помещение, демонстрируя всю прелесть недавнего застолья. На столе среди крошек, огрызков еды и грязной посуды теснилась полная окурков пепельница, примыкая к початой бутылке.

– Сегодня портвейн? – Ухмыльнулся, плеснув в чистый стакан, который пришлось отыскивать на полке. – Барствовали. Аренду получили.

Маханул половину стакана единым заходом, даже не поморщившись. Подкурил сигарету, распахнув форточку и потеснив банки, уселся на подоконник. Выкурил, потрескивая пылающим табаком сигарету, заполнив пять метров пространства густым дымом, едва ли испортив общий антураж или хотя бы воздух. Также шаркая, вернулся в коридор, повернул на лево. Свет горел и здесь.

В комнате похрапывая, посапывая, дрыхли вусмерть уставшие от веселья родители. Обычное состояние вот таких богемных жителей одного совсем не из дешёвых районов Москвы. Ухватив пульт со стёртыми надписями, переключил канал. Зачем? Просто привычка. Взять пульт, пару раз щёлкнуть, незачем, так, рефлекторно.

Пошарил по карманам сваленной на кресло одежды, ощупал спящего отца, потом мать, ничего не найдя, скрипнул покосившимся комодом, порылся в старинной ещё советской эпохе серванте, приподнял тарелки, что доставали когда-то на праздники, а когда праздники стали ежедневными и менее церемониальными, то некогда торжественная посуда накопила слой пыли, сменив цвет с белёсого на серо-дымчатый.

– Спрятали, значит. – Василий, отпрыск богемных москвичей, объединённых фамилией, Тереховы, пыхнул, глядя на убаюканных алкоголем родителей.

Перетряс ещё раз ворох каких-то совсем никчёмных вещей в кресле, заглянул под диван. Прощупал верх серванта, стряхнул прилипшую к пальцам пыль, обтёр руки о свитер. Копошился в шкафу, перетряхнул верхнюю одежду, но безрезультатно. Нашёл искомое аккурат за телевизором.

– Вот же фантазёры. – Усмехнулся, пересчитывая купюры. – Половина. Что же все не сняли? Ладно.

Отсчитал бо́льшую часть, а это три пятитысячных и примерно с десяток зеленоватых – тысячных купюр, шелестя, упихнул в карман, остальное небрежно швырнул обратно в угол, купюры рассы́пались небольшим ворохом. Одна из зелёных, залетела за портьеру жёлто-горчичного оттенка, по которой карабкался то ли паучок, то ли другое цепкое насекомое с длинными лапками.

Подмахнув остатки портвейна двумя глотками, влез обратно в ботинки, ком грязи чавкнув скатился на пол, где и был размазан.

На низкой изгороди палисадника за углом дома, столь излюбленной местной молодёжью, несмотря на то что к глубокой осени становилось унылым серым закутком, наполненным лишь серыми ветками, жухлыми листьями, брошенными окурками и прочим мусором от той самой местной молодёжи.

– Ну, что? – Хмыкнул, тот, что щупленький с обугленным красными пятнами проблемной кожи, что так сильно оттенял серенький пуховичок с засаленными рукавами и отворотами возле карманов.

– Норм.

– Серьёзно? Бухаем? – Тот, что покрупней в модных кроссовках на объёмной подошве, необычного контраста ярких оттенков пурпура, графита и жёлтых вставок. Не жалея стильной обуви, шваркнул об ограждение, скинул капюшон одним лишь движением головы.

– А как же твои соревнования по дзюдо?

– Чёрт с ними. – Радостно буркнул тот, что в модных кроссовках.

Хохот басистых голосов, уже окрепших мужскими оттенками, теми, что гудят под окнами невыносимым бурчанием заставляя обитателей окон и балконных дверей, затворять с нервным грохотом возможность освежить помещение прохладой улицы позднего октября. Очередной хлопо́к фрамугой рассерженного соседа и молодёжь, словно уловив сигнал, сорвалась с металлической жерди, поспешив в магазин, к тому же до одиннадцати часов оставался небольшой фрагмент времени, едва уместивший размеренный поход, пришлось торопиться.

– Вась, Вася. – Ты деньги брал?

– Отстань.

– Брал?

– Бать, уйди, пока голову не проломил.

– Это твой, тот упырь. Точно. – Мать шепелявила полубеззубым ртом, что было следствием семейных, пьяных стычек с мужем.

– Сынок, наш подрезал. Точно тебе говорю. Вырастили урода. – Пыхтел мужчина. – Деньги брал? – Изрёк отец грубо, вложив максимальную агрессивность в голос, что только мог.

– Да, успокойся ты. – Василий вскочил на тахте, что служила ему кроватью. Смятая серая простыня комком свалилась на пол. Отец, этот субтильный мужчина чуть за пятьдесят, опрокинулся задом на пол. – Долю свою взял. Квартира чья? Бабкина! Значит, на всех делим. Там ещё Лёнькина доля, так что давай иди… – И Василий очень крепко выругался.

– Вырастили. Вот, я тебе говорил. – Бубнил в полный голос папаша.

– Заткнись лучше. – Гаркнул сынок, поддёрнув трусы, что перекосились и давно уже требовали стирки. И отпрыск так резво устремился из комнаты, что мать лишь успела вжаться в дверной проём, рискуя быть снесённой.

– Ладно, Ген. Ладно, на карте есть же ещё. – Жена шептала, поглаживала щуплые плечи супруга, тот отмахнулся, и худущая женщина отлетела в сторону словно бумажный листок сильным порывом.

– И коммуналку оплатите. – Крикнул тот самый нерадивый сынок, шаря по стаканам на кухне. Чистых не нашлось, ополоснул один из тех, что был на столе. Струя воды наполнила ёмкость до краёв, вспенив остатки и обдав странных ароматом. Ополоснув несколько раз, наполнил водой, которая казалась чистой и без запаха. В один заход гикающими звуками заглотил воду. – Сейчас могут и выселить за долги. Слышите?

– Ты давай… – отец было ринулся на сына, но тот хоть и был роста вровень с отцом, едва ли сто семьдесят пять ростом, но зато телосложения хорошего. И плечи широкие, и руки сильные, да и в драках мог двум-трём за один раз ответить, да так, что устоять в равных.

– Сейчас дам, потом опять в травмпункт пойдёшь оттиск отдачи фиксировать.

Отец отступил, пыхтел, бубнил, пихнул жену в плечо, он только и мог что отыгрываться на субтильной супруге, выплёскивая своё негодование.

Позже, конечно, ей достанется, но не за сына, не за то, что призывала к миру, а просто компенсация бессилия мужа перед любым другим мужчиной. Так было всегда. Задерётся папаша на кого-нибудь, отхватит хорошенько, а потом уравновешивает ущемлённое самолюбие на супруге. Та терпела, а вот сын терпимостью не отличался, вспыхивал от малейшего эмоционального порыва словно спичка, которой чиркали о край коробка.

Ополоснув лицо прохладной водой, пригладив лоснящиеся немытые несколько дней волосы, Василий, натянул вчерашний свитер, те же самые штаны, игнорируя пятно на коленях, нашарил чистые носки, оба на правую ногу, натянул, минуя расхождение, влез в ботинки и снова ушёл.

2

Несколько набранных номеров не отвечали. Нет, неправда, они отвечали, но протяжными гудками. Один пробурчал невнятно, что-то наподобие «нет», но вот один из набранных номеров, наконец, ответил и достаточно бодро.

– Да, у Ленки возле дома бабкиного. Да, приходи. Мы тут.

Ленка давняя подруга Василия. Когда-то они состояли в тех, отношениях, что неофициально признаю́т права претензии друг к другу, но теперь она была постоянной пассией другого друга этой пёстрой компании, вот только ревностные чувства к бывшему ухажёру сохранила.

Бабкин дом, не был неким кодом, просто обозначение того, что Елена сейчас проживает у кровной родственницы, ведь той снова требовалась помощь. Внучка с нарочно демонстрируемым терпением ухаживала за пожилой родственницей ровно настолько, насколько могло ухаживать нерадивое чадо в ожидании наследства двухкомнатной квартиры, аккурат выходящей окнами на Белый дом¹. Здесь же заодно девушка подрабатывала продавцом в небольшом продуктовом магазине на цокольном этаже, куда и была пристроена властной прародительницей, фразой: «вот, у нас на магазине объявление, работа непыльная иди, что ты всё из меня деньги тянешь». Девушка ухмыльнулась, но приобретая в очередной раз сигареты, всё же поинтересовалась свободной вакансией. Работа действительно была без пыли, в тепле, с неплохой зарплатой и бонусом из продуктов, подлежащих списанию без обязательной утилизации, что, собственно, и сподвигло теперь всё её окружение любить это место и даже дать нарицательно прозвище внутри этой компании: «Ленкин магазин».

Если уж придираться к словам, о магазине, то он вовсе был не Ленкин, а принадлежал гражданину из Армении, что обосновался здесь ещё в начале девяностых, но так хорошо и крепко, что мог позволить себе хорошую жизнь, содержание четверых детей, недешёвую как по цене, так и по обслуживанию машину, нечастый отдых и квартиру в одном из престижных районов. Наживая всё это, Ашот пережил и рэкет девяностых от граждан ОПГ, что вменяли ему в вину национальность и якобы собирали налог за жизнь в Москве. Пережил и рэкет двухтысячных от тогда именуемых ещё милиционерами, что позже получивших интернациональное наименование, полиция. Ашот сумел договариваться с пожарниками, представителями санэпидемстанции и многими теми субъектами, что хотели от него одного соблюдения правила делится деньгами, а скрупулёзное соблюдение государственных нормативов их не интересовало, а скорее раздражала тем, что приходилось фонтанировать новыми идеями, почему часть его дохода должно́ всё же перейти к ним. Мужчина был статным, взрослым и дородным при этом достаточно мудрым, чтобы понимать эти правила игры жизни и не сопротивляться, а делиться своих доходом и терпеть. Этот дар терпеливости распространялся и на нерадивого продавца; журил по-отечески и порой ругал очень уж громко, но сохранив ощущение инородного в этом городе, в этой стране, терпел продавца Елену, так же как, и нашествие её друзей, так же как, и многое другое в своей жизни.

– Что Ашот, снова мясо по уценке урвали? – Хмыкнул Василий, потягивая пиво жестяной банки, глядя, как мужчина выгружает коробки из своего BMW серии X.

– Зачем такое говоришь? Зачем напраслину заводишь? – Пыхтел мужчина, вытягивая коробку.

– Возводишь?

– Что?

– Не заводишь, а возводишь! – Засмеялся Василий, а его друг Сенька, тот, что с воспалённой кожей красных вздувшихся угрей на лице, так эмоционально поддержал хохотом сказанное, что опрокинулся прямо в грязь с узкой металлической ограды, на которой сидел.

– Какой умный! – Шаркнул руками Ашот по объёмному животу. – Был бы умный, помог бы взрослому человеку, а не смотрел бы.

– Забесплатно никто сейчас не помогает. Вы же тоже бесплатно ничего не делаете?

Ашот было хотел возмутиться, но кинув взгляд на парней, на четыре коробки и снова на парней, быстро изрёк:

– Дам вам по две банки пива.

– И сигареты.

– И сигареты! Пачку. – Потёр руками, посмотрел на коробку. – Ну, что сидим?

Парни оба тут же сорвались с жёрдочки, устремившись к машине.

– Здравствуйте, Ашот Джаброилович! Как ваши дела? – Нежный девичий голосок звучал из-за машины, словно какой-то призрак говорил.

– Доброго дня, Лизочка. Доброго! – Владелец продуктового магазина и BMW X5, – распластал гладко выбритое лицо в улыбке, смотря на девушку, что крадётся между луж вдоль дома. – Зайдите сегодня, там головы куриные остались и корма кошачьего дам.

– Хорошо, Ашот Джаброилович. Спасибо вам.

– Только чтобы старухи эти не видели, опять начнут мне высказывать, что я тут кошек развёл.

Девушка, окутанная светло-серым платком в тон приталенного пальто, перешагнула через лужу, улыбнулась владельцу магазина, парням что вытягивали коробку из багажника, поплыв к подъезду. Все трое замерли, наблюдая за её грацией, словно за нимфой посреди дикого леса.

Сенька слегка присвистнул, за что, чуть не получил по губам от взрослого армянина.

– Это девушка, ангел. Не то, что ваша Ленка, от которой перегаром каждое утро несёт, как от сторожихи вокзальной.

– Кого? – Парни рассмеялись.

– Тащи коробку, – в так им засмеялся Ашот.

Ашот был мужчина добрый и справедливый, уважал людей, ценил вежливость и доброту, едва ли кто-то мог сказать, что слышал из его уст хоть одно нецензурное словечко. Он из тех людей, что хоть и не слывут святыми и добродетельными, но всё же обладают достаточно самоуважением, чтобы не сыпать проклятиями или негативными суждениями в адрес других, даже если их принципы и воспитания кардинально разнятся.

Когда коробки были занесены, и даже что-то переставлено на складе, Ашот не стал выдворять парней, а лишь строго настрого наказал из подсобки не высовываться. Обоюдная выгода. Им тепло, ему дешёвая рабочая сила молодых и не притязательных парней, которую можно эксплуатировать, а дел-то, всегда хватало, хоть и не в небольшом продуктовом магазине.

Колокольчики на двери звякнули, шаги зашуршали.

– Лизочка, сейчас принесу. – Ашот, заглянул в подсобку, сдёрнув пакет с полки.

– Мне ещё молоко, батон, огурцы… – Девушка перечисляла продукты, мужчина засуетился и прикрикнул:

– Лена, может, ты поработаешь наконец уже? Хватит углы обтирать.

– Простите, Лена. – Зазвучал голос небожительницы, – оторвала, наверное, от обеда.

– Нет, нет, что вы. – И обычно столько резкая и порой даже грубая девушка, звучала милым и тонким голоском, не одного нецензурного словечка и даже привычного цоканья. Оба сотрудника засуетились, стали складывать что-то в пакет, щёлкать кассой, щебетать и улыбаться.

– Я бы вдул² этой принцессе. – Хмыкнул Сеня.

Оба парня рассмеялись, прикрывая рты и сдерживаясь.

– Какие пакеты, тяжёлые. – Засуетился хозяин магазина.

– Ничего, ничего. Я… – Девушка не успела остановить порыв сердобольного владельца продуктовой точки.

– Эй, иди сюда. – Ашот никак не мог запомнить имена парней, а может, умышленно демонстрировал незнание их имён, тем самым отгораживаясь от назойливых дружков своей сотрудницы.

– Вася, помоги. – Голос Ленки снова окреп резкими нотами.

– Ничего, ничего… – Снова защебетала девушка в сером пальто.

– А что он там просто так будет сидеть? Сейчас. – Голос продавца снова сник от приторного и услужливого к грубому и размашистому. Елена, ухватив парня за запястье, вытянув в зал магазина. По пути Василий едва не снёс ящик с помидорами, что теснился у прохода. – Всё равно без дела тут трётся.

– Нет, я…

– Давайте, – парень ухватил два громадных пакета за ручки и уже шагал к выходу. Он и сам не мог ожидать от себя, тот приступ смущения и робости, который окутал его внезапно и совсем не свойственный ему.

– Простите, пожалуйста, – девушка окликнула парня со спины, который уже устремился к двери парадной. – Сначала покормим кошек. Они там.

Лизочка указала в сторону угла и Василий, водружённый её покупками, устремился в указанном направлении. Девушка едва успела раскрыть пакет и начать издавать характе́рные звуки, коими подманивают кошек, как два хвостатых и упитанных животных, одна белая с чёрными и рыжими пятнами, другая же абсолютно чёрная показались из подвального оконца.

– Милые мои, вот вам, – девушка гладила одной рукой животных, другой разворачивала узлы на прозрачном целлофане, подсунув кошкам обрезки мяса и куриные головы. Те, урча и выгибая спины, позволили себя гладить, уплетая подношение.

– Какие вы у меня красивые. – Щебетала девушка, пока животные были заняты трапезой. – Поели? Вкусно?

Василий терпеливо наблюдал эту картину, все те минут пятнадцать – двадцать минут, которая никак его не воодушевляла, не радовала, а тянулась длительным ожиданием. Он тяготел, мыслю об оставленном недопитом пиве и любителе всего халявного своём друге Сене, который, мог быстро расправиться, с оставленным без присмотра.

Девушка любовалась кошками, парень ухмылялся, держа пакеты, но что-то в этом во всём было для него милым, хоть и чуждым. Странно, если уж ты так любишь животных, держать их на улице, а не забрать их домой. Хотя дома у неё, может, уже штук двадцать мяукающих и выгибающих спину питомцев подумал он, но был не прав. В квартире, куда он всё же дотянул два тяжеленных пакета, домашних животных не оказалось совсем. Дома была лишь пожилая дама.

Василий торопился избавиться от миссии галантного помощника, но девушка, вместе с пожилой дамой настойчиво усадили его за круглый стол на громадной кухне, снарядив большой кружкой крепкого и ароматного чая, золотистыми пирогами, которые были хоть и не горячими, но чрезвычайно вкусными.

Забыв об оставленном пиве, о друге, о том, чтобы быстрее вернуться, Василий наслаждался редкой вкусной трапезой среди чистой и уютной кухни, где в изобилии были не пустые стаканы и бутылки, а разного сорта предметы, явно предназначенные для приготовления. Стены непривычно украшали мелкие картинки и фотографии в ажурных рамках, на подоконнике теснились густые и зелёные растения, явно одарённые любовью, как и кошки на улице. Он вспомнил о питомцах, осмотрел углы, где должны были притаиться миски, и тогда точно убедился. Питомцев нет.

Вот, она показушность чистой воды. Так ласкать животных, демонстрировать всю нежность, заботу и любовь, но пусть живут там, в подвале, домой не берёт. Вот же…

3

Ответ на это, он получил спустя несколько месяцев. Теперь Василий был частым гостем этого двора и даже когда Ленка вспылив и разругавшись в очередной раз с бабкой, вернувшись жить к родителям, и даже в те дни, когда она не работала, он приходил в этот двор. Наблюдал, как хрупкая нимфа выходит к своим подопечным, заботливо кормит, гладит их, те же отвечали выгибанием спины и протяжным мяуканьем. Изредка он пытался заводить задушевные беседы с девушкой, она отвечала, всё также вежливо и с улыбкой, но далеко эти беседы так и не заходили. Елизавета улыбалась, растягивая красивые губы на узком лице, отвечала мягко, застенчиво и словами словно подбирала их, заранее выступая на трибуне с красивой речью. Василий терялся, замолкал и ретировался.

Может, он бы и оставил эти попытки, но что-то усердно манило его к ней. Может образ столь утончённой и совершенно иной, не такой, как он, или Ленка, Димка и тем более Сенька. А может в этот ранг он, и сам возвёл её, побывав в уютной квартире, где было чисто до блеска и скрипа, пахло вкусной едой и уютом, из которого выходит на улицу совсем и не хочется. А может, потому что несмотря на такую разницу между ними, девушка не отворачивалась от него, не просила отойти, не молчала, она общалась с ним, так же как, и с остальными.

Неужели его не выпихивают, не обвиняют в том, что он здесь чужой, инородный, другой, никчёмный. То есть всё то, что он так часто слышал, учась в школе. Учился он неплохо. Ему давались естественные науки и история, но каждый раз все моральные увещевания о его никчёмности от классного руководителя или учителя по литературе, а уж тем более старушки, что преподавала английский язык, повторяя ему:

– Ты плохо закончишь! Будешь мести дворы! Будешь сидеть… – И множество иных фраз подобного толка, которые ожесточали ребёнка, а потом и подростка, давая ему убеждение, что быть ему пропащим.

Если бы не учитель истории, очень уж пожилой, наверное, как и сама история, человек, да юная, улыбчивая Наташенька, что преподавала физику, которая хвалила, приятно удивлялась и говорила:

– Василий, ты способный, нужно просто прикладывать больше усилий, у тебя всё получится.

Может быть, он, как и планировал и ушёл бы из школы по пророчеству «англичанки» в ГПТУ, но Матвей Дмитриевич, тот самый педагог истории, что возводил парня в ранг умных и ценных учеников, получив ответ о дальнейших планах парня, посмотрев в глаза, изрёк:

– Всё, конечно, хорошо, но лучше получить полное образование, чем сдаться на поруки судьбы. Знаешь, сколько раз великие мира сего могли вот также сдаться и уйти. Вот, мы с вами вчера рассуждали, каким бы был мир, если бы Екатерина вторая не устроила переворот? Она же не сдалась! А могла быть отправлена в монастырь, но стала одним из великих правителей, вошедших навсегда в историю.

– Но она же императрица. – Возразил парень.

– А могла стать монахиней.

– Она женщина.

– Тем более. Женщинам чаще присущи покорность и покладистость, тем более к судьбе. И, если у тебя столь сильны гендерные стереотипы, – изрёк витиеватую фразу, немало зачаровав парня, равноправным отношением и демонстрацией интеллектуальной составляющей одновременно. – Вот, Пётр первый, также отобрал престол у сестры и брата, дав шанс всей России стать великой, а не патриархальным государством, которое бы разорвали на части. А революционеры? Через что им пришлось пройти? Как бы я к ним ни относился, но всё же факт, не сдались и добились, своего.

– Матвей Дмитриевич, а вы за революцию или против? Как же столыпинские реформы?

– Мы не о них, а о тебе! Устрой революцию, докажи, на что способен!

И Василий доказал, выдержал оборону и взял боем доступ в старшие классы. Дама, что мучила их литературой, пророчила ему вылет после первой четверти, но даже она сдалась и поставила отметку удовлетворительно. Последующие два года, Василий держал оборону, правда, ЕГЭ³ едва сдал, но сдал. Зашвырнул аттестат в ящик и был таков.

Победа одержана. Всё завершено. Долой учёбу. Он смирился и принял тот уровень, куда его так умышленно утрамбовывало большинство. Его мир был понятен ему, комфортен и приятен. А тут она! Небожитель, человек из другой касты, из другого мира, но не ухмыляется, не отпихивает, не изгибает пренебрежительно уголки губ. Она относится к нему как к ровне.

Он даже как-то решил взобраться на уровень интеллекта повыше. Нарыл в старом шкафу книгу, стряхнул густой слой пыли, прочитал три абзаца, зевнул и уснул. С того времени книга покоилась не в шкафе, а рядом с кроватью, часто была пинаемой не специально, а случайно. Просто запинался, поправлял, но читать не брался.

4

Каждый разговор давался ему нелегко, хотя могло показаться, что он излишне самоуверенный и самодовольный человек, но рядом с ней робел. Он даже несколько раз обдумывал то, о чём бы таком ему с ней поговорить, может спросить или рассказать. Каждый такой внутренний диалог в его голове складывался удачно и перерастал в долгую беседу, полную восхищения и трогательных моментов, но стоило попытаться реализовать это на деле, как все его мысли запинались о невидимый барьер, падали навзничь и рассыпа́лись мелкими осколками несказанных слов, приводя к молчаливости и последующей злости.

Случай, это или фортуна, может, кто-то назвал бы это – судьба, но ситуация состоялась и в корне изменила последующее.

Январский, аномально тёплый для Москвы день, когда температура чуть возросла выше нуля, заставив снег оползать с крыш, покрыв тротуары странными людскими плясками артхаус исполнения. Прохожие балансировали на дорожках, исполняя странные и резкие движения, чем немало забавляли высыпавшую во двор компанию.

– Смотри, наш рыцарь снова ринулся на помощь богине. – Ухмыльнулся Дима, приобняв Ленка, потянувшись к её сигарете.

Ленка пихнула в бок своего бойфренда, ухмыльнувшись и поднесла сигарету к его вытянутым губам.

– Ага, та ещё богиня. – Сеня, не был злым или задиристым, просто любил отпустить шуточку или странную фразу, которую считал шуткой, хотя другим она не казалась ни юмором, ни даже чем-то разумным. Так вышло и в этот раз. Он зачем-то взял и крикнул:

– Эй, дамочка, я бы вам вдул. Вам бы понравилось.

Все застыли в недоумении, и пара с сигаретой переглянулась, не понимая смеяться в голос или как часто бывало сказать:

– Сеня, ну ты идиот.

Вот, только замерев на секунды и резко развернувшись, Василий ринулся в сторону друга широкой походкой и с размаху дал тому в лицо кулаком. Хилый и без того плохо стоя́щий на ногах парень отлетел метра на два-три и приземлился аккурат возле скамейки, где они мирно сидели и смеялись над столь же странными фразами ещё полчаса назад. Вася наступал, тесня со своего пути хватавших его руками, друзей.

– Вась, Вася. Васька. – Кричали голоса. Девушка, кормившая кошек, выпустила из рук пакет корма и пошла на крики быстро, насколько могла.

Она прекрасно понимала, кому предназначались те слова, прекрасно знала и того, кто сейчас устроил дебош, вступившись за неё, хотя этого совсем и не требовалось.

Сеня схватил пустую бутылку и так ловко метнул другу в лицо, что та, дном аккурат попала в висок противника. Василий оступился, запнулся о невысокий заборчик, что служил ограждением летнего палисадника. В глазах потемнело, он завалился на спину, но тут же вскочил и ринулся в сторону обидчика с ещё большей яростью. Сенька же упёрся спиной и что было сил оттолкнул нападавшего ногами. Василий, снова попятился и оступившись приземлился на колени. Вскочил, ухватил за шиворот Сеньку и уже припечатал бы кулаком, возможно, и не раз, но рука застыла в воздухе, ухваченная тонким запястьем и жалобной мольбой:

– Прощу вас, не надо. Не надо. Остановитесь.

Сенька отплёвывался кровью и ещё раз выругался в адрес Лизы, но получил смачную оплеуху от Ленки, что рыкнула: «Заткнись».

Сеня вскочил, пошатываясь, смачно харкнул сгустком бурого цвета на грязно-белый снег, послал всех нецензурно, но при этом сам ринулся прочь.

– У вас кровь, пойдёмте, промоем. Пойдёмте.

Василий сопротивлялся как могу, но сил на сопротивление против её глаз, голоса и мольбы не было. Девушка увела его под руку, словно он был беспомощен, но он не мог сопротивляться ей, не мог вырвать руку, даже пошевелить рукой не мог. Он замер, шевеля лишь ногами, наслаждаясь мгновением.

Бабушка девушки, распахнула дверь, охнула, но больше не проронив ни одного восклицающего звука, стянула с парня грязную крутку, уволокла его на кухню, засуетилась, обтирая влажным полотенцем юношеское лицо защитника.

– Лиза, найди перекись и обработай раны. Я пока с круткой разберусь.

Девушка послушно кивнула, погрохотала, чем-то в шкафчиках и повернув лицо парня к себе. Он с наслаждением ощутил мягкие, нежные и холодные руки на своём лице.

– Джинсы нужно зашить и почистить. – Прошептала, обтирая мокрым ватным тампоном его раны.

– Не… Не нужно. – Запротестовал, ухмыляясь Вася, запрокинув лицо вверх.

– Как же вы пойдёте?

Не успел Василий ответить, а выправив лицо в сторону белокурой нимфы, как что-то кислое обожгло рот, и он ощутил, как содрогается его живот. Нестерпимая боль кралась из нутра наружу, стало плохо и нечем дышать. Девушка едва успела отпрыгнуть в сторону, как его выполоскало на пол.

Лиза подхватила пустую миску, сунув ему в руки. Василий смог лишь промямлить: «Простите», и новая волна подкатила, вырвавшись в миску.

– Сотрясение! – Пожилая дама появилась словно из воздуха. – Нужно в больницу.

– Нет, это не страшно. – Парень, запрокинув голову, отодвинул миску.

– Как это не надо? – Возмутилась девушка.

– Несильное. Я-то уж знаю. – Ухмыльнулся парень, ощущая слабое головокружение, подумав лишь о том, что денег на такси у него точно нет. Димка, наверное, во дворе, он поможет. Как-нибудь доберутся. Две станции на метро.

– Ложись. Давай, давай, вот здесь на диван.

Парня уложили на диван с деревянными подлокотниками один из которых упирался ему в ноги. Пожилая дама обтёрла его лицо влажно тканью, обтёрла губы и заставила пить воду мелкими глотками. Девушка убирала пол, за что ему стало нестерпимо стыдно. Дальше он уже не думал, провалившись в сон. Так бывает при сотрясении, он-то знал. Сто́ит расслабиться и тебя словно отключает. Раз и спящий режим.

В следующий раз он открыл глаза, когда человек в белом халате ощупывал его лоб и глаза. Доктор поспрашивал его, поговорил с дамами, заверил, что всё не страшно, сотрясение есть, но не сильное. Нужно будет появиться, в больнице и сделать снимок, а пока лучше спать, спать и спать.

Дамы кивнули, о чём-то ещё поговорили с мужчиной, но голоса померкли отдалённым гулом, следующий раз он уже проснулся, когда пожилая дама теребила его за плечо.

– Нужно поесть. По чуть-чуть давай, давай. – И она ложкой вливала ему бульон.

Так, он периодически отключался и включался и всегда на кухне был кто-нибудь из дам. Его то кормили супом, то давали терпкий и чуть горчащий, но очень сладкий чай. Он пытался собраться с мыслями и силами, но снова хотелось ещё чуть-чуть полежать, и он отключался.

5

Солнце щипало глаза, что-то шаркало рядом, и так шумно. Это были чьи-то ноги в серых носках и тёмно-синих тапочках. Пожилая дама суетилась возле плиты. То отходила к холодильнику, то возвращалась, шаркала к раковине, чуть включала воду, выключала и шаркала к столу.

– Проснулся. – Улыбнулась женщина.

Василий буркнул утвердительно в ответ и сел, ощутив, как сползающий тёплый плед обнажает его кожу, пощипывая прохладным воздухом. Он сидел в одних лишь трусах.

– А где моя одежда? – Его голос выдавал удивление и даже какое-то отчаянье.

– Простите, но пришлось уж вас раздеть. Не спать же в одежде, тем более всё было перепачкано. Сейчас принесу. – Старушка улыбнулась, пошаркав тапочками.

– А который час? – Был его следующий вопрос, когда ему протянули пахнущие чистотой сложенные в стопку вещи.

– Почти восемь. – Женщина кинула взгляд на часы, что притаились над дверью.

– Восемь вечера и так светло. – Он поддерживал светскую беседу как мог.

– Восемь утра. – Улыбнулась дама, расставляя тарелки и выкладывая первую порцию скворчащих оладий, только что поддёрнутых с плиты.

– Как восемь утра? Я всю ночь проспал здесь?

– Сударь, вы почти три дня спали. А теперь садитесь за стол. Давайте, давайте, не стесняйтесь.

– Я пойду.

– Тогда вы обидите меня как хозяйку, отказавшись позавтракать с нами.

Всё это звучало, как в тех романах, что он так не любил на уроках литературы. Пафосно на «Вы», прямо с апломбом, словно над тобой смеются.

– Садитесь, и будем знакомиться. Ядвига Дмитриевна.

– Василий. – Стул черканул по полу и скрипнул под парнем.

– Очень приятно, Василий. – Дама налила чай в большую пузатую кружку с огромными, но очень красивыми розами. Тонкая нить пара скользила от бурого, почти чёрного, ароматного чая, от золотистых коврижек, что красовались на блюде.

– Сгущёнка, мёд. Кушай.

Наконец, разговор стал уютным, без «вы» и «соизвольте».

– Доброе утро. – Нежный голосок ворвался на кухню. Лиза была в большом белом халате поверх футболки и спортивных брюк.

– Доброе, доброе. Садись и поухаживай за гостем, очень уж скромен. – Улыбнулась дама.

Завтрак оказался вкусным, беседы рваными, ему то и дело задавали вопросы, а он мычал мелкими ответами. Но все сослались на сотрясение.

Глаз уже желтел и даже появились фиолетовые контуры, что сулило скорое исчезновение синяка. Джинсы и джемпер с футболкой давно не были такими чистыми, а вот лицо было помятым, уже достаточно небритым, а волосы, зализанные в стороны.

Елизавета вместе с гранд-дамой выдержали его отрицание больницы, и девушка не оставила затеи отвести его в больницу. По пути она рассказала очень кратко о тех, трёх днях, которые он проспал. И о том, что переживала за него, и что не нужно было лезть в драку, она знает, что лучший рецепт, это не отвечать на подобные притязания, кои были в её адрес, а нужно молча уйти.

Василий хмыкнул, сказав, что это как раз неправильно, а если бы…

– Ну, какие если? Это же человек так от бессилия поступает.

– От бессилия? А если бы он действительно что-то сделал?

– Человек либо делает, либо говорит.

– А если бы он не говорил, а делал?

– На этот случай у меня перцовый баллончик. – Она сказала это с таким же равнодушным тоном, как говорила бы о том, что в кармане у неё билет на метро или корм для кошек.

Парень искоса посмотрел на девушку уже совершенно другим взглядом.

Сотрясение было средней тяжести, дольше сидели в очереди на приём. Елизавета расспрашивала, где он учится или где работает, раз не учится. Впервые было стыдно, он ощущал, как уши багровеют, хотелось вскочить и убежать.

На его мнимо равнодушное пожатие плечами, она посмотрела на него искоса, он не мог не уловить этого. Уловил. Смутился. Понял, что разочаровал. Разочаровывать не хотелось. Зачем-то открыл рот и поток оправдательных фраз, которые при этом напыщенном равнодушии казались дерзкими и напыщенными.

Дома было всё так же без каких-либо изменений. Гора тряпья в коридоре, стол облеплен пустой, грязной посудой, пьяные, барахтающиеся на ветхом, поскрипывающем диване родители.

Раньше это всё было обыденным, просто обстоятельства, просто так есть, просто вот такая жизнь. Сейчас он смотрел на это с грустью, с той же тяжестью, что думают о понедельнике, когда не любят свою работу или идут удалять зуб, потому что спасти его нельзя, а он пульсирует болью. Аккуратно сложил одежду на стул, так же стопкой, как протянула Ядвига Дмитриевна. Наверное, он впервые позаботился о том, чтобы сложить свои вещи, не швырнуть на тот же стул, а аккуратно сложить. Подтянул книгу, протёр обложку, расправил, погладил, снова открыл на первой странице, пробежал глазами пару строк, и отправил её обратно под кровать, отвернувшись набок к стене.

О чём он думал? О потерянном друге. О том, был ли он ему другом. Надо было ли так поступать и как можно было поступить по-другому. Вот, он же сам начал. Но он всегда ведёт себя как дурачок. Прямо совсем кретин, но хороший и добрый. Но она, хрупкая и добрая, хоть и с перцовым баллончиком в кармане. Да, она не сможет даже воспользоваться им. Это мысль пришла резко, кольнула остро. Его словно подбросило на кровати, Василий перевернулся на другой бок и уставился в пустоту.

Фрагментами он вспоминал кухню, на которой провёл, оказывается, три дня, а помнит разве что день, когда рвало и утренний завтрак. Захотелось пойти на собственную кухню и привести её в порядок, но первый раз сдержался, потом подумал ещё раз и на третий раз было ринулся в бой. Спихнул охапку стаканов и стопку тарелок в жёлтую раковину, покрутил в руках металлическую пепельницу, вытряхнул содержимое в ведро, источающее какой-то смрад. Сел на подоконник закурив. Выкурил сразу две подряд и был таков, на этом кухня была снова забыта, а плоская кровать с мятой простынёй притянула его обратно.

6

Несколько дней Василий обдумывал, позвонить ли другу, нет, не тому, что зарядил ему бутылкой в лицо, а другому, тому, что был действительно другом, а не дурачком. Нет, пока не хотел.

Думал и о том, чтобы пойти и поблагодарить заботливых хозяек, которые всё же низвергли его с пьедестала героя-спасителя, но приютили.

– Крёстная, привет!

– Привет! – Голос был недовольным и своей интонацией демонстрировал снисходительный тон беседы.

– Скажи, как отблагодарить того, кто помог тебе?

– Устройся на работу.

– Что?

– А ты про что?

– Мне было плохо, мне помогли. Очень. Как теперь отблагодарить?

– Вот, это да! Василий Терехов, кого-то хочет поблагодарить за помощь, что я слышу!

– У тебя что-то случилось?

Он знал обычно такой колкой она бывает, когда её бросает очередной мужчина, ну или она его бросает, потому что он оказался хроническим алкоголиком, которого она не смогла подстроить под себя и заставить хотя бы не пить. Хотя был как-то мужчина, который перестал пить и спустя пару месяцев вернулся к бывшей жене. Тогда его крёстная люто ненавидела всех вокруг. Уточнить причину столь плохого настроения, Василий не стал, прекрасно осознавая, что это как объявление войны. Перебив её нотации, коротко рассказал историю, очень коротко, буквально лишь проговорив, что заступился за девушку и получил сотрясение, а они его вы́ходили и даже врача вызвали.

– Купи торт лучше вафельный, это нейтрально. Не надо всех этих бисквитов с розочками, просто вафельный с орешками и сходи к ним.

– Я думал цветы.

– Ты что на свидание идёшь! И вообще, лучше дарить, что можно съесть, если же повод грандиозный, тогда можно и цветы. Только никаких сувениров.

– Думаешь торт.

– Думаю торт.

– Займи пятьсот рублей.

– Так и знала. – Она пыхтела гневом, так что слышно было, как она гневно выдыхает.

– На торт. – Промямлил. Он уже обшарил карманы и свои, и родителей, обшарил углы и все альтернативные места для заначки, но после получение ренты прошло уже больше двух недель, поэтому денег не было и никаких сомнений быть не могло. Для его родителей, две недели обладание деньгами, слишком длительный интервал.

Крёстная открыла накрученная на бигуди, в повыцветшем халате, который был возможно, когда-то лазурным с яркими пионами, сейчас же был зеленоватым с тусклыми как её настроение оттенками цветов.

– Заходи! – Скомандовала она. – Ухты, как подсветили-то тебя. – Она оттянула его лицо к свету, рассматривая синяк.

– Уже сходит.

– Сходит… А вот если бы прибили?

– Не прибили же.

– Точно прибьют, точно! Не своей смертью умрёшь. Вот торт. – Она подпихнула коробку на столе.

– Спасибо, – парень уцепился за коробку и уже обернулся к выходу.

– И что, даже денег не попросишь?

– Ты же дала торт.

– Так, серьёзно, за тортом пришёл? – Василий кивнул в ответ. – Вот, это чудеса, а ну, садись. Рассказывай.

– Что?

Крёстная налила кофе, плеснула себе туда немного Бейлиса, ему же налила чай, сказав, что ни кофе, ни алкоголя при сотрясении нельзя. Уселась, напротив, подперев подбородок пухлой рукой.

– Красивая?

– Кто? – Василий перепугался, что крёстная сейчас начнёт изливать ему душу о своём неудачном романе, а зашла она с темы, красивая ли девушка. – Красивая. – Парень пожал плечами, скромно, не свойственно его обычному поведению.

– Красивая. – Ухмыльнулась крёстная, сделав глоток и плюхнув ещё Бейлиса в освободившееся пространство.

– Хорошая и добрая.

– Ух ты, Василий, Терехов, ты ли это? Девушка, хорошая, добрая. Да, я ж забыла сотрясение.

– Ну, перестань.

– Да я ж никогда не слышала, чтобы у тебя кто-то был хорошим и добрым. Ты как ёжик всегда щетинишься, всё у тебя дураки да придурки.

Он пожал плечами и даже не пыхнул на шутку про сотрясение. Они побеседовали ещё чуть больше часа. Крёстная выкурила три сигарету и выпила две чашки кофе с ликёром, он съел бутерброды и доел вчерашний салат. Она рассказала, что выгнала очередного дармоеда и снова зареклась прожить остаток жизни одна.

– Не подпушу больше к себе никого, даже не взгляну. Вот, совсем.

Василию хватило ума не сказать, как в прошлый раз: «в сотый раз слышу», а выбрать теперь иную тактику, то есть промолчать и кивнуть.

Под уход она расцеловала его в обе щеки, ещё всучила коробку конфет:

– Дорогущие, мне клиентка одна привезла из Бельгии. Ей нужно было на мероприятие, и я две записи перенесла ради неё. Думаю, оценят. Надеюсь, что оценят.

И уже, когда он был в дверях, пихнула ему в карман две тысячи.

– Пригодятся.

Василий был доволен и даже подумал всё же купить цветов, но торта и конфет показалось достаточно, и на сигареты деньги теперь есть.

7

Доехав с двумя пересадками с Ломоносовского до Баррикадной, прибыл в столь манящее место, когда уже совсем стемнело. Дверь в подъезд оказалась предательски заперта, не впуская парня. Пришлось стоять, потирая раскрасневшиеся и уже достаточно промёрзшие руки. Может, назло, а может, судьбоносно, но после оттепели пришли холода, и никто не хотел выходи́ть, и уж точно странно, что и желающих войти также не было.

– Что ты здесь стоишь? Ленка ваша сегодня не работает. – Окрикнул знакомый голос обрусевшего армянина.

– Я тут принёс, мне нужно. – Мямлил, явно не от холода, а улучённый в чём-то, может, не в плохом, но пойман за столь нетипичным для него занятием. Благо цветы не прикупил, а то уж точно всё было бы, очевидно, да и цветы были бы ледяным букетом.

– А, – протянул мужчина, вскинув голову, и назвал заветные цифры. Дверь пикнула, с лязгом отворилась, впустив парня вместе с холодом и мелкими снежинками. Отогрев руки у батареи в подъезде, оттряхнув с волос влагу растаявшего снега, выдохнул, устремившись к двери. Давненько не испытывал такого сильного волнения. Звонок молчал, кнопка сопротивлялась его визиту молчанием. Ещё раз выдохнул и постучал два раза.

Послышалось шарканье, что-то скрипнуло, и знакомый голос спросил:

– Кто там?

– Это я, Василий.

– Василий? – Голос был удивлённым, но тут же изменился на приветливый, – ах, Василий! Сейчас, сейчас.

Бряцанье ключей и лёгкий стук, казалось, вечность длится это открывание двери.

– Заходи, заходи милый.

– У вас звонок не работает. – Промычал, увидев старушку, отошедшую на пару шагов, впуская гостя и дёргая фартук.

– Давно уже не работает, провод переломился, всё никак не вызову мастера. Заходи, скорее.

– Давайте я починю. А это вам. Спасибо, за то, что помогли. – Слова путались, скакали, перепрыгивая друг друга, врезались в мысли: «ох, зачем я пришёл», но дама не дала ему ещё сильнее стушеваться, всплеснула руками: «Да, зачем? Ой, как приятно. Ой, спасибо. Лизонька, ставь чайник, у нас гости».

Щёки зарделись то ли от тепла, то ли от непривычного смущения.

– Проходи, проходи. Снимай крутку.

– Я просто…

– Будем пить чай. – Старушка втянула его в квартиру, заперла дверь и устремилась на кухню.

– Как вы? – Спросила девушка, расставляя чашки.

Они немного обменялись короткими фразами, поспрашивали о самочувствии, бабушка оценила бельгийский шоколад, рассказала про то, как была в Брюсселе и Брюгге, но как же это было давно. Василий восторга от конфет не испытал, ему они показались обычными – шоколадными, а вот насчёт вафельного торта, крёстная была права. Он и сам умял почти половину.

Гость оказался вежливым и, выслушав все восторги о давних путешествиях, прикончив вторую чашку чая, уже откланивался, но вдруг вспомнил о дверном звонке.

– Давайте, починю. Мне нетрудно.

Дамы возражали возможно искренне, возможно, для приличия, но он так настойчиво затребовал изоленту и отвёртку, что хозяйки сдались быстро. Дверца шкафчика, где хранились инструменты, повисла на одной петле. Он приметил и это. Исправил замок и решил поправить дверцу, вот только широкая и плоская отвёртка никак не могла заменить тонкую – крестовую. Пообещал исправить и это, но уже при наличии инструмента.

С этим и вернулся следующим днём, вооружившись заодно ещё кое-каким инструментом. Починил дверцу, починил полку. Поправил покосившееся зеркало, что было лишено одного болта, за что был накормлен горячим супом и паровыми котлетами с картофельным пюре.

Так и зародилась дружба двух одиноких дам и молодого человека, став теперь частым гостем. Он многое делал по дому, они же кормили и развлекали его беседами. Друзья были позабыты, лишь иногда перебрасывались сообщениями. Иногда он видел компанию во дворе, всё на той же площадки, что предназначалась для детей, но была оккупирована пёстрой компанией. Они перебросились парой фраз, выкуривал вместе одну-две сигареты, но и это уже вскоре сошло на нет.

На двадцать третье февраля дамы затребовали его быть у них, если других планов нет, и даже если бы они были, он отказался бы ото всего.

В подарок ему вручили объёмный шарф тёмно-синего цвета и такого же цвета шапку, а ещё сказала Лиза; теперь уже они были на «ты»:

– Вот! – Она протянула что-то прямоугольное завёрнутое в цветную бумагу с ленточкой. Внутри оказалась книга. Конечно, он изобразил приятное удивление, но покрутил в руках и понял, что придётся читать. – Ты же любишь теории заговоров, это тебе понравится.

Книга Дена Брауна «Ангелы и демоны», вот же неожиданность. Ещё какая. Вечером он читал. Прошёл три страницы, потом ещё пару, отложил, но снова открыл и ещё прочитал немного, пока не дошёл до следующей главы.

А что мне подарить им? Полыхнуло у него в голове. Цветы? Да, теперь уместно. Но наутро позвонил крёстной, пересказал всё сначала очень коротко, затем дополнил ещё несколькими фрагментами. Подумал, что и крёстной нужно что-то подарить. Выудил у родителей три пятёрки от ренты. Выпил вечером с Димкой, почувствовал, как хорошо и легко быть снова прежним, а на следующий день испытывал неприязненное ощущение предательства, словно его о чём-то просили, а он не выполнил. Отмахнулся от фразы и сел искать билеты в театр, по совету всё той же крёстной.

– Не думал, что в театры такие дорогие билеты! На само́й верхотуре, на балконе, можно было купить билеты по полторы тысячи. Позвонил снова Кристине, спросил хороший ли спектакль, та ответила утвердительно, но посоветовала другой.

– Так, он же не Восьмого марта.

– А ты хочешь заявиться и сообщить: «Сегодня мы идём в театр?».

– Да, – искренне удивлялся незадачливый парень.

– А ты романтик. – Усмехнулась и тут же зашлась кашлем хронического курильщика, отдышавшись и пообещав всё организовать, положила трубку.

Через час он уже ехал к ней за билетами.

Крёстная была снова слегка под «Бейлисом», но зато весела и расцеловала крестника прямо с порога.

8

В праздничный день, когда чествуют дам. Первым делом он прикупил белых хризантем и отправился к крёстной матери, по совместительству и его двоюродной тёткой. Та была растрогана таким вниманием и долго умилялась цветам, и столь рачительным переменам в своего крестника. На прощание перекрестила, чмокнула в щёку и пихнула пару купюр в карман.

– Буфет в театре не дешёвый, но сто́ит угостить дам шампанским.

Два пучка розовых тюльпанов обошлись ему почти в стоимость билета в театр. Благо крёстная, будучи гримёром в театре, а ещё визажистом одной из киностудий, да ещё и модного развлекательного телеканала обладала достаточными связями и достала билеты абсолютно бесплатно.

«Братья Карамазовы» значилось на билете, от дома, где жили дамы до театра, было недалеко, так что и такси ему обойдётся не так уж и дорого. Парень был доволен. Дамы растроганы. Стол был украшен цветами и уставлен вазочками и тарелками. Янина Дмитриевна запротестовала, услышав такси.

– Выйдем в шесть, пройдёмся. Какая погода? Как красиво! Дайте, мне прогуляться.

Спектакль был долгим и нудным, парень не понял абсолютно ничего, дамы же рукоплескали и сияли. Янина Дмитриевна светилась от счастья, Лиза мило улыбалась, была ли она довольна или ради приличия расхваливала вечер, ему было не понятно, но приятно. От шампанского обе отказались, разрешив лишь раз в первом антракте, угостить чашечкой кофе.

9

Многое менялось, против его воли. Ты ничего не делаешь для этих перемен, но вот ситуация сама разворачивает тебя, уперев лицом в выбор. Завидев парня с непривычным для их мироощущения чуть прилизанного и отчищенного, вооружённого не бутылкой и сигаретой, а цветами и не гогочущий басистым смехом нетрезвого человека, а стремящегося в гости к дамам, да ещё и с цветами. Друзья стали ухмыляться и звать его «ухажёр», «ты сегодня к богине», придавая почему-то именно этой фразе максимально саркастичную интонацию, ну и всё в таком духе. Как-то даже, не сдержавшись, прихватив Димку за ворот крутки, рыкнул на друга:

– Ты заткнёшься?

На этом дружба уже точно была завершена. Зато новая расцвела. Он часто слушал рассказы Янины Дмитриевны о жизни, оказалось, её жизнь была интересной и насыщенной, она много путешествовала. Хотя Василий был уверен, что все, кто жил в советском союзе дальше Сочи и Крыма нигде не были, но она бывала. Старушка всё больше проникалась к парню и звала наш Василий, а вот её внучка стала отдаляться, иногда уходила кормить своих кошек одна или уходила в свою комнату, оставляя гостя на попечение бабушки.

Но потом всё словно проходило, они шли вместе к её подопечным, гуляли по набережной или шли в пресненский парк, иногда на патриаршие пруды, о многом разговаривали, много рассуждали, иногда даже мечтали. Она чаще говорила об искусстве, он об истории и теории заговора. Каждый внимательно слушал и мирился с интересами другого.

– Ты видел картину Ван Гога «Красные виноградники»?

– Ван Гога?

– Экспрессионист?

– Картины, это не для меня. Я не понимаю…

Через два дня, потратив по пятьсот рублей, они бродили уже между этажей и странных изображений.

На вопрос: «как тебе?», промычал: «совсем не понял».

– Чего?

– Ты же говорила, они стоят сот тысяч, порой миллионы долларов.

Девушка улыбнулась, склонив голову.

– Я в пятом классе мог такое же намалевать.

Девушка рассмеялась, парень был уязвлён, но это не помещало продолжить прогулку в этот день и наследующий, и после.

Не только в отношении к искусству они были разными. Они совершенно по-разному относились к жизни, людям, ситуациям.

Несколько особо злобных старушек были против попечительства кошек и тем более в этом дворе. Особо не высказывались, но то и дело вышвыривали крынки и миски в мусорный бак. Двух они даже застал на месте преступления. Они было ополчились на молодых людей отчитывая и угрожая почему-то полицией, и делали это с явным надрывом, громко, эмоционально даже гневно. За что Василий, ответил весьма резко и применив нецензурную лексику, тоже отчитал старушек, да так, что те, услышав его ответ, явно продемонстрировали неготовность к такой обороне, ретировались, оставив молодых людей.

Лиза насупила нос и не смотрела на парня. Тот же недоумевал, что произошло и чем вызвана столь странная реакция.

– Так, нельзя. Это же пожилые людей, это женщины.

– Порой нужно давать отпор. Пару раз воспитаешь, этих… Взрослых женщин, – он изменил немного интонацию, подчёркивая, что вуалирует нецензурные фразы. – Больше не появятся.

– Но…

– Чем, им кошки помешали?

– Ничем.

– Что случилось? – Ашот Джаброилович, проходя к машине, поинтересовался, так просто невзначай, собственно, ему было совершенно неинтересно, мужчина лишь проявил дружеский жест.

– Отбили атаку «Взрослых Дам». – Шаркнул Василий.

– Мария Никитична из второго подъезда и Анна Аркадиевна, снова вышвырнули все миски и корм. – Бурчала Лиза, явно рассерженная, что было впервые. – А он, – указала на парня, – их обругал.

– А, потеплело, и старые гарпии снова повылезали. – Усмехнулся хозяин магазина.

– Вот и я говорю…

– Ты совсем по-другому им сказал.

– А как ты им сказал? – Усмехнулся владелец магазина.

Василий не успел воспроизвести, девушка опередила его слова:

– Очень неприлично.

– С ними так и надо. Они, когда опять придут говорить, что из-за моего магазина тараканы, я тебя позову. – Усмехнулся армянин. – Не понимаю, кошки то им, чем помешали?

– Говорят, что запах от них. – Девушка бурчала глухим, рассерженным голосом, но почему-то не на злобных гарпий, а на Василия.

– От них самих воняет, как зайдут потом хоть духами в магазине, брызгай. – Мужчина замахал руками, парень ухмыльнулся.

– Вот и я…

– Хватит. – Вскрикнула девушка, – они же женщины и к тому же пожилые.

– И очень злые женщины. Очень злые. А вы очень добрая Лизочка. Так нельзя. – Сказал Ашот и ретировался в машину.

Василий подумал было, что их дружбе настал конец, но она всё же позвала его пить чай, где он и поинтересовался, почему они не заберут двух столь умных и любимых ими кошек домой. Ответ был чёток и лаконичен:

– К сожалению, мы не можем.

День за днём дружба складывалась, и они уже меньше церемонилась в обращении друг другу. Парень не спрашивал о том, нужна ли помощь, а дамы не отказывались от его дружеских знаков внимания. Хотя их взаимоотношения качало, как прибой, то отливы, то приливы.

Янина Дмитриевна

Хороший мальчик, очень хороший. – Ох, чуть не выронила тарелку.

Чувство боязни за неё у меня было всегда, а теперь и вовсе. Зина всегда говорит, что я как параноик, задушила ребёнка свой болезненной любовью.

– Яна, ты меня прости. – Зина всегда поднимает палец вверх, когда говорит что-то серьёзное. – Но друг на то и друг, чтобы сказать правду, даже если она неприятна.

Кивнула. Слушаю.

– Ты девчонку задушила уже своей любовью. Это уже не просто родительская опека, это болезненная паранойя. Дай ты ей воздуха, дай.

– Знаю, Зина. – Как сейчас помню, я теребила салфетку. Просто в клочки изодрала. – Но, она такая хрупка. И…

– Вот, давай сейчас без твоих и… – Зина стукнула кулаком, – давай подруга отпускай поводок. Сразу, конечно, не получится, ты по чуть-чуть, по метру в день.

Отправлю её кошек кормить или в магазин, а сама с балкона смотрю или из окна, пока она обратно в парадную не зайдёт. Потом уже она начала ходить и гулять одна. Я так рада, что появился этот мальчик. Хулиган, видно же, но добрый. Он хороший, его просто не любил никто. Я смотрю на них и не могу успокоиться. Каждый день, ей говорю: «Лиза, расскажи. Расскажи пока не поздно». Не хочет. А потом уже совсем не сможет.

Лишь бы всё обошлось.

10

Например, когда Василий оставил свою даму любоваться видом на патриаршие пруды, а сам отправился покупать кофе, вернувшись к девушке спустя всего несколько минут вооружившись двумя бумажными стаканчиками кофе навынос, застал свою спутницу в окружении каких-то, как он выражался «хлыща». Один чуть повыше с золотистыми кудрями и в синем костюме, другой прямо карикатурная пародия на мужчину, со вздымавшимся круглым животом, большой плешиной на темечке и в косухе не по размеру, где пальцы чуть выглядывают из рукавов, а на животе застегнуть куртку было абсолютно не возможно.

– Ну, что же мы скучаем. – Мурлыкал златокудрый. – Пойдёмте, можем прогуляемся?

– Эй ты. – Голос Василия так резанул пространство, что все, кто только был в переулке, не произвольно обернулись.

– Что? – Отозвался недоумённо парень.

Василий надвигался настойчивостью асфальт укладочного катка, но скоростью истребителя.

– Слышь, чувак, что за проблемы? – Взвёл руки оппонент. – Давай иди, куда шёл.

– Куда я шёл? – Василий был уже в метре от них.

– Отвали, чувак! – Завопил тот, что с кудрями, а это явно не понравилось Василию, хотя ещё больше ему не понравилось то, что они стояли возле Лизы.

– Пошли. – Василий всучил стакан девушке, ухватил её за запястье и уже развернулся спиной, как услышал:

– Прямо гиббон с мартышкой.

Первым в лицо говорившего прилетел стакан горячего и вспененного капучино обрызгав всё в радиусе пяти метров, сама же жидкость струилась по сапфировому пиджаку на брюки, полностью окрасив белую рубашку, видневшуюся между лацканами.

– Ты… – посыпались очень неприличные и нецензурные фразы в адрес Василия и его спутницы, вот, тут-то и был финал терпения.

Ногой в живот Василий метнул парня словно снаряд так резко, что тот присел аккурат метра через три-четыре в урну. Тот, что карикатурный, всплеснул руками, что-то было рявкнул, но оценив ярость нашего «гиббона», умолкнув, засеменил к постанывающему другу, которому явно было не комфортно в бетонной урне, а может, и имело физические последствия.

– Пошли. – Рявкнул Василий спутнице и, снова ухватив за запястье, поволок девушку, которая онемела и всё время оглядывалась.

Дома же был разнос его за эту ситуацию, только Янина Дмитриевна покивала, зато, как только Лиза совсем успокоилась, бабушка похлопала парня по плечу сказав:

– Он прямо как твой дед. Интеллигентный, умный человек, но обид не прощал. Вспыхивал как факел, а вспухнув горел как бенгальский огонь, только искры летели.

– Так нельзя, бабушка. Нельзя. – Зазвенел голосок на всю кухню.

– А ты думала, как воспитывать? Только так, через силу. Родители не воспитали, значит, ситуация преподнесёт урок. Но Василий, это не метод, не метод. – Закивала старушка. – Зачем напиток портить, тем более деньги заплатил. Дал бы раз в лицо и будет с него. Так, всегда Андрей Павлович, муж мой покойный говорил.

Говорил ли так на самом деле дедушка Елизаветы, и был ли столь резок на поступки, девушка не знала, она не застала его живым, но такое сравнение и слова бабушки возымели нужное действо, она заулыбалась и больше не сердилась на парня.

Елизавета

Когда ты мечтаешь о любви, то идеализируешь определённые черты, внешности, характера, привычек, увлечений. В нём не совпало ничего. Недавно я перебирала свои бумаги, дно ящика предательски вывалилось и пришлось заняться тем, чтобы взять в руки то, что покоится годами. И чем больше проходит время, тем сложнее с этой вещью расстаться.

Среди таких вещей дневники, наиболее ярким, конечно, был то, что после пятнадцати. В пятнадцать слово «любовь» приобретает иные очертания, с более чёткими гранями, сопровождается уже не с «я», «меня», а с «мы», «нас», там появляется интимный контекст и неэгоистичные желания. Ах, нет, там как раз эгоистичные, очень максималистские. Это уже лет так в восемнадцать приходит осознание, что не только тебе, но и ты будешь жертвовать, отдавать, идти на компромиссы.

Смешно, но, когда рассказала бабушке о своём наблюдении, она улыбнулась, сказав: «настоящие компромиссы начинаются после сорока, а до этого всё ещё игра в поддавки, демонстрируешь, что идёшь на уступки, но только для того, чтобы тебе уступили. То ли ещё будет.

В такие моменты мы замолкаем, а потом меняем тему.

Я много смотрела тренингов, в одном было «напишите за две минуты сто желаний». Думаете это просто? Конечно, просто. Оказалось нет, я на сороковом выдохлась. Ну, если не перечислять, увидеть Париж, Лондон, Мадрид и Рим. Это всё про путешествия. А здесь именно желания. Расстроилась, но следующий шаг, словно считывает твои мысли и голос бодро вторит твоим мыслям: не расстраивайтесь. Рассмеялась.

Важны первые десть, а самые ключевые первые три. Для тех же кто выплеснул все сто, проверьте первые десять и последние десять. Сравните. Но мне сравнивать было не с чем, вытянула из себя сорок три. Так вот, самое первое, это Любовь.

Смотрю, я на него и понимаю, что он как питбуль, жилистый, боец, жестокий, но мне с ним хорошо.

В тех моих дневниках сначала был нарисован: выше меня раза в два и с жёлтыми волосами, ну а как изобразить блондина, конечно, только жёлтые волосы. Потом уже начались вырезки из журналов и это были снова высокие блондины, которые любили конный спорт, яхты и шахматы, изучали языки, экономику и не говорили о политике.

А в дневнике 15—16 лет было, любит балет, классическая музыка и живопись. Только я как-то разоткровенничалась, конечно, бабушка улыбнулась и просто кивнула, а тётя Зина тут же сказала:

– Ну, нет милая моя, это нелюбовь, это какой-то кружок по интересам. Так, не бывает. Вот, лучше напиши, каким не должен быть, например, «не хулиган», «не курит», «не дерётся» и так далее, а потом убери «нет», вот и будет твоя любовь. Что ты смеёшься? Я серьёзно.

Как же он была права.

В нём все мои «не» и ни одного моего «каким он должен быть».

Сейчас уже трудно их сличить, все дневники я сожгла. Трудно было с ними расстаться, но и тогда подумала, что так я себя отпущу, отрежу лишнее. Смотрела, как темнеют и скручиваются листы, трещат, словно просят пощады, видела в этот момент себя той, что писала это. Ощущала свои наивные и страстные настроения. Я сжигала их и думала, что освобождалась, хотя скорее тогда я мучила себя, понимая, что мечты останутся мечтами. Просто мечтами. Трудно жить, точнее, быть, когда нет мечты.

11

За пару месяцев Василий многое починил и подлатал в квартире, даже чуть раздобрел на обедах, а порой и ужинах радушных хозяек. За это время, словно повинность отсидел пару спектаклей и ещё более мучительно концерт симфонической музыки. Посмотрел с десяток неинтересных фильмов с Лизой. Очень уж она любила философские, а не жизненные. Зато с удовольствием смотрел приключенческие ретро вместе с Яниной Дмитриевной, то про Фан-Фана Тюльпана, то про Графа Монтекристо. Старенький DVD шумел дисками, а они, расставив тарелки с пирогами или блинами смотрели фильмы молча и довольные.

От прежних друзей остались лишь кивки друг другу в сторону, встречались они редко, он о них не вспоминал, они о нём, наверное, тоже.

Был май и прозвучал гром, но не за окном, а фразой:

– Я должна была давно тебе об этом сказать.

В голове Василия, мысли зашевелились роем растревоженных пчёл: «она замужем», «у ней кто-то есть», «я ей не подхожу».

Девушка, чуть сглотнула воздух продолжив:

– Это нелегко говорить, да я и не решилась бы. Даже не знаю, как начать…

Парень молчал, терпеливо выжидая страшную весть, лишь прокручивая в голове: «кто он?», наверное, какой-то интеллигент, не матерится, не курит. Наверное, одногруппник.

– Я болею. Я… – голос дрогнул. – Это неизлечимо. Это ненадолго. Я… Мне… Это всё серьёзно. И я не хочу, чтобы ты тратил время на меня.

Это она придумала. Вежливо указывая ему на дверь. Придумала. Она что-то говорила, говорила странные и непонятные фразы, что-то про сердце, что-то про сложность, а он молчал и думал. Как же так? Он воспринял всё, как оправдание. Вечером они не пошли гулять, а он пошёл один домой, но её бабушка, Янина Дмитриевна, пыхнув:

– Вася, подожди, проводишь меня до магазина. Нужно хлеба купить, ноги почти не идут.

– Я принесу.

– Нет, нет. Мне нужно пройтись, расходится. Подожди.

Он подождал, и спускаясь по ступенькам сталинской высотки. Бабушка подтвердила все слова внучки, но легче ему не стало. Уж лучше бы это всё было просто выдуманным оправданием.

– И что, никаких средств?

– Никаких.

– Сейчас же…

– Мы всё испробовали и куда только не ездили. Одно заболевание лечится теми препаратами, которые нельзя при другом заболевании. И снова обратное, второе заболевание можно урезонить, но это усугубляет первое, давая ему прогрессировать. – Пожилая женщина чуть всхлипнула, глотнула воздуха, взвела глаза вверх, прямо в мрачное к небу. – Она не хочет об этом говорить и поэтому тебе сразу не сказала. Да, мы и не думали, что так получится. Прости, Вася. Прости милый, но ей трудно. Её жизнь может даже и не годами уже измеряется.

Бабушка растёрла слёзы по щекам, махнула рукой, шепнув: «иди, иди, пожалуйста, и не обижайся на нас».

Он пошёл.

Шёл долго и пыхтел, его разрывало на части, он словно чего-то лишился, но чего? Ему было плохо, спасло привычное. Дома родители всё в той же пьяной эйфории. На кухонном столе недопитая бутылка, хлебнул раз, хлебнул два. Сходил в магазин, приобрёл ещё одну. Пил и курил прямо в своей комнате, сидя на полу. Слёзы катились по щекам впервые, а проснулся он от топота ног и шума голосов в комнате, лёжа на полу среди двух бутылок, одна совсем пустая, вторая чуть начата и смятая коробка сока, ещё окурки сигарет рассы́пались по полу. Он был в саже, а в зеркале узнавал себя привычного, того Василия полугодичной давности.

– А вот и сынок явился. Ты допил? – Пыхтел папаша на кухне. – Вот же паразит. Полип! Вот кто ты! – Выкрикнул мужчина окончание фразы.

– На… – Василий принёс из комнаты недопитую.

– Сынок, – всплеснул руками папаша, забыв только, что сказанное про полип и иждивенец. Они приговорили втроём бутылку, сходили ещё за двумя.

Звонила крёстная, но, услышав пьяный голос племянника, разразилась бранью. Она звонила ещё через два дня, но снова так же.

Деньги закончились, и он пошёл к ней клянчить в долг. Кристина выставила его за дверь, обругав, на чём свет. Возвращаясь домой, всё ещё хмельной, встретил бывших друзей:

– Ну, что как богиня? – Сенька не мог пережить до сих пор той размолвки. – Хорошо, даёт?

Снова завязалась драка, а утром он обнаружил фингал под глазом и кровавую ссадину на губах.

12

Кто-то верит в судьбу, кто-то в провиде́ние, а кто-то и в существование приведений. Что, это было, он не узнал, но точно не последнее. Она была вполне из плоти и крови, старенькая, дряхленькая, но всё ещё бойкая. Ворчливая, с извечными придирками, соседка по площадке Дарья Петровна. Подёрнутое рябью морщин лицо, обрамленное коротко стриженными, почти по-мальчишески волосами. Белёсость седых с чуть лиловым оттенком волосы оттенял цветастый платок на шее, прямо поверх воротника зелёной куртки, всё это делало соседскую старушку схожей с черепахой.

А вот в чём судьбоносность момента? Василий мог свободно курить дома, приоткрыв форточку на кухне, но вонь нечистых тарелок, заветренные шпроты в банке и источающие уксусный аромат солёные огурцы, выдавили его наружу. Накинув на плечи выщербленный кусками махровый халат, подтянув спортивные штаны, влез в тапки с протёртым насквозь пальцем на правом и прихватив из собственной заначки банку пива, отправился в подъезд. Жадно затягиваясь, выкурил зараз три сигареты, от выпитого, пережитого и никотина, его подташнивало.

– Фу, накурил. – Замотала соседка, подтягивая за собой увесистую продуктовую сумку. – Что впёрся? Сидел бы дома и смолил. Весь подъезд провонял. Никчёмный как вся ваша семейка. Пусть бы они и нюхали эту вонь. Хотя те тоже хороши. – Махнула она рукой в его сторону.

– Иди сами домой, Дарья Петровна. – Смачно отсалютовал соседке в ответ Василий.

– Ишь ты, какой тут нашёлся. – Запыхтела старушка. – Сидит тут, курит, пьёт, посылает. Никчёмный! Папаша твой никчёмный и ты такой же. Весь в него, ничего в жизни нет, лишь бы напиться. Пустышка. Ничего в жизни не нужно…

Она пыхтела, уже было развернулась спиной, как злость и обида на весь мир, что таилась в изрубцованном сердце парня, вдруг рванула наружу.

– Да, что вы знаете? Что? Вам уже всё равно. Для вас все плохие, никого хорошего.

Женщина обомлела, замерла, обернулась, посмотрела на парня, а того тут и прорвало:

– Может, я влюбился, а она… она… – Захлёбывался словами парень. – Она… Её не будет. Она умрёт.

– С таким-то образом жизни. Конечно.

– С каким? С каким? – Закричал он, а его голос стены рикошетили звонким эхом. – Она хорошая. Она не пьёт, не курит, она даже не матерится. Она больна. – И парень выпалил про болезнь Елизаветы, название воспроизвести не мог, да и точно не помнил. Но говорил, говорил, что помнил и даже чего не знал. Закончил, всхлипнул, растёр навернувшиеся на глаза слёзы, подкурил сигарету.

Старушка подволокла авоську в угол, с гимнастической ловкостью взобралась на подоконник. Ухватив сигарету из губ парня, швырнув аккурат между перил. Склонилась, заглянув в его лицо. Потупив взгляд, Василий уже сожалел, что открыл рот, но не спихивать же с подоконника пожилую женщину.

– И что? Бедный, ты несчастный. Надо же. – Выдохнула она ему прямо в лицо. – Как ты себя жалеешь, настоящий мужик. Прямо карикатурный персонаж, хоть портрет рисуй.

– Что?

– Ничего! Ты себя жалеешь, ревёшь тут, куришь, пьёшь. Только ты жить продолжишь, а она нет! Ну, если ты правду сказал, а не насочинял. – Она так резко сменила тон на сомнения, даже понизила голос.

– Не насочинял. – Огрызнулся парень.

– А что же тогда не у неё в больнице?

– Она не в больнице.

– Господи, наврать же такое. Это надо. Ну, весь в папашу.

– Я не наврал, – завопил он. Взвыл как сирена. – Она и правда больна. А я ничего сделать не смогу. Она мне и не говорила. Мы каждый день гуляли. – Василий процедил, разрывая фразы на слова. – Я приходил к ним, а она молчала. Ничего не сказала. Ничего! Ни слова! Расстроить, видите ли, боялась.

– Прямо так?

– Да! Ни слова. Я… Она… Боялась расстроить. А я…

– Что? Не расстроился?

– Расстроился? Я люблю её.

– А она?

Парень пожал плечами:

– Тоже. Говорит, что я очень хороший. Для неё, я как мечта.

– Так и сказала?

– Сказала. – Он вскинул голову и потянулся снова за сигаретой. – А теперь всё кончено.

– Уже?

– Что уже?

– Не стало! Когда?

– Чего не стало?

– Её! – Старушка отпрянула, осмотрев парня.

– Три недели её не вижу. Как она мне сказала… Ну, или четыре. После того как приказала не приходить.

– Так она жива?

– Кто?

– Девушка твоя.

– Да. – Парень успокоился и затих, посмотрел в лицо с рябью морщин, в ярко-синие глаза, которые из-за крупных стёкол очков выглядели куда больше, чем на самом деле.

– Не поняла. То есть девочка тебе сказала, что больна, а ты бросил её сразу.

– Не бросил. – Замялся парень. – Я ходить к ней перестал. Она же сама сказала…

– В душу плюнул. – Закивала соседка, поджав губы. – Удавить бы тебя. Вот, своими бы руками удавила бы.

– Но она мне сама сказала не ходить к ней. – Взвился он. – А мне плохо без неё.

– Плохо? Тебе плохо? Эгоист. А ей хорошо? Она тебе открылась, а ты? Ты ей душу изорвал. Она тебя впускать в свою жизнь может и не хотела, поэтому ничего и не говорила, а ты ворвался. И что? Она открылась тебе. Да не сразу, через месяц. Но рассказала же.

– Через полгода.

– Ну, полгода. Подумаешь полгода. А ты головой своей подумал, почему она тебе ничего не говорила? Не хотела больно делать, а ты ей душу раз и разорвал, себя пожалел. Её же и виноватой сделал, за то, что тебя же и берегла. Ну, и сволочь же ты. Себя пожалел, а на неё наплевать, какая уж тут любовь. Сволочь ты, вот кто ты.

– Что вы… – взвился мужской басистый голос.

– А ну, не ори на бабку, засранец.

– Но я правда люблю её. Она хорошая, она умная, добрая, она лучшая. А судьба так, вот с ней. Вот… – он что-то изображал руками, сжимая кулаки.

– Да, судьба у неё и правда не как мать, а словно злобная мачеха. Мало того что болячку такую дала, так ещё и подарок такой вот припасла. – Старушка обвела силуэт Василия. – Хоть бы хорошего парня дала, а не размазню, который только себя жалеет, курит и старух материт.

– Я вас не материл.

– Не успел.

– Не собирался.

– Девочка-то хорошая? Покажи!

– Что показать?

– Фотографию, что ж ещё? Или всё выдумал? Бабку развёл. Эх… – Она недоговорила.

Василий, пролистав в телефоне несколько снимков, нашёл, где исподтишка снял, как укутанная тонким платком Елизавета, гладила своих дворовых кошек.

– И правда, красавица, и видно, что приличная. Не то, что ваши эти оторвы со двора.

Парень кивнул, и слёзы хлынули из глаз потоком

– Плачешь? Хорошо, значит, где-то внутри среди всей этой грязи, есть бьющееся сердце. Если есть и правда сердце поможешь ей.

– Ей не помочь. И бабушка её подтвердила. – Он шмыгнул носом, обтирая лицо рукавов старенького халата.

– И бабушка подтвердила… – Эхом повторила соседская старушка. – Всё серьёзно значит.

– А я вам про что! И что уж прямо не помочь, не бывает так. Глупость.

– Не глупость. Я вам говорю, и она сказала. Никак.

– Нет, твоего «никак».

– И Янина Дмитриевна так сказала. Бабушка её. – Парень задышал, ровно покручивая очередную сигарету в руках, но подкуривать не спешил. – Нельзя. Всё испробовали.

– Значит, глупая у неё бабка.

– Нет.

– А я говорю глупая. Как нельзя? Можно. Ведь можно хотя бы дать возможность прожить остаток ленты её дней так, чтобы она не думала, что, вот-вот оборвётся жизнь, а думала, как хорошо сегодня.

– Что?

– Какой же ты дубовый, ну право, слово. Ну, правду говорят: «от дубка, берёзка не родится». Весь в папашу. Тугодум.

– Что?

– Что, что? – Передразнила соседская старушка. – Сделай так, чтобы она только улыбалась. Вот каждый день, каждую минуту.

– А мне то, что потом делать?

– Тебе? Жить! И она будет жить. В твоей памяти, в твоём сердце, твоих глазах. Такие, как ты, – она ткнула пальцем в его ляжку, – живут долго, даже слишком. Так, что жить она будет долго.

– Я не смогу… – Он сам впервые слышал свой голос таким писклявым и жалобным.

– Сможешь! Помоги ей, а потом делай что хочешь! Хоть в петлю лезь, только ей помоги. Думаешь, судьба тебя просто так ей послала?

– Что мне делать?

– Вот, заладил.

– Нет, ну, чтобы она счастливой была. – Голос дрогнул бульканьем.

– А что она любит? Любит же что-нибудь. Или она лежит в постели только?

– Нет, не лежит. Ходит. Музыку любит, эту со скрипками.

– Классическую.

– Да.

– Значит, и правда хорошая девочка. А вот судьба у неё и правда дрянь. Могла бы и лучше парня привести.

– Могла. – Они оба ухмыльнулись.

– На концерт своди. Выбери что-нибудь поинтересней только. Придумай что-нибудь или у друзей её спроси.

– Нет у неё друзей.

– Она, что совсем одна. Бедный ребёнок.

– У неё бабушка есть.

– Вот у бабушки и спроси. Ну, тугодум. – Выдохнула соседская старушка.

Старушка так же ловко соскочила с подоконника, как и запрыгнула. Подхватила сумку с продуктами, шаркая домой. Уже на площадки обернулась и, строго пригрозив пальцем, сказала:

– И перестань курить. Совсем! – И не дав ему договорить, протараторила. – Не трави девочку, не будь извергом. У неё и так здоровье вон какое, ни к чёрту.

13

Порывшись по собственным карманам и в остатке денег родителей, пересчитал собранное. Своих две с половиной тысяч и родительских ещё четыре тысячи. Купил роз и два билета на органную музыку в храме.

Девушка призналась, думала, что он больше никогда не придёт. Соврал, что были дела, она ухмыльнулась, дотронулась кончиками пальцев до синяка на виске и рассмотрела рассечённую бровь. Василий рассмеялся. Так, захотелось взять и поцеловать кончики её пальцев, но сдержался. Вечером они уже сидели на концерте. Парень ёрзал весь час, девушка блаженствовала, после дошли пешком до её дома, а он всю дорогу волновался, сможет ли она дойти. Но всё было как прежде. Всё вернулось на круги своя. Василий снова стал приходить в дом двух дам, а спустя неделю Янина Дмитриевна тайком сунула ему билеты в концертный зал Чайковского, что в районе станции «Маяковского».

Парень решил, нужно выглядеть подобающе и ему нужен обязательно костюм, за коим и обратился к родному брату, отношения с которым были совершенно ужасными.

Костюм брат одолжил несмотря на то, что был чуть выше Василия, а вот денег на цветы не дал. Помогла соседка. И денег дала, и советом помогла.

– Когда будете гулять, кстати, надеюсь, ты сразу после концерта не поведёшь девушку обратно домой, это же издевательство!

– Но после органной музыки она же сама сказала, что пойдём домой и мы пили чай на кухне, а она показывала бабушке фотографии всех этих картин.

– Ну и балбес же ты. Ты, что не можешь сказать, что вечер был чудесным и ты не хочешь, чтобы он заканчивался?

– Могу.

– Так скажи. И раз бабка помогает, значит, знает, что нужно ещё.

– Нет. Не знает. Пожимает плечами и говорит, что всё хорошо.

– Вот же ты валенок и бабка там такая же. Тогда слушай. Пойдёте гулять, запрокинь голову вверх, посмотри на небо и скажи: «облака, это же наши мечты, чем больше и добрее мечты, тем светлее и пушистей облака», она спросит: «а тучи», скажи, что это зависть и злоба, поэтому из них только и может что идти дождь.

– А если не будет облаков?

– Тогда дождись, когда будут.

– Понял.

– И когда она улыбнётся, спроси: «вот ты о чём мечтаешь?».

Так и произошло, гуляли по центру, шли по гоголевскому бульвару, вот только Лиза сказала: жить.

– Это и так будет. А ещё?

– Посмотреть Лебединое озеро. – Ухмыльнулась девушка.

Вечером Василий штудировал сайт, где посмотреть «Лебединое озеро». Оказалось, «Лебединое озеро», это балет.

– В этом я тебе не помощник. Я же гимнастка, а вот балет не для меня. – Ответила соседская старушка. Брата спроси. Он же у вас танцевал в детстве.

– Брата? Ага, поможет он. Костюм-то кое-как одолжил, даже денег не дал.

– А он и не должен. Тебе лет сколько? Ты прекрати эти замашки, твоего папашки. Ух, прямо складно как стихи.

Василий ухмыльнулся сидя на кухне соседки и попивая крепкий чай с блинами.

– Какой у него номер?

И уже спустя пару минут сердобольная соседка решала очередную проблему Василия.

– Нет, ничего не случилось. Нет, Лёня, это не про твоих родителей, это про брата. Нет, он не буянит. Нет, не спит в подъезде, он сидит у меня на кухне. Да, ничего не случилось. Ну, случилось, но не то, что ты думаешь. Да, можешь ты послушать. Вот! Хорошо.

И Дарья Петровна изложила сначала коротко, потом уже в деталях историю парня. Поклялась остатками своего здоровья, что всё проверила, и что девушка есть, и что на самом деле хорошая.

– А зачем он бы тогда у тебя костюм брал? Ещё не вернул.

– Верну.

– Говорит, что вернёт. Ну, не надо, так не надо. А с билетами на балет-то поможешь? Да, посмотрели мы. В Большом театре билеты только на осень и цены от десяти. Прямо кто бы подумал. Все на балет рванули, лучше бы работали. Да, прости, прости. – Засмеялась старушка. – Так, поможешь? Купишь? Да, нет в продаже. А то он сам бы заработал и купил, но вдруг… – И понизив голос и зачем-то отвернувшись, Дарья Петровна прошептала. – Девушка больна, очень. Вдруг… А так, то он заработал бы и купил. Ну, куда он теперь денется. Конечно, пойдёт работать. Лёня, ты же танцевал, может… А, хорошо.

– Достанет? – Спросил Василий, округлив глаза в ожидании.

– Сказал, что перезвонит.

Через полчаса Леонид сообщил дату и время, оставалось чуть больше недели.

– Но он пойдёт с вами, – сказала соседка. – Хочет, с девушкой познакомится.

– Проверяет, не вру ли я.

– Правильно делает. И я бы тебе не поверила. – Тукнула крючковатым пальцем в плечо парня. – Хоть бы привёл познакомиться.

– Куда? К нам? Вот, туда? – Указал он пальцев в сторону родительской квартиры за стеной. – Тогда она меня сама бросит.

– Тоже, верно. Ну, ко мне приводи.

– К соседям привёл, а к родителям не зашли. Странно как-то.

– Смотри-ка, соображать начал. – Ухмыльнулась Дарья Петровна.

14

Обзаведясь первой работой, Василий сновал по району в качестве курьера. Эксплуатировав несколько дней электросамокат, устав от луж, кочек и бордюров спустя несколько дней пересел на велосипед всё с тем же электроприводом. Давалось это ему нелегко, особенно улыбаться и ощущать снисходительные взгляды тех, кого он ещё недавно презирал, то есть людей, которые в его глазах слыли зажравшимися и ленивыми настолько, что заказывали пару творожных сочней и пакет сока с доставкой на расстоянии двух-трёх зданий. Несмотря на усталость, озлобленность и постоянное раздражение, он находил в себе силы ежедневно посещать семью двух дам. Стоило переступить порог квартиры, как его плохое настроение и ненависть к людям таяла. Он становился другим Васей, мудрым, сильным, он становился Васенькой, который может всё – от ремонта полки до дверного звонка и даже починить розетки, хотя его чуть не ударило током. Помимо мелких бытовых дел, он никогда не приходил с пустыми руками. Дамы протестовали, но принимали то вафельные торты, то конфеты и, конечно же, кошачий корм. Сами же накрывали ужин так обильно, словно это был праздник.

Готовясь тщательно к столь знаковому событию, как исполнение мечты, своей дамы, Василий решил отгладить единственную рубашку, которую ещё на выпускной подарила крёстная. Но не имея навыка и расположенности к глажке, припалил край, да так что ткань скукожилась, оставив явный след дальнейшей непригодности. Распсиховавшись, швырнул и без того уже пострадавшую вещь прямиком в стену по скулил, немного покричал, выплесну гнев ударом кулаком по матрасу несколько раз, пнул табурет, столь же гневно выдернул провод раскалённого утюга, рискуя обжечься. Обошлось.

Набрал крёстной, которая, будучи театральным и кино костюмером всегда с лёгкостью решала подобные проблемы, но вот, только на звонок она не ответила и не перезвонила после. Обиделась.

Брат пыхтел, но не отказал. Отработав шестичасовую смену, в назначенный день к трём часам уже был без сил. Прихватив костюм тот самый, что одолжил у Леонида на вечер в соборе, и который так и не был возвращён первоначальному владельцу, распаковал купленные накануне туфли, полюбовался, как блестит новая ещё ни разу не вынутая из коробки обувь, аккуратно запаковал, обратно не решившись выкинуть коробку и упаковав всё в сумку, поехал к старшему родственнику.

– Надо же, какой ты пунктуальный. – Леонид посмотрел на часы.

– Это тебе. – Стягивая кроссовки, протянул лиловую коробку с коньяком, что обошлась ему почти во столько же, сколько он заработал за два дня.

– Спасибо. А зачем? – Брат вертел подарок в руках.

– За помощь.

Старший брат посмотрел на Василия с явным удивлением, может, даже с недоверием, но подарок принял.

– В следующий раз не траться, достаточно и того, что ты не просишь денег.

– Брат, ты опять.

Всё шло к тому, что назревала ссора, но оба отмахнулись. Перейдя к приготовлениям. Вынырнув из душа обмотанный полотенцем, Василий обнаружил уже разложенные вещи на диване, вплоть до носок.

Накормив брата вегетарианским обедом, Леонид выложил ключи от квартиры на стол и предупредил, чтобы тот закрыл на оба замка. Самому ему нужно заехать на работу, а потом приедет прямиком в Большой. На Леониде уже был тёмно-синий костюм с чёрными лацканами, что переливались дороговизной наряда. Василий с жадностью наблюдал за тем, как старший родственник поправляет аккуратный платок в нагрудном кармашке.

– Лёнь, а у тебя есть ещё галстук?

– Ещё?

– Ну, мне.

– На диване. – Махнул брат, глядя в собственное отражение в зеркале.

– Мне бы его завязать…

– А ты не развязывай. Там всё уже сделано. Просто просунь голову, заправь ворот и подтяни… В общем… – Брат продемонстрировал все премудрости и обхождения с аксессуаром, и даже не ухмыльнулся, не съязвил, не пошутил, просто молча вышел, звучно заперев тяжёлую дверь.

Леонид

Когда ты с детства предоставлен сам себе, на тебя ставят изначально крест. Просто такой жирный и моральный крест, никто не верит, что ты превзойдёшь своих родителей, переползёшь, через социальный барьер. Одному, это сделать крайне трудно, мне… Нет, мне ещё повезло, что я родился на 9 лет раньше. Бабушки не стало, когда мне было девятнадцать, а ему всего десять. Она не успела дать младшему внуку, то, что успела дать мне.

Наступил в лужу, идя к машине.

– Чёрт! – Выругался, растеряв мысли.

Мой психолог говорит, что я сам себе навешал обязательств, возвёл в культ какую-то придуманную для себя программу, но ничего поделать не могу. Хотя она говорит, что могу.

На одной из встреч она включила музыку, я тогда подумал, что она, то есть мой психолог хорошо выпила чего-то крепкого. Она же сунула мне стопку листов, щедро высыпала охапку разноцветных карандашей сказав:

– Пока играет музыка, вы рисуйте.

А сама уселась за ноутбук. Ну, точно выпила.

Сначала ничего не получалось, просто чёрточки, просто линии, потом вспомнил свой любимый рисунок из детства, это когда слушаешь историю или географию, подпираешь рукой подбородок и рисуешь на полях.

– Есть над чем подумать, – кивнула психолог, поправив очки. – Но время вышло, давайте обсудим это на следующей встрече. У вас есть время на этой неделе?

Мне тогда её проклясть хотелось, думал, больше никогда не пойду. Я тут час выдавливал из себя, а она мне «приходите завтра». Но остыл. Пошёл. Бабушка всегда говорила:

– Всё делай трезвой головой. Эмоции, это жар, вот спадёт жар и тогда принимай решение.

Бабушка, уже четырнадцать лет прошло, а я всё равно скучаю. Ну, как здесь отрезать корни?

Это по моим рисункам…

Такси остановилось возле входа в здание, телефон клацнул списанием денег. Вышел.

– Здравствуйте. – Никогда не пренебрегай ни охранниками, ни уборщицами, это люди. Наша бабушка тоже была всю жизнь уборщицей, то в магазине, то на складе. В девяностые мыла и подъезды, и офисы, и даже умудрялась в ночную в метро вестибюли мыть. Мне тринадцать, Ваське четыре, родители хронически в пьяной комме, а мы с ней в ночь метро моем.

Улыбнулся отражению в зеркале лифта, отрепетировал выход.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Белый дом – административное здание в пресненском районе Москвы, где располагается правительство РФ.

Вернуться

2

Вдул (сленг) – обозначающий половой акт.

Вернуться

3

ЕГЭ – едины государственный экзамен, проводится при окончании полного курса школьного образования.

Вернуться