Роман Беляев
Нос. Том 1

Предисловие

Все персонажи и события выдуманы. Лексикон героев соответствует (по мнению автора) лексикону определённой социальной прослойки описанной в книге эпохи. Их слова и отношение к некоторым вопросам могут не отражать мнение автора, а также они не преследуют цели кого-то оскорбить или навязать какую-то идею (как и сама книга).

В книге упоминаются, но не пропагандируются нетрадиционные сексуальные отношения. Автор выставляет их в непривлекательном свете и не создаёт искажённое представление об их социальной равноценности традиционным отношениям и (или) предпочтениям. Герои, имевшие эти нетрадиционные сексуальные отношения, не получают от них удовольствия и являются психически нездоровыми и аморальными представителями маргиналов и (или) деклассированных социальных элементов, подвержены риску заболевания ЗППП, терпят насмешки и осуждение со стороны окружающих людей. Те персонажи, что высказывают сомнительные мысли о подобных отношениях, не являются положительными и, следовательно, к их словам следует отнестись настороженно и скептически.

Также упоминаются, но не пропагандируются движение «АУЕ» (признано экстремистским на территории РФ, его деятельность запрещена) и символика национал-социализма/фашизма. Автор осуждает и не поддерживает любые проявления нетерпимости и насилия.

Также упоминаются, но не пропагандируются алкоголь, табак и наркотики, описываются процессы их употребления, вредящие здоровью. Автор не употребляет ничего из перечисленного, относится к таким вещам абсолютно негативно и призывает всех следить за своим здоровьем.

Благодарности

С любовью и от сердца и души благодарю тех, кто поддерживал меня через тёмные века моей истории.

Более приземлённо, но с уважением благодарю отдел по организации пассажирских перевозок ООО «Автовокзалы Удмуртии», заместителя начальника Главного управления архитектуры и градостроительства г. Ижевска Вако Д.И., главного врача БУЗ УР «РКЦПЗ МЗ УР» Каменщикова Ю.Г., а также Службу Администрации кладбищ МКУ города Ижевска за полезные ответы на мои вопросы об истории и работе различных мест и служб города.

1

– Мне кажется… что ты хочешь, чтобы я тебе отсосал, – со стороны послышался тихий слегка придурковатый голос, грубо порвавший тишину зимней ночи на автобусной остановке. Подумать только! Ещё три минуты назад за мной захлопнулась тяжёлая дверь психбольницы и я ступал по свежему снегу, думая, что же делать дальше, и даже ещё не успел осознать свою свободу в полной мере, и тут такой подарок судьбы…

– Ну, в какой-то степени ты прав. В общем-то, мне всё равно, но если подумать… Я был бы не прочь, наверное, чтобы мне кто-то отсосал… Но явно не ты, – сказал я, восприняв с некоторым отвращением худощавый, побитый, грязный, уродливо еле накрашенный под женщину и полуживой образ пидора, чьи чёрные волосы длиной чуть ниже ушей развевались на ветру, и добавил: – Да и платить мне нечем.

– Хм… Тогда что ты делаешь на остановке? – язвительно спросил он.

– Жду автобус, – оглянулся я по сторонам.

– Значит, у тебя есть деньги на билет. Или ты хотел проехать зайцем?

Я действительно хотел проехать зайцем, но деньги на билет у меня всё-таки были.

– И что ты предлагаешь? Билет на автобус за отсос?

– Ага, – воодушевлённо закивал он.

Я задумался. Идти мне было достаточно далеко. С другой стороны, я хуй знает сколько времени дрочил в компании двух шизофреников во время ванных процедур в больнице, и что-то более живое мне бы сейчас не помешало. Но назвать ЭТО живым можно лишь с натяжкой, да и не очень-то мне хочется что-то куда-то ему засовывать… Но если закрыть глаза и представлять что-нибудь другое, а не это существо…

– Ну давай, раз уж так дёшево, – неуверенно согласился я.

– Только потому, что ты такой красавчик, – сказала придорожная фея и повела меня за остановку.

[Здесь было отвратительное, омерзительное, тошнотворное описание процесса орального секса. Настолько отвратительное, что многие люди жаловались на испорченное настроение, тошноту, потерю аппетита. Многие не могли дочитать этот фрагмент, перейти через этот случайный «фильтр», и бросали читать книгу вообще. Несмотря на всю резко негативную окраску этого процесса и крайне непривлекательное описание, этот фрагмент пришлось убрать, так как люди свыше побоялись, что кто-то может прочитать его и переметнуться к команде, играющей по нетрадиционным правилам.]

– Да блядь! Какого хуя мой хуй в крови?!

– Спокойно! Просто опять ранки открылись во рту! – сказал он, вышел на свет и открыл свой рот, пытаясь продемонстрировать мне эти ранки.

Подтянув штаны, я подошёл к нему и заглянул в его пасть. Оттуда несло мусором. Я увидел гниющие зубы и кровоточащие раны, оставшиеся на месте тех, что уже сгнили.

– Фу бля, – выкинул я и засунул член в трусы, после чего натянул штаны.

– Не-не-не, стой! Давай закончим! – быстро проговорил пидор и обхватил меня руками с двух сторон.

– Пошёл! Нахуй! – вырвался из его странных объятий я, после чего ударил его своим лбом в лицо.

Урод упал, скорчившись и схватившись за разбитый нос, рыдая и стоная.

– Блядь… – вздохнул я. – Какой же ты мерзкий.

Сказав ему это, я достал из кармана и кинул ему мелочь на билет на автобус. Она со звоном рассыпалась, ударившись о него и протоптанный снег рядом. Я пошёл прочь – не думая, куда, просто лишь бы подальше от него. Но, не уйдя далеко, я развернулся и подошёл обратно к нему, чтобы забрать мелочь – слишком расточительно. Но она валялась либо в кровавом снегу возле него, либо на груди куртки, куда то ли успела натечь кровь с его носа, то ли он сам её ею измазал. Пачкать помимо хуя в его крови ещё и свои руки мне показалось непозволительным, поэтому я оставил его и направился, куда шёл, – бесцельно в темноту дворов, – отдаляясь от его редких всхлипов, от которых мне даже стало немного жаль его. Но сам виноват.

Я шёл по тропинке в сторону жилых домов, и снег скрипел под ногами. Всхлипы чмошника становились всё тише вдали, и вскоре на замену им пришла дворовая тишина с её редкими эхоподобными звуками из квартир: где-то плачет ребёнок, где-то работает телевизор, где-то играет музыка, где-то пьяная ссора, и совсем изредка мне везёт услышать, как кто-то ебётся. Но я не останавливаюсь, чтобы послушать, потому что это как-то… Противообщественно. Люди имеют право на неприкосновенность частной жизни. Хотя, с другой стороны они сами выставляют звуковой её аспект на всеуслышание, пусть и не совсем осознанно, хотя кто знает… И пока я думаю об этом, я удаляюсь от окна и теперь уже их не слышно. В общем-то, мне как-то похер на это, потому что сейчас у меня есть чем занять время и мысли: мне нужно было проехать на автобусе или троллейбусе около двадцати остановок. Ехать надо было практически на другой конец города, а денег на проезд у меня не было. Конечно, мне следовало попробовать проехать зайцем, как каждому уважающему себя гражданину, но я только что вспомнил, что тут неподалёку, по счастливой случайности, живёт один мой знакомый, который задолжал мне приличную сумму. Поэтому я внезапно обрёл цель во дворах, оправдание для импульсивного ухода с остановки, где ждал свой транспорт, и теперь шёл к его дому с надеждой вернуть свои деньги.

***

Пошастав некоторое время по тёмным дворам, засыпанным снегом в крапинку из мелких чёрных веточек, каких-то мелких красных штук, похожих на маленькие яблочки, и остатков уже давнишних новогодних фейерверков, пытаясь не думать о случившимся и найдя, наконец, нужный дом, – положение которого почему-то не соответствовало тому, что было в моей голове, – я подошёл к подъезду. Тут меня встретила проблема: я не помнил номер его квартиры. Благо, на подъездной двери было написано, с какой и по какую квартиру находятся в этом подъезде… квартиры. Их номера. Поэтому я, подумав минуту-другую, потоптавшись у двери, принял нелёгкое решение – звонить в каждую, пока не наткнусь на нужную. Начать я решил сверху, не спеша и с терпением.

– Здравствуйте! Здесь проживает Анатолий? – спросил я, позвонив в первую с левого конца, которая была под номером тридцать два.

– Нет, – спокойно и сухо ответили мне.

– Спасибо, до свидания, – ответил я и позвонил в следующую квартиру под номером тридцать один.

– Здравствуйте, а Анатолий здесь живёт?

– Кого вам надо? – ответил сонный женский голос.

– Анатолия.

– Нет, Анатолия здесь нет, – тихо сказала она и положила трубку.

Я позвонил в квартиру тридцать:

– Здравствуйте, Анатолий здесь живёт?

– Ох, как поздно уже. Нет! – раздражённо ответила мне ещё одна женщина.

– Спасибо, до свидания.

Я позвонил в квартиру двадцать девять:

– Здравствуйте, Анатолий здесь проживает?

– Да, а кто спрашивает? – третья подряд женщина ответила мне. Я не припомню, чтобы у Толяна была баба, тем более, судя по голосу, такая старая. Конечно, я давно его не видел, и всё могло случиться, и он мог найти себе бабу, изменив своим вкусам и полюбив постарше, но…

– Нос.

– Кто?

– Нос.

– Что «нос»? Кто спрашивает?

– Да Нос его спрашивает, ёбаный по голове… – последняя часть фразы не обо мне, а о ситуации в целом. Но бабка положила домофон, оставив меня наедине с ночной тишиной. Я немного подождал и набрал снова.

– Алло! – раздражённо крикнула она.

– Анатолия могу услышать? – после этих слов послышалось какое-то шорканье и голос вдалеке: «Толь, иди, тебя там какой-то ебанат спрашивает».

– Алло, – раздался грубый и низкий мужицкий голос. Я не припомню такого голоса у Толяна. Хотя, если он начал ещё больше пить и курить, простудился и постарел лет на двадцать, то это вполне мог быть он.

– Да, это Нос, здарова.

– Какой Нос блять? Хули ты сюда звонишь в ночью блять? Я ща выйду тебе пизды дам, сука ебаная ты.

– Извините, обознался, до свидания, – я ответил вежливо и нажал кнопку сброса звонка. «Да уж, неловко получилось», – подумал я и набрал квартиру двадцать восемь.

Квартира двадцать восемь молчала и не брала трубку. Я позвонил туда раза три, чтобы точно удостовериться, что там никого нет. Никто не брал. Хотя, не факт, что там никого нет – после всех звонков у меня возникла мысль, что люди, может быть даже Толян, могли просто выключить домофон, чтобы им не звонили. Суки. Но делать было нечего – надо идти дальше. Истина была рядом.

Я позвонил в квартиру двадцать семь:

– Здравствуйте, Анатолий тут проживает?

– Нет никаких Анатолиев тут, до свидания.

– До свидания.

Я позвонил в квартиру двадцать шесть:

– Алло, Анатолия могу услышать? – после моих слов в динамике послышался приглушённый, – опять женский, кстати, – крик: «Толик, тут тебя к домофону!».

– Да, слушаю, – раздался неуверенный голос юнца. Тоже навряд ли тот Толян, но чем чёрт не шутит? Признаться честно, я никогда не старался запомнить его голос, потому что мне было похуй, и даже после всего общения, – которого было не так уж и много, – мне трудно было воспроизвести его в голове. Кардинальные отличия типа женского голоса или голоса деда какого-нибудь я, конечно, замечу, но что-то менее отличающееся… Навряд ли.

– Толян, здарова! Это Нос!

– Какой Нос?

– Ну Нос. Шо ты, друзей уже забыл всех?

– Не знаю я н-никаких Носов, – неуверенно произнёс голос в домофоне.

– Бля, пиздец ты Толян конечно. Ладно, похуй. Ты мне деньги вернуть не хочешь?

– Каким деньги? Н-не хочу.

– Таким деньги, ёпты. Которые ты занимал у меня полгода назад, и плюс ещё те, которые ты ещё занимал у меня недавно.

– Ни у кого я ничего не занимал!

Я тяжело вздохнул.

– Слушай, Толян. Открой дверь, давай я к тебе поднимусь, нормально поговорим. Или сам спускайся давай. Потому что так дела не делаются.

– Ничего я тебе открывать не буду и н-никуда спускаться тоже не буду!

– Братан, зачем всё усложнять, тратить своё и моё время?

– Слушайте, я не знаю, кто вы, но вы явно ошиблись.

– Ты Толян?

– Допустим.

– Блять, ты либо Толян, либо кто-то другой. Допускать не в твоих компетенциях сейчас.

– Анатолий Игоревич Никитин, – сказал Анатолий в домофоне, и я понял, что это не тот Толян, потому что тот Толян был Первуниным.

– Да с-сука… – раздражённо и разочаровано прошипел я и нажал кнопку сброса звонка.

Я постоял минуту в тишине, подышал ночным воздухом, подумал. И пришёл к выводу, что как бы мне этого ни не хотелось, но нужно продолжать, нужно идти до конца, раз уж начал это всё. И позвонил в квартиру двадцать пять.

– Алло! – раздражённым сонным голосом ответила ещё одна женщина. Что, в этом доме за домофон отвечают только женщины? Странно.

– Да, алло. Анатолия могу услышать?

– Нет, Анатолий здесь не живёт.

– Спасибо, до свидания.

Я позвонил в квартиру двадцать четыре. По моим оценкам, это был уже второй этаж из четырёх.

– Кто там? – трубку взяла то ли маленькая девочка, то ли маленький мальчик. Всегда было трудно различать их голоса.

– Привет. Могу Толю услышать?

– Толи здесь нет.

– Хорошо, спасибо, – сказал я и подумал, почему она или он ещё не спит.

Я позвонил в квартиру двадцать три:

– Да? Кто там? – томным голосом сказала женщина. Ещё одна.

– Анатолия могу услышать?

– Нет, Анатолия здесь нет… – каким-то загадочным и интригующим тоном ответила она.

– А кто есть? – по приколу с улыбкой спросил я.

– Есть Анжела, Жанна, Снежана, Марго… Есть Света, но она сейчас занята… А вообще, заходи, посмотри, может ещё кого найдём тебе по вкусу…

М-да. Это вызвало улыбку у меня.

– А из мужчин есть кто? Анатолий есть?

– Из мужчин ты имеешь в виду… У нас здесь как бы ДЛЯ мужчин, а не С мужчинами, если ты понимаешь.

– Да, понимаю. В смысле Анатолии среди клиентов есть, нет?

– Котёнок, ты же понимаешь, что мы не можем раскрывать такую информацию. Всё конфиденциально. Это наша репутация, в конце концов…

– Да, я понял, спасибо. Буду иметь в виду.

И действительно буду. Не каждый день натыкаешься на бордель. Теперь понятно, почему ребёнок из двадцать четвёртой не спит. Хотя, может и не поэтому.

Я позвонил в квартиру двадцать два:

– Да? Кто там? – трубку взяла та же женщина и повторила точно так же своё приветствие.

– А шо, вы и там, и там?

– Ну, для общего же комфорта нам понадобились две квартиры. Это удобно и очень рентабельно!

– Хорошо, понял спасибо, – сказал я и нажал кнопку сброса.

Я позвонил в квартиру двадцать один:

– Да, – наконец-то ответил мужчина. Холодно. Лаконично.

– Здравствуйте! Анатолия могу услышать?

– Слушай, ты заебал уже всех обзванивать со своим Анатолием блять! – на конструктивный диалог рассчитывать больше не приходилось.

– Так могу или нет?

– Ща я тебе услышу, блять… – сказал он и повесил трубку.

На втором этаже справа от меня открылось окно, из которого высунулся здоровый мужик и заорал:

– Пошёл нахуй отсюда, блять! А то сейчас спущусь, сука, и тебе все руки переломаю!

– Да давай, спускайся, ебать! – я решил построить из себя смельчака.

– Щас, сука, спущусь… Щас спущусь… – пробормотал он и свернулся обратно в своём окне, скрывшись в темноте квартиры за ним.

В это время открылось окно на первом этаже, откуда страшная бабка с синяками на лице начала так же орать на меня:

– Вали отсюда, опездол ебаный блять! Вали нахуй, а то сейчас милицию вызовем!

Я промолчал, потому что моё внимание отвлекло открывающееся окно на третьем этаже, вроде как из двадцать пятой квартиры, откуда высунулась раздражённая женщина с взъерошенными волосами и кинула в меня мешок мусора. Он зацепился за бетонную крышу подъезда и порвался, повис на каком-то выступе, и из него посыпались вонючие остатки овощей, фруктов, шкурки от сосисок и картофельные очистки, какие-то мелкие тряпки, чайные пакетики и вообще всякая гадость, а также попутно из него полилась какая-то настолько смердящая мутная жидкость, что меня чуть не вырвало. Благо, на меня не попало.

– Да ты охуела, мразота ебаная блядь?! – крикнул я ей.

– Уёбок! – крикнула она мне ответ.

На втором этаже слева открылось окно, откуда высунулся ещё один мужик средних лет, который спокойно сказал:

– Слушай, пиздуй отсюда по-хорошему, а то сейчас менты приедут, и я им скажу, что ты по домофону моей дочери всякую хуйню педофильскую предлагал.

«М-да-а, – подумал я про себя. – Ну и уебаны здесь живут».

– Ладно! Сосите хуй! – крикнул я им и решил по-быстрому свалить. Отойдя от дома на приличное расстояние, я оглянулся, и во мне промелькнула мысль: «Может быть, я ошибся подъездом?». Но мне было лень обзванивать ещё один подъезд, да и милиция была наверняка на подходе, если была вызвана, поэтому, вспомнив, что недалеко здесь живёт один мой хороший друг, я направился к нему. Может быть, он сможет мне помочь?

***

Пройдя несколько дворов в направлении нужного дома, я вдруг заметил, что ничуть не наслаждаюсь свободой. Конечно, она не была отобрана у меня надолго, чтобы прямо истосковаться по ней, но три месяца просиживания в палате со всякими ебанутыми тоже заставят заскучать по улице, по которой можно свободно пройтись в одиночестве. Чем я сейчас и занимаюсь. Поэтому я перевёл свои мысли наружу извне и обратил внимание на то, что окружало меня. Серые панельные пятиэтажки, прокрашенные ещё чем-то более серым между плитами-панелями. Многоглазые, наблюдающие за мной этой сотней оранжевых очей, в которых было видно их душу, их мысли в виде людей, снующих туда-сюда, занятых своими делами. Эти ребята здесь надолго. Они не собираются никуда уходить. Это можно понять по ним. По людям, которые бегают внутри них. Полуголые, по-домашнему растрёпанные, уставшие после дня. Они точно не покинут свой очаг. А значит, и очаг не покинет своего места. Эти дома переживают поколения. Их стены исписаны чувствами населяющих их людей. Из щелей между их плит сочится та горечь, тёмная грусть и даже отчаяние, что испытывают этих люди. Поэтому эти щели заделывают серым бетоном. Серое на сером, чтобы спрятать серое. Серый – ничего не имею против этого цвета. Жаль, что он так прочно ассоциируется с грустью. Мне иногда жалко сам этот цвет. Не так много радостных вещей связано с ним, как с любым другим. Люди обычно не связывают своё счастье, свою любовь, свою радость с серым цветом. Ох, серый цвет, я бы обнял тебя, если бы мог, чтобы тебе не было так грустно. Ты не виноват в своей судьбе. Люди сделали тебя таким.

Я почувствовал, как к глазам подступают слёзы. И понял, что следует остановиться. Мысленно, не физически. Да и физически тоже, потому что я почти дошёл до дома друга. Эти мысли… Они возникают из ниоткуда. Они не связаны с чем-то конкретным. И объектом этих мыслей может стать что угодно. Это я понял за многие года испытывания странных чувств в странных ситуациях по отношению к тому, к чему эти чувства обычно человек испытывать не должен. Надо отвлечься от всего этого.

Я подошёл к домофону. Затем я отошёл от домофона, чтобы посмотреть на номер дома. «67». Он совпадал с тем, что я помню. Уже хорошо. Я подошёл к домофону. Взглянул на номера квартир в этом подъезде. Нужный номер тоже вписывался. «89». Я набрал его на домофоне.

– Да? Кто там? – раздался слегка раздражённый голос моего друга Коли. М-да, похоже, люди не любят, когда им ночью звонят в домофон. Могли бы выключить его в таком случае.

– Нос.

– Чего ты так поздно пришёл сюда?

– Как зачем? Повидать старого друга! Давно же не виделись! – с задором ответил я.

– Да. Давно не виделись. И что ты хочешь?

– Так увидеться!

– Ладно, сейчас спущусь, – как всегда в своём по-доброму недовольном тоне сказал он.

Прошло несколько минут, – наверное, – прежде чем он вышел. Я в это время наблюдал за дымящейся мусоркой у подъезда. Наверняка кто-то не потушил сигарету и выбросил бычок. Навряд ли у этого явления могут быть другие причины.

– Ну, здарова, Носяра! – из задверной подъездной темноты на свет уличного фонаря вышла крупная фигура Коли.

Он был крепкого телосложения, выше меня ростом, и это всегда настораживало меня, когда мы с ним видимся после долгой разлуки. Но потом я вспоминаю, что это доброй души и глаз человек, давно знакомый мне, и настороженность пропадает. Мне даже стало не по себе вытаскивать его в эту холодную ночь на тревожную улицу.

– Здарова, здарова. Как жизнь? – спокойно поприветствовал его я.

– Да нормально, терпимо. Сам-то как?

– Да вот, только из дурки вышел…

– А что так поздно отпустили? Ночь на дворе же.

– Ну, скажем… Я сам так договорился. Да и Марк и Саша сказали, что сегодня ночью устраивают что-то. Если бы я вышел днём, то чем бы я был занят до ночи? А так вышел и сразу к ним, ни промедлений, ни опозданий. Охраннику пообещал пару пачек сигарет занести за это, когда буду мимо проходить в другой раз.

– А тут что тогда делаешь?

– Да тут такая ситуация вышла… Непредвиденные расходы. Чтобы их возместить хотел навестить Толяна. Но что-то не обнаружил его дома. Хотя я даже не уверен, что это его дом. Напомни-ка, какой у него дом и квартира?

– Дом тринадцать, квартира двадцать восемь.

– Тогда, вроде, по адресу зашёл. Только квартиру не мог вспомнить, пришлось почти весь подъезд обзвонить.

– Ты что, в каждую квартиру звонил?! – с потрясением воскликнул Коля.

– Ну да. Я же не знал, что у него двадцать восьмая.

– И ты решил посреди ночи просто позвонить во все квартиры, пытаясь попасть в его?

– Да.

– Поверить не могу… И что жильцы?

– Гондоны они, а не жильцы. Ну, жильцы тоже. Но больше гондоны.

– В смысле?

– Да орать начали, прогонять.

– Ещё бы…

– В итоге Толяна не было дома.

– Ну да, он вроде переехать куда-то хотел. Может, наконец, и переехал.

– Вы общаетесь? Знаешь, куда он мог переехать?

– Да не, с ним больше Стас общается.

– Ну, тогда со Стасом и поговорю на встрече. Только как до неё добраться… У тебя мелочи на проезд не будет?

– Нет, извини, мелочи нет.

Мы постояли в тишине пару минут, рассматривая темноту между сосен и елей во дворе. Я безэмоционально думал, как мне добраться до квартиры Марка. И как бы засадил девушке Коли. Не то чтобы я прямо уж хотел ей засадить. Просто думал, что было бы, если бы ситуация вынуждала ей засадить… Пожамкал бы её мясистые бёдра. Потёр бы пирожок. Интересно, чем он пахнет? Надеюсь, не рыбой. Рыбные пирожки не всегда к месту. Скорее всего она следит за собой и пахнет чем-то кисломолочным…

– А что за непредвиденные расходы? – резко прервал мои размышления Коля.

– Одно педрило мерзкое за остановкой предложило мне отсосать за мелочь на билет.

– Педрило мерзкое? Тут? У нас? Лупарь что ли?! Только не говори мне, что ты согласился! – на лице Коли было изумление от совершённой мною глупости, – по его мнению.

– Ну… Подрочи насухо с моё в ванной, в компании сумасшедших, которые иногда ебут друг друга, и тогда поймёшь, почему я согласился.

– Да он же больной весь! Небось подхватил ещё чего! Ну ты даёшь… И что, ты все деньги ему отдал?!

– Да, отдал. Но потом хотел забрать. Но в итоге оставил.

– И о чём же ты думал, когда соглашался? Как бы поехал?

– Зайцем.

– За… Зайцем? Слушай, я тебя не понимаю. Что мешает тебе поехать зайцем сейчас?

– Ну, в общем-то, ничего. Но просто лучше ехать с деньгами. На всякий случай.

Он посмотрел на меня как на дурака. Я посмотрел на него как не дурак.

– Знаешь… Ты очень противоречивый человек, – продолжил диалог Коля. – Противоречивая личность. Ты излагаешь чистые мысли о грязных вещах. И грязные мысли о чистых вещах… Иногда ты говоришь очень проницательные слова, приводишь умные мысли к месту, делаешь правильные дела. И кажешься одним человеком. Но вот ты говоришь абсолютно дурацкие вещи и вытворяешь всякую хренотень. И ты уже другой человек, противоположный первому. Взять хотя бы эту ситуацию. У тебя есть деньги, но ты хочешь поехать зайцем. При этом ехать зайцем без денег ты не хочешь. При этом ты отдаёшь эти деньги Лупарю, чтобы он тебе отсосал. Хотя эти деньги, судя по всему, твой единственный реальный шанс поехать, куда тебе там надо. К Марку. Что это за бред? Зачем ты отдал ему деньги, если не можешь без них поехать? Почему ты не можешь без них поехать, если изначально хотел ехать, не заплатив? И зачем ты обзванивал все квартиры в доме Толяна, если мог спросить у меня номер его квартиры?

Закончив говорить и жестикулировать руками, Коля смотрел на меня вопрошающе. В его глазах было непонимание и раздражение, вызванное им. Я же не понимал, почему это всё его волнует.

– Ну… Сразу скажу по последнему вопросу – это дело техники, дело подхода к решению задачи и достижению цели. Так что вот. А что же касается остального… Всё за тем же, за чем кто-либо делает что-либо. Ради того же, ради чего всё делается. Ради чего люди утром поднимают голову с подушки. За тем, за чем все живут. Ради денег и секса.

Он молча стоял в недоумении от такой, по всей видимости, примитивной, но сильной мысли.

– Ради денег и секса? – медленно, отделяя каждое слово, произнёс он.

– Ради денег и секса. В мире всё только ради этого и делается. Деньги ради секса. Секс ради денег. Взаимосвязано, не исключает друг друга, фундаментально.

– Поверить не могу, что ты действительно так считаешь, – разочарованно сказал Коля.

– Дружище, я так не считаю. Просто так действительно работает мир. Ради чего я отдал деньги на автобус кому там… Лупарю? Ради секса. Деньги ради секса. Ради чего он хотел мне отсосать? Ради денег. Секс ради денег. Я хотел поехать на автобусе зайцем зачем? Ради денег. Я хотел найти Толяна зачем? Ради денег, – я рассказал ему это всё без лишних эмоций, ставя перед фактом.

– Ты и ко мне пришёл, получается, ради денег?

– Ну не секса же… Хотя, в какой-то мере…

– О чём ты?

– Да ни о чём, расслабься. Получается, что ради денег. Чтобы узнать номер квартиры Толяна, чтобы забрать у него мои бабки. Ну и заодно тебя проведать. Проведать… Тоже, наверное, каким-то образом ради денег или секса. Ну, ты не обижайся. Так работает мир. Я мог руководствоваться другими намерениями, просто в итоге-то всё равно в любом случае получится это.

– Ну да, денег же на проезд ты у меня попросил. Получается, что ради денег. Хотя бы не секса.

– Ну…

– Что «ну»?!

– Пока мы стояли и пялились в темноту, я думал о том, как мог бы попялить твою деваху. Не то чтобы я хотел. Но если бы мне пришлось… Так что в какой-то мере ради секса тоже, – сказал я и посмотрел в междеревьевую тьму.

– Почему тебе всегда нужно быть таким уёбком?! – спросил он раздражённо, сдерживаясь, чтобы не крикнуть на меня.

– Братан, уёбок не я, а мир. Я просто продукт окружающей среды, – развёл руками я.

– Что это ещё значит? – уже спокойнее спросил Коля.

– А то и значит. Я такой, каким меня сделала окружающая среда: уёбок-мир и уёбки-люди. И никакой больше.

Он молча смотрел на меня и явно ждал чего-то ещё. Я сделал глубокий вдох-выдох и продолжил:

– Уёбок-мир задаёт условия: всё ради денег и секса. Уёбки-люди следуют этим условиям. Некоторые люди уёбки больше, чем остальные. Поэтому они забирают больше денег и секса, отбирая всё это у остальных. А уёбки поменьше вроде нас вынуждены довольствоваться крохами, оставленными большими уёбками. И ничего не поделаешь! Это всё большое уебанство! И нужно стараться стать уёбком больше, чтобы получить больше денег и секса! Иначе те уёбки, которые уже большие, просто не дадут тебе всего этого! Политики, которых ты никогда не видел и, возможно, даже не знаешь об их существовании, влияют на твою жизнь! Ты просто представь это, блять: ты живёшь в какой-нибудь пизде-глуши на севере Сибири, а уёбок, которого, возможно, ты никогда не увидишь, которого знаешь только по агитационным бумажкам-брошюрам предвыборным, который сидит где-то там, куда ты, возможно, никогда даже не подумаешь пойти, влияет на твою жизнь прямо сейчас, чтобы забрать твои деньги и секс, оставив немножко для тебя, чтобы ты подумал, что так и надо, потому что так было всегда. Это кошмар! Как это возможно?! И уёбок-мир даже не собирается меняться! Вернее, он меняется. Чтобы ещё больше охуеть и забрать возможность следовать условиям у ещё большего количества людей.

– Ты… – было начал перебивать меня Коля, но я не дал ему продолжить:

– Один мой знакомый как-то раз сказал мне кое-что, что немного, так сказать, раскрыло мои глаза. Мир новый. Но люди старые. Понимаешь? Мир меняется. Но люди не успевают меняться вместе с ним. То, чем раньше можно было заработать деньги и секс, сейчас больше не нужно. Открыты новые горизонты вместо тех способов. Но люди просто не готовы к этому. Я поясню, смотри. Вот раньше, давным-давно, были, например, воины-наёмники. Их мог нанять любой желающий. Раньше были, например, философы-параситы. Богатые люди брали их к себе, кормили и давали кров просто, чтобы иметь при дворе умных людей. Раньше были, например, шуты. Правители любили их. И кровь этих наёмников, параситов и шутов передавалась от поколения к поколению. И сейчас уйма людей, потомки этих наёмников, параситов и шутов, в чьих венах течёт их кровь… Им суждено быть ими по крови, пусть даже они не осознают это. Их нрав, их подход к жизни, всё их существование сводится к этому. Но уёбок-мир и уёбки-люди… Наёмники теперь вне закона, их нельзя нанимать. Тунеядство критикуется обществом, философы вынуждены идти на заводы. А правителям больше не нужны шуты. Зато есть пространство для уёбков, чья история не шла наравне с историей человечества по значимости и длине. Все эти новые профессии, работы… Редкий воин вынесет бремя мерчендайзера. Редкий моряк выдержит офис на суше. Редкий…

– Вот про это я и говорил, – перебил меня Коля. – Противоречивая личность. Ты можешь задвигать с таким энтузиазмом и с такой силой вещи, которые являются таким бредом… Это тебе твой друг рассказал?

– Не друг. Знакомый. Его трудно назвать другом. Весьма… Антисоциальная личность. Но да. Он. И я склонен этому верить. Мир пытается нас поиметь. Потому что так он работает, – переведя дух, ответил я. Такие речи вызывают у меня сильные эмоции.

– Я считаю, что мы с тобой друзья. И вот что я хочу тебе сказать. Ты акцентируешь внимание только на плохом. Тебе надо пересмотреть свои взгляды на жизнь.

– Что, типа начать получать удовольствие от того, что меня ебёт мир?

– Ты не так понял.

– Дружище, я последние три месяца провёл в психбольнице, где вокруг меня были люди, обречённые на говённую жизнь, часто не по своей воле. Сейчас я вышел и мне захотелось ощутить что-то приятное. Но гнилой пидорас измазал мой хуй в крови и я даже не кончил, а только зря потратил единственные деньги. А ебаный мудак, который должен мне денег, куда-то съебал и я их не имею. И сейчас мне надо хуярить на другой конец города, а я не знаю, как. И хуярить мне туда нужно потому, что дома до меня никому не дела, и я не ощущаю, что хочу домой. Я не уверен в том, что вообще такое дом и что он есть у меня… Так что скажи мне: какие взгляды мне нужно пересмотреть, чтобы перестать видеть всё это?

Очень странно, но я не чувствовал ничего, пока перечислял всё это. Хотя следовало бы хотя бы погрустить, наверное.

– Это очень сложно объяснить, – положил мне на плечо руку Коля. – Я понимаю тебя и твою печаль, но… Со временем ты поймёшь, что я имею в виду. Ты создаёшь мир, а не он тебя. Просто думай иногда об этом, о том.

Ещё где-то минуты три мы молча постояли под бледно-жёлтым светом придомового фонаря. Я дышал лёгким морозным воздухом. Лёгким потому, что им было легко дышать. Что очевидно. Пытался перевести дух, потому что почувствовал, как с чего-то вдруг подросло давление крови, а ещё по краям лица начали бегать мурашки, пощипывая и покалывая их. «Парастезия», кажется, врачи называли такое. Я это запомнил.

– Ладно, время уже позднее. Мне пора спать, а тебе ещё как-то добираться до Марка. Удачи с этим. Надеюсь, доберёшься без проблем, – сказал Коля и зевнул.

– Да. Пора бы уже идти, а не стоять и морозить тебя тут. Прости за поздний визит.

Мы по-дружески обнялись, и он развернулся, собираясь открыть дверь подъезда.

– И это. Прости за слова о девахе твоей, – окликнул его я.

– Да ладно, фигня, – через плечо сказал Коля. – Давай до встречи.

И он скрылся в нутре дома.

«Конечно, я не настолько глуп, чтобы верить в то, что сказал про секс и деньги. Но я достаточно умён, чтобы это знать», – подумал я, стоя неподвижно у закрывшейся двери и обрабатывая случившийся разговор. Но время было идти.

Я повернулся лицом во двор, чтобы посмотреть, какой мир, по словам Коли, я создал. Сосны, ели и берёзы, уходящие во тьму начинавшегося неосвещённого загородного пространства. Детская площадка под ними. Дома вокруг. И тёмно-коричневое небо над всем этим. Очень «необычно». Наверняка больше, чем просто декорации, ага. Интересно, сколько людей в этих домах умерло или погибло с момента постройки? Сколько в них несчастных людей?

Думая об этом, я спустился по предподъездным ступенькам и зашагал по двору в сторону другого двора, из которого можно перейти в другой такой же двор, откуда можно выйти к остановке.

Очень внезапно, словно в одно мгновение всю воду в реке моих мыслей заменили песком, я обнаружил, что, во-первых, это очень странное сравнение, а во-вторых, ничего не греет меня изнутри. Ничего не греет меня снаружи. Неужели это по моей вине? Неужели это мир, который я сам создал? «Какая хуйня, – подумал я про себя, – Мир заставляет меня чувствовать это, а не я заставляю мир прекращать греть меня. Я уже глянул на него. И ничего не увидел, кроме говна. Что, мне ещё раз посмотреть?!»

Я выдохнул и глубоко вдохнул лёгкий зимний воздух, пытаясь успокоить мысли. Он быстро прошёл через мои ноздри, обжигая их своим холодом. С воздухом в меня попал лёгкий запах хвои, доносящийся от ёлок и сосен неподалёку. Весь район был им пропитан. Я посмотрел на деревья. Они были припорошены снегом, блестящим от серебристых и оранжевых фонарей у подъездов домов. Дома окружили меня. Мне некуда было бежать. Они стояли вокруг меня, серые и высокие, пялясь своими разноцветными глазами. Из открытых глаз доносился запах еды. Мне не хотелось бежать. «Сколько людей было зачато в этих домах? Сколько в них сейчас счастливых людей, имеющих простое бытовое счастье в виде тёплого дома и любящей семьи рядом?» – пронеслось в моей голове. Блеск снега начал играть в моих мыслях зимнюю едва уловимую мелодию из переливающейся лёгкой ледяной стружки. Не считая её, на улице было тихо. Даже вечный лай собак куда-то пропал. Я почувствовал, как будто бы я один в этом мире. Но это одиночество не угнетало меня, как обычно. Я ощутил единение, а не одиночество. Единение с этим миром. Я почувствовал себя дома. Даже осознавая, что я стою в полутьме дворов спального района, – а я знаю, как опасны бывают такие места, – я чувствовал себя в безопасности. Даже вглядываясь во тьму, что стояла на границе города и загородного леса, я ощущал, что она уползает от меня, а не пытается забрать. Даже вглядываясь во тьму неосвещённых участков дворов, я не слышал оттуда зовов проблем. Я знал, что в этой тьме не стоит, шатаясь, пьяница, у которого чешутся кулаки. В ней не затаился наркоман, судорожно решающий, стоит или не стоит меня пырнуть перед тем, как ограбить, потому что я не женщина и у меня нет сумки, которую можно быстро выхватить. В ней не ждёт убийца, который чувствует, знает, уверен, что должен меня убить. Я войду в эту тьму. И пройду сквозь неё к свету. И снег всё так же будет хрустеть у меня под ногами…

Кажется, я понял, о чём говорил Коля. Кажется, я понял, как создавать мир. Я зашагал через дворы по протоптанной в снегу узкой тропинке, иногда уклоняясь от веток кустов по бокам. Мой разум был лёгок. Я сам испытывал облегчение, обращая внимание на мир вокруг меня и воспринимая его… Приятнее. Мне было уютно. Мне было лучше. Дворы не угнетали меня сейчас. Я был рад за людей, которые нашли дом и тепло в этих домах.

Вскоре я вышел на остановку. Ту, где мне около часа назад отсасывал Лупарь. Оранжевый свет дорожных фонарей освещал размазанную багровую кашу на снегу. Маленькие кровавые пятнышки уходили к дороге, где бесследно пропадали. Я аккуратно обошёл всё это и встал под козырёк остановки. Рядом висело расписание автобусов и троллейбусов. Я знал только примерное текущее время на часах, но этого знания хватило, чтобы понять, что транспорт уже не ходит.

– Да ёбаный в рот блять! – резко воскликнул я вслух, – Сука!

2

Собачий лай раз за разом разрывал уличную тишину, вырываясь из темноты дворов. Начался лёгкий снегопад. Чёрный от влаги асфальт проезжей части покрывался мокрым снегом. Я стоял на остановке монументальной стойкой и неторопливо думал: «Я – монолит. Я не колышусь от ветра. Я не двигаюсь сам по себе. Только мировому катаклизму в силу подвинуть меня и низвергнуть в жаркую пучину разверзшейся почвы подо мной. Ну и троллейбусу, потому именно его я и жду, ёбаный в рот, блять!». Последнее в моей голове прозвучало уже достаточно раздражённо. Я осмотрел себя и увидел, что меня постепенно заметает снегом. Небольшие сугробики лежали на моих плечах, носках ботинок и на предплечьях, которые вели мои руки в карманы куртки. «Сугробы, – подумал я. – Странное слово. Интересно, от чего оно произошло? Су-гробы. Су. ГрОбы. Су… ГробЫ. Су-чьи-то-там гробЫ. Сучьи гробы. М-да. Какая глупость. Наверняка кто-то уже так думал и разбирал таким образом это слово. Люди живут уже много тысяч лет. И сугробы живут параллельно им. Но я хотя бы сам дошёл до этого, а не спиздил мысль. Трудно быть оригинальным в одинаковом мире».

Вскоре всё покрылось свежим слоем холодной белизны. И я буду, по крайней мере, первым, кто нарушит её целостность своими шагами сейчас. Потому что по ощущениям я простоял на остановке все тридцать или около того минут. И стоять на месте было уже нетерпимо. Было холодно, а ноги уже начали затекать. Конечно, можно было присесть на остановочную скамейку. Но я лучше постою, чем полчаса посижу на холодной скамейке и заработаю себе простатит. Да и не для того я попутно откосил от армии в больнице, чтобы стоять часами на холоде. Хотя, в общем-то, выбора у меня особо-то и нет. Либо стоять и ждать транспорт, который навряд ли придёт; либо начинать идти к Марку пешком. Что тоже не очень привлекательно, потому что хуячить двадцать километров на другой конец города ночью зимой не очень хочется. А если остаться ждать транспорт? Можно прождать ещё часов пять-шесть, пока он не начнёт ходить. Но ведь и если начинать идти, то поход тоже не закончится через пятнадцать минут. До Марка идти часа два или даже три. Что тоже неприятно… «Ну? И что же дальше?» – спросил я сам себя. Действительно: что же дальше? Стоять и мёрзнуть шесть часов на холоде? Или идти? Что тоже происходит на холоде, но займёт три часа. Но и энергии потратится больше… Наверное. А может, попроситься к Коле? Но я обещал Марку, что приду сегодня. Хотя, такими темпами, на сегодняшнюю ночную… – даже не знаю, как это назвать. Ночную вечеринку? Ночеринку? – я не успею. Хотя, если поспешить… А время идёт, пока я думаю. Надо предпринимать какие-то действия.

– Да с-с-сука… – процедил я, вздыхая, раздражённо и отчаянно. И зашагал в нужном направлении, ступая по свежевыпавшему снегу, как ему и обещал.

Улица медленно задвигалась мне навстречу. Из-за серых пятиэтажек потихоньку начали виднеться такие же серые девятиэтажки. Они угнетали меня больше. Не повезёт тому, кто окажется во дворе четырёх девятиэтажек в пасмурный день и обратит свои мысли и восприятие наружу изнутри своей головы. Это очень рискованно. Однажды, когда я попал в такую ситуацию, на меня стеной обрушилась гигантская волна дождя, которая чуть не смыла мой разум. И последнее, что я бы увидел, было бы грязно-серое небо, на фоне которого стенами вокруг меня стояли бы тёмные исполины, покрытые каменной крошкой, готовящиеся обрушиться на меня всей своей умопомрачительной массой, и я бы погибнул в страшных эмоциональных мучениях, и останки бы мои стали бы частью их бетонно-костного фундамента… Мне повезло, что я вовремя успел перевести своё восприятие вовнутрь, сконцентрировался на своих мыслях и не дал этому всему сломить меня. Но дождь удобрил почву, и семена тоски, что были давно и глубоко посеяны в моём сознании, проросли. И их ужасающие побеги взросли. И опавшие их плоды отравили почву моего разума. И день мой стал чернее ночи. А ночь страшна, как злые очи…

Я оборвал себя на этой мысли. Как меня и учили. Нужно занять своё внимание чем-то, что будет удерживать его. Иначе пустое бессмысленное пространство опять заполнится этим дёгтем. И тогда уже никому не надо будет ожидать моего прихода. Потому что я свернусь под какой-нибудь грязной стеной и умру от холода этой ночью. Надо подумать о… Надо считать шаги.

Я взглянул на предстоящую дорогу. Длинный прямой тротуар вдоль проезжей части, припорошенный свежим снегом мокрый асфальт. Высокие жилые дома, закрытые на ночь ларьки, бары и кафе по правую руку. Высокие жилые дома, закрытые на ночь ларьки, бары и кафе по левую руку через дорогу. Чёрные деревья без листьев над дорогой. Высокие бетонные столбы с фонарями, светившими оранжевым светом. Редкие светофоры, мигающие жёлтым. Предстоящий путь не выглядел сложным и требующим особого внимания. Поэтому считать шаги можно было без проблем. И я начал.

Один.

Два.

Три.

Четыре.

Пять.

Шесть.

Семь.

Восемь.

Девять.

Десять.

Одиннадцать.

Двенадцать.

Тринадцать.

Четырнадцать.

Пятнадцать.

Шестнадцать.

Семнадцать.

Восемнадцать.

Девятнадцать.

Двадцать.

Двадцать один.

Двадцать два.

Двадцать три.

Двадцать четыре.

Двадцать пять.

Двадцать шесть.

Двадцать семь.

Двадцать восемь.

Двадцать девять.

Тридцать.

Тридцать один.

Тридцать два.

Тридцать три.

Тридцать четыре.

Тридцать пять.

Тридцать шесть.

Тридцать семь.

Тридцать восемь.

Тридцать девять.

Сорок.

Сорок один.

Сорок два.

Сорок три.

Сорок четыре.

Сорок пять.

Сорок шесть.

Сорок семь.

Сорок восемь.

Сорок девять.

Сорок десять.

Пятьдесят один.

Пятьдесят два.

Пятьдесят три.

Пятьдесят четыре.

Пятьдесят пять.

Пятьдесят шесть.

Пятьдесят семь.

Пятьдесят восемь.

Пятьдесят девять.

Шестьдесят.

Шестьдесят один.

Шестьдесят два.

Шестьдесят три.

Шестьдесят четыре.

Пешеходный переход. Посмотреть по сторонам на наличие машин. Их нет. Как и ожидалось.

Шестьдесят пять.

Шестьдесят шесть.

Шестьдесят семь.

Шестьдесят восемь.

Шестьдесят девять.

Шесть… Семьдесят.

Семьдесят один.

Семьдесят два.

Семьдесят три.

Семьдесят четыре.

Семьдесят пять.

Семьдесят шесть.

Семьдесят семь.

Семьдесят восемь.

Семьдесят девять.

Восемьдесят.

Восемьдесят один.

Восемьдесят два.

Восемьдесят три.

Восемьдесят четыре.

Восемьдесят пять.

Восемьдесят шесть.

Восемьдесят семь.

Восемьдесят восемь.

Восемьдесят девять.

Девяносто.

Девяносто один.

Девяносто два.

Девяносто три.

Девяносто четыре.

Девяносто пять.

Девяносто шесть.

Девяносто семь.

Девяносто восемь.

Девяносто девять.

Сто.

Сто один.

Сто два.

Сто три. Немного успокоился.

Сто четыре.

Сто пять.

Сто шесть.

Сто семь.

Сто восемь.

Сто девять.

Сто десять.

Сто одиннадцать.

Сто двенадцать.

Сто тринадцать.

Сто четырнадцать.

Сто пятнадцать.

Сто шестнадцать.

Сто семнадцать.

Сто восемнадцать.

Сто девятнадцать.

Сто двадцать.

Сто двадцать один.

Сто двадцать два.

Я увидел платок на асфальте. Обычный носовой платок, насквозь промокший, лежащий в мелкой чёрной луже и слякоти на сыром асфальте над проходящей под землёй теплотрассой. На нём был простенький рисунок в виде цветочка и зеленоватое обрамление. Подобные платки мы вышивали на уроках труда в школе. Было весело. Я вдевал нитку в иголку, а потом протыкал ей верхние нечувствительные слои кожи ладони, проводил её как можно длиннее под кожей, а потом доставал. Нить оставалась под кожей, и при должном навыке и осторожности можно было вшить себе какой-нибудь простой узор. Этим можно было пугать девочек. Они очень смешно отвращались и просили убрать это, отворачивая голову. То были времена…

Сто двадцать три.

Сто двадцать четыре.

У меня и у самого были такие платочки. Родители давали их мне. Носовые. Я всегда брал платочек с собой. И очень боялся его потерять. Ведь он мой. И, самое главное, его дали мне мои родители. Это проявление их любви ко мне. И потеряй я такой, то это бы выглядело как пренебрежение этой любовью, наплевательское отношение к ней. А я никогда ей не пренебрегал. Я собирал её по крупицам. И видеть, что чей-то платочек, возможно, такой же дорогой, как и мои платочки были дороги мне, потерялся, было больно. И ещё больнее было осознавать, что я не могу его взять с собой, позаботиться о нём, потому что он не мой. Даже если я возьму его, то его владелец навряд ли придёт за ним. Да и не странно ли это: подбирать чей-то платок на улице? А вдруг в нём инфекция? Хотя, зная себя, на вопрос о странности можно было бы давно забить хер. Да и кто увидит? Тот, кто не спит в позднюю ночь между днями рабочих будней? Да и что я с ним буду делать? Вдруг его владелец вернётся за ним? Хотя сомневаюсь, что кто-то кроме меня может подумать о том, чтобы пойти искать потерянный носовой платок. Подумаешь. Дома ещё куча лежит. Но если для его хозяина этот платок такой же символ заботы и любви, как и для меня? Не, шанс один на миллион. Но представлять, что завтра утром толпа людей просто будет ходить по нему, не замечая, очень болезненно. И ещё большую боль доставляли мысли, что он никогда не вернётся к своему владельцу, и что его владелец будет переживать и грустить, как и сам платок, если бы был одушевлён. Может быть, он одушевлён, просто мы не можем зарегистрировать признаки его жизни в связи с недостаточно высоким развитием технологий или, – кому как удобно, – органов чувств?

Я постоял ещё пару минут, глядя на пустую улицу, простирающуюся дальше. Ситуация выводила меня из себя. Я повернулся к платку, наклонился и взял его двумя пальцами, давая воде стечь. Затем свернул его, слегка выжимая, и положил в карман куртки. И засунул в карманы руки.

Сто двадцать пять.

Сто двадцать шесть.

Сто двадцать семь.

Сто двадцать восемь.

Сто двадцать девять.

Сто тридцать.

Сто тридцать один.

Числа из трёх слов становится трудно произносить в голове: мысленный язык двигается не слишком быстро, шаги происходят быстрее. Я решил представлять числа вместо того, чтобы мысленно произносить их. А освободившееся место заполнить какой-нибудь тягучей, но лёгкой, сшитой из обрывков услышанного когда-то, неспешной музыкой, чтобы играла на фоне и было не так скучно идти.

132.

133.

134.

135.

136.

137.

138.

139.

140.

141.

142.

143.

144.

145.

146.

147.

148.

149.

150.

151.

152.

153.

154.

155.

156.

157.

158.

Живот заурчал от голода, –159. Я понял, что те двести грамм грамм овощного супа, – 160, – пара кусков хлеба и чай с сахаром, которые я употребил на ужине, –161, – в больнице, не придали мне нужных сил, – 162, – чтобы легко и без проблем закончить это путешествие, –163. Но останавливаться было нельзя, – 164. Хотя идти дальше уже совсем не хотелось.

165.

Мой взгляд привлекло кафе «Рубль», которое было по правую руку от меня. Оно было закрыто, но реклама работает всегда. И на большом плакате, еле освещаемом светом с улиц, был нарисован греческий салат. Мой живот заурчал ещё раз. Я никогда не пробовал греческий салат. Я знаю, что в него входят оливки или маслины, которые я тоже никогда не пробовал. Но в этот момент я знал, что хочу это попробовать. Я бы отдал многое за тарелку этого салата. Хотя, мне особо и нечего отдавать. Потому что у меня особо-то ничего и нет. А то, что у меня есть, отдать не получится, потому что у меня есть только я. Так что зачем мне греческий салат, если у меня не будет себя как личности? Без своей личности я могу и из мусорного ведра поесть. Так что как-нибудь в другой раз. Да и греческий салат, наверное, меня привлекает только тем, что в его названии есть часть «греч», которая вызывает у меня ассоциации с гречкой. Действительно: в прохладную зимнюю ночь не очень нормально хотеть холодный салат, но вполне нормально хотеть горячую кашу, согревающую и заполняющую не только живот, но и пустоты в душе.

Когда я вернулся в реальный мир из своих размышлений, то заметил, что сбился со счёта шагов. «Да и в похуй», – пронеслось у меня в голове. Я зашагал более уверено и быстро, потому что уже не нужно было подстраивать каждый шаг под скорость представления цифр в уме. Звук шагов громко раздавался в тишине спящего города, когда я шёл по голому асфальту, и мягко убаюкивал, когда я шёл по снегу. Множество маленьких шагов на пути к большой цели.

Ноги несли меня сами. Я почти не обращал внимания на выполнение шагов. Как будто ноги стали сами по себе, отдельным организмом, который нёс меня. Жаль, что, несмотря на их отдельность, я всё так же ощущал их усталость. Но зато я мог перенести своё внимание на впитывание Ночного Духа. Ночной Дух – это независимая трансцендентно-мистическая нью-эйдж концепция, развитая и набирающая популярность в кругах деклассированных элементов, дрифтеров, – бродяг, – ведущих преимущественно ночной образ жизни, как естественный механизм защиты на фоне проблемы Y2K, которая, как полагают ведущие учёные и экономисты страны, через каких-то пару лет коснётся всех и каждого в наиболее вероятном апокалиптическом сценарии. «Да-а, просмотры телевизора в больнице по вечерам не прошли даром», – посмялся я у себя в мыслях. Мне похуй на проблему «удвакэ», я не знаю, что такое «трансцендентно», да и до каких-то учёных и экономистов мне тоже дела нет. Но не буду отрицать, что веду преимущественной ночной образ жизни, потому что так оно и есть. Как и не буду отрицать, тем не менее, Ночной Дух. Потому что Ночной Дух – это то, что делает ночной воздух непохожим на дневной. Это то, что делает ночные виды более завораживающими, чем дневные. Это то, что успокаивает беспокойный разум. И то, что пробуждает спящего. Это то, что духовно возвышает меня над низменными проявлениями людей и жизни, с которыми я встретился недавно и часто встречаюсь вообще. И то, что заставляет меня забыть или хотя бы отвлечься от них, отстраниться и вспомнить, что я не всегда плавал в этом болоте. А пока плаваю, то ощущение себя принадлежащим ему скорее чаще обременяет меня, а не радует. И именно его, – Ночной Дух, – я сейчас и буду наблюдать… Несмотря на то, что только что выдумал его.

Улица предстала предо мной, как обнажённая женщина, гордо и безмолвно демонстрируя свои нагие красоты. Дома более не наблюдали за нами: все их глаза теперь были закрыты и не горели светом квартир. Они спали. Я вдохнул аромат улицы. Мокрый, холодный, пробирающий до нутра, вызывающий мурашки на спине. Вдохновляющий. Завораживающий. Без выхлопа машин и обоссанных стен подворотен. Чистый и уютный зимний воздух благородной улицы, по чьим изящным линиям я прошёлся взглядом. А она ответила мне блеском снега, который лежал на ней, нежась под оранжевым светом уличных фонарей. Внезапно один из фонарей, что стоял недалеко от меня, погас. Это встретилось мне не в первой, и я подумал: «Что, неужели мне так везёт, что я так часто попадаю на момент перегорания лампочки? Или они перегорают от моего присутствия?».

Холодный ветер обдул моё лицо и со свистом улетел прочь, оставив после себя зябкость в носу. Внезапно я осознал, что ничего не чувствую. Эмоции, чувства. Совсем ничего. Они все как будто исчезли разом. Вот они были – и вот их нет. Я посмотрел на эту же улицу и не испытал абсолютно никаких чувств. Я знал, что я должен чувствовать. То же, что и раньше. Поэтому я начал думать о тех чувствах, которые испытывал раньше. Я думал о них, и это было интуитивно, и мысли о них должны были заменить их самих. Но это не естественно. Это костыль для сломанной ноги эмоций. Эмоциональная инвалидность. Если задуматься, то она, в общем-то, равна физической инвалидности. Однажды потеряв руки, человеку придётся пытаться обойтись без них или симулировать их наличие протезами и пытаться работать искусственными. Однажды потеряв какое-то чувство, человеку придётся обойтись без него или симулировать его наличие осознанно и пытаться работать мыслями, как я делаю это сейчас…

Я оборвал себя на этих размышлениях. Иногда мне кажется, что у меня на затылке какой-то рычаг, который переключает настроение. И кто-то постоянно за него дёргает. Я не могу понять, чем этот кто-то руководствуется. В каких условиях он дёргает его. Но я его ненавижу. За эту беспочвенную грусть, за внезапную безосновательную тоску. В то время, в которое я его не люблю. За крайне редкую беспочвенную манию. Спасибо врачам в больнице за объяснение этого слова. И за то, что отнеслись с пониманием к моей ситуации и вникли в суть моей проблемы, а не поставили просто БАР, который так популярен в некоторых узких широких кругах обывателей, которые так романтизируют его, любя превращая скучный набор энциклопедийных слов «биполярное аффективное расстройство» в такой таинственный и так круто звучащий «маникально-депрессивный психоз». И теперь, когда какая-нибудь пизда скажет мне: «Ох уж эти перепады настроения, я тебя так понимаю, у моего парня маниакально-депрессивный психоз, и мы подозреваем, что и у меня тоже!», то я отвечу, что ебал её парня в рот. Да и её саму тоже. Потому что я понятия не имею, откуда у вполне нормальных и здоровых людей тенденция считать себя «психами», да и мне, в общем-то, похуй, потому что, скорее всего, это что-то из разряда попыток разнообразить скучную и обыденную жизнь, или желания показать себя личностью и индивидуальность за неимением настоящих качеств и талантов, или просто побег от угнетающей реальности, но меня всё это изрядно раздражает, потому что из-за этого остальные обыватели перестают верить в существование психического здоровья, при встрече думая, что перед ними ещё один притворщик и долбоёб, который захотел называть себя «ПСИХОМ», или который просто напридумывал себе хуйни и теперь верит в неё, в то время как по-настоящему страдающие, больные люди терпят, порой, невыносимую психическую боль и страдания, и не находят поддержки и иногда столь желанного сочувствия, а также и то есть какого-никакого содействия от общества в решении их проблем, несмотря на то, что именно ебаное общество и доводит, порой, до этих самых проблем.

Я остановился и сделал глубокий вдох. И не менее глубокий выдох. Моё плечо нервно дёрнулось, а по краям лица я снова ощутил пощипование и покалывание. Да уж. Вот это поток мыслей. Не каждый день на прогулке открываются шлюзы мысленной плотины. Да и не каждый день, в общем-то, и прогулка бывает. Интересно, как выглядела моя походка, пока я думал обо всём этом? Наверняка я очень странно шёл, дёргаясь и сопя носом.

Ещё один глубокий вдох. И выдох. Я обнаружил, что шёл уже минут тридцать, прошёл всю улицу 30 лет Победы, прошёл пару перекрёстков по улице Кирова, что шла в перпендикулярном ей направлении, и, несмотря на пустые дороги и возможность перебежать восьмиполосную проезжую часть без опасений, теперь стою перед входом в подземный переход.

***

Зияющая дыра вела в рукотворную пещеру, из которой слабо доносился тусклый свет люминесцентных ламп, отражающийся от крашеных зелёных стен. Вырвавшийся оттуда сквозной ветер обдул меня запахом пролитого пива, мочи, табака и беспокойства. Хоть и поводов для беспокойства особо-то и не было.

Как по мне, это место, – и подобные этому, – почти не опасно утром, когда через него по пути на работу или учёбу проходят толпы людей. Навряд ли в это время часто происходит что-то крупнее карманной кражи. Это место странно-опасно днём, когда в нём собираются те, кто по какой-то причине не на учёбе или работе. Не всегда это бездельники-люмпены, но часто это именно они. Именно они, к слову, совершают утренние карманные кражи. И иногда дневные. И продают украденные в подземные ломбарды и магазины электроники, которые находятся в этом же переходе. Что не совсем умно, на мой взгляд, потому что жертва такого щипача может вернуться в этот переход и найти свою украденную вещь в этих заведениях, что повлечёт за собой проблемы. Но это проблемы не мои, так что, в общем-то, похуй. К вечеру здесь собираются те, кто проснулся днём. Люди, которые непосредственно держат эти ломбарды и магазины с ворованными вещами. И тогда это место становится опасным. Потому что в нём становится слишком много людей, тесно связанных с криминалом. К тому же, они, – и держащие, и их шохи, и просто забредшие случайно или местные алкаши, – тут и употребляют, в этом переходе. И неважно, что употребляют. Важно, что поздним вечером по нему лучше не ходить одному, а лучше вообще найти другой способ пересечения улицы. Потому что поздним вечером драк здесь хватает. И только поздней ночью, когда работающие люди и студенты спят по домам, карманникам некого ловить и они уходят, алкаши возвращаются в свои квартиры и притоны, а держащие разбредаются по своим мутным делам, переход пустует. А если нет людей, то и беспокоиться особо-то и не о чем. Таково моё представление о подземных переходах.

«Разве что можно подскользнуться на ступеньке», – подумал я, оглянулся, чтобы убедиться, что позади меня никого нет, и сделал шаг на пути погружения в переход. И тут же подскользнулся на заледеневшей ступеньке, чей лёд был покрыт свежим снегом. «С-с-сука», – прошипел я в мыслях. Мне крупно повезло, что я удержал равновесие, когда ногами приземлился на несколько следующих ступенек, которые были крайне узкими, а затвердевшая масса снега в местах их соединения с предыдущими ступенями ещё больше уменьшала их ровную поверхность. По инерции я сбежал вниз, пытаясь не упасть, и остановился уже на стоя на бетонной напольной плите.

– Какого хуя их, блять, не чистят, сука… – прошептал я, глядя на ступеньки, и повернулся лицом к проходу.

Едва уловимо монотонно гудящий тоннель предстал предо мной, разветвляясь в несколько разных проходов в тусклом полумраке, создающим ощущение сна. Светло-зелёные стены со всевозможными пятнами коричневой грязи, чёрными и серыми следами от непонятно чего, сжимались под бетонным потолком на бетонных плитах с разноцветной каменной крошкой. Кое-где в стенах располагались торговые точки разных сфер, закрытые на ночь. Пограничное тусклое освещение от ламп заставляло болеть глаза. Было не слишком темно, но и было недостаточно светло. Толща земли над потолком давила на мысли в голове.

Я шёл по переходу, и звук моих шагов разбегался по нему, прячась в тени закутков. «Наверное, именно так выглядят гостевые холлы у входа в Ад, и эти переходы – просто ознакомительная прижизненная экскурсия по ним, готовящая людей к следующему обиталищу, либо предостерегающая их от дурных поступков. Наверняка, если зайти в правильный здешний магазин или закуток, то можно найти и сам вход в Ад», – пронеслось в моей голове.

Хотя я знаю, что на самом деле эти переходы существуют не из злого умысла. Наоборот: люди проектировали и строили их с добрыми намерениями, наверняка с верой, что делаю что-то хорошее, что помогают другим людям. И мое сердце разрывается от жалости к ним. К людям, чьи добрые мотивы и забота о других не ценятся и воспринимаются как нечто должное. Которые сделали доброе дело, но после смерти их имена остались только в нескольких документах, но не на устах благодарных людей. К подземным переходам, в суть которых были вложены добро и забота; которые были созданы, чтобы помогать людям; которые улыбались, с добрыми глазами встречая людей, идущих на работу или на учёбу, к друзьям или по делам, на праздник или на важную встречу… Которые были испоганены этими людьми без особой на то причины. Исписаны безумными символами, убивающими душу фразами. Обгажены по углам и исплёваны повсюду. С мусором и грязью внутри… Я не вижу более улыбку на их неочевидных лицах.

Я оборвал себя на этой мысли. Кто-то снова дёрнул рычаг на моём затылке. В глазах собирались слёзы. Мне нужно было перевести внимание на что-то другое.

На стене рядом с одним из ларьков висела реклама. На ней была изображена обычная полноватая женщина средних лет, абсолютно ничем не выделяющаяся. Над ней была надпись: «Встреть подобающе новое тысячелетие!», а под ней была другая: «Оставь деревню на своей голове в прошлом!» и под ней подпись: «Парикмахерская «У Светланы». Я посмотрел на женщину. У неё была самая обычная причёска обычной женщины обычных средних лет. Понятия не имею, как она называется. Короткая. Обычная. Как у моей матери.

– ДА ПОШЛА ТЫ НАХУЙ, МРАЗЬ! – в истошной ярости я проорал рекламе.

Вообще, это было адресовано Светлане, чья парикмахерская рекламировалась. В моей голове гнались мысли, наперегонки пытаясь превратиться в явные слова: «Тупая мразь! Кто так и что определяет? С какого хуя эта причёска деревенская? И что, нахуй, плохого в деревне вообще? Все люди вышли так или иначе из небольших поселений! Для кого-то и твой город деревня, ебучая свинья!».

Я не могу сказать, что являюсь фанатом деревень, а это – стандартное и нормальное для меня поведение. Но придавать негативный окрас таким невинным вещам, да ещё и с использованием образа, похожего на мою мать? Не думаю, что я всегда был хорошим сыном. Но я старался. И всё ещё стараюсь. Пытаюсь стараться. Но она любит меня, наверное. Вроде как. Иногда она это говорит. Пусть я этого не чувствую… Но, думаю, мне всё ещё следует защищать её честь.

Спазм от напряжения прошёлся по мышцам левой лопатки, и я опять, как в припадке, резко дёрнулся и приподнял левое плечо, опустил его и затем повторил то же самое с правым.

Выпрямив спину и вздохнув, я оглянулся по сторонам. Никого не было. Только я один. Чувствую облегчение. Видимо, какое-то напряжение всё-таки ушло вместе с криком. Стало действительно легче. Но этот переход, атмосфера в нём… Здесь можно сойти с ума при должном умении. Которое у меня определённо было. Поэтому я решил, что стоит поскорее выбраться наружу, оставив грязные стены, лампы и рекламу в покое и ожидании дневных посетителей. И направился к выходу.

***

Поднимаясь по ступенькам, я смотрел наверх и продолжал испытывать облегчение. Как будто переход снял с моей макушки болезненную пенку всего плохого и оставил у себя. А наверху, на небе, вдохнув свежий воздух, я увидел как ночь, пламенеющая синей музой, ложится на город. Как она лежит на диване из звёзд, пробуждая поэтическое настроение, воспевающее бесконечный ужас, что происходит вокруг, завораживающий своей вечностью. И Ночной Дух, что разносит с воздухом трепет перед Ночью и перед ужасом. И эта муза смычком холодного ветра нежно касается тонкой струны моей души, натянутой между сердцем и мозгом, а та издаёт едва слышимый звон, отражающийся в снежинках, фонарях и окнах спящих новостроек вокруг.

И я действительно почувствовал трепет перед этим моментом, позволяя проникнуть ему в мою голову и остаться там. Так хорошо я себя давно не чувствовал. Я вошёл в резонанс с ночью, с ветром, с воздухом, со снегом, с новыми домами, которые возвышались передо мной, с деревьями, стоящими без листвы перед ними. С асфальтом, с детской площадкой, с ограждениями, со столбами, с фонарями, со светофорами, с безлюдностью и тишиной. Я ощущал единение с чем-то потусторонним, блаженным и очищающим. Я растворялся в мире, который наконец-то принёс мне что-то хорошее. Я улыбался ему.

– ЁБ ТВОЮ!..

Со стороны раздался крик, и затем грохот. И это вырвало меня из свежего, прохладного экстаза. Меня пронзила злость и неудовлетворённость. Как будто я писал сочинение в тетради, действительно стараясь и страстно строя и выражая свою мысль, но кто-то подошёл и резко вырвал листок с этим сочинением. Звук рвущейся бумаги ощущался почти физически в этой фантазии. Как и этот крик в этой ситуации.

К моим ногам прискользила прозрачная полторашка без этикетки, внутри которой плескалась оранжевая непрозрачная жидкость. Я повернул голову в сторону, откуда она прилетела, и увидел там двух парней, один из которых поднимался со снега. Видимо, он поскользнулся и упал. Я поднял бутылку и повернулся в их сторону.

Упавший встал и отряхнул свою оранжевую куртку и тёмные штаны, поправил чёрную шапку, натянув её на лоб. Его друг отряхнул его спину. Вдвоём они подошли ко мне, и оранжевый, словно на грани истошного крика, крайне агрессивно и злостно смотря мне в глаза, что стало для меня сюрпризом, хрипло рявкнул:

– СШМЕН ТБФЫ СУШФЫА?!

Я не понял, что он сказал, поэтому спокойно переспросил:

– Что?

– СШМЕНО ТГУЕ СФУКА?!

– Что?

– СМЕНО ТОГЕ СУГА?!

– Чего?

Тут он приложил все усилия и выдавил:

– СМЕШНО ТЕБЕ, СУКА?!

Наконец-то я разобрал, что он кричал. Это было очень неожиданно.

– Нет, – всё так же спокойно отвечал я, делая максимальный невинный вид.

– А ХУЛИ ТЫ ЛЫБИШЬСЯ БЛЯДЬ?!

А улыбка у меня осталась с момента наслаждения ночью. Но я ведь не буду ему это объяснять?

– Да просто ночь красивая.

– Чем она нахуй красивая? Что кто-то ёбнулся, и ты ржёшь блядь? – с крика он перешёл просто на давящий и агрессивный тон.

– Да нет, мне вообще не смешно. Я вообще вон сам чуть не ёбнулся, пока спускался в переход. Осторожнее будьте, там на выходе ступеньки не чищены, можно упасть.

– Ага, спасибо нахуй, за совет блядь. Там ларьки открыты с бухлом?

– Не заметил.

– А как я ёбнулся дак заметил блядь. Ладно, похуй, пойдём обратно на кольцо, – это он уже обратился к своему товарищу.

– Так там же закрыто уже тоже всё, наверное? – его товарищ ответил.

– Да не, я знаю там, пошли…

И они уже собирались уйти, что-то бубня про пятачок, остановку, «от Виталика скажем» и про «мало осталось», но Оранжевый вспомнил про бутылку.

– Хули ты вцепился в неё? Себе забрать хотел, сука? – обратился он ко мне.

– Да нет, на, держи, – я протянул ему бутылку, он выдернул её из моей руки, и я засунул руку в карман.

– Кругом крысы, сука, одни. Один раз не доглядишь и всё – спиздят всё, что из виду выпустил.

Они двинулись в мою сторону, вернее откуда я пришёл, и Оранжевый на ходу начал откручивать крышку. Но проходя мимо меня, он ударил моё плечо своим, отчего жидкость из бутылки попала ему на куртку.

– ЁБ ТВОЮ МАТЬ БЛЯДЬ, СУКА ТЫ ЁБАНАЯ НАХУЙ, – почти нараспев прокричал он, – ТЕБЕ, БЛЯДЬ, МАЛО ТОГО, ЧТО Я ЁБНУЛСЯ, ТАК ЕЩЁ И ПОБОРТОВАТЬСЯ РЕШИЛ, СУКА?!

Он повернулся ко мне.

– Блять, я просто стоял нахуй, как я тебя мог бортануть? – во мне кипела злоба, отчего я начал отвечать более агрессивно. Но сомнения, что я могу одолеть этих двоих, не позволяли делать мою злобу и моё недовольство слишком явными.

– Ты утверждаешь тогда, что я сам специально на себя пролил блять ебать?

– Я нихуя не утверждаю, на вытерись, – и я достал из кармана платок, который подобрал не так давно. Он пошарился по своим карманам и ответил:

– Блядь… Не, ну ты внатуре ебанутый походу. Это ты в переходе орал, наверное, да бля?

– Ну допустим, что я. А ебанутый-то с хуя?

– Какого хуя… у тебя в кармане мой нахуй платок блядь делает?

Устав от этого разговора, я решил поскорее закончить его.

– Братан, если ТВОЙ платок лежит У МЕНЯ в кармане, то ебанутый здесь точно не я. Бери и пока.

– Вот ты наглый, а…

Почувствовав, что близится драка с этим пьяным уебаном, я приготовился. Не знаю, как приготовился, но по ощущениям я был готов. Но вдруг из-за спины раздалась череда гудков машины.

– Э, пацаны! – раздалось из остановившейся рядом серебристой десятки. Водительская дверь открылась, и крупный мужчина вылез из машины и помахал нам. Оранжевый и его друг перевели своё внимание на него.

– Чё? – сказал Оранжевый.

– Не знаете, где тут пива купить можно?

Оранжевый и его друг переглянулись.

– Не, не знаем, – ответили они и снова посмотрели на меня.

– Я знаю, – сказал я, предчувствуя, что это мой единственный шанс выйти из сложившейся ситуации без драки.

– Поехали, покажешь! – крикнул мужик и жестом пригласил меня к себе в машину, а затем добавил: – Если не в падлу, конечно.

– Не в падлу, – ответил я и направился к машине.

– Куда пошёл, сука?! – окликнул меня Оранжевый, но я быстро сел в машину и закрыл дверь. Водитель тоже залез обратно в автомобиль.

– Андрей, – протянул он мне руку, которую я заметил слишком поздно, потому что смотрел в окно на тех двух уёбков. В общем-то, уёбок там был один – Оранжевый. Но раз его друг водится с ним, то наверняка он тоже уёбок.

– Что, друзья твои? – громко спросил он, видимо, пытаясь привлечь мой внимание, и я обернулся и пожал руку, которую он всё ещё держал.

– Да нет, не друзья.

– А чё? Доебались до тебя?

– Да, есть немного.

– А что хотели?

– Да хуй его знает. Видимо просто доебаться не до кого.

– Ну да, есть такие уроды на свете. Так что, куда едем?

Я попытался вспомнить места, где сейчас могут продавать пиво, но все они, скорее всего, были уже закрыты. В голову пришёл только один вариант, который мог бы быть успешным.

– Знаешь, где кольцо тут неподалёку?

– Какое? Трамвайное?

– Ну, да, трамвайное… – проговорил я, вспоминая, есть ли поблизости ещё какие-либо примечательные кольца.

– Понял, поехали! – и мы двинулись вперёд, провожаемые взглядами той пары.

В машине было тепло. Работала печка. В магнитоле едва слышно играло какое-то радио. Я почувствовал себя уютно. Пейзаж за окном проплывал мимо меня, а я не старался за ним следить. Я устал и замёрз, поэтому был рад наконец присесть и побыть в тепле.

– Хорошо, что я вас встретил! – так же громко сказал Андрей.

– Да, хорошо… – я не знал, что ещё сказать, потому что действительно считал, что это хорошо.

– Представляешь, пива захотелось, решил съездить. А всё нахуй закрыто! Всё объездил, везде хуй да нихуя!

– Да, представляю. Те двое тоже искали, где купить.

– И чё, у тебя спрашивали?

– Да.

– Тогда надо побыстрее куда мы там едем, а то купят раньше нас, – сказав это, он развернулся на перекрёстке и поехал в строну улицы 30 лет Победы.

Некоторое время мы проехали в тишине. Я подметил, что вернулся практически туда же, откуда пошёл. Это неприятное осознание. Мои мысли начали цепляться за надежду, что он подвезёт меня хотя бы чуть-чуть в том направлении, куда я шёл.

– Ну чё, где? – спросил Андрей, а я заметил, что мы уже на трамвайном кольце.

– Да тут рядом, на остановке, – вспоминая бубнёж Оранжевого и его друга, ответил я.

– Ну, вот остановка, – указал пальцем Андрей. – Где?

Быстро осмотрев остановку на присутствие ларьков, которых в итоге я не увидел, я ответил:

– На другой.

– На какой?

– Ну там, слева, – спешно оглянувшись и заметив остановку слева вдали от нас, сказал я.

– Блять, крюк ещё делать. Ну похуй, – выругался Андрей и поехал дальше, до перекрёстка, где повернул налево на улицу, название которой я не знал.

По ней мы проехали несколько десятков метров, он остановил машину и сказал:

– Блять, по дворам, что ли, ебануть?

Постояв на месте некоторое время, Андрей продолжил:

– Ай, похуй, там ям опять куча, лучше поехали так.

Я кивнул в ответ, и мы направились дальше, сделав ещё один поворот налево. Как только мы повернули, я заметил остановку, рядом с которой стоял ларёк, в котором горел свет.

– Во! Здесь! – воскликнул я.

– Здесь? Я думал ты про ту говоришь, которая на кольце, – удивился Андрей.

– Не-не, здесь, – ответил я, стараясь быть максимально уверенным. – И если что, то скажи, что ты от Виталика.

– Понял. Ты идёшь?

– А в машине можно остаться?

– Оставайся, хули, – улыбнулся он. – Тебе взять чего?

– Да не, не надо, спасибо, – улыбнулся я в ответ.

Андрей заглушил машину, достал из бардачка кошелёк, вынул парю купюр, закинул кошелёк обратно, вышел из машины, обошёл её и скрылся в ларьке. Я осмотрелся по сторонам. На остановке, на скамейке, лежал бомж, укутавшись в кучу одежды. Интересно, он вообще живой? На таком-то холоде…

Некоторое время я вертел головой, рассматривая кнопки на приборной панели, как будто созданные для космических кораблей; деревянные массажные накидки на сидениях; всматриваясь в тень дворов, спящие окна домов и в лес, который был за остановкой. Слушал, как маленькие снежные ядрышки моросят по стеклу. Но в какой-то момент самые ожидаемые мысли проникли в голову.

«Ключи здесь, машина на ходу, можно уехать. В бардачке кошелёк, в нём деньги, можно взять», – и подобное носилось в сознании. Но на смену им пришли более разумные мысли и чувство совести. И страх последствий. Человек, всё-таки, доверился мне. И если я уеду, то потом мне дадут пизды менты. А мне это не надо. И если я спизжу деньги, то потом мне даст пизды Андрей. А мне это не надо. Я считаю себя по большей части культурным и добросовестным человеком. Поэтому я сидел смирно, смотря то на дверь ларька, то в зеркала машины.

Через некоторое время дверь ларька открылась, и из него вышел Андрей. В каждой руке он держал по коричневой полторашке без этикеток, а ещё две были у него под каждой подмышкой. Он кивнул мне головой, и я понял, что он хочет, чтобы я вышел и открыл ему дверь. Так я и сделал: вышел и открыл ему дверь, и он закинул три бутылки на заднее сидение, а последнюю открыл и начал пить прямо из горла. Секунд пятнадцать или двадцать он стоял и всасывал в себя пиво, держа бутылку над собой двумя руками, и при этом урча и сопя.

– Ух, бля! Заебись! – громко рыкнул он, покашлял и прочистил горло резким выдохом. После этого закинул бутылку туда же на заднее сидение и кивнул мне, чтобы я садился в машину.

– Ну, теперь-то жить веселее стало. Ну чё, куда едем? – не сбавляя громкость, он спросил у меня, когда мы погрузились внутрь. – Далеко вообще собрался?

– Ну, вообще да, далеко. Я отсюда шёл до Ленина.

– Шёл?! – удивился он. – Весь путь пешком хотел пройти?

– Да, другого варианта не было.

– Ни-ху-я ты путешественник! – сказал он и засмеялся. – Ну поехали на Ленина тогда. Куда точнее?

– Ну адрес точный не скажу, но, короче, там перед перекрёстком с Союзной дома-высотки стоят по правую руку, вот туда.

– Понял, нет проблем! Съёбываем отсюда, а то мне этот район не нравится, – завёл он машину, сделал радио погромче, и мы начали путь.

Это радовало меня. Это значило, что, скорее всего, я доберусь до пункта назначения. Я не боялся ехать с пьяным водителем. Может быть, для меня он был недостаточно пьяным, чтобы напугать своим присутствием за рулём? Больше меня волновало то, что в пути он передумает и выкинет меня где-нибудь на половине маршрута.

– А тебе самому-то по пути туда ехать? – спросил его я.

– По пути? Мне хоть куда по пути! Я просто катаюсь! – с улыбкой ответил Андрей.

– Просто катаешься? Ночью среди недели?

– Ну да! Могу позволить! Может быть я тоже путешественник, как и ты?

– Может быть, может быть… – я отвернулся к окну и начал наблюдать за домами, мимо которых проходил в начале своего пути.

– А что? – хмыкнул он. – Я бы попутешествовал. Я люблю ездить куда-нибудь. Это романтично. И интересно. Особенно, если у тебя есть спутница. ОСОБЕННО! Если у тебя есть СПУТНИЦА! – после небольшой паузы сказал Андрей, а затем разразился смехом. – Особенно, если ей лет четырнадцать и она какая-нибудь беспризорница! Вот это было бы охуенно!

Ход его мыслей начал запутывать меня. Сперва он показался мне вполне адекватным мужчиной, который просто не знает, где купить пива. Теперь он какой-то странный бугай, который ездит пьяным и хочет путешествовать с четырнадцатилетней беспризорницей. Не самый худший вариант для спутника, но, всё-таки, какой-то беспокойный.

– А почему четырнадцать лет? И почему беспризорницей?

[Здесь был длинный диалог, в котором Андрей рассказывал про свои спорные и сомнительные взгляды и идеи об определениях педофилии и допустимых юридических и культурных границах сексуальной активности людей в зависимости от их возраста и биологической зрелости. Логические доводы сменялись странными, порой безумными речами о решении каких-то непонятных проблем и о прекращении нужды людей прятаться и скрываться, заставляющими задаться вопросами о психическом здоровье Андрея. Тем не менее, несмотря на очевидное помешательство этого персонажа и несогласие с ним главного героя, кто-то свыше мог рассмотреть здесь пропаганду сексуальных отношений с неполовозрелыми людьми, поэтому эту, не сомневайтесь, интереснейшую беседу пришлось убрать.]

«Каких проблем? Кому прятаться? Кому скрываться, кому бояться?», – подняв брови в молчаливом охуевании от странности ситуации, устав и не желая продолжать рассуждать об этой хуйне, списав весь этот странный и даже в какой-то мере бессмысленный разговор на выпитое Андреем пиво, помолчав с минуту, я, наконец, решился попытаться как-то сменить эту спорную и стрёмную тему на что угодно другое.

– Ну, беспризорниц я у тебя в машине не вижу, так что определённо это не то, чем ты сегодня планировал заняться, – шмыгнув носом, сказал я.

– Ну да. Я так-то искал какое-нибудь ночное приключение с какой-нибудь девкой, но когда увидел вас, красивых мальчиков, у дороги, то решил, что не прочь попробовать открыть для себя новые горизонты.

Я промолчал в ответ, а он засмеялся в который раз.

– Да расслабься! Я прикалываюсь!

– Понял…

– Но вообще да, я искал баб, но пиво важнее баб, поэтому я поехал сперва искать пиво.

Он сделал радио погромче, немного опустил стёкла, чтобы не запотевали, а я надеялся, что через некоторое время радио по счастливому стечению обстоятельств каким-то образом выключится, потому что устал слушать его громкий голос, но это навряд ли случится.

– Тебе как лучше? – сказал он, перекрикивая радио.

– В смысле?

– В смысле как поедем?

– Да мне, в принципе, без разницы. Главное – чтоб доехали, и желательно сегодня.

– Это будет. Ладно! Ща выедем на Холмогорова, там потом поедем по Удмуртской, если ты не против.

– Не против.

– Ну всё, заебись, – он ещё прибавил радио. Раздались слова песни: «Голубая луна всему виной…», Андрей выругался: «Фу бля!» и переключил станцию, где уже пели про то, что «я это ты, а ты это я, и никого не надо нам». Это его устроило, и он оставил эту станцию. И под эту песню мы поехали.

Андрей явно веселился. Но я не мог расслабиться. Я всегда ощущаю напряжение, когда не уверен в чём-то. А не уверен я был что в самой поездке, что в водителе. Это трудно описать… Просто, когда я знаю, что есть вероятность, что поездка от одного пункта до другого может прерваться на что-то, чего бы мне не хотелось, или может измениться её пункт назначения, или что-то ещё такое, то я чувствую себя некомфортно, потому что я не уверен. Это как будто находиться на корабле, который плывёт из одной страны в другую, но в плавании капитан может сделать крюк через полмира, а может и не сделать, а может внезапно зайти в порт, а может внезапно решить остаться на каком-нибудь острове. Ну или как… Ехать на машине, будучи не уверенным что в поездке, что в водителе. Действительно ли необходимо приводить пример ситуации, когда ты сам находишься в ситуации, которая сама выступает примером? Да и какое может быть чувство уверенности, когда ты садишься в машину к совершенному незнакомцу?

– Слыш, – прервал мои мысли Андрей. – А чё ты здесь вообще делал?

– В каком смысле? – я не отрывал взгляд от улицы, вдоль которой мы, казалось, медленно проплывали. Но так казалось только если не смотреть на асфальт, потому что если смотреть на него, то оказывалось, что ехали мы достаточно быстро. Вроде бы.

– Ну, в смысле чё ты здесь делал. Ты сказал, что идёшь до Ленина. От Металлурга. Ночью. Как ты вообще оказался в такой ситуации? Ты из дома идёшь или что? Мне просто интересно.

– Ну… Нет, не из дома… – тянул я с ответом.

– От тёлки?

– Тоже нет.

– А что тогда?

Он посмотрел на меня, улыбнулся, потряс за плечо и добавил:

– Да ладно тебе, чё ты как целка ломаешься, я ж никому не скажу!

– Ну… Я из больницы иду, – я решил говорить начистоту.

– Из какой? Из Ягодки что ли? – Андрей усмехнулся.

– Угу, – издал я звук согласия, так как мне было не очень комфортно говорить об этом.

– Да ладно, чё ты стесняешься? – несколько секунд он помолчал, а потом добавил: – Да хуйня это, не парься. А чё ты там делал? В смысле по какой причине?

– Да так, по хуйне…

– Ну я не доебаться спрашиваю, а так, из интереса, можно сказать. Просто мало ли я сумасшедшего сбежавшего подобрал, и ты меня ща убьёшь, выебешь и съешь… Или в другом порядке! – он расхохотался так, как не хохотал раньше. Хотя, с его-то пропорциями это действительно смешно – ожидать поражения от кого-то, вроде меня.

– Да не, я просто…

– Да забей, я понимаю. Если б ты был ебанутым или опасным, то это сразу бы было видно. Да и понятно, что ты молодой, от армейки косил, наверное, а ща домой поехал. Это правильно, потому что нехуй там делать. И нехуй служить, блять, этим, кто там сидит. Ага, блять… Они тебя всю жизнь наёбывают, а ты им служи ещё… Нашли дураков, ага блять. Не, ты молодец. Если можешь наебать государство – обязательно наеби, не думай даже. Потому что они о тебе не думают и не подумают, они сразу тебя наебут. Пусть так наебал, зато наебал. Зато какому-то генералу на одного человека меньше дачу строит, на одного человека меньше судьбу ломают, одним человеком меньше страдает. Понимаешь? БЛЯДЬ!!! – он наехал колесом в яму и машину тряхнуло.

– Да, понимаю, – ответил я, держась за ручку над окном.

– Бля, надеюсь, не разъебали колесо. Можешь глянуть?

– Ну притормози, я посмотрю.

– Да нахуй. Дверь приоткрой и под неё загляни, на переднее посмотри, в движении лучше видно.

Это было необычно и странно для меня, но с небольшой неохотой я всё-таки решил попробовать. На ходу я приоткрыл дверь и высунулся из салона, чтобы заглянуть под неё. Колесо крутилось… Ровно. В голове пронеслась мысль, что всё-таки стоит остановиться и посмотреть на него без движения. Я засунулся обратно в салон, закрыл дверь, и только хотел сказать об этом, как Андрей продолжил говорить:

– Ну вообще хорошо, что ты сразу съебал оттуда, а не стал ждать утра. Правда лучше бы пораньше съебал, чтобы успеть на троллейбус. Но уж как получилось, наверное, да? Понимаю тебя. Мерзкое это место, сам ненавижу там бывать, – это навело на меня забавные мысли, что Андрей сам является завсегдатаем больницы в качестве пациента.

– А что, часто там бываешь?

– Ну, как часто… Приходится порой.

– Ну, хорошо, что только порой, – я смотрел на дорогу перед нами, сходящую с холма, с которого мы съезжали, и ничего для нормального ответа не приходило мне в голову, потому что я был не особо заинтересован в разговоре, потому что напряжение не покидало меня, и это напряжение напрягает и ход моих мыслей.

– Это да. У меня просто жена психичка. Ну такая. Так-то она нормальная, но бывают у неё заёбы, порой, что пиздец. Порой жалею, что вообще связался. Красивая – спору нет тут. Но иногда так заебёт со своей хуйнёй, что просто сил нет уже.

– И как же заёбывает? – у меня прибавилось немного интереса.

– Ну… Ну ебанутая она иногда, короче. То ли шизофрения у неё, то ли депрессия, то ли хуессия-пиздофения, то ли всё вместе… Я не ебу, да и мне похуй, в принципе. Просто бывает у неё так, что то днями лежит и убирай за ней, ухаживай; то днями ходит по квартире, и ночами тоже; то мне начнёт какую-то хуйню задвигать… Ну так несколько раз в год. Ну и заёбывает это. То ночью разбудит, то на хату забьёт, то обгадится, то ещё чего. Ну и так пока не положат её в «санаторий» этот ягодный на недельку-другую. И только тогда спокойно дома становится блять. Ну и когда этой хуйни у неё нет, то тоже нормальная, вроде, баба, – Андрей рассказал это без особого веселья в голосе.

– М-да… Ну это что-то серьёзное, похоже. А работает она?

– Да какой там! Пенсию получает.

– Ну… Хорошо, что ты её терпишь, поддерживаешь там. Это важно, на самом-то деле. Важнее, чем кажется, – сказал я с сочувствием.

– Ну типа… Но иногда она реально заёбывает, что я нарочно её уж довожу, чтобы дурку можно было вызвать, – он усмехнулся.

– Нарочно доводишь? – удивился я.

– Ну да. Недавно произошла интересная история, например. Буквально на днях. Сижу я дому, значит, смотрю телевизор. Где-то в квартире ошивается жена. Вдруг замечаю её, идущую по коридору в сторону туалета. «Опять срать пошла блять», – думаю. И действительно: хлопнула дверь туалета. Я выключил телевизор, встал и подошёл к толчку. Крикнул ей: «Ты опять там срёшь?!». Не ответила. Начинаю стучаться в дверь, и прислушиваться. Ответа никакого, только мелкое попёрдывание внутри и звук булькающей воды. «Вот с-сука», – думаю. Кричу ей: «Тупая мразь, блять! Сколько раз я тебе говорил не срать у меня дома?! Сколько раз мне за тобой убирать приходилось?! Теперь ты избавить меня решила от этой участи?! Как вежливо с твоей стороны, нахуй! Спасибо нахуй блять! Пиздец блять!». Глупая баба, блять, даже не поняла, когда хлопала дверью, что петли еле дверь держат. Я специально их ослабил, потому что знал, что она рано или поздно пойдёт срать. В моём доме, сука, когда я ей прямым текстом запрещаю это. Начинаю хуячить по двери, чтобы скотина испугалась. Небольшим усилием выламываю дверь, та падает на неё, пока пизда сидит на толчке и срёт. Начинает орать, блять. Вытаскиваю дверь и захожу в туалет. Говорю ей: «Сколько раз блять?! Сколько раз я тебе, блядина ебучая, говорил, чтобы ты не срала у меня дома?! Сколько раз блять?!», и начинаю пиздить её по голове. Вьебал пару раз, она заревела. Сбрасываю её с толчка, пока у неё из жопы лезет длинная вонючая колбаска. «Смотри, сука, что ты наделала! Тут теперь воняет, пиздец!» – говорю ей, беру за волосы и тыкаю мордой в говно. Потом поднимаю голову и хуячу ебалом об унитаз. Не сильно, но чтоб хватило. Она вырубается, я стою над ней и дрожу от ярости. Пошёл обратно в зал, позвонил её матери. Сказал, что она снова пошла срать. Её мать вызвала скорую, скорая приехала, забрала эту пизду. Так как она на учёте в дурке, то уже в который раз скорая приезжает и видит её всю в говне и без сознания с повреждённым ебалом. Говорю врачу, что, мол, опять эту случилось. Пошла срать, заорала, начала давить говно где попало и уебалась в истерике. В дурке её накачают хуйнёй всякой и она пролежит там пару-тройку недель, а когда выйдет, то нихуя из этого помнить не будет. И хоть никто срать у меня в доме не будет, кроме меня, сука блять, и доёбывать меня. А всё почему? Потому что, блять, тупые бабы нихуя не понимают. Это тупые животные, блять, которые не знают, что дли них хорошо, а что плохо. А когда говоришь им это, то они, блять, на тебя рычат и начинают срать, – повеселев, он с задором рассказал историю.

Я не знал, что на это ответить и какой вывод из этого сделать. Признаться, я весьма удивился этой историей. В плохом смысле. Это определённо не то, что я ожидал услышать. Да и не то, что я хочу слышать.

– Хм… И-и… Это действительно нужно? Необходимо? – я спросил осторожностью, стараясь, как бы, не осудить своим вопросом его действия, а то мало ли что.

– Ну да, – он ответил так, будто это самое обычное дело.

– Как-то жестоко, что ли…

– Да не, тебе кажется… – сказал Андрей, а затем, после небольшой паузы, добавил: – Ну просто смотри какая хуйня. Вот у неё начинается этот её шизоприступ. Ну начало. Недели две она будет меня заёбывать, хуйню нести, вести себя как ебанутая, а потом по итогу всё равно уедет в дурку на отдых свой традиционный. Зачем мучить и себя, и её, ждать эти две недели, пока у неё всё там разовьётся до той меры, когда можно вызывать санитаров, если уже всё сразу известно, что чем кончится, и можно сразу же отправить её туда лечиться поскорее? Ни ей не придётся с ума сходить дома, ни мне за ней ухаживать. Понимаешь?

– Да, понимаю, – в его словах действительно был смысл. Но он был какой-то извращённый.

– Ну а то, что я, может, палку где-то когда-то перегибаю, злюсь там… Ну меня тоже понимать надо. Я же тоже от этого страдаю. И естественно, что иногда это доводит меня. Легко судить, когда сам в такой ситуации не был, – тон его оправданий действительно манил встать на его место и принять его взгляд, но я воспротивился этому соблазну, понимая, что всё-таки это ненормально.

– Да я не осуждаю, нет… Понятно, что это тяжело. Куда там в такой ситуации не раздражаться…

– Вот и я о чём.

– Что-то мне душно, можно я окно открою?

– Да, без проблем, – не отрываясь от дороги, он правой рукой нажал на кнопку между нами, и стекло с моей стороны немного опустилось, заставив отступать запотевшую область.

Некоторое время мы проехали в тишине. Я вдыхал свежий воздух и смотрел на улицы, на дома, на фонари и на снег. Мы уже были близко к Удмуртской.

– Ты бы разрушил чью-нибудь жизнь, если бы мог? – Андрей прервал тишину, которая была в моих мыслях, заставив меня вернуться в его реальность с лёгким запахом перегара в салоне и дурацкой музыкой из радио.

– В каком смысле? – я был застан врасплох внезапностью этого вопроса, а сам он казался совсем несвойственным человеку, который им задавался. Я удивился, ведь вопрос звучал как что-то глубокое и философское, а сам Андрей так не звучал ни разу за всё время нашего знакомства.

– Ну типа не совсем разрушил, но вмешался бы? Не так, как мы вмешиваемся в обычной жизни, а именно конкретно так вмешаться… Ну ты же знаешь эту хуйню, вот эту фразу мужика там какого-то известную, ты же, вроде, умный парень…

– Какую фразу? – я был польщён этим комплиментом, но не понимал, о какой фразе он говорит.

– Ну я по телику слышал. Да и по радио. Ну и вообще очень известная она. Типа что когда ты смотришь в пропасть, то пропасть смотрит в ответ или что-то типа такого.

– Ну да, я слышал такое, много где, известная. Только там не про пропасть было, вроде, а про… Бездну, – я понял, о чём он, и это меня удивило ещё больше. Может быть я слишком предвзят, но он действительно не похож на любителя философии.

– Ну и вот. Я иногда думал над этим типа. Ну знаешь, такие размышления, которые на фоне иногда думаются… И вот типа… Когда ты начинаешь вмешиваться в чужую жизнь, то это, типа, означает, что ты начал смотреть в пропасть эту, бездну. И типа вот эта бездна должна смотреть в тебя обратно. И типа получается, что чужая жизнь начинает вмешиваться в твою… – Андрей выглядел необычайно задумчиво, напряжённо пытаясь сформулировать свою мысль, и я даже начал переживать, что он забудет о том, что мы едем в машине по дороге.

– Так, ага, – я кивнул ему, хоть и видел мало связи в его словах. – А почему чужая жизнь – это бездна?

– Да не, не чужая жизнь это бездна, а вмешательство в неё это бездна.

– И… Почему?

– Ну это типа плохо, когда кто-то вмешивается в чужую жизнь, да ведь? И вот, поэтому и бездна. Бездна же это тоже же плохо?

– Ну да, звучит как не очень положительное что-то.

– И вот. И к чему я. Типа вот я издеваюсь над своей женой, да? Ну я не издеваюсь, но так кажется, да? И это потому, что я просто привык к этой жизни, и уже не вижу это как что-то плохое. И может быть да, может иногда мне даже нравится её доводить. Но ведь она меня тоже раздражает этим? И типа может показаться, что я вмешиваюсь в её жизнь и разрушаю. Но ведь она в мою тоже вмешивается и разрушает? И с хуя ли я виноват? Может, она первая начала вмешиваться в мою, то есть посмотрела в бездну, и этим самым вынудила меня вмешаться в её, то есть бездна посмотрела в неё. Понимаешь, бля? – выдавил он, и было понятно, что это стоило ему каких-то усилий.

– Ну, да, понимаю, – я действительно начал более-менее понимать, о чём он. Но всё-таки что-то было не так в его словах.

Мы повернули на Удмуртскую улицу.

– Во-от. А мало кто понимает. А ещё меньше народу понимает, что иногда бездна начинает, блять, вмешиваться в твою жизнь, хотя ты никогда, нахуй, не вмешивался в чужие. Начинает смотреть в тебя, блять. Но это не значит, что ты должен тоже начинать смотреть в неё и начинать вмешиваться в чужие жизни из-за того, что они вмешиваются в твою. Это, нахуй, нихуя не значит, что ты должен бороться с этой бездной ёбаной, блять. Но это и не значит, что ты не должен.

– Хм… – единственное, что я мог ответить. В этих словах определённо был смысл. Почему был? Есть. И есть мысль, которую он хочет донести. Но почему-то я не могу с ней так просто согласиться… Возможно, расскажи он это всё немного в другой форме…

Андрей рыгнул и продолжил:

– Ладно, похуй, извини, что загрузил. Просто пиво ёбнуло, походу, дало в голову, сам понимаешь.

– Да, без проблем. Не загрузил, но пищу для размышлений дал.

– Во-о! Это правильно. Думай, прежде чем что-то делать или приходить к каким-то выводам.

И больше сказать друг другу нам было нечего. Мы проехали перекрёсток с улицей 10 лет Октября, проехали перекрёсток с улицей Майская, продолжая двигаться в тишине, пока в один момент Андрей не сказал:

– Мы ща остановимся на минутку, ты не против?

– Нет, не против, давай, – спокойно ответил я, сдерживая только что родившийся гнев. Именно это я и имел в виду, когда объяснял причины своей неуверенности и напряжённости! «Ме-ме, давай остановимся здесь, давай остановимся там, давай заедем сюда, ме-ме, это ненадолго, ме-ме, давай заедем к одному чуваку, ме-ме…» С-с-сука… Почему, блять, нельзя, нахуй, просто доехать до туда, до куда мне надо, блять?! Или хотя бы предупредить, что хочешь куда-то попутно заехать, сука?! Откуда мне, блять нахуй, знать, что у тебя в голове, сука? Мало ли ты ещё хочешь заехать в десять разных мест по пути, блять, и мы доедем только на следующий день, блять, если вообще доедем? «Будь благодарен, что тебя вообще везут бесплатно!» – скажут мне… Кто-нибудь. «Да пошли вы нахуй! – отвечу я. – Сами вызвались подвозить – так везите, ёбаный в рот, блять!». Хотя тут и можно найти компромисс: просто сказать, блять, сука, что по пути заедем туда-то туда-то. И мне вообще уже не особо хочется ехать куда-то.

Пока я думал об этом, Андрей припарковался у обочины и заглушил машину. На противоположной стороне дороги, у склона холма, идущему к Немецким домам, стояла, кажется, семёрка, то ли фиолетового, то ли тёмно-синего, то ли тёмно-бордового цвета. В ней сидело несколько человек, ещё пара стояла за ней. Судя по тому, что большинство людей, – а точнее все, кроме водителя, – были женщинами, или, по крайней мере, имели длинные волосы, которые одна из двух стоящих снаружи держала другой, пока та блевала в темноту внизу склона… Не нужно быть особо умным, чтобы догадаться, что это проститутки.

– Во прикол! Я ща… – радостно сказал он, вышел из машины и перебежал дорогу в их направлении.

Водительское стекло опустилось, и Андрей о чём-то поговорил с водителем, после чего развернулся, добежал обратно до своей машины и залез в салон.

– Слушай… – колеблясь, обратился он ко мне. – Ты… Э-э-э… Не хочешь погулять малёха?

– Да не особо, знаешь ли… Всё-таки зима, ночь, снег, вся хуйня, – спокойно ответил я, кипя внутри.

– Бля. А может ты просто посидишь, пока я сзади с дамой… Поразвлекаюсь?

– Это стрёмная какая-то хуйня, блять. Может ну его нахуй? Быстрее доедем, да и ты здоровее будешь и при деньгах, – я не собирался заниматься этой еботнёй, как и не собирался ждать, пока он наебётся, блять, как сынок какой-то.

– Блять. Ладно… – он постучал пальцами по рулю, смотря вдаль. – Ладно… Ща тогда, подожди ещё малёха…

Он снова выскочил из машины и добежал до проституточной, опять о чём-то поговорил с водителем, пожал ему руку и побежал обратно. Более радостный, чем он был, когда покидал меня после разговора, он залез внутрь и завёл машину.

– Всё заебись, они долго ещё стоять будут, – улыбался он.

– Тебе чё, так невтерпёж? – я был в злом недоумении.

– Да не особо… Просто я подумал, что было бы прикольно, если бы мне отсосала та, которая блевала. Без гандона имею в виду. Типа у неё же во рту сок желудочный ещё будет, и я подумал, типа, вдруг он прикольно щипать будет хуй, хе-хе…

– Бля, странные у тебя фантазии, какие-то. Это мерзко, блять, в конце концов…

– Да я понимаю. Просто прикольно же проверить? Ты бы поржал с меня, если бы согласился и мне слишком бы щипало.

– Да хуй знает…

– Ну да похуй, потом заеду к ним, мы же недолго ещё ехать будем. Но там уже не так прикольно будет, да и проверить не получится, наверное.

– Да и не надо это проверять. Тебе повезло, блять, что я с тобой. Сберёг от потери денег и здоровья.

– Ну а хуле ты хотел? У меня жена в дурке, блять. Надо же мне как-то потребности свои удовлетворять?

– Ну да, ну да… – вздохнул я и мы поехали дальше.

Некоторое время мы проехали молча. Андрей смотрел на дорогу. Я смотрел в окно, наблюдая, как снежная пудра ложится на влажный чёрный асфальт. Как зловещая бесфонарная темнота дворов и подворотен не пускала в свои сонные и пахнущие пролитым алкоголем владения свет с улиц. Как вырывается гул из подземного перехода у университета, взлетая вверх и направляясь к собору на противоположной улице, чей освещённый купол сиял на фоне тёмного неба. Но моё сознание не было спокойным.

– Всё нормально? – спросил я у Андрея.

– В смысле? – не отрывая взгляд от дороги, он ответил мне.

– Ну, типа, ты не обижаешься? – как можно более невинно я старался задать вопрос.

– На что? Что с шлюхами не вышло?

– Ну, вроде того.

– Да хуйня, вообще забей.

– Ну ладно, хорошо, – чуть-чуть тревога отпустила меня.

– Или ты думаешь, что вечер мне испортил, типа не разрешил ебаться? – уже с улыбкой спрашивал он.

– Ну да, закрадывались такие мысли.

– Да не, вообще не думай даже об этом. Я же сказал – потом вернусь к ним. Так что да, не парься.

– Хорошо.

Небольшой холмик упал с моих плеч и мне даже стало чуть радостнее. Я чуть приспустил окно и начал вдыхать свежий ночной воздух, не загрязнённый никем и ничем, кроме тех и того, кто и что не спит ночью. Их мало, поэтому воздух был чист, прозрачен, освежающ и плотен. Снежинки падали мне на лицо, делая его мокрым, а ресницы слипающимися. Мой разум, мои мысли, мой ум, моё сознание, сам я как будто бы омывались лёгкой, прохладной и успокаивающей капелью, и лёгкая влага будто бы уносила все мои тревоги, страхи и переживания, оставляя в гармонии с миром и мокрыми ресницами… Если бы только эта в рот ёбаная музыка из радио заткнулась нахуй и больше никогда бы не звучала.

Из магнитолы, сияющей синими светодиодными полосками и маленьким цифровым чёрно-белым экранчиком, по атмосфере салона, пропитанное запахом пива, перегара, пердежа и грязных носков, раздавалась весёлое пение о том, что герой песни скучает по своей крошке, не получает от неё письма, что он вернётся и она узнает… Узнает что? А ничего, сука! Узнает то, что он далеко от неё и по ней скучает!

Эта песня вызывала во мне тошнотворную головную боль в виде комка ненависти и тоски где-то в районе затылка. А её цикличность и нелогичность, что он вернётся, но при этом она узнает, что он далеко, заставляла меня напрягать от ненависти мышцы на спине и краснеть от злости. А ещё, когда он вернётся, то она узнает, что он по ней скучает. А до момента его возвращения он не говорил ей, что скучает? То, что она не шлёт ему письма, не значит, что он не шлёт ей. Да и она наверняка не самая тупая КРОШКА, вполне понимает, что если кто-то далеко от тебя, и этот кто-то тебя любит, то он по тебе скучает. Зачем ему тогда говорить ей об этом при возвращении? Чтобы, типа, надавить на чувство вины? Типа, подходит он к ней и говорит: «Привет. Знаешь, я по тебе скучаю. Я далеко от тебя…»? Ага, охуенно. Мне кажется, что герой этой песни всё-таки более достойный и добрый человек, который так делать не будет. Не будет давить на чувство вины, даже если ему сделали больно. Он – благородный солдат, который простит или уйдёт молча и с достоинством, нежели будет мстить, играя на чувствах простой глупышки, которую любил. А говорить, что ты далеко от того, к кому ты только что буквально вернулся, это… Это либо долбоебизм, либо пиздец какая метафора и глубокосмысленное выражение. Которое, опять же, простому благородному солдату использовать ни к чему.

В этот момент мы повернули на улицу Ленина.

Музыка продолжала играть. «Бля-я-я-ядь…» – протяжно раздавалось в моей голове, потому что мыслить и думать было крайне сложно, потому что все связи обрывались с каким-нибудь случайно услышанным словом из песни. Ненавижу блять. Но дело здесь не только в этой конкретной музыке. Самое важное…

– Ты чё такой напряжённый? – спросил Андрей, глядя на меня.

– Да ничё, забей.

– Срать хочешь? – он захохотал после этого вопроса.

– Да нет, просто песня заебала.

– Да, понимаю, она везде щас. Ну а что, плохая что ли?

– Да не то чтобы плохая… Просто бля… Тут даже не в ней дело… – я пытался как-то увильнуть от нормального ответа, потому что не хотел повторять все мысли, которые имел до этого.

– А в чём?

– Блять. Самое важное в том, что вся русская музыка, практически вся, это ёбаная хуйня.

– Ну да, есть попса всякая ёбаная, есть пидоры всякие… – задумчиво произнёс он.

– Да не в этом дело, – я на секунду замешкался, потому что он назвал попсу ёбаной, а сейчас-то что играет блять? – Дело в том, что это музыка, которая сводит с ума.

– Согласен. Послушай-ка Киркорова несколько часов подряд – точно с ума сойдёшь, – рассмеялся Андрей.

– Не, я имею в виду серьёзно сводящая с ума.

– Почему это?

– Ну бля, ты сам никогда не задумывался, какая она странная?

– Что странного-то, ёбаный в рот? – уже с раздражением отвечал он.

– Да в том, блять, что поётся ёбаная тоска депрессивная, нахуй, а мотив у неё ВЕСЁЛЫЙ! Музыка, блядь, праздничная нахуй, а текст, блядь, похоронный нахуй! Понимаешь?! – я повысил тон, ибо я действительно считал это проблемой, причём достаточно очевидной, чтобы увидеть её, если хоть чуть-чуть подумать о том, какую информацию ты воспринимаешь и потребляешь, даже не осознавая этого и не видя её в информационном шуме.

Андрей ненадолго призадумался, а затем сказал:

– Ну бля, такая и жизнь у нас: всё плохо – мы стараемся веселиться; всё хорошо – мы грустим.

– Так это ли не долбоебизм ёбаный? Даже если так, то это неправильно, и нахуй этот ёбаный бред поддерживать и укреплять его сильнее с помощью музыки?

Андрей вздохнул.

– И вдруг эта музыка как раз и причина, по которой люди делают так? Да даже то, что ты сказал, что плохо и мы веселимся, а хорошо и мы грустим, даже это не звучит так по-ебанутому, как эта музыка. Ты либо пой грустную хуйню с подобающей грустной музыкой, либо весёлую хуйню с подобающей весёлой музыкой! Потому что это противоречие получается, которое с ума сводит потихоньку, – эмоционально и гневно излагал я.

– Ну я понял, что хуйня типа получается, противоречие. Ну не всем нравится, да. А с ума-то это как сводит?

– А вот как. Я, блять, человек не глупый, ты сам сказал, – он кивнул. – И я узнавать новое люблю. И вот недавно я узнал, что есть такая хуйня, которая называется «двойное послание». Слыхал?

– Нет, не слыхал.

– Прикол двойного послания заключается в том, что это такая хуйня, когда поступающая к тебе информация содержит в себе противоречие. Например, пиздишь ты жену свою, но при этом говоришь, что переживаешь о ней и заботишься. Или, блять, говоришь своему ребёнку, типа, пиздуй гулять, а когда он идёт гулять, то ты начинаешь орать на него, мол, хули ты куда собрался, уроки сделал и вообще кто разрешил. Понимаешь?

– Ну типа… Ну в общем, вроде, понятно, что ты хочешь сказать. Ты говоришь одно, а делаешь другое.

– Ну… Ну что-то вроде. Ну типа парадокс получается неразрешимый. Как ты можешь заботиться и переживать о жене, если ты пиздишь её? Или как ребёнок может пойти гулять, если ты ему разрешил, но потом ругаешь за то, что он куда-то собрался. Типа как он может из этой ситуации выйти? То есть такая ситуация тупиковая, где тебе говорят вроде одно, но при этом как бы и противоположное. Или начальник тебе говорит, типа, выскажи своё мнение по поводу какой-то проблемы, но как ты начинаешь говорить, то он такой тебе: «Заткнись нахуй, кто тебе вообще слово давал?!».

– Ага, ну яснее становится, да.

– Ну вот ещё пример. Мать говорит ребёнку, что любит его, но при этом по ней видно, по лицу там, по позе, по голосу, что она ненавидит его. Ну, например, после того, как он напроказничал как-то. Или говорит, типа, «Умей постоять за себя!», а когда он в драке защищает свою честь, то она ругает его за это. Или типа садишься ты за стол в гостях у бабки, и она говорит тебе, типа, кушай-угощайся. Ты жрёшь, а она начинает тебя ругать, мол, хули ты жрёшь так много? Ты перестаёшь, а она такая: «А что, тебе не понравилось? Не вкусно?». Ну и вообще любая ситуация, в которой тебе диктуют какую-то противоречивую хуйню, когда одна часть полностью противоречит другой. Ну точнее одна часть информации противоречит другой части, хотя они обе части одной хуйни.

– Ну я вроде понял, хотя вот в конце ты что-то не очень понятно сказал.

– Когда тебе говорят, например, «Я тебя люблю», но когда ты хочешь обнять того, кто это сказал, то он или она отстраняется от тебя. Когда тебе сперва говорят: «Почему у тебя нет друзей?», а когда ты заводишь их, то тебе потом говорят: «Ты слишком много проводишь времени с друзьями!». То есть, по сути, когда тебе говорят: «Стой», но при этом показывают и намекают, что ты должен идти. Или когда тебе говорят: «Молодец!», но при этом видно, что для них ты не молодец. «Будь самостоятельным! Думай своей головой!» – тебе скажут, а потом: «Не перечь мне! Делай так, как я сказал!». Когда над дверью написано «Вход», а не самой двери «Не входить».

– Ну да, понял.

– Ну и вся эта хуйня должна исходить от тех, кто для тебя авторитет и кто для тебя близок. Короче, чьи слова для тебя что-то значат.

– Ну я почитаю об этом ещё или посмотрю или поспрашиваю, интересная тема. А с музыкой-то это как связано?

– Так, что мелодия в композиции весёлая, а текст грустный. И слова исходят от того, чьи слова что-то значат – поэта, певца, музыканта. И получается, что слушатель как бы подвергается этой хуйне, двойному посланию: он получает и позитивную музыку, и грустный текст. И что ему теперь чувствовать? Грусть или радость? И вот он путается и не знает, как выйти из этой хуйни, так же, как и во всех прошлых примерах, которые я привёл. Попадаешь в капкан как бы, из которого единственный выход – перестать слушать это говно ёбаное.

– И… – Андрей хотел что-то сказать, но я его прервал.

– И вся эта хуйня знаешь как пиздецово на психику действует? Это, между прочим, говно, которое шизу вызывает у детей и людей вообще. Потому что когда ты постоянно подвергаешься двойным посланиям и не можешь из них выйти, то что ты можешь сделать? Только ёбнуться и заставить тем самым перестать их влиять на тебя, а для этого нужно отключить некоторые функции в мозгу, чтобы не воспринимать это говно.

– Ебать, ну ты загнул… – по нему действительно было видно, что он удивлён. – И что ты хочешь этим сказать?

– Ну то, что просто пора перестать слушать это говно и начать слушать что-то нормальное. Ну и создавать тоже надо что-то нормальное. Вообще, вся эта хуйня меня подталкивает на одну теорию…

– И какую же?

– А такую, что, блять, теория двойного послания известна уже давно… И музыка эта ёбаная тоже производится уже давно… И можно предположить, что эта музыка создаётся специально с двойным посланием, – сказал я и сделал многозначительную паузу.

– Нахуя? – не понимая, о чём я, спросил Андрей.

– Ну как нахуя? – напрягся я. – Блять, всё просто, нахуй: ты, бля, сидишь в управлении тоталитарным государством, ага? И узнаёшь, что есть хуйня, которой можно незаметно сводить с ума людей? Что ты, блять, будешь делать с этой информацией?! Конечно же воспользуешься и вставишь эту хуйню куда-нибудь, чтоб было заебись. А так как двойное послание, по большей части, хуйня, завязанная на словах, то и вставлять ты её будешь туда, где используются слова, и что популярно у людей – в музыку, нахуй! И вот ты создаёшь фабрику по производству отечественной эстрады с помощью кучи подставных продюсеров и людей. И им пишут песни и музыку разные люди: или специально обученные или на которых повлияли как-то. И в итоге все они начинают петь хуйню с двойным посланием. А домохозяйки на кухнях, водилы в машинах, продавщицы в магазах с радио и все-все-все, кто просто хотя бы на фоне включает эту ёбаную музыку, потихоньку сходят с ума и начинают хуёво воспринимать мир. Ну и ты ими управляешь заебись. Тебе дают награду, а потом вывозят в лес и убивают нахуй. Или в санатории каком-нибудь травят. Или просто в тюрьму нахуй. А шестерёнки уже запущены и работают, особенно, когда никто не обращает внимание на то, какой кал им льётся в уши. Это ж самое эффективное: никто не задумывается и тупо фоном заливает в себя разъедающее ум говно. Пиздец!

После этого прорыва мыслей тяжёлое давящее чувство в груди, которое появилось ещё при начале песни про крошку, никуда не ушло. Я не чувствовал, что, высказав всё это, испытал какое-то облегчение, но я хотя бы, вроде как, донёс свою мысль…

– Пиздец. Ну ты внатуре сбежал, походу, из дурки! – Андрей рассмеялся и добавил: – И ещё попал туда, блять, из-за двойного послания этого!

Он залился смехом, а я продолжал смотреть в окно.

– Ой бля… – сказал он на выдохе. – Ты, лучше, блять, таким не забивай себе голову – тебе же хуже будет. Не нравится музыка – ну и нахуй её! А вся эта хуйня, про послания эти, про заговоры… Это всё хуйня.

– А ты только представь… – хотел я добавить ещё, но он резко прервал меня.

– Да нихуя не надо тут представлять! Напредставляешься, а потом подвози тебя снова ночью с Металлурга. Если это не правда – заебись. Если правда – похуй. Потому что вся страна это слушает, и вся страна клала хуй на то, что ты скажешь. Потому что где похуй одному, там похуй и другому. А там уж похуй и всем. Кто-то, может, и услышит тебя. Но никто никогда нихуя не сделает. Понегодуют, что их так наёбывают, да и забудут спустя пару месяцев. Так работает всё. Общество. А всё общество тебе не убедить. Во всяком случае без средств, с помощью которых убеждают умные дяди на больших чинах. Тебя посчитают шизиком и не воспримут всерьёз. А если и воспримут, то только шизики же. И, считай, клеймо тебе на всю жизнь, и мысль в пустую ушла, и всем похуй, и ничего ты не добился. Не, тебе это не надо. Лучше уйди от всего этого, чем вступай в настолько неравный бой. А лучше начни бой партизанский. А лучше не начинай. Потому что партизанский бой начинать стоит ради чего-то достойного. А музыкальный вкусы… Ну, хотя, если от них настолько всё зависит, как ты говоришь… – на мгновение он замолк, а затем продолжил: – Блять! Вот видишь? До чего довёл старика! Чуть с ума не свёл. Это даже не двойное послание. Это пятерное!

Почему послание было пятерное – мне не ясно. Наверное, потому, что оно сработало сильнее и быстрее, чем сработало бы двойное. Хотя я никакого послания и не посылал. Хотя, наверняка, множество людей, которые посылают двойные послания, не имеют намерения посылать их.

– Для людей вообще лучше ничего не делать, – продолжил он после небольшой паузы. – Не ценят они этого…

– Ну вот ты меня подвозишь, а значит что-то делаешь, а я это очень ценю, – решил я с ним поспорить.

– Да мы-то с тобой нормальные. Я про других людей говорю.

– Каких?

– Стадо ёбаное это. Которых большинство. Которым нихуя не надо, лишь бы спиздить у других побольше, да поднасрать, чтобы никто не заметил.

Я не понимал, про каких людей он говорит. Вернее, я понимал, что он имеет людей в широком смысле, людей как общество, но, признаться, я не хотел этого понимать, не хотел понимать его слов. Они становились слишком общими, чтобы улавливать в них что-то конкретное.

– А ты? – продолжать я решил из вежливости.

– Что я?

– Ты ценишь?

– Конечно! Ты вот мне помог пива найти, и я это очень ценю. Потому что без тебя хуй бы я его нашёл, наверное.

– Рад помочь.

– Вот видишь! Вот так это работает. Два умных человека случайно встретились, оформили взаимовыгодное сотрудничество, помогли друг другу и всё заебись у них!

– Ага…

Разговаривать на эти темы мне наскучило. Немного радовало то, что поездка скоро закончится. Но также это и огорчало. Радовало потому, что не придётся вести эти пустые разговоры. Я не против пустых разговоров. Если они хотя бы весёлые. Огорчало потому, что мне придётся идти туда, куда я уже не очень-то и хочу. Поэтому баланс был найден. Но, тем не менее, я не знаю, куда я хочу. Я устал. Я был бы не против просто лечь на уже толстый слой свежевыпавшего снега и проплавить в нём форму своего тела его теплом, не замечать холода снега, уютно уснуть в нём без мыслей о том, что будет завтра, и проспать спокойно и без снов, и не быть разбуженным прохожим или дворником или бродячей шавкой. Я не хочу ничего. Хочу погрузиться в мысленное ничто, пустое, без слов и образов, без чувств и ощущений. Хочу, чтобы пока я там умом, моё тело было помещено в кокон, который станет невидимым вместе с ним, и чтобы меня в нём никто не мог достать. И чтобы он пинался незамечающими его людьми по пыльным тротуарам и толкался машинами по залитым солнцем и выхлопными газами проезжим частям, и моё сердце не разрывалось от жалости к самому себе, беззащитному, вынужденному укрыться в этом коконе, с которым так небрежно обращаются невидящие его люди. Чтобы он летел вместе с зелёными листьями по ветру, как воздушный шар в голубом небе. И чтобы так было пока не останется никого, кто меня знает. Чтобы, когда я из него вышел… Я бы всё равно не знал, куда мне идти. Но я хотя бы не должен бы был куда-то идти. И я бы хотел, чтобы у меня был тот платок. Я бы хотел, чтобы со мной были все вещи, которые у меня были, но которые ушли. Но их так много, что в коконе поместилась бы, наверное, только последняя – найденный платок. Я бы хранил его и не выбрасывал. Потому что мне всегда очень грустно выбрасывать какую-то вещь, которая отслужила свой срок. Она служила верой и правдой, а в награду получает место в помойке, забытая и грязная. И это благодарность людей за службу им? Моя душа всегда болезненно сопротивлялась, когда в детстве какой-нибудь платочек, который я давно знаю и привык к нему, рвался и его приходилось выкидывать. Я редко настолько жалел об оборванных отношениях с людьми, сколько жалел об оборванных отношениях с вещами. Даже фантики с какими-нибудь животными или персонажами мультфильмов, упаковки от чего-либо… Их всегда было трудно выкидывать. Потому что какой-нибудь несуразный мишка на обёртке, пусть и был нарисован на производственном конвейере, но он принёс мне радость в виде конфетки, а люди, которые трудились над его образом или рисовали его, делали это с любовью и душой, что бы ни говорили все злые и глупые люди об этом и как бы они ни отрицали это. «Какая душа?! – воскликнут они. – Этих конфет делается по несколько тысяч в час!». Ну и что? И ЧТО, БЛЯТЬ?! Если бы вы, сука, хотя бы допускали хоть чуть-чуть, хоть маленькую вероятность, что не все люди такие же злые и полные говна, как вы, то, может быть, замечали бы их чаще, как и вообще что-либо хорошее, и не были бы такими озлобленными на жизнь и на всех!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.