Ожившие кошмары

© Гааг М., Савощик О., Завадский В., Матюхин А., Андреева Е., Архандеев М., Голотвин Р., Рязанцев П., Гаврюшов О., Драченин А., Омельченко И., текст, 2023

© ООО «ЛитРес», 2023

Мара Гааг. «Наш дом»

Дождь лупил по крыше автомобиля и заглушал радио. Вода заливала лобовое стекло, щетки дворников метались по нему, как обезумевший метроном. Софья пыталась высмотреть за окном улицу, но не видела ничего кроме серой дождевой пелены.

– Зря вы, Софочка, сегодня надели туфли! – сказал Виталий Антонович и постучал пальцами по рулю. – Тут бы резиновые сапоги пригодились.

– Софья Андреевна! – резко поправила девушка, и добавила: – За дорогой следите, пожалуйста.

– Как скажете, Софья Андреевна, – насмешливо отозвался водитель. Софья стерпела и промолчала, но будто ненароком выдвинула вперед ноги, обутые в кофейного цвета лодочки. Они идеально подходили к бежевому костюму-двойке и французскому маникюру. Никакой дождь не заставил бы ее надеть что-то другое.

Ведь государственный служащий должен внушать доверие. Быть вежливым, улыбаться, выглядеть опрятно. Достав из сумки пудреницу, девушка придирчиво осмотрела в зеркало макияж, а потом бросила неодобрительный взгляд на своего спутника. Неряшливо одетый, вечно потеющий толстяк вроде него с такой задачей точно не справился бы. Даже жаль, что он этого не понимает и злится. Недаром ей, работающей в жилищной инспекции всего год, доверили важный проект, а его, с многолетним опытом, приставили в помощники.

Дождь ослаб, стал мельче и тише. Машина резко затормозила, переехав глубокую лужу, грязь плеснула кляксами на автомобильные стекла. Софья посмотрела в окно и вздрогнула.

Если у домов случается предсмертная агония, то этот был на последней стадии. Четыре этажа из осыпающегося кирпича, ржавые водосточные трубы, провалившаяся крыша. Щербатые стены давно потеряли нарядный красный цвет и стали грязно-бурыми. Слепо пялились в пустоту темные окна. Щерилась рваная рана кирпичной кладки, словно кто-то огромный откусил угол дома и тут же выплюнул – груда обломков тонула в кровавой луже.

– Пойдем, или будем ждать, когда дождик закончиться, Софья Андреевна? – Виталий Антонович говорил вежливо, но насмешка в голосе никуда не делась. Софья вместо ответа достала зонт и открыла автомобильную дверь.

Прежде чем зонт раскрылся, дождь успел капнуть на плечи. По костюмной ткани расплылось темное пятно. Софья недовольно поджала губы. Аккуратно, стараясь не запачкать туфли, перебралась с мокрого газона на тротуарную плитку. Выложенная перед домом дорожка вела к ступенькам с сиротливо торчащей в небо колонной – все, что осталось от красивого когда-то крыльца. На фоне архаичной подъездной арки железная дверь с домофоном казалась чужеродной деталью, как протез.

Софья набрала номер первой в списке квартиры.

– А ведь это модерн, начало двадцатого века. – Задумчиво произнес у нее за спиной Виталий Антонович. Зонта у него не было, и дождь с ветром успели беспорядочно разметать волосы, обнажив намечающуюся лысину. – Раньше весь район такой был, а сейчас один дом остался. Жаль, что не стали реставрировать. Все-таки памятник архитектуры.

– А вы в искусствоведы заделались? – девушка нахмурилась, прислушиваясь к гудкам домофона. – Может, тогда в машине подождете, полюбуетесь видом?

Еще не хватало, чтобы он ляпнул что-то такое при жильцах! Снос дома – дело решенное, и без их согласия случится. Все равно всех выселят. Но с подписанными актами процесс ускорится, не говоря уже о прибавке к зарплате, которую Софья заранее распланировала. Дать собственникам шанс уцепиться за историческую ценность здания – значит попрощаться с премией.

В домофоне щелкнуло, и надтреснутый старушечий голос произнес:

– Кто там? Кто?

– Здравствуйте! – Софья широко улыбнулась, чтобы в голосе звучала доброжелательность. – Меня зовут Кирьянова Софья Андреевна, я ваш жилищный инспектор. Откройте, пожалуйста!

– Кто? – с подозрением переспросил домофон. – Зачем пришли? Мне не надо ничего!

– Говорил же, надо было заехать в офис УК за ключом. – Тихо пробормотал Виталий Антонович.

– Мы из государственной жилищной инспекции! – терпеливо сказала Софья, продолжая улыбаться. – Приехали с хорошими новостями для жильцов дома!

– О как… инспекция! – старушка на том конце заухала, выражая то ли восторг, то ли негодование. Потом магнитный замок на двери щелкнул и разразился противным писком.

Софья победно взглянула на напарника. Тот молча открыл дверь и отошел в сторону, пропуская девушку вперед.

Нутро дома встретило затхлостью и сумраком. Плесень свила узоры на выцветшей краске стен, проросла в швах и трещинах кафеля на полу. Первый этаж пустовал уже лет пятнадцать после того, как просел фундамент, и квартиры с первой по шестую затопило грунтовыми водами из подвала. Друг напротив друга, по три в ряд, тянулись по коридору заколоченные двери с истрепанной обшивкой.

Вручив мокрый зонт Виталию Антоновичу, Софья достала из сумки увесистую папку, прижала к груди, и решительно зашагала вперед.

Каблуки гулко отстукивали каждый шаг. Звук летел вверх, разбивался о пожелтевший потолок, а потом рассыпался, резонируя со стенами. Лестница с чугунными балясинами поднималась вдоль панорамных окон массивным зигзагом. Битые стекла кое-где были заклеены газетами или забиты кусками фанеры, поэтому на высоких пролетах царил полумрак. Тяжелый табачный дух, казалось, сажей осел на перилах.

Софья едва не споткнулась – зацепилась набойкой за ступеньку. Идущий позади Виталий Антонович успел подхватить ее за локоть, а потом больно стиснул. Софья ойкнула, с негодованием обернулась.

– Осторожнее, – шепотом сказал Виталий Антонович, – не торопитесь. Здесь все на ладан дышит.

Софья демонстративно дернула плечом, отстраняясь. Уверенно шагнула на следующую ступеньку, но там и замерла.

На лестничном пролете, широко расставив лапы, стояла большая овчарка. Взъерошенная, с седыми подпалинами, она прижала уши к голове и оскалилась. Софья махнула увесистой папкой, пытаясь прогнать животное с дороги:

– Фу! Фу, пошла вон!

Собака зарычала. Софья коротко взвизгнула.

– Эй вы, там! – не выдержал Виталий Антонович. – Да, вы! Мужчина, слышите меня? Уберите собаку!

– А то что? – лениво отозвался скрытый в тени и сигаретном дыму жилец. Софья увидела только дырявые тапочки на босу ногу, и не решилась поднять глаза выше, чтобы не упустить из поля зрения овчарку.

– В ветконтроль позвоню, вот что. – Пригрозил Виталий Антонович и полез в карман за удостоверением. – Жилищная инспекция!

– Ладно, не кипешуй, инспекция. Не кусается. Так, ворчит на чужих для острастки. – Жилец выступил на свет, небрежно затушил сигарету о стену и бросил бычок на пол. Потом по-хозяйски положил руку на собачью холку и зашаркал вверх по лестнице. Овчарка покорно пошла рядом.

Софья не сдержала вздох облегчения. Дождалась, пока мужчина с собакой отойдут подальше, и только потом продолжила подъем.

– Собак боитесь? – участливо спросил Виталий Антонович, когда они вошли на второй этаж. Коридор тянулся в обе стороны от лестницы, справа заканчивался узким окном, а слева дверями в общую душевую. Под высоким потолком гудели длинные, тускло-желтые лампы.

– Неадекватов боюсь. – Буркнула Софья, остановилась перед первой дверью и нажала кнопку звонка. Потом постучала. Хозяева, если они и были внутри, не отреагировали.

– Давайте я по коридорам пройдусь, может разговорю кого. – Предложил Виталий Антонович. – Узнаю, какие квартиры жилые, какие нет, и где хозяева.

– Как хотите. – Софья перехватила папку поудобнее и отвернулась от него. – Я и одна справлюсь.

– Не сомневаюсь. – Пробормотал Виталий Антонович и побрел в сторону лестницы, чтобы подняться на следующий этаж.

Когда ссутуленная спина помощника скрылась из виду, Софье стало неуютно. Виталий Антонович раздражал, но рядом с ним было куда спокойнее. Сейчас, когда она осталась одна, сумрак длинного коридора словно сгустился, а за каждой темной дверью притаился тяжелый взгляд. По коже сразу побежали мурашки.

В следующей квартире тоже ждала тишина. У третьей не было звонка, поэтому Софья постучала кулаком, чуть громче и настойчивее, чем позволяли приличия.

Дверь открыла пенсионерка, и Софья воспряла духом. Пахнуло кислятиной, где-то в недрах квартиры забормотал телевизор. Софья быстро окинула взглядом прихожую: пожелтевшие обои с выцветшими ромбами, свалка одежды в углу, вместо двери в комнату – потертая занавеска. В пластиковый таз с треснутым краем капала с потолка желтая вода.

– Вам кого? – недоверчиво спросила хозяйка, а потом переменилась в лице: – Ой! А ты не Сонька ли Иванова? Какая цаца стала, надо же!

– Меня зовут Софья Андреевна, я ваш жилищный инспектор! – Софья улыбнулась, хотя к горлу подступила тошнота. К кислятине примешался запах испорченной еды. Похоже, у старушки сломался холодильник. – Вот мое удостоверение.

– Попутала, значит. – Старуха с любопытством вгляделась в ее лицо, игнорируя протянутый документ. – А похожа, и тоже Соня, смотри-ка!

– Вы знаете, что городская администрация построила для вас новый дом? – перевела тему Софья. – Район новостроек с парком и магазинами, в квартирах все удобства. Мы даже поможем вам с переездом.

– Да мне и тут неплохо.

– Шутите? Здесь стены рушатся, в фундаменте трещина, а в крыше дыры. Вы и сами знаете. Не нужно бояться, вас никто не обманет. Вот официальные бумаги, смотрите. Подписаны губернатором. – Софья достала из папки упакованный в файл приказ о расселении и вручила старухе.

Хозяйка беззвучно зашевелила ртом, читая строчки. Потом вернула документ Софье:

– Посмотреть-то можно сначала новую квартиру?

– Пока нет. – Осторожно ответила Софья. – Там сейчас заканчивают ремонт, а когда все акты будут подписаны, квартиры распределит между жильцами специальная комиссия.

– То есть я тебе квартиру отпишу, а ты мне неизвестно что? – старуха недобро прищурилась.

– Вы мне, то есть нам, ничего не отписываете. Этот дом снесут.

– Что, прямо вместе с нами сносить будут?

– Ну что вы, конечно же нет! Сначала вас переселят в новое жилье. Если подпишите документы сейчас, это случится совсем скоро.

Старуха пожевала губу, раздумывая. Софья, старательно скрывая радостное предвкушение, протянула ей ручку и бланк:

– Впишите здесь свою фамилию и номер квартиры. Или продиктуйте, я впишу, а вы только подпись поставите.

В квартире за спиной старухи ухнуло. Задергалась занавеска, скрывающая вход в комнату, кто-то заскулил, а потом сдавленно пискнул и умолк.

– С вами кто-то еще живет? – спросила Софья. – Или у вас собака?

– Да внуки это мои, – старуха проворно шагнула в коридор и захлопнула за собой дверь. – На выходные дочка оставила. Им у меня скучно, вот и балуются.

– Выходные? Среда же! – удивилась Софья.

– Выходные разные бывают, у кого когда. – Старуха дернула плечами, словно рассердившись, и отдала ручку с бумагой обратно Софье. – Знаете, давайте так. Пускай другие сначала подпишут. Савельевы, например, из тридцать шестой. Или Кирюша. – Она кивнула в сторону и противно захихикала. – Да, пусть Кирюшенька подпишет, а уж мы все за ним следом.

– Какой Кирюша? – Софья растерянно оглянулась и вздрогнула, когда увидела за плечом человека.

Коренастый, лохматый и скособоченный, он поймал ее взгляд и оскалил щербатый рот в улыбке:

– Здва-авствуй, Со-оничка!

Софья отшатнулась. От его застиранной футболки разило дешевым парфюмом и пригоревшим жиром. А поза и мимика сразу выдавали умственно отсталого – из тех, что кажутся безобидными, но все равно вызывают брезгливость.

– Ты пвишла ко мне! – продолжал он, коверкая слова. В уголках губ скопилась слюна и хлебные крошки. – Я давно тебя жду, я так вад!

– Подождите, а кто… – Софья повернулась к старухе, но та быстро скрылась в квартире, хлопнув дверью.

– Смотви, что у меня есть! – юродивый вытянул вперед руку и разжал пальцы с грязными обкусанными ногтями. Софья увидела подтаявшую конфету. – Хочешь?

– Нет, спасибо. – Софья шагнула назад. Отвращение спазмом скрутило желудок, и она стиснула кулаки, до боли вонзая ногти в ладони. – Вас зовут Кирилл, значит? С кем живете, с мамой?

– Не, Ки-юша один! – он сокрушенно всплеснул руками, выронил конфету, а потом наступил на нее, переминаясь с ноги на ногу. – Совсем один!

Софья нервно сглотнула:

– Из какой вы квартиры?

– А пойдем, пойдем! – Кирюша схватил ее за рукав и потянул за собой, но Софья инстинктивно вырвалась. – Пойдем, покажу!

– Мне нужно, чтобы вы подписали этот документ.

– Ховошо, ховошо, Ки-юша все сделает. Только дома, ладно? Пойдем домой.

Девушка нерешительно двинулась за ним, прижимая к груди папку как спасательный круг. Юродивый пыхтел и чесал залысину на виске. Софья заметила широкий шрам, весь в мелких царапинах и бляшках запекшейся крови. Звук скребущих по нему ногтей был таким противным, что девушка содрогнулась.

– Где вы работаете? – спросила она, чтобы отвлечься. – Или, может, пенсию получаете?

– Ки-юша не ваботает, не. Ки-юше нельзя.

– У вас инвалидность?

Юродивый засопел и ускорил шаг:

– Идем, идем! Я все покажу.

– Подождите, – она остановилась. – Я так не могу.

– Почему? – расстроился Кирюша.

– Вы не можете жить один, у вас должен быть опекун, и это он должен подписать бумаги. Так по закону положено.

Юродивый вопросительно вскинул брови и часто заморгал.

– Опекун. Тот, кто за вас отвечает. Помогает, готовит еду, оплачивает счета. Кто-то старший. Понимаете? Мне нужно с ним поговорить. Или с ней.

Юродивый нахмурился. Задвигал ртом, как будто что-то пережевывая. С двойным усердием заскреб шрам на голове. Софья не выдержала и отвернулась.

– Ну ладно, – сказал он. – Ки-юша найдет. Ты подожди только, не уходи.

– Хорошо. – С облегчением согласилась Софья.

Кирюша косолапо засеменил к лестнице, приглаживая ладонью сальные волосы. Софья шумно выдохнула, промокнула рукавом выступившие на лбу капли пота, а потом брезгливо сморщилась. За какой-то рукав хватался грязными руками этот больной, но за какой именно она не вспомнила.

Позволив себе пару минут передышки, чтобы собраться с мыслями, Софья направилась к ближайшей квартире. На стук не открыли, хотя за дверью кто-то был – девушка услышала приглушенный смех и скрип половиц.

– Откройте, пожалуйста! – громко сказала Софья и постучала снова. – Я жилищный инспектор, по поводу расселения!

Лампы на потолке загудели громче. Одновременно мигнули, а потом зашлись в припадке, моргая, как стробоскоп. Софья от неожиданности зажмурилась. Резкая череда вспышек и темноты колола глаза даже под веками. Софья прижала к лицу папку, а потом услышала звук капающей воды, не удержалась и выглянула.

Лампы по-прежнему мигали, но теперь плавно, волнами, а по коридору шла босиком женщина. Совершенно голая и очень красивая. Вода чертила дорожки на ее коже, стекая с обмотанных банным полотенцем волос. Софья замерла в смешанных чувствах, от смущения до совсем неуместной зависти идеальным формам, и не произнесла ни слова, когда незнакомка, оказавшись рядом, снисходительно улыбнулась.

«Какое бесстыдство!» – хотела сказать ей Софья, но женщина уже прошла мимо, к окну. По коридору тянулась цепочка мокрых следов.

– Софья Андреевна! – донеслось с лестницы. Запыхавшийся Виталий Антонович быстро спускался по ступенькам.

– Вы видели? – возмущение вырвалось наружу, и Софья почувствовала, как краснеет. – На этом этаже дети! А она расхаживает без одежды!

– Кто? – не понял Виталий Антонович.

– Какая-то женщина вышла голышом из душевой, полюбуйтесь! – Софья посмотрела в конец коридора, который заканчивался окном, но голой женщины там не оказалось. Мокрых следов на полу тоже, а лампы снова светили ровно и едва слышно гудели. – Только что мимо меня прошла…

– Слушайте, я на четвертом встретил жильцов, которые готовы подписать акты. – Перебил Виталий Антонович.

– Хорошо, пойдемте! – Софья шагнула вперед, но помощник ее остановил.

– Вы мне лучше дайте несколько бланков, я сам.

– Но это мое задание!

– Конечно ваше. Я не претендую на премию, честное слово. Нам главное работу сделать, правда ведь? А если вы со мной пойдете, – он замялся, – они точно не подпишут.

– Почему это?

– Потому что вы, Софья Андреевна, очень официально выглядите. Чистенькая больно. А я для них свой в доску, понимаете?

Он заглянул ей в глаза и натянуто улыбнулся.

– Я не понимаю. – Пробормотала Софья.

– Да и не надо вам ничего понимать! – Виталий Антонович ловко выхватил за край несколько листов из папки. – Обещаю, никому не скажу, что это я их уговорил. Вся слава ваша. А вы пока на третий поднимайтесь, там семейные живут. Вот с ними у вас разговор может и пойдет.

– Ладно. – Софья огляделась, все еще не понимая, куда исчезла голая женщина. Вошла в одну из квартир? Она снова повернулась к Виталию Антоновичу, но его уже не было рядом, а с лестницы доносился звук торопливых шагов. Софья двинулась следом.

Одной ступеньки не хватало. Сквозь прореху виднелся нижний пролет, весь в табачном дыму, как в тумане. Софья осторожно перешагнула дыру и поднялась выше.

Третий этаж оказался близнецом второго. Тот же длинный тамбур с наглухо закрытыми дверями, те же тускло мигающие лампы. Выцветший рисунок линолеума, брошенного поверх растрескавшегося паркета, показался Софье знакомым. Она несколько секунд разглядывала его, а когда подняла глаза, увидела посреди пустого коридора девочку на трехколесном велосипеде.

Заметив Софью, девочка развернулась и покатила в обратную сторону. Маленькие колеса подпрыгивали на слежавшихся складках линолеума, кисточки на руле болтались из стороны в сторону.

– Эй, погоди! – Софья окликнула ребенка и поспешила за удаляющимся велосипедом. – Ты из какой квартиры? Где твоя мама?

Девочка молча крутила педали, потом свернула в сторону. Софья последовала за ней.

Открывшееся взгляду помещение было темным. Вдоль стены тянулся ряд одинаковых газовых плит, судя по слою грязи и пыли – давно не работающих. На некоторые кто-то сверху приспособил квадратные электрические плитки, на других громоздились старые кастрюли и ведра. В углу из стены торчала труба, заменяющая кран, и вода из нее монотонно капала в ржавую мойку. Свет на потолке не работал, окно наполовину завесили одеялом. Только влажное белье на растянутых от стены к стене веревках говорило о том, что это место обитаемо.

Трехколесный велосипед забуксовал на разбитом кафеле и остановился. Девочка соскочила с сиденья, проворно нырнула под мокрую простыню, из-за которой тут же выглянуло бледное женское лицо.

– Здравствуйте! – Софья нервно сглотнула и постаралась улыбнуться. – Я жилищный инспектор. Это ваша дочь?

Женщина кивнула. Вышла вперед, придерживая рукой большой живот. Девочка жалась к ее ногам и смотрела на Софью с недоверием.

– Вижу, у вас скоро еще один ребенок будет, – сказала Софья и улыбнулась. – Знаете, у меня отличные новости. От администрации вам дают двухкомнатную квартиру, в новом доме со всеми удобствами. Как раз успеете переехать к рождению малыша. Нужно только подписать бумаги.

– Какие бумаги? – тихо спросила женщина. Голос у нее был испуганный.

– Акт о расселении из аварийного жилья. Это просто формальность, дом все равно снесут, а новая квартира вам положена по закону. Вот, – Софья достала документ и ручку, шагнула вперед, но женщина попятилась, – поставьте фамилию, номер квартиры и подпись. Вы ведь здесь прописаны?

Женщина кивнула, но брать в руки бумагу не спешила.

– Вы ведь сами знаете, что детям здесь не место! Чем скорее подпишите акт, тем быстрее получите новую квартиру.

Женщина нервно заморгала и снова шагнула назад, упершись затылком в мокрую простыню.

– Почему вы сомневаетесь? Хотите, чтобы ребенок родился тут? – Софья в недоумении окинула взглядом кухню. – Вам нужно скорее отсюда уехать!

Женщина всхлипнула и вытерла нос ладонью:

– Уехать?

– Да! Подальше от этой разрухи и нищеты, в нормальный дом, где есть горячая вода, газ и стабильное электричество! – Софья снова протянула ей ручку и бланк. – Подписывайте скорее!

Женщина нерешительно взяла. Пальцы у нее дрожали.

– Здесь. – Софья указала на место для подписи.

– Мам, не надо, пойдем домой! – жалобно захныкала девочка. Мать бросила на нее рассеянный взгляд, а потом быстро, размашисто поставила подпись на документе.

– Поздравляю! – Софья аккуратно забрала бланк и широко улыбнулась. – Теперь вы…

Она не договорила. Над головой заскрежетало, резко хлопнуло. Посыпалась грязно-серая пыль и душно пахнуло плесенью. Софья едва успела отскочить – большой кусок штукатурки с грохотом обвалился прямо под ноги, и кухня утонула в мутной взвеси.

Софья слышала, как женщина всхлипывает, но не видела ни ее, ни девочку.

– Вы в порядке? Не поранились? Эй, кто-нибудь, на помощь! Здесь потолок обваливается!

Из коридора донеслись топот и ругань. Хлопнула гулко дверь, а потом кто-то с силой схватил Софью за шиворот и выволок из кухни. Сквозь пелену висящей в воздухе пыли она успела разглядеть только клетчатую рубашку в масляных пятнах и грубые руки с ободранными костяшками.

– Они там… – начала говорить она, но мужчина резко вытолкнул ее в коридор.

– Оставь нас в покое! Убирайся!

– Я пытаюсь помочь! – Софья шагнула вперед, чтобы вернуться – женщина в кухне громко плакала – но мужчина преградил ей дорогу.

– Вон! – рявкнул он ей в лицо, обдав перегаром. Глаза у него были красные, в сетке полопавшихся сосудов. Неопрятная щетина топорщилась, как иглы. – Пошла отсюда, пока цела! Ты только хуже делаешь, не поняла еще?

Софья не выдержала и побежала к лестнице, на ходу доставая из сумки мобильный. Руки мелко тряслись.

Телефон не работал. Ни связи, ни интернета. Софья остановилась отдышаться перед подъемом на четвертый этаж. Еще раз попыталась позвонить, но на дисплее ярко высветилась надпись «только экстренный вызов». Девушка подняла его выше, потрясла, но в ответ телефон мигнул и отключился. Похоже, разрядился аккумулятор.

Звуки за спиной затихли, и когда Софья обернулась, никого не увидела. На линолеум оседала штукатурка. Трехколесный велосипед, накренившись, одиноко стоял посреди коридора.

«Наверняка с ними все в порядке. Я свое дело сделала, одна подпись у меня уже есть», – успокоила себя Софья. Непослушными пальцами убрала телефон, уложила подписанный бланк в прозрачный файл и закрепила в папке. Наклонилась, чтобы стряхнуть с туфель грязно-желтую пыль, а когда выпрямилась – встретилась глазами с собакой.

Овчарка зарычала. Шерсть на загривке встала дыбом. Софья попятилась. Беспомощно огляделась, ища взглядом хозяина, человека с сигаретой, но на лестничной площадке возник юродивый Кирюша.

– Ни твогай Соничку! – сердито казал он. Потом опустился на четвереньки, резво подполз к собаке и укусил ее за ухо.

Овчарка взвизгнула, рванулась в коридор, едва не задев в прыжке Софью. Перепуганная девушка вжалась в стену.

– Ни бо-ойся! – ласково протянул Кирюша. – Ки-юша защитит!

– Вы видели моего напарника? – голос у Софьи сорвался. – Мне нужно подняться к нему на четвертый этаж.

– Да, да, видел! – согласно закивал юродивый. – Пойдем, пвовожу!

Со странной для своего неказистого тела проворностью он поднялся на ноги, развернулся и запрыгал вверх по ступенькам. Софья пошла за ним, на всякий случай держась на расстоянии.

Последний этаж выглядел чище и светлее, но почему-то необитаемее предыдущих. Облезлый дощатый пол скрипел под ногами, у всех дверей была одинаковая, потрепанная сыростью и временем дерматиновая обивка. У облезлой стены сутулился советский шифоньер с обвисшими на петлях дверцами. Ровно гудели лампы дневного света, и только одна, у входа в темную душевую, ритмично мигала.

– Виталий Антонович! – негромко позвала Софья. Пустой коридор, словно истосковавшись по человеческому голосу, подхватил звук и эхом разнес под потолком.

– Сюда, пойдем! – Кирюша распахнул одну из дверей и выжидательно замер. Софья вытянула голову, прислушиваясь. Внутри звучали голоса.

– Пойдем! – повторил юродивый и вошел в квартиру, оставив дверь нараспашку. Софья поежилась. Перехватила папку с документами и заслонилась ею, как щитом.

– Виталий Антонович, вы здесь? – позвала она снова.

Вместо ответа из квартиры донесся смех. И характерный звук, как будто ударились друг о друга наполненные стаканы. Софья напрягла слух и нахмурилась. Один из голосов, похоже, принадлежал ее напарнику.

– Свой в доску, значит! – сердито пробормотала она и шагнула в квартиру.

Комнату от маленькой прихожей отгораживала вьетнамская штора с нитями из крупных деревянных бусин. Когда Софья отвела их в сторону, чтобы войти, бусины глухо застучали, и голоса в комнате тут же смолкли. А потом радио на стене хрипло отсчитало десять минут седьмого. Поймав странное дежавю, Софья остановилась.

Открывшаяся взгляду комната была слишком маленькой для трех кроватей: две были сдвинуты вместе, третья стояла вплотную к стене. У входа ютился пожелтевший холодильник «Бирюса», под окном стоял раскладной стол. Судя по всему, его использовали и как обеденный, и как письменный – с одного края лежали конфеты и тарелка с остатками еды, с другого стопка школьных тетрадей.

А с самодельного стеллажа пялились на Софью пластиковыми глазами мягкие игрушки. Тянула вверх руки в беззвучной мольбе криво остриженная Барби. Резиновые зайцы и медведи соседствовали с советским хрусталем и детскими рисунками. Сухие листья, горстка камешков, крысиный череп и вороньи перья. Резинка для волос с аляповатым розовым бантиком, синяя бейсболка, грязные детские варежки. Венчал этот жутковатый музей сдувшийся с одного бока мяч – одиноко лежал на верхней полке, отчего казался искореженной головой мебельного монстра.

Юродивый стоял посреди комнаты и улыбался:

– Тебе нвавится, Соничка? Я все собвал, все сбевег, что нашел!

– Здесь никого нет? Это было радио? – Софья подалась назад, задевая нитяные шторы. Одна бусина толкнула ее в висок, другая запуталась в волосах, а деревянный перестук остальных снова вогнал в оцепенение. Как завороженная, Софья не могла отвести глаз от стеллажа.

– Ты помнишь свои игвушки? – Кирюша осторожно, двумя пальцами, взял с полки куклу Барби. Протянул Софье и захихикал, брызгая слюной. – Мы с тобой в павикмахевскую игвали! Твоя мама так вугалась!

– Это не мои игрушки. – Софья почувствовала, как кровь отливает от лица и немеют ноги. – Я не понимаю, о чем вы говорите.

– А вот этого квысюка дохлого мы с тобой в подвале нашли, – продолжал Кирюша. Куклу он бережно посадил на место, и теперь ласково, как живого, гладил крысиный череп. – Я его сохванил, видишь?

Тошнота подкатила к горлу и привела Софью в чувство.

– Мне надо идти. – Пробормотала она и вырвалась из объятий нитяной шторы. Между деревянными бусинами остались несколько выдранных из прически волос.

– Подожди, Соничка, ну подожди-и-и… – жалобно протянул юродивый, но Софья уже выбежала в коридор.

Со стороны душевой кто-то шлепал мокрыми ногами по полу. Девушка обернулась, но никого не увидела. Только влажные следы поблескивали на полу в желтом свете.

– Виталий Антонович! – крикнула Софья.

Потолочные лампы разом мигнули и погасли. Звук босых шагов приближался. На кухне капала вода из трубы в мойку, кто-то захохотал, и снова зазвенели стаканы.

– Соничка, не уходи! Пожалуйста, не бвосай меня снова! – заныл за спиной Кирюша.

– Я кому сказал убираться отсюда! – мужчина в клетчатой рубашке возник из ниоткуда, замахнулся на девушку кулаком. – Дура! Это все из-за тебя!

Софья завизжала. Бросилась к лестнице и побежала вниз по ступенькам. Черт с ней, с премией! Больше всего ей захотелось оказаться снаружи, на улице. Сесть в машину, уехать и никогда не видеть этот дом и этих людей.

Но на последнем лестничном пролете ее снова поджидала овчарка. При виде оскаленной морды Софья вскрикнула, шагнула назад. Каблук зацепился и застрял между ступенями. Девушка дернулась, лодыжку свело судорогой. Собака зарычала громче, но не приблизилась. Как будто не хотела нападать, просто не пускала дальше.

Софья вылезла из туфель и на цыпочках попятилась в коридор. Овчарка не преследовала, разлеглась на лестнице.

Старуха открыла раньше, чем Софья занесла руку, чтобы постучать. Окинула девушку взглядом и удивленно ухнула.

– Помогите, пожалуйста! – у Софьи дрожал голос. – У вас же есть телефон? Мой не работает. Там собака, я не могу найти напарника. А этот сумасшедший что-то от меня хочет! Что-то говорит про какую-то Соничку, кажется, он решил, что это я…

– Да ты не части́, не части́! – старуха впустила ее в прихожую и с любопытством оглядела. – А чего босая, где твои туфельки?

Софья потеряла самообладание и разрыдалась. От пережитого страха знобило.

– Хорош хныкать! – пенсионерка со вздохом подняла с пола серую шаль и накинула девушке на плечи. – Уймись, Соня. Ты вроде выросла, а все такая же плакса.

– Говорю же, я жилищный инспектор! – вскрикнула Софья. – Вы не можете меня знать, я здесь никогда раньше не была!

– Правда, что ли? – старуха прищурилась. – Ну пошли, разберемся.

Она бесцеремонно подхватила девушку за локоть и поволокла обратно к лестнице.

– Вы нам поможете? Виталий Антонович где-то на четвертом, но не отзывается. Вдруг его чем-то напоили? – У Софьи заледенели ступни, зубы застучали от холода. Как будто температура в доме резко опустилась, и теперь каждое слово вылетало изо рта вместе с облачком пара. – Может, вызвать полицию? Вы видели, тут голая женщина ходит? Здесь что, бордель? А на кухне потолок обвалился, прямо на беременную с дочкой!

– А что ж ты им не помогла-то? – добродушно спросила старуха.

– Я хотела, но этот человек меня схватил, кричал, чтобы я убиралась! Наверное, ее муж. – Софью все сильнее била дрожь, она едва выговаривала слова. От застывших слез перед глазами плыло и мерцало. – А потом хотел меня ударить, я испугалась… Пожалуйста, позвоните в полицию, пусть они скорее приедут…

– Надо будет, позвоним. Ты не переживай.

Старуха встала у лестницы, с силой толкнула Софью на ступени. А потом посмотрела наверх и громко крикнула:

– Кирюша! Кирюш! А точно твоя Сонька-то? Забери, а то себе оставлю!

Софью окатило волной ужаса. Не чувствуя ног, она рванулась вниз, но собака сидела на прежнем месте, рядом с брошенными туфлями. Хозяин, худой мужчина в трениках и тапочках на босу ногу, спокойно курил, облокотившись о перила.

– Уберите собаку! – дрожащим голосом попросила Софья. – Дайте мне пройти!

– Куда торопишься, инспекция? – мужчина ласково потрепал по голове рычащую овчарку и недобро улыбнулся Софье. – Мужика своего забыла, или тут бросить хочешь?

– А Ки-юша нашел! – торжествующе провозгласил Кирюша с верхней площадки, и Софья подняла глаза. Юродивый спускался, толкая перед собой Виталия Антоновича. У того было красное, покрытое испариной лицо, взгляд беспокойно шарил вокруг, а ноги заплетались. – Нашел, Соничка! Ты ведь его искала, да?

– Софочка… Софья Андреевна… – пробормотал пьяно Виталий Антонович. – Я не виноват, они мне налили, я решил за успех дела… бумажки ведь подписали, Софья Андреевна, смотрите…

Белые листы выпали у него из рук и плавно разлетелись по ступенькам. Старуха засмеялась, догнала Софью и схватила за волосы.

– Помогите… – беззвучно, одними губами сказала Софья.

– Баб Нюша, не твонь Соничку! – Кирюша нахмурился. – Моя она, моя!

– А мне чего? У меня последний внучок остался, и тот вот-вот окочурится. – Пенсионерка с силой дернула Софьин пучок на затылке, вырвав вместе со шпильками клок волос. Девушка жалобно вскрикнула и уронила папку с документами. – А эта долго проживет, здоровая. Оставь мне, я заботиться о ней буду. Точно не твоя, ну глянь! Та лет на двадцать старше должна быть, сам посчитай!

Кирюша недовольно запыхтел. Стекло в окне напротив треснуло, в коридоре на втором этаже с громким хлопком взорвалась потолочная лампа, и звуки осыпающегося стекла со всех сторон смешались в острый, колючий звон. Дом словно отозвался на его злость – загудел, задвигался.

– Ой, да не спорь ты с ним, Нюра! – хозяин собаки покачал головой, бросил окурок и сплюнул за перила. – Та Сонька, не та! Главное, чтоб успокоился. А то набедокурили уже. Глядишь, правда полицаи нагрянут.

– И пущай! Внучков много не бывает, будет кому варенье есть. А то я ж наварила, с прошлого году не закончилось.

– На тебе внука! Вот! – Кирюша с силой толкнул Виталия Антоновича в спину. Тот нелепо взмахнул руками, не удержал равновесие. Кубарем покатился вниз, под ноги визжащей Софье, и ударился виском о чугунную балясину. Темная кровь брызнула из головы, как из переспелого помидора.

– Ну зачем? – огорчился хозяин собаки. – Нормальный вроде мужик был. Выпил с нами. Поболтал. Новые квартиры обещал. Соловьем заливался, заслушаешься!

– Никаких новых квавтив! – злобно сказал юродивый. – Мы всегда здесь живем, здесь наш дом!

– Что ты за дурень, Кирюша, а? – Старуха отпустила Софью. Подошла к распростертому на ступенях телу, пощупала пульс. – Куда мне все время полудохлых подсовываешь? Вот сколько он протянет… И варенье теперь точно не станет жрать.

– Беви что дают! – злобно сказал Кирюша. – А то выгоню! И от тебя одна пыль останется, дува ставая!

– Ладно, не бухти! – старуха скривилась. Ухватила Виталия Антоновича за ворот, и медленно, пыхтя от натуги, поволокла с лестницы в коридор.

– Ну, молодежь, дальше разбирайтесь сами. Меня дома сканворд дожидается. – Мужчина с собакой прошел мимо Софьи, лениво перешагнул кровавый след на полу. Как ни в чем не бывало достал из кармана сигарету с зажигалкой и снова закурил. – Добро пожаловать домой, Сонечка.

Софья больше не кричала. Просто пыталась дышать короткими, судорожными вздохами.

– Пвости, что напугал! – смущенно сказал юродивый и с силой почесал шрам на виске. Так, что красные чешуйки кожи посыпались ему на плечи. – Пвости, это я ненавочно. А давай поигваем?

Он приблизился и бросил взявшийся из ниоткуда мяч. Софья хотела увернуться, но руки рефлекторно поймали.

В глазах потемнело. Пальцы стиснули шершавую резину старой игрушки.

На грани обморока она будто увидела сон. Комнату с тремя кроватями в старом доме, переделанном под общежитие. Коридоры с высокими потолками, запах плесени, отсутствующую ступеньку на лестнице – через дыру всегда нужно было перепрыгивать. Дохлую крысу в подвале, вечно беременную соседку на темной кухне, где с потолка прямо в кастрюли сыпалась грязная штукатурка.

Девочку с двумя косичками, чем-то неуловимо похожую на нее саму. Мальчика на пару лет старше, улыбчивого товарища по играм, который не выговаривал букву «р».

Этот мяч, которым девочка попала ему в лицо. Звук, с которым голова мальчика ударилась о чугунную балясину. Кровь на ступенях. Крики людей, лай собаки, скорую.

И маму, которая без конца повторяла: «Ты не виновата, ты не нарочно, ты случайно».

– Вы так быство уехали, Соничка! – обрадованно сказал юродивый, как будто тоже увидел картинки, хлынувшие в ее голову. – А я в больнице ждал, потом дома ждал, что ты вевнешься! Я никому больше не вазвешил уйти, чтобы все осталось как было. Никого не отпустил.

Кирюша неуклюже обнял ее, медленно сползающую на пол. Софья судорожно вдохнула, выронила мяч, и он бесшумно покатился по ступеням. Потом заскулила и рванулась вперед. На четвереньках добралась до лестницы. Скатилась вниз, поползла по мокрому полу к выходу.

– Соня! Соничка, ты куда? – выл позади Кирюша, и вместе с ним завывал весь дом, как будто они были одним целым. Выли стены, водопроводные трубы, оборванные провода и чугунная лестница. – Не уходи, не бвосай меня опять!

Выход был совсем близко. Софья ползла, стиснув зубы и ломая ногти о скользкий кафель. Уперлась головой в металлическую дверь. Поднялась, цепляясь за ручку и косяк, онемевшими пальцами нащупала кнопку и вывалилась на крыльцо. Пошатываясь, встала.

«Это не я! Это могло быть со мной! Не надо, я не хочу!»

Узнавание кололо мозг как иглами. Словно кто-то рисовал воспоминания поверх ее собственных. Выгоревшие качели на углу дома – много лет назад они были синими. Первый класс, жесткий ранец и колючий воротник школьной формы. Как чесалась шея, пока она сидела на этих качелях и ждала маму с работы! Мама забыла оставить ключ соседке, одинокой старушке со второго этажа. Той, которая все время делала варенье, и потом раздавала всем подряд банки с густой, засахаренной жижей.

Софья сделала шаг и упала. Тело стало ватным, непослушным. Девушка вытянула руку, ухватилась за мокрую газонную траву, как утопающий за веревку. Сознание сопротивлялось, возражало. У нее не было такой школьной формы! Но нет, вот же – в колючем коричневом сарафане и белом фартуке она возвращается домой после уроков, а навстречу со ступенек старого крыльца сбегает Кирюша… Сейчас они пообедают у соседки, поиграют в мяч, а потом, ровно в десять минут седьмого, будут смотреть «Уолт Дисней представляет» на черно-белом телевизоре. Софья замотала головой. Она ведь никогда не видела черно-белого телевизора! Такие были давно, еще до ее рождения! На мгновение показалось, будто удалось стряхнуть наваждение, вернуть саму себя. Но потом все захлестнуло жаркое, пульсирующее чувство вины.

В тот день они так и не посмотрели мультфильм. Мяч, лестница, кровь, скорая. Картинки из прошлого тянули на самое дно, где бурлили, смешиваясь, воспоминания. Софья уже не понимала, чьи они – ее или дома.

«Я не виновата! Это случайность!»

Она подтянулась вперед, почти сползла с крыльца. Но дом не отпустил. Недовольно заворчал, как сторожевой пес, заухал ржавыми водостоками, заскрежетал битым стеклом. Последняя колонна треснула, осыпалась на ступени серым песком и кусками бетона. Софья закричала от резкой боли – большой каменный обломок перешиб ей ногу – и потеряла сознание.

Кирюша вышел на крыльцо. Бережно поднял Софью на руки, прижал к себе и унес внутрь, приговаривая:

– Соничка, моя Соничка! Ну куда ты опять собвалась, не уходи, ты мне нужна! Это все для тебя, это же наш дом!

Подъездная дверь бесшумно захлопнулась.

Олег Савощик. «Козел»

– Здесь живет эта гнида? – Максим оглядел оторванный от цивилизации клочок земли и затянулся. Не заметил, как пепел упал на кроссовку.

Зима выдалась теплой, редкий снег лежал лишь в глубине оврагов, а потому терялась всякая надежда различить хотя бы кусочек сухой дороги среди растянувшейся вокруг хляби. В ней утопал по самую крышу и потемневший сруб, никогда не знавший краски. Жилище словно разобрал по пьяни огромный шутник, а затем собрал заново, но уже с закрытыми глазами, настолько несуразным оно выглядело. Рядом стоял сарай, с виду поновее и поприличней, а чуть поодаль – загон, из которого доносилось редкое блеяние. Хвойные великаны вплотную подступали к околице, нависая вечнозелеными кронами. В сумраке они казались черными.

– Ага, – Маша сплюнула и намотала на руку шнурок спортивной кофты, туже стягивая капюшон на голове. – Здесь.

Стоявший рядом Сеня поежился – ледяная капля упала за шиворот. Бутылка едва помещалась в карман ветровки, и парень крепче прижал сосуд к телу.

Макс провел рукой по бритой голове, словно вспоминая, как тут оказался. Колючий «ежик» под пальцами всегда его успокаивал. Воздух студил разгоряченную алкоголем кровь, но нельзя было позволить такой мелочи помешать задуманному.

– Погнали, – скомандовал Максим, отбросив бычок, и троица направилась к хибаре. Вязкая грязь чавкала под ногами.

Сначала на стук никто не отозвался.

– Хозяин! Выходи, слышишь? Есть кто живой? Эй, хозяин, дело к тебе!

И лишь спустя несколько минут внутри послышалось кряхтение половиц. Дверь оказалась такой же косой, как весь дом, и открывалась за пару-тройку толчков. Когда из темноты проема вылезла лохматая башка, Маша тихонько вскрикнула, а Сеня дернулся, чуть не упустив бутылку. Максим замер, часто моргая и пытаясь понять: уж не перебрал ли сегодня, не мерещится ли.

– Чего надо? – спросило страшилище человеческим голосом.

– Тебя… урод, – опомнился Макс и слегка повернулся корпусом. – Тебя надо.

Кулак ударил в густую щетину, щелкнула челюсть, и лохматый грохнулся внутрь проема.

– В одно касание! Красава! – Сеня дернулся, повторяя движение.

– Чё стоите? – Макс повернулся к спутникам. – Мы с тобой дом посмотрим, а ты в сарай дуй. Надо найти, чем вязать его будем.

И пнул лежащего.

* * *

Он встретил ее на самой опушке, под гнущимися от ветра кронами. Издали приметил розовое пятнышко и до последнего не верил, что кого-то может занести в такую глушь. Девочка прятала руки в карманы не по погоде тонкой куртки и крутилась на месте, уворачиваясь от хлестких порывов. Влажное то ли от слез, то ли от мокрого снега лицо побледнело на холоде.

«Белое, как козье молочко», – подумалось Васе.

– Я варежку потеряла, – она вытянула ладошки, одна и правда оказалась голой. Ткань на второй промокла и потемнела. – Сестра меня прибьет.

Услышав досаду в детском голосе, Вася осмелился сделать шаг ближе, присел на корточки. Незнакомку больше волновала ее потеря, чем встреча в лесу с чужаком.

– Ты как здесь, маленькая? – сказал он тихо и подумал на миг, что она могла не услышать его в порыве ветра.

– Заблудилась, – девочка надула губы.

Она не стала плакать или убегать. Не попросила помощи. Смотрела пристально, совсем по-взрослому. Даже нет, иначе.

Взрослые прятали взгляд, завидев Васино лицо, отворачивались. Иногда плевали под ноги, кривились и обзывались. Кто-то смеялся, и тогда мужчине делалось хуже всего. Тогда он жалел, что не отвернулись.

Но эти глаза, горящие угли на белом снегу, смотрели с любопытством.

«Разглядывает, как картинку в книжке. Совсем не боится»?

«Страхом не пахнет. Пахнет проблемами», – голос сзади, чуть выше макушки. Фразы привычно рубленные, бесцветные.

– Ты одна? – Вася растерянно почесал нос.

Ребенок кивнул.

«Оставь».

Мужчина встал и осмотрелся. Девочка прижала к воротнику подбородок и пританцовывала на месте. Над головой жалобно трещали осины.

«Скоро будет темно. Она ж тут околеет».

– Замерзла поди? Ну пойдем ко мне в дом, там и печка натоплена, и горячего поедим.

«Зачем? Выйдет боком».

– Мне сестра говорит не ходить с незнакомцами.

– А где твоя сестра?

Девочка пожала плечами и опустила глаза.

«Наверное, в ближайшей деревне живет. Раз сама дошла, больше неоткуда».

Вася замер в нерешительности.

«Ну не силой же ее тащить»?

«На кой она тебе сдалась?»

«Замерзнет же».

«Тебе будто дело».

«Не по-людски».

«Нашел, кому говорить».

Ветер швырнул пригоршню белых хлопьев с новой силой. Те сразу таяли, едва касаясь земли и людей.

– От вас можно позвонить? – спросила девочка, шмыгая носом.

– Можно.

– Ну тогда пойдемте.

– Я Вася.

«Дурак».

– Катя, – она просунула холодную ручонку в его ладонь, и мужчина легонько дрогнул от прикосновения мягкой кожи.

Дома он первым делом сложил её вещи на печь: сушиться отправились белая шапка с помпоном, розовая куртка, невысокие ботиночки с носками и единственная варежка.

Вася принес полотенце, в которое Катю можно было бы завернуть полностью, чистое и хрустящее. Пока вытирал ей голову, руки и ноги, думал, какая же она хрупкая, кажется, сожми покрепче – и посыпятся фарфоровые осколки.

«А я ее своими лапами»…

Девочка походила на попавшего под дождь зайчонка, дрожащего всем телом. Даже пахла мокрой шерсткой.

– Давай покушаем тогда уж.

– Давайте сначала позвоним.

– Телефон заряжается. Ты покушай, обсохни, тогда и позвоним.

Катя на мгновение задумалась, потом кивнула. В ее животе одобряюще заурчало.

Она молча съела тарелку супа. Затем вторую. Тщательно промокнула корочкой хлеба последние капли.

– Сейчас чая попьём с малиновым вареньем. Сам ягоды собирал, – Вася почти ничего не съел, лишь хлопотал вокруг. – Любишь варенье?

– Конечно!

– А чай из блюдечка будешь?

– Это как? – Катя округлила глаза.

– Во дает, из блюдца чай не пила. Наливаешь и сёрбаешь, – Вася продемонстрировал. – Так вкуснее!

Она сёрбала так, что перекрывала вой ветра за окном. И с каждым разом норовила сделать громче предыдущего. А он не мог оторвать взгляда от русых волос, они прилипали к ее лбу, непослушно лезли в блюдце с чаем. Вася думал о ее коже, такой мягкой и раскрасневшейся от домашнего тепла.

– И правда вкуснее!

«Она совершенство».

«Раньше ты так только о козах говорил».

– Как ты заблудилась? – Вася подлил гостье новую порцию чая.

Катя поежилась, будто снова оказалась на улице.

– Я убежала.

– От мамы?

– Нет, мама спала. Она много спит, особенно когда выпьет свои лекарства, – девочка зачерпнула варенье большой ложкой. Запила чаем. – А вы тут один живете? Вам не страшно?

Вася помолчал немного.

– Страшно было, когда маменька умерла. А сейчас я не один, у меня козы. Они добрые. Никто не замечает, насколько добрые.

– Извините, я не знала, – Катя задумчиво уставилась на блюдце. – Машка пришла. Это сестра моя. Она когда пьяная…

Он заметил только сейчас. По детской коже рассыпались гроздья: синие и желтые, местами черные точки на шее и запястьях. Вася осторожно взял Катину руку в свою, задрал рукав легкой кофточки. Выцветшие следы боли тянулись до самого локтя, уходили выше, под ткань. Отдернулся, будто ударили его самого.

– Она хорошая, правда! – в детских глазах не читалось обиды. – Она мне кушать готовит и в школу отвозит. Только когда пьяная, любит меня меньше. Я тогда гулять ухожу на весь день. Сегодня вот, далеко зашла и заблудилась.

Вася больше не садился, кружил вокруг стола в раздумьях. Грудь распирало, но мужчина еще не понимал, что за чувство клокочет внутри, лишь сжимал и разжимал разом похолодевшие пальцы.

«Избавься от нее».

– Дядя Вася, может, телефон уже зарядился?

– Что? Да-да, сейчас проверю.

Он вышел в другую комнату. На улице окончательно стемнело, но Вася не стал зажигать свет, заметался в полумраке от стены до стены.

«Ее там обижают. Надо что-то делать».

«Избавься».

«Нет! А что, если она останется тут? Она ведь может остаться»?

От этой мысли в легких пропал воздух, а голова потяжелела. Мужчина ухватился за край комода, чтобы не упасть.

«У меня хозяйство, вдвоем прокормимся. Я буду заботиться о ней так, как никто не заботился! Я читать ей буду сказки, у меня ведь столько книг со сказками! А по теплу гулять будем в лесу, на речке купаться, ягоды собирать… Я ее варенье научу варить… И чай из блюдца»…

Он боялся дышать. Холодный пот щипал глаза, из носа текло по губам.

«От девчонки будут проблемы».

«Нам будет хорошо».

«Нет».

«Там ей плохо, а со мной будет хорошо. И козочки мои ее полюбят, и ты тоже полюбишь. Мы вместе будем о вас заботиться. Ведь можно так? Я позабочусь, вот увидишь, я»…

«Нельзя. Ее будут искать. И найдут. Здесь. С тобой. Тебе не забудут. Тебя не простят. Ее заберут», – слова, тяжелые как обух топора, бились в темечко, отдавались болью в черепе.

Вася трясся и рыдал, но стиснутые зубы не пропустили ни звука.

«Это люди. Спасая их, подставишь себя. Они не знают благодарности».

«Что мне делать? Я не хочу, чтобы с ней вот так…»

Несколько мгновений мужчина слышал лишь свое тяжелое дыхание.

«Есть вариант».

Вася замер. Он уже слышал эту фразу. Догадался.

«Всем на нее плевать. А ты не можешь помочь. Подумай, что ее ждет. В этой деревне. В этой глуши. Сегодня она наткнулась на твою хибару. А завтра замерзнет насмерть. Тебе ее не спасти. Я могу».

Мужчина обхватил голову руками. Хотелось кричать во весь голос.

«Больше не будет боли. Страданий. И никто не узнает».

Перед закрытыми глазами разрывались цветные вспышки.

«Отдай ее мне».

* * *

– Сюда смотри, урод! Видишь, что это? Что это, я тебя спрашиваю? – Макс тряс детской рукавичкой перед связанным.

Вася с трудом разлепил единственный уцелевший глаз. Дышать удавалось через раз: в горле пересохло, а ребра разрывались болью. Кровь на лице медленно застывала, словно карнавальную маску раздавили каблуком, а затем приклеили осколки к безобразной физиономии.

– Знаешь, скотина. Ментам ты, может, и втёр какую-то дичь, но от нас так просто не избавишься.

– Я ничего… Ничего ей не сделал. Я ее не трогал… – в который раз, разбитыми губами, слова вперемешку со вкусом металла.

– Заткнись, мразь! Мы знаем, что ты сделал. Знаем!

– Да пускай расскажет, я хочу это услышать, – Маша подошла ближе, потянула за волосы. Ее губы в розовой помаде, с них протянулась ниточка слюны, коснулась Васиной кожи. – Скажи это, давай! Говори, я насиловал ее, а потом убил. Скажи: я ее насиловал! Я ее насиловал и убил!

Теплые капельки летели из Машиного рта на кровавую маску.

– Я не-е-е…

– Изнасиловал и убил, сука, скажи это! – девушка била наотмашь, рвала ногтями запекшуюся корку. – Скажи-и-и!

– Все-все, хорош! Ты ему всю кровь выпустишь раньше срока, – Максим обхватил за плечи, потянул на себя. Прижался носом к затылку. – Ну ты чего, мы же еще не закончили. Успокойся, маленькая, это только начало.

Она ослабла в его руках. Макс повернулся к Сене.

– Налей нам еще по одной.

Выпили.

– Это все? Ты че, дятел, одну бутылку только взял?

– Дык я это… ты ж денег не дал, – Сеня развел руками.

Маша курила. Тягала затяжки без перерыва на кислород, ей понравилось тушить о пленника бычки. Вася тихонько стонал. Капли били по крыше, за стеной между порывами ветра слышалось козлиное блеяние.

Приглушенного света потолочной лампы хватило, чтобы осмотреть скромное помещение сарая. Грубо сбитый стол, заваленный ящиками, развешанные по стенам инструменты, рядом несколько плотно набитых мешков.

– Это что? – Сеня вспорол один карманным ножиком.

– Шерсть. Этот псих коз своих стрижет, иногда в деревне продает, иногда в город ездит.

– А как думаете, он с козами тоже… того? – Сеня осклабился.

Тихое шипение и короткий вскрик. Довольная Маша отбросила бычок.

– Конечно «того», да? – Максим обошел Васю, проверил веревку и облокотился тому на плечи. Стул скрипнул под пленником. – Любишь козочек своих, да? Это все знают.

– Гы! Все! – поддакнул Сеня.

– Слыш, безмозглый, может у тебя дома бухнуть есть? – спросил Макс.

– Мы сюда не бухать пришли, – Маша опустилась на корточки, ее руки потянулись к Васиному ремню.

– И то верно, – Макс пробежался взглядом по инструментам. Выбрал садовые ножницы, проверил лезвие пальцем. Туповаты. – То, что нужно!

Девушка уже стянула со связанного штаны с трусами. Он почти не дергался, только водил головой из стороны в сторону и со свистом втягивал воздух. Максим харкнул на пол и посмотрел жертве в промежность.

– Слух, Максимыч, чет это жесть какая-то… – начал Сеня.

– Заткнись, – ответил палач, не отводя взгляда. – Заткнись, твою мать! С педофилами только так.

И щелкнул ножницами перед Васиным лицом. Маша в нетерпении пританцовывала рядом, облизывала губы, съедая остатки розовой помады.

– Ну, чего ждешь? – спросила она.

– Сейчас!

Все смотрели на него, все ждали его. Максим ерошил короткие волосы свободной рукой с такой силой, что голове стало горячо. Водка шумела внутри.

– Блять!

– Давай я, – Машка подскочила, заглянула в глаза. – Я смогу! Я сделаю.

Парень отдернул руку.

– Нет! Ну его нафиг, а как мы потом кровь остановим? Сдохнет раньше времени, а оно нам не надо, – он метался по сараю, взгляд девушки нервировал, еще эти козы за стеной… – Не надо оно нам. Рано!

Взгляд упал на метровый колун.

– Есть идея получше!

* * *

Вася пялился в зеркало, даже слабого света из соседней комнаты хватало, чтобы рассмотреть отражение в деталях. Лицо искривлено, будто одна половина тяжелее другой, белки глаз под безмерно широким лбом выпучены так, что вот-вот вывалятся из орбит. Припухлый нос изъеден язвами и напоминает сгнившую сливу. «Заячья губа» обнажает острые зубы разной длины. Даже недельная щетина не способна скрыть угловатую челюсть с вытянутым подбородком.

Ему хотелось размахнуться, почувствовать хруст холодных осколков под костяшками.

Физиономия в зеркале подернулось рябью, расплылась. Теперь на Васю смотрел статный мужчина, едва за тридцать, с гладкой кожей и блестящей голубизной глаз. Каждая линия лица, каждый мускул словно вышел из-под резца античных мастеров.

«Смотри. Таким ты можешь быть. Не отворачивайся. Больше никто не отвернется. У тебя будет любовь. Будет всё».

Слезы мочили бороду. Дрожащими пальцами мужчина коснулся стекла.

«Отдай ее мне».

Они встретились на той же опушке, где и с Катей.

Той ночью козы вели себя особенно неспокойно, блеяли без умолку, жались округлыми боками по углам загона. Вася всегда их понимал, чувствовал, когда им хорошо или больно. Иногда ему казалось, что они единственные, кто говорит с ним по-настоящему, без ненависти и страха.

Еще никогда они не были напуганы, как той ночью.

На днях Вася встретил волчьи следы в лесу и решил, что козы чувствуют близость мохнатых хищников. Несколько раз он обошел вольер с колуном наперевес, в поисках подкопа. А потом увидел.

В свете луны шерсть почему-то казалась особенно черной, будто существо выбралось из угольной шахты, и лишь рога выдавали в нем козла.

Осторожно ступая, чтобы не спугнуть гостя, Вася подошел ближе. Но тот и не думал убегать, стоял и смотрел на человека исподлобья. Мужчина почувствовал, как на спине приподнимаются волосы, и поежился. Раньше козы не заглядывали ему в глаза. Звуки из загона пропали, животные замерли, боясь дышать. Боялся вздохнуть и сам Вася.

Черный постоял еще с минуту и спокойно прошел мимо. К своему новому дому.

Вася не мог нарадоваться на нового питомца: спокойный, ласковый, с густой шерстью редкого окраса, которую так приятно расчесывать. Козлята от такого должны получиться крепкие, здоровенькие. Остальные козы по первости сторонились чужака, но чуть погодя привыкли.

Волчий крик Вася услышал на третью ночь. Не вой, именно крик. На пороге смерти последние звуки животных схожи с человеческими. Мужчина выскочил босым, рванул к загону, освещая тьму фонарем, в правой руке тяжелел топор. Внутри густела тишина, козы жались друг к дружке, лишь Черный стоял поодаль. Рядом с ним валялись клочки испачканной в красном шерсти. К запаху паленого примешался незнакомый, едкий до того, что Васю чуть не вырвало.

Раньше он думал, что козел сбежал из соседней деревни, но теперь крепко задумался. Откуда тот взялся в лесу? И куда делись волки? Смятение не мешало Васе душой тянуться к странному зверю. Стоило погладить черную шерсть, и ладони слегка покалывало, но чувство то нельзя было назвать неприятным, скорее чудным, оно расплывалось по телу, прогоняя усталость, успокаивая.

Гадать пришлось недолго, вскоре заболела Марфа – любимая козочка с по-детски добрыми глазами и коричневым пятнышком за ухом. А за ней слегло еще несколько. Животные отказывались есть, даже не вставали, их шерсть оставалась в руках, стоило только потянуть, а глаза покрыла мутная пленка.

Вася не спал ночами и почти ничего не ел. В деревне ему никто не смог бы помочь, а ехать из города в такую глушь отказались все ветеринары.

И тогда он услышал впервые.

«Есть вариант. Отдай ее мне».

Вася понял, кто лезет ему в голову. Голос просил крови, совсем немного, и тогда все наладится. Одна жертва ради спасения других. Тем временем загон грозился стать кладбищем.

Из Васиной памяти начисто стерся день, когда он поднял нож над Марфой. И напоил черного козла еще теплой гранатовой водой, прямо из липких рук. А следующим утром козы разом встали на дрожащих от изнеможения ногах и бросились к бадье с кормом.

С тех пор их не брала никакая хворь, жизнерадостные животные наедали бока и поблескивали на солнце здоровой шерстью. И даже урожай со скромного огорода вышел таким, каким его Вася не видывал, а опушка разродилась ягодами по лету да грибами по осени так, что страшно ступать стало, чтобы не подавить лесные дары.

Голос остался с Васей, то кружил невесомо над самой макушкой, то вгрызался до зубной боли.

«Мы с тобой похожи нашим уродством, – говорил он. – Наш Отец бросил нас, едва увидел».

Он редко просил и просил только одного. Раз в год Васе приходилось браться за нож. Мужчина долго собирался, рыдая в подушку несколько ночей к ряду, тщательно мыл руки и заходил в загон за новой жертвой.

Раньше, если ему нужны были деньги, он мог продать козочку. Сердце скрипело, но терпимо. Сейчас все поменялось. За козлятину хорошо платили, гораздо лучше, чем за молоко и шерсть. Совсем без наличности не протянуть даже отшельнику.

Зато весь следующий год Вася был уверен, что с его подопечными ничего не случится. И плошка свежей крови совсем не цена.

«Отдай ее мне».

Голос вырвал Васю из размышлений. Из зеркала на него пялился все тот же урод, что и всегда.

«Она не испугалась. Не отвернулась. Значит, дело не во мне».

Мужчина спохватился – слишком надолго он оставил девочку одну. Вернулся в комнату и обнаружил Катю собранной на самом пороге. Вытащив язык от усердия, она завязала последний шнурок. В блюдце остывал чай. Несколько малиновых капель упало на застиранную скатерть.

Девочка выпрямилась и внимательно посмотрела на пустые руки мужчины. Нахмурила бровки:

– Телефон не принесли?

Вася покачал головой.

«Она что-то подозревает».

Зачем он только соврал про телефон? Отродясь его не было, да и не ловит здесь никакая связь. Ну не хотелось мокрого зайчонка оставлять мерзнуть на улице одного!

Катя отступила на шаг. Не сводя с Васи внимательных глаз, потянулась рукой к двери.

– Можно я пойду? – тихо спросила она.

– Темно уже.

– Мне домой надо.

«Решайся».

«Решайся»!

Вася поморщился от эха в голове и вздохнул.

– Раздевайся.

* * *

– Соскучился, козлина? – Макс сплюнул, густая слюна повисла на краю кроссовки. – Ну ёпт!

Частое дыхание парня сбивалось на свист. Пахло кровью и немытым телом, а одежда в темных пятнах насквозь промокла. Он вытер лицо тряпкой, но на бровях и щеке осталось несколько багряных капель.

– Извини, что надолго одного оставили. Ну ничего, веселье продолжается! – Максим приставил к стене окровавленный колун.

Вася не слушал. Его голова моталась из стороны в сторону, норовя сорваться с шеи. Раны на лице горели от соленых слез. Рыдания вырывались из его обезображенного рта, меж разбитых зубов, и разлетались далеко за пределы сарая, разбивались о черную стену ночного леса.

– Ну тише-тише, – Максим обошел привязанного, крепко сжал его голову, чтобы та не дергалась. Наклонился к самому уху. – Ты ведь понял, да? Я их всех нахер порубал. Слышишь? Топором твоим. Головы одну за одной. Слышал, как они сдыхали?

Вася взвыл сильнее.

– Некого тебе больше трахать, да? Некого, – Максим похлопал мужчину по плечу. – Не скучай, сейчас вернусь.

Вася задыхался. Мир обрушился на него темной громадой в алых разводах, придавил к спинке стула, пережал кадык.

Маша открыла дверь спустя минуту, пропуская парней вперед. Из десятилитровой кастрюли поднимался пар.

– Не отрезали яйца, так хоть сварим, – Сеня нервно хихикнул.

– Неси ровно!

– Так горячо же!

– Полотенце тебе на что дал? Так, раз, два. Три!

Васин крик ударил по ушам одновременно со звоном пустой кастрюли о пол. Вязкая масса дымилась на голых ногах, залила живот, комки свернувшейся крови стекали по ляжкам.

– Да! – Маша подпрыгнула на месте.

– Давайте скорее, пока не застыла! – крикнул Максим.

Перепачканные кровью, они веселились, как дети, которые впервые из любопытства выпотрошили голубя. Скакали вокруг, бросая на Васины ноги шерсть из мешков.

– Так-то, козлина! – смеялась Маша, размазывая по щеке засохшие капли.

– Ну чисто сатир, епта!

– Долго провозились, но оно того стоило, – Максим достал из пачки сигарету красными пальцами.

– Кровь с молоком, бабушкин рецепт! – Сеня прилепил к жертве очередной клок шерсти.

– Вы что, потом это жрали?

– Нет, конечно, это она из детства своего. Да и рецепт там маленько другой…

– Хватит про твою бабку, а то меня прямо здесь… Эй, а этот чего затих?

– Вырубился?

– Очухайте его, сейчас вернусь.

Маша подошла к Васе, ударила по щекам. Силой разлепила веко большим пальцем.

– Это еще не все, дружочек. Даже не думай, сука. Ты. Убил. Мою. Сестру, – ее оскал в сантиметре от обезображенного лица. – И мы с тобой еще не закончили!

Макс вернулся, держа свою ношу за длинный рог.

– Ты пока еще преобразился только наполовину.

К Васиным ногам покатилась голова черного козла.

* * *

– Раздевайся, – Вася подошел к шкафу. – Твоя одежда плохо высушилась, а вечера холодные. И курточка у тебя… того, тоже холодная.

Катя замерла, шмыгая носом и не выпуская дверной ручки.

– Вон, сопливишь уже, – мужчина зарылся в шмотки с головой. – Так, вот носки шерстяные. Теплые! И шарфик. Сейчас куртку дам.

Вася встал.

– По лесу одна опять заблудишься. Я провожу. У меня и фонарь хороший есть.

Катя какое-то время медлила, затем стала переодеваться, бросая на Васю короткие взгляды. Ее вещи сложили в отдельный мешок.

– А вы меня точно домой отведете?

– Отведу.

Девочка пристально всмотрелась мужчине в бороду и неуверенно улыбнулась.

До деревни даже коротким путем через лес было около шести километров. Шли молча, Вася по-прежнему стыдился своей лжи о телефоне и старался не смотреть на спутницу. Лес словно умер: свет фонарика выхватывал черные стволы, те мрачными надгробиями тянулись ввысь, кое-где лежал нерастаявший снег, будто припорошенные могильные плиты. Влажный воздух холодил лица.

Катя остановилась.

– Мне хочется…

– Чего?

– Я хочу… в туалет.

– Иди, – мужчина кивнул. – Только недалеко, чтобы видела свет.

Девочка смешно поковыляла за деревья, размахивая непомерно длинными рукавами. Край мужской куртки почти волочился по земле.

«Подумай».

«Нет. Я решил».

«Ее там не ждут. Она как мы с тобой. Будет только хуже».

«Ты ее не получишь».

«Спасибо не скажут. Не поверят, что не тронул. Оболгут. Загнобят».

Голос накатывал тяжелыми волнами, теперь он гремел изнутри, возвращался эхом. Требовал.

«Отдай»!

– Нет! Молчи, молчи, молчи! – Вася кричал, но не мог перекричать. Ударил по стволу кулаком, чтобы заглушить болью. – Молчи! Да замолчи же ты! Пожалуйста, молчи!

Он бил, пока слушалась рука. Кровь на коре, кора забилась в плоть, а перед глазами пелена из слез. Вася утерся рукавом. Рядом стояла Катя и смотрела на запыхавшегося, окровавленного мужчину с открытым ртом. А потом побежала.

– Стой!

Вася подхватил фонарь и бросился следом. Он должен ее догнать, успокоить! Бежал, не различая дороги, по зарослям, настолько густым, что не каждый зверь сможет проложить здесь свои тропы. Поскальзываясь на мокрых корнях, падал в липкий снег, задыхаясь, сдирал кожу об острые ветки, целился лучом света в ускользающий силуэт, но невысокая фигурка все реже мелькала впереди.

«Да как она так быстро бежит в этой куртке»?

Впереди послышался шум воды. И сразу за ним короткий вскрик.

Вася рванул на звук, ломая колючие ветви. До обрыва он добрался уже на четвереньках, из-за слякоти край стал скользким и норовил обвалиться под весом мужчины. Фонарь осветил торчащую из крутого склона путаницу корней и бурлящий поток черной воды.

Вася ползал вдоль обрыва, измазавшись в раскисшем грунте, кричал в темноту, пока не осип и окончательно не выбился из сил. Сел, поджав ноги, вцепился зубами в грязный рукав так, что почувствовал через плотную куртку, зажмурился до боли. Когда открыл глаза, заметил на одном из корней дрожащий от ветра кусочек ткани. Потянулся, рискуя свалиться, ухватил кончиками пальцев.

Прижал к груди детскую рукавичку.

…Катино тело нашли на третий день в двух километрах ниже по реке. Тем же вечером к Васе постучалась полиция. Он не стал скрывать, что девочка была в его доме, рассказал и о том, что собирался отвести ее в деревню, и что Катя испугалась темноты и побежала, не разбирая дороги. О голосе в своей голове рассказывать не стал. Не стал говорить, что последнее время из дома выходит лишь чтобы покормить коз, а сам ничего не ест.

Дело свернули быстро за неимением доказательств. На теле девочки не обнаружили следов насилия, лишь гематомы от падения с высоты.

Пожилой следователь смотрел на Васю с прищуром, тем немигающим «рабочим» взглядом, которым привык копаться в чужих головах, и жевал седой ус.

– Вижу, зараза, что не все так гладко. С такой-то рожей… По ней все вижу. Но пока свободен. Пшел вон!

* * *

– Во-о-от! Еще пару стежков и готово. Кривовато, конечно, ну как есть. Я плохо шью.

Длинная игла скользнула в отверстие, увлекая за собой черную нить, пропитанную кровью. Толстая шкура козла поначалу не хотела поддаваться, поэтому пришлось заранее пробить шилом дыры. Зато с человеческой кожей иголка справлялась отлично.

Васю трясло. Когда убивали его коз, он переживал с ними последние моменты. Слышал их. Чувствовал на себе каждый удар. Теперь не осталось боли, лишь лихорадка и растекшийся по телу густой туман.

«Ты никогда не спрашивал, кто я», – слова прилетели сверху, забарабанили по темечку холодными каплями.

«Я знаю, ты меня слышишь».

– Вот, козлина. Вылитый! – Макс отошел, вытирая тряпкой руки, чтобы полюбоваться на результат.

– Селфи! – Маша вытянула телефон, ловя в кадр свое лицо и пришитую к мужчине козлиную голову.

– Не вздумай никуда выкладывать! Удали лучше.

– Я ж не тупая, – фыркнула девушка, листая готовые фото.

«Не спрашивал, боялся. Боялся ответа. Боялся поверить, что единственный, кто всегда рядом, только фантазия. Что чудовище здесь ты».

– Нет, ну красавец! Мы тебе одолжение сделали, урод. Всяко лучше, чем с твоей рожей.

«Но я здесь. И у меня есть вариант».

– Жесть какая, – Сеня отвернулся от изуродованного человека, потер уши и зевнул. – Уже почти утро. Чет я замерз.

– Не ной, – одернул его Макс, копаясь в ящиках на столе. – Сейчас собираемся. Но сначала согреемся.

«Я мог разобраться с девчонкой, и никто бы не узнал. Ты не захотел. Я мог заставить их жрать внутренности друг друга. Ты не захотел».

Тьма вокруг, и в свете едва тлеющего уголька, последнего оплота сознания, с трудом удалось сложить слова в ответ:

«Она умерла из-за меня. Не уследил. Я виноват».

«Тогда скажи, что заслужил. Всё это. Скажи, что вправду так считаешь».

Максим нашел бутыль из мутного пластика и начал разливать ацетон на оставшуюся шерсть в мешках.

– А с ним что? – Сеня кусал губу и пританцовывал на месте.

«Молчишь».

– Так оставим. Пускай тоже греется, – оскалился Максим.

«Я мог бы забрать ваших детей. Мог бы проглотить ваше небо и звезды. Но я смирился с положением. Довольствовался малым. Скрылся. Отец забыл про эту глушь, но даже здесь я умудрился вляпаться в ваше дерьмо».

– Есть спички? – спросил Максим, отбросив пустую бутылку.

– Зажигалка только.

– Ну зажги вон ту бумагу и бросай туда.

«Ты не замечаешь уродство мира за своим собственным. Идешь на казнь, а в то время палачи сами достойны эшафота».

Вася почувствовал спиной жар, в нос ударил запах гари.

«Ты не прав. Я покажу. Отдай его мне».

«Кого?»

«Мир».

Пламя росло быстро, тянуло алые листья к крыше.

«Я знаю, ты хочешь. Ты понимаешь, что я справлюсь лучше. Скажи».

Компания улыбалась. Смотрела, как огонь окружает привязанного к стулу.

– Выходим, скоро здесь не продохнешь.

«Скажи»!

– Забирай! – пришитая к лицу голова заглушила слабый голос, но Максим обернулся на самом пороге.

– Что ты там проблеял? Гори в аду, мразь! – и захлопнул дверь сарая.

«О! Червь даже не представляет, как близок», – впервые Васе показалось, что различил усмешку в безликом голосе.

* * *

– Покурим?

– Я пустой.

– Тоже.

– У меня последняя.

Они ежились от холода и курили, передавая единственную сигарету по кругу. За дверью трещал огонь.

– Луна…

– Ага.

Три пары глаз не отрываясь следили за багровым диском над головой.

– Никогда такой не видела.

– Это небо благодарит нас за кровь педофила, – серьезно сказал Максим.

– Ля, как отмываться теперь, – Сеня осмотрел себя.

– Одежду сожжем в лесу, – Макс положил бычок в карман. – Все, валим.

– Подожди, – Маша схватила его за руку. – Почему он не кричит? Я хочу это услышать.

Парень взял ее за волосы, притянул к себе, впился в губы, чувствуя сигаретную горечь с солоноватым привкусом.

– Ты сумасшедшая! – рассмеялся он после поцелуя.

– Мы, – улыбнулась она и сразу поморщилась. – Чем смердит?

– Тухлыми яйцами каким-то. Признавайся, падла, ты шептуна пустил? – Макс повернулся к Сене.

Тот не успел ответить. Дверь сарая распахнулась, выпуская высокую фигуру в клубах дыма. Взмах колуна снес Сене половину лица. Максим успел лишь вскинуть руки, прикрывая голову. Топор вошел ему в левый бок, полоснул живот, и парень покатился по грязи. Женский крик над головой оборвался хрустом. Рядом лежало что-то теплое, липкое и вонючее.

Тело онемело, и Максим с трудом повернул голову, чтобы не видеть собственные внутренности. Маша стояла на четвереньках, из ее разбитого лица щедро капало.

Козья шерсть тлела чуть выше пары раздвоенных копыт. Парень скосил глаза. Шов исчез: черная голова с рогами вросла в человеческое тело.

– Всякий невинный, сваренный в крови невинных, возродится Зверем. И пойду Я в дома клеветников и ругателей, самозванных палачей и истязателей. Чтобы воздать им! И окрасятся ваши ночи в цвета Мои, – голос колоколом разнесся под сводами хвойных великанов.

Человек-козел схватил Машу за волосы и потащил к старому дому. Но Максим не услышал ее криков. Холод тонкими иглами проник под кожу, от щек, по лбу, к вискам. Будто ледяные руки легли на разгоряченное лицо.

В козлиных глазах отразился диск окровавленной луны.

Василий Завадский. «Яма с костями»

«В лесу ты либо охотник, либо добыча», – так всегда говорил Антону его дед.

Юноша, чьё дежурство в лагере выпало на глубокую ночь, вперил усталый взгляд в рыжие всполохи костра и никак не мог определить свою роль в сложившейся ситуации.

На охотника Антон не смахивал, а вот лес – совсем другое дело. Тот, как никто другой, был настоящим первобытным хищником: чёрный еловый бор – косматая, покрытая вековой корой морда; мох – щетина на ней; руки – живые корни, а болота – его рокочущее чрево. Каждый ночной звук, будь то упавшая ветка или беспокойный крик одинокой птицы, подкидывал в топку разыгравшегося воображения парня очередную охапку поленьев. Если болота и вправду были чревом, то тогда Антон был где-то на полпути к выходу из прямой кишки.

Ситуация ещё не была патовой, но внутренний голос подсказывал, что самое время начать бить в набат. Они заблудились. Если даже Вано – самый матёрый походник – признал это, значит, можно смело, как он выразился, «звонить ментам».

Антон подбросил в огонь беремя с вечера заготовленного хвороста, затем – пару веток потолще, и укрыл еле горящий костёр двумя свежесрубленными еловыми лапами. Ночную тишину, нарушаемую нечеловеческим храпом, доносившимся из одной из палаток, разорвал пулемётный треск хвои. Ель, шипя смолой, мгновенно вспыхнула, словно вымоченная в бензине пакля. Яркие всполохи выхватили из тьмы две камуфляжные палатки, стоявшие поодаль. Из одной из них доносились влажные, каркающие звуки неровного храпа.

«Живой человек так не может», – подумал Антон.

Утробные звуки, приглушаемые плотным тарпаули́ном палатки, были сродни горловому пению якутского шамана, которому перерезали горло прямо во время камланий. Храп принадлежал Вано – виновнику торжества. Ванька, конечно, никого не тянул за шиворот, но и пугой никого не гнал: все присоединились к ежегодной Ваниной вылазке на свой страх и риск. В прошлом году – поход на какое-то поместье забытой польской диаспоры; в позапрошлом – поиск озерца, исчезнувшего с топографических карт ещё до рождения Антона. Этим летом выбор пал на заброшенную со времён Второй мировой деревушку, затерявшуюся среди одичавших Верлио́ковых болот.

Антон сел на свой рюкзак, укутался в клетчатый плед, закурил. Где-то тревожно закричала неясыть. Рука непроизвольно скользнула к топорищу.

«На месте. Главное – костёр не просрать», – выдохнул Антон.

Идти за дровами в чёрную пасть леса совсем не хотелось.

Из второй палатки, окраса «Снежный барс», доносилось тонкое сопение, перемежающееся жалобным поскуливанием. Очевидно, Алёнке – пассии Антона – снился кошмар. Беспокойно спящая девушка лягалась во сне.

Алёна взяла эту палатку напрокат в местных «Спорттоварах» и с тех пор узнала о себе много нового, в том числе и от Вани – неофициального «лидера экспедиции». Этот титул, конечно, ему никто торжественно не присваивал, но все, включая вечно недовольного Толика, принявшего храп-вахту от Вано, видели в нём этакого «батю».

* * *

– «Снежный барс?» Серьёзно? – спросил Алёнку Вано, когда помогал пристёгивать палатку к её потрёпанному рюкзаку. – Ты что, на Холатчахль собралась?

На лбу девушки выступили бисеринки пота то ли от июльского зноя, то ли от смущения. Скулы обдало жаром.

– Там только такая была. Последняя.

– А если бы розовая была? – съязвил Толик и, не вынимая сигарету из губ, расплылся в улыбке.

– Розовых не бывает, – буркнула Алёна, затягивая потуже золотисто-пшеничный хвост на затылке. – Как будто цвет важен.

Алёна застегнула карабин под грудью, сдула с глаз непослушную прядь.

– Видишь ли, Алёнка, – начал Вано. – Цвет-то, конечно, не то чтобы критичен, но мы не на шашлыки собрались. И чем меньше внимания мы к себе привлечём – тем лучше для нас же.

– Внимание? Чьё? Где? На болотах? – вступился за свою девушку Антон.

– Мы ведь не только в глуши ночевать будем, – парировала Юля – жена Толика. – А до болот ещё дойти нужно.

Антон замялся и почесал еле проклёвывающуюся, куцую бородку.

– А молодёжь знает первое правило ночлега в походах? – произнёс Толик, передавая жене бутылку с водой.

Вопрос был явно с подвохом и адресован и без того раскрасневшейся Алёне. Толик, ухмыляясь, сверлил смущённую девушку взглядом.

– Началось! – Юля, закатив глаза и тяжко выдохнув, спрятала бутылку в рюкзак.

Антон с Алёной переглянулись, подбирая в уме подходящие варианты ответа. Толик, казалось, и не ждал услышать правильный. Он слегка наклонился вперёд, упёрся одной рукой в колено и, жестикулируя сигаретой у лица девушки, словно пытаясь затушить окурок о невидимую стену, выдал:

– Ночуй. Как. Можно. Дальше. От. Населённых. Пунктов, – властным голосом произнёс он.

– А почему-у? – задал вопрос на окончательную засыпку Ваня и расплылся в ехидной улыбке.

Алёна пожала плечами.

– Потому что бояться нужно не зверя, а человека, – без тени улыбки произнёс Толик.

– Параноик грёбаный! – не выдержала Юля.

Толик, пропустив мимо ушей слова жены, продолжил:

– Вот я в ваши годы…

– Какие твои годы? Не будь говном! – встряла Юля и с сардонической улыбкой толкнула мужа в плечо. – И без тебя душно. Отстань от молодёжи.

– А вот Хемингуэй писал, – дополнил Ваня, – что нет охоты лучше, чем охота на человека…

– Ещё один параноик, – буркнула Юля, забрасывая рюкзак на плечо.

– …и тот, кто её познал, – не унимался Ваня, – никогда не сможет полюбить ничего другого. Как-то так.

Антон с Алёной переглянулись. Холодный комок застрял у девушки в горле. Крайне тревожно было услышать подобное от бородатого тридцатитрёхлетнего мужика, одетого в камуфляжные штаны и советскую, песочного окраса, куртку из стройотряда. Голенища плотно обвивала шнуровка потёртых армейских ботинок. Ваня походил на карикатурного лесника-пьяницу. Почувствовав неловкость за сказанное, Вано достал из нагрудного кармана мятную конфетку и протянул её Алёне.

– Но вам, детишки, не о чем беспокоиться, пока с вами дядя Ваня, – улыбнулся он волосатым ртом. Зубов не было видно из-за густых, вислых усов. В бороде виднелась редкая седина. – Сколько тебе? Четырнадцать?

Алёна побагровела:

– Двадцать три! И что значит это твоё «ничего не сможет полюбить»? А как же секс?

– Ничего, детишки. Абсолютно ничего! – хохотал навьюченный Ваня, тащась позади влюблённых студентов. Он дёрнул Алёну за собранные в хвост волосы, призывая ускорить шаг.

«Ну и детки пошли», – подумал Вано.

* * *

Из воспоминаний Антона вырвал такой естественный для лесных дебрей, но такой тревожный звук. Звук, который он так боялся услышать.

В метрах пяти от лагеря, там, где опушку отсекала от леса стена можжевельника, что-то сновало в темноте. Ночного гостя выдал предательский хруст опада, впившийся в уши Антона дюжиной иголок. Вспотевшая ладонь упала на топорище, но повернуться к источнику шума у парня не хватало духа.

Треск повторился. Что бы ни находилось по ту сторону можжевеловых зарослей, оно явно не чувствовало в Антоне угрозы. К хрусту сухих веток добавились несколько новых звуков: влажный скрежет земли и чавканье прелой прошлогодней листвы сопровождались тяжёлым сопением. Кто-то рылся в лесной подстилке. В беспорядочной возне изредка различалось бурлящее похрюкивание.

«Твою мать, – подумал Антон, – кабаны».

В неведении парень чувствовал себя намного спокойнее. Теперь, зная врага в лыч и вспомнив о том, что пишут о секачах в Интернете, Антон чувствовал себя аперитивом перед страшным пиром. В голове непроизвольно всплывали кадры из фильма о Лектере.

Может быть, нужно было зарыть те банки из-под тушёнки, как настрого наказал Ваня? Или хотя бы обжечь в костре? Вместо этого Антон, игнорируя наставления товарища, швырнул их в лес, насколько хватило силы.

«Матушка-природа и без этих жестянок обречена», – подумал он тогда, а теперь, примёрзший от холодного пота к собственному рюкзаку, боясь повернуться к источнику шума и вычленить из темноты лучом фонарика косматые клыкастые рыла, Антон принял единственное верное решение – разбудить Ваню.

«На счёт три. Один, два…»

На три Антон уже расстёгивал трясущимися руками вход в палатку Вани.

Парень лихорадочно тряс человеческий кокон, сплетённый из спальника и нескольких пледов. Издав недовольный хриплый стон, из-под спальника, служившего одеялом, показался чёрный стог. В темноте Антон мог различить лишь два влажных блика на помятом волосатом лице.

– Вань? Ваня, проснись! – громким шёпотом протараторил парень. – Ваня, вставай! Свиньи пришли!

– Раздувай! – рявкнул ещё не до конца проснувшийся Ваня Антону, отбросив тлеющее полено в сторону можжевельника, орудуя двумя палками, словно клещами. – И на лапник не скупись!

Злой как чёрт, Вано указал на еловый подросток, раскинувшийся колючим ковром неподалёку от палаток, и принялся неистово потрошить нутро своего рюкзака.

– А можно было разжечь второй костёр ещё ближе к… к лесу? – спросил Антон, не решаясь приближаться к ожившей, хрюкающей чаще ни на шаг.

– Твою мать, студентик чёртов! Не стой как истукан! – крикнул Вано, что-то ища в рюкзаке.

Ноги Антона будто бы прибило к земле железнодорожными костылями.

– Да делай же ты что-нибудь! – выпалил Ваня. – Боишься к лесу подходить – хрен с ним! Сам разожгу. Бери котелок, топор и дубась, что есть дури!

К Антону вернулся дар речи, язык отлип от нёба:

– Что брать? Котёл? Так поднимем всех.

– Ты дебил? – Вано пытался не сорваться. – Пусть лучше мы их поднимем, – он посмотрел на палатку, в которой спали девушки, – чем их поднимут на клыки твои новые лучшие друзья. Колоти давай. Шуми!

– Как в бубен бить?

– В твоём случае, как в набат. Ну не стой ты!

«Где же ты, сука?» – мысленно обращался Ваня к содержимому своего рюкзака.

Антон выхватил лучом фонарика чёрный котелок, стоявший у тлеющих углей. Схватил его. Ночь разорвал новый звук, затмивший всю царившую до этого какофонию. Ване показалось, что стадо кабанов притихло от воплей горе-туриста, а с крон ближайших деревьев вспорхнула стая воронья. Ладонь Антона теперь украшал багрово-чёрный смайлик, оставшийся от дужки горячего котелка.

– Да как ты дожил до своих лет! – вспыхнул Ваня с новой силой. – Знаешь, в Греции больных младенцев… Эврика, твою мать! Нашёл!

С нездоровой ухмылкой, поскальзываясь на мокрой от уже выпавшей росы траве, Вано бросился к костру. Оттолкнул в сторону танцующего на пятках, скулящего Антона и бросил какой-то грушеобразный предмет в алеющее жерло кострища.

– Ложись, додик! – крикнул он и в два прыжка оказался за спиной пытающегося подняться студента.

– А это что за хрень? – стоя на четвереньках, Антон всматривался в чернеющую в слабом пламени колбу.

Ваня, с протянутой рукой, точно Создатель со знаменитой фрески Микеланджело, бросился к товарищу в надежде оттащить того за капюшон толстовки:

– Не смотри, долба…

Раздался оглушительный взрыв.

Из чёрных макушек елей картечью рассыпалась стая птиц. Уши заполнил монотонный писк, а в воздухе запахло фейерверками. Из пасти камуфлированной палатки, словно белка из дупла, высунулась испуганная Алёна, ища в темноте пятикопеечными глазами источник шума. Может, война? Толик, вырвав замок-молнию, выполз на четвереньках из соседней палатки, похожей теперь на сломанный зонт, волоча за собой зацепившийся спальник. Не решаясь покинуть укрытие, Юля безмолвно выглядывала из зияющего чёрного провала «Снежного барса».

Антон кричал. Катался по сырой траве у разнесённого на сотни углей костра и прятал в ладонях мокрые от крови и пота глаза. Ваня тщетно пытался удержать парня и оторвать от искалеченного лица, казалось, приросшие руки:

– Покажи! Покажи, ради Бога!

Мыча, словно глухонемой, и надрывно поскуливая, Антон нехотя поддался уговорам друга. Алёнка с Юлей, как две кошки в не́погодь, прижались друг к другу, не решаясь покинуть палатку. Боялись смотреть. Онемевший Толик не мог оторвать взгляда от страшной сцены: Вано, склонившись над чёрно-красной кляксой, некогда бывшей молодым лицом, пытался сдержать рвотный позыв.

– Темно, Ванька. Темно! – лепетал Антон, дрожа всем телом. – Они ушли… кабаны?

В последний и единственный раз Толик видел Ваню таким на похоронах его жены. Мужчины молча переглянулись, Вано проглотил тяжёлый горький ком:

– Ушли, Антоха. Теперь безопасно.

* * *

– С тем же успехом я мог бросить ему в палатку гранату, – бичевал себя Ваня, подкуривая сигарету от бычка. – Или, не знаю, затоптать костёр его лицом. Так, забавы ради. Всё равно увечий было бы меньше.

Юля, как курица над хворым цыплёнком, кудахтала над изувеченным братом. Лицо парня отмыли, насколько позволяли скудные запасы воды. Под маской из сажи, крови и соплей оказалась вспаханная осколками стекла плоть. Обожжённое лицо Антона покрывали уже успевшие налиться волдыри, напоминавшие в предрассветной мгле паучьи яйца. Через рассечённое закрытое веко отвратительно алел белок. Веки второго глаза были вывернуты и напоминали несвежие мясные деликатесы. Очевидно, лопнула склера. Всё это месиво Ваня поспешил скрыть за жёстким протектором, сделанным на скорую руку из обложки своего походного блокнота. Теперь Антон чем-то напоминал Циклопа из вселенной Marvel.

– Что делать-то будем, Вань? – спросил Толик, крутя в руках пустую флягу.

– Ну, твоими стараниями, – Ваня искоса глянул на фляжку в руках друга, – Антоха пробудет в отключке ещё пару часов.

– А что я? Что мне оставалось? Не мочой же мне ему вспаханные щёки обрабатывать? Часть – на раны, остальное – в нутро. Жаль только, что спирт был последним. Если ещё какое-нибудь дерьмо случится, то всё…

– Не каркай! И без тебя воронья хватает.

– Что хоть в колбе было? – Толик закурил, спрятал под майку выпавший нательный крестик.

– «Медведь». Грамм двести.

Толик немо выругался, сплюнул себе под ноги:

– Чего ж ты «Соколом» не заправил? Может тогда…

– «Медведь», «Сокол», какая уже разница? Порох есть порох! – перебил Ваня. – От «Медведя» хоть прок есть: дым на километры по лесу растекается, а от «Сокола» что? Один пшик. С тем же успехом можно с собой в походы петарды брать.

Ваня запустил пятерню в густую бороду на манер расчёски и добавил:

– Кто ж знал, что эта Варвара любоваться полезет?

«Любопытной Варваре с лица кожу содрали. Любопытной Варваре лицо обглодали!»

– Прости, что? – Толик вопрошающе уставился на друга.

– Говорю, от «Медведя» пользы больше. Зверь за версту порох почует. Не подойдёт.

«А нашей Варваре все кости…» – Толик прокашлялся, пытаясь заглушить голос в голове. Чужой, недобрый.

В лагере пахло бенгальскими огнями. На секунду Ване вспомнился Новый год. Последний, который он встречал вместе с женой. Перед глазами забрезжило сладостное марево воспоминаний: вот он вваливается в квартиру с заснеженной ёлкой, вот Соня напяливает на их кошку рожки Рудольфа, а вот они вместе наряжают лесную красавицу. Запах хвои, мандаринов? Нет, это всего лишь порох и полынь.

«А нашей Варваре рот разорвали», – еле слышно зашелестело, на сей раз в Ваниных ушах, вытащив его из омута воспоминаний. Вано в замешательстве взглянул на друга. Толик молча перешнуровывал ботинки.

К мужчинам робко подсела Алёнка.

– Что теперь будет… с Антоном? С походом? – спросила она явно у обоих, но смотрела почему-то на Ваню. Тот, слепо уставившись в сереющее на востоке небо, крутил пару обручальных колец на безымянном пальце.

– Антохе транспорт нужен, – сказал Вано. – Я вернусь к знакомой вехе, к разделению лесосек. Узнаю номер лесосеки – смогу понять, где мы находимся.

Ваня похлопал себя по нагрудному карману, из которого торчала помятая как черепаха богом карта.

– А разве карты не сворачивают в трубочку? – спросила Алёна без тени сарказма.

Вано исподлобья взглянул девушку.

– Ой, молчу, – Алёна замялась, сделала глубокий вдох. – А можно с тобой? В смысле за помощью.

– Не можно, – отрезал Ваня. – Женщин и детей багажом не беру, а так как ты у нас два в одном…

Алёна закатила глаза, а Ваня добавил:

– А ты не хочешь побыть хорошей девушкой? Останься с Антохой.

– У него уже есть хорошая сестра, – выдала Алёна. – К тому же от меня тут толку мало. Нам что, втроём над ним колдовать? И мне… страшно тут.

Ваня взглянул на Толика – тот пожал плечами. Алёна посмотрела на большие наручные механические часы – подарок Антона перед походом. Это лето должно было стать для них особенным, незабываемым. И Бог свидетель – оно таким стало.

– Пакуй своего «Снежного барса». Надеюсь, не пригодится, – снисходительным тоном сказал Ваня и проверил наличие компаса в кармане.

Словно гром средь ясного неба до лагеря донёсся волчий вой. Эхо металось в макушках деревьев как пойманная в клетку птица.

– Да вы, блядь, издеваетесь?! – заорал Толик в серое небо.

– Слышишь эхо? – обратился Вано к Толику, пряча нож в ножны. – Значит, они далеко. Расслабься.

– Расслабиться? Насколько далеко? – спросила перепуганная Алёнка.

– Достаточно для того, чтобы убраться отсюда до восхода солнца, а днём волк не ходит, – Ванино спокойствие восхищало и пугало одновременно. – Надеюсь, к следующей ночи нас здесь уже не будет. Чего стоишь, Златовласка? Всё собрала?

– Ау, мужик! В смысле «убраться»? – Толик побагровел. – Вам до ближайшего села сутки по болотам пилить! А меня с бабой и инвалидом на корм оставляете?

– Не говори так про Антона! – вступилась Алёна.

Ваня закатил глаза, закурил, посмотрел на дисплей мобильника. Связи не было.

– Я не в село, как ты выразился, иду, а в знакомую мне часть этого сраного леса, – терпение Вани заканчивалось. – Идти мы будем налегке, так что проблем особых возникнуть не должно. Как только наш всеми любимый оператор предоставит мне доступ к Интернету, я укажу наши геоданные, позвоню по бесплатному номеру «101», помнишь такой? А затем это чудо инженерной мысли, – Ваня демонстративно потряс телефоном у лица друга, – вытащит нас из этого дерьма.

Вано накинул на голову капюшон стройотрядовской куртки, посмотрел на Алёну:

– Готова, мелочь?

Та, вместо ответа, бросила Ване зачехлённую палатку. Поравнявшись с ним, Алёна обернулась, помахала остающимся товарищам. Юля нехотя подняла руку в ответ. Уходя в чащу, Ваня взглянул на желтеющее небо, запоминая, на всякий случай, с какой стороны от них встаёт ленивое солнце.

* * *

– Это какой-то пиздец! – Ваня положил компас на болотную кочку. Стрелка сошла с ума и маятником раскачивалась в хаотичных колебаниях, балансируя на иголке.

– Эх, а я вот всегда недооценивала силу русского мата в патовых ситуациях, – пыталась разрядить обстановку Алёна.

Щурясь, она посмотрела на белый солнечный диск, зависший над голыми, чёрными, словно обугленными, деревьями. Взглянула на часы. Бред какой-то! Солнце явно было близко к зениту, а стрелки часов показывали без четверти восемь. Здесь, среди раскинувшейся топи, пришедшей на смену глухому ельнику, время как будто играло в прятки.

– Железные руды?

– Или геомагнитный разлом, – пробормотал себе под нос Ваня. Стрелка компаса закружилась, сделав несколько полных оборотов.

«Кручу, верчу, запутать хочу».

– Что? – Вано с озадаченной миной повернулся к Алёнке.

Та вопрошающе посмотрела на него, вытерла предплечьем пот со лба. Вано встал и огляделся, словно вылезший из норы суслик. Здесь им не пройти. С каждым шагом почва под ногами всё больше походила на палубу корабля во время шторма. Квакающая, будто живая, бурая топь смердела на солнцепёке похлеще навоза. В недалёком мареве плавали живые тучи – это стаи комарья, да такого здорового, что Алёнке казалось, будто они способны обескровить лося. И в довершение всего – слепни. Полчища кровососов не давали прохода и, казалось, только и ждали, когда уставшие, обессиленные горе-туристы устроят привал в блаженной тени. А тени не было. Ни здесь, ни на километры впереди.

– Нам нужно вернуться, – выдавил из пересохшего горла Вано и осмотрел закипающую от жары топь. – Видишь марево?

Алёнка устало кивнула, вновь стёрла заливающий глаза пот.

«Марево в жару да на болотах? Срочно во все газеты! – подумала она. – Вот только уж больно низко оно над топью».

– Это рудничный газ. Знаешь, что это значит? – спросил Вано, говоря в горлышко полупустой фляги с водой. Хлебнул, предложил Алёнке. Та сделала объёмный глоток, прополоскала пересохший рот, сплюнула в сложенные лодочкой ладони и умыла лицо. Запрокинула голову, дав стечь влаге на серую от пыли шею. Вернула флягу Ване.

– Знаю. Болотные испарения. Вот только странно, – девушка принюхалась, – я чувствую только вонь гниющей ряски.

– Чему ж вас в универах учат? В том-то и проблема – этот «болотный джинн» не имеет запаха. Там сложная смесь тяжёлых газов: сероводород, метан, радон, ещё какая-то херня, – Вано достал из кармана карту, попытался сориентироваться. – Этот дурман слишком тяжёл, не летучий он, в общем. И если днём ветер, которого, если ты заметила, ни хрена нет, ещё может растащить его по равнинам, то ночью, в затишье, этот газ станет для нас сродни «Циклону Б». А что это значит?

Тут он явно преувеличил, но и без последней аналогии Алёна прекрасно знала о воздействии большой концентрации болотного газа на человека. В частности на психику.

– Значит, ночью нам пиздец! – не дождавшись ответа, констатировал Ваня. – Ни лечь, ни поспать. Ни-хре-на.

«Кручу, верчу, шею скручу», – будто бы сама топь прошептала Алёне на ушко. Девушка отпрянула от ржавой заводи.

– Ты слышал? – Алёнка вцепилась в Ванино предплечье. – Мать твою, ты слышал?

Нарочито игнорируя Алёну, Вано стёр с усов липкий пот, взглянул на наручные часы: четырнадцать пятьдесят шесть. Достал из кармана бесполезный мобильник, сверил время: девятнадцать двадцать три. Будто с мольбой поднял взгляд к безжалостно палящему светилу. Явно полдень. Посмотрел на измученную спутницу: белые плечи стали болезненно розовыми от нещадно палящего солнца, серая майка промокла клином на груди, непослушные светлые пряди прилипли грязными верёвками к худому лицу, на бровях, поверх прилипшей к ним паутины, блестели бисеринки пота.

– Прости, Златовласка, – еле выдавил из себя Ваня, – но я действительно не знаю, где мы. И да, – пытаясь не дать голосу дрогнуть, добавил: – я тоже слышу голос из-под топи.

* * *

– Что-то его долго нет.

– Ну не в штаны же ему справлять нужду? – сказал Толик жене. – Я его недалеко отвёл. Вон за тот можжевельник.

Мужчина лениво махнул рукой в сторону колючих зарослей и добавил:

– Не параной. Или мне нужно было свечку держать, пока он Землю-Мать удобряет?

– Сходи, проверь, – Юля не находила себе места. – Не мне же брату в трусы заглядывать?

– Может, мне ему ещё и зад подтереть? – огрызнулся Толик, но покорно, хоть и нехотя, поковылял в сторону можжевельника. – Анто-о-ха! Кто не подтёрся – я не винова-а-т!

* * *

В глазах был песок. Антону вспомнилась ознакомительная практика на первом курсе универа, когда он нахватался «зайчиков» от сварки. Правда, только периферийным зрением, но и этого было достаточно, чтобы провести ночь с чайными пакетиками на глазах и компрессами из завёрнутой в марлю тёртой картошки.

А видит ли он вообще? Через протектор, сделанный Ваней, при всём желании нельзя было увидеть ни зги. Только осязаемая, бархатная тьма, а в ней песок и битое стекло под вывернутыми веками.

Антон едва мог самостоятельно передвигаться. Каждое неловкое движение отдавалось острой болью в глубоких порезах на лице, кровь стучала в ушах, а в искалеченных глазах ритмично отбивался пульс.

– То-о-ши-и-ик, – раздался тонкий, знакомый голосок. – Медвежо-онок.

От неожиданности Антон чуть не сел в продукт собственного труда.

– Анто-о-шка! – заискивающе прозвучало в нескольких метрах от парня. – Твоя пчёлка принесла тебе мё-ё-дик. Я соску-у-училась.

– Алёнка?! – чуть не криком спросил у темноты Антон.

– Тсс! Не то нас услышат и всё испортят, – шептала темнота. – Я голодная, а ты?

В нос бил терпкий запах багульника. Будто по мановению волшебной палочки боль притупилась и исчезла вовсе. Пульсирующая темнота окутала искалеченные глаза навязчивой прохладой. Кровь больше не стучала в ушах, она отлила от головы к совершенно другой части тела. Сердце забилось где-то под кадыком. Словно повитый тёмным мороком, ведомый чужой волей Антон встал на четвереньки, пополз на четырёх костях.

– Анто-о-ха-а! – эхо вторило басистому крику Толика. – Антон, твою мать!

– Не отвечай. Он всё испортит, – шептала темнота голосом Алёнки. – Смотри, что у меня есть для тебя.

Антон сгрёб в жменю лесную подстилку, жадно внюхался: вместо смрада прелой листвы и гнилых грибниц, обоняние уловило деликатные нотки женских любовных соков.

Раздался короткий девичий смешок:

– Ну, язык же тебе не оторвало?

Антон облизал потрескавшиеся губы и, стоя на четвереньках, потянулся лицом в темноту, явственно ощущая тепло влажной плоти.

* * *

– Анто-он! А ты знаешь, с каким словом отлично рифмуется твоё имя? – орал взбесившийся Толик. – Антон, твою ма…

Мужчина остановился, звонко шлёпнул ладонями по бёдрам. В нескольких метрах от него, за вывернутым сосновым комлем, на четырёх костях, стоял Антон, почти уткнувшись лицом в мох.

– От собственного дерьма блевать потянуло? – Толик расплылся в ухмылке, которая вмиг слетела с побелевшего лица. – Стой, дурень! Ант…

«Кушать подано», – лукавый, возбуждённый голосок шептал в голове склонившегося над капканом Антона. Губы обсасывали большой кусок побелевшего, тухлого мяса, лежащего меж клыкастых, похожих на разинутую пасть, ржавых дуг.

Крик Толика потерялся в вороньем грае, раскатившемся над лесом, а может, был прерван новыми, страшными звуками, наполнившими его уши.

Скрипнула ржавая пружина. Громкий щелчок, будто закрыли огромный несмазанный замок, сменился влажными, булькающими хрипами, продолжился отвратительными сосущими звуками. Ещё не мёртвое тело жадно глотало воздух, уткнувшись носом в лужу собственной крови. Голова и часть шеи Антона были намертво зажаты в зубастых дугах самодельного тарелочного капкана. Тело, от грудины и ниже, билось в страшных конвульсиях. Трепетало, словно выброшенная на берег огромная рыбина. Ноги судорожно вздымали лесной ковёр, обнажая прелую листву, а в липком воздухе запахло чем-то сладким и страшным.

И в краткий миг потери связи с реальностью Толик мог поклясться, что к страшным звукам агонии добавился новый, едва различимый: эхо тяжёлого топота копыт зависло в кронах деревьев.

* * *

– Может, мы умерли? – из последних сил выдавила из себя Алёна и, привалившись спиной к ольхе, сползла по гладкому стволу.

Вано упёрся руками в колени, перевёл дух. Тяжело сглатывая вязкую слюну и дыша, как загнанный пёс, он бросил свёрнутую в тугой рулон палатку на землю и без сил рухнул рядом с вымотанной спутницей.

– Не так я себе представлял ад, – он достал из нагрудного кармана промокшую от пота карту и протянул её Алёне. – Мы должны быть где-то здесь, – он ткнул пальцем в квадрат В5.

Алёна одарила карту ленивым взглядом из-под полуприкрытых век.

– А масштаб какой?

– Это уже не важно, – прорычал Ваня. – Мы ни хрена не здесь! Болот таких масштабов нет на карте.

С тех пор как они уткнулись в зловонную топь и решили вернуться назад по тропе, которой шли, прошло около пяти часов. Они так и не нашли знакомую веху, не прошли «Бобровый мост» – так Ваня называл трухлявую, знакомую ему плотину. Но самое странное: они не обнаружили ни одной зарубки, которые Вано делал через каждые метров двести. Алёне вспомнилось детство: глухая деревушка под Новгородом, бабушка и её сказки. Вспомнились истории о русалках, лешем, авдо́шке и диком луге, на котором бесследно пропадал скот. Все былички и небылицы, в которые и дитя не верило, больше не казались плодом невежества и пережитком седой старины. Лесные тропы вязались узлами, дороги вели в болота или заканчивались непроходимым валежником, время словно замерло, хотя солнце явно галопом мчалось на запад. Компас давал бредовые показания, но самое страшное – навязчивая, будто бы живая, топь.

Дав себе ментального пинка под зад, Алёнка тяжело поднялась, опираясь одной рукой на Ванино плечо.

– Меньше всего я хочу провести здесь ночь. Давай, подъём! – она легонько пнула товарища мыском ботинка.

Ваня провёл грязной ладонью по усам, взглянул на гаснущий в небе диск:

– Будь реалисткой. Нужно искать место для ночлега. Сегодня мы не выйдем ни к селу, ни к вехе.

– Чёрта с два! – выдала Алёна.

Она расстегнула натуго затянутый ремень камуфлированных штанов, вытащила заправленную майку и, не поворачиваясь спиной к Ване, кое-как стянула её с липкого тела. Вывернула наизнанку. Принялась надевать обратно, швами наружу. Непослушная мокрая ткань отказывалась подчиняться и липла к зажатой в бралетт груди.

– Ты бы хоть отвернулась. Что, сказок начиталась? Не поможет, – Вано стрельнул глазами на торчащие швы майки, стараясь не смотреть на юный, полуобнажённый торс.

– Ничего нового ты не увидишь – это первое, а второе – я уже не знаю, во что верить, – Алёнка натужно улыбнулась, заправляя вывернутую наизнанку майку. – Подъём, дед. Солнце ждать не будет.

* * *

– Нас никто не ищет… Не будет искать, – бормотала забившаяся под ель Юля, нервно накручивая на палец непослушный локон. – Я не проведу ночь рядом… – она запнулась, искоса взглянула на можжевеловые заросли, за которыми, укрытый еловыми лапами, лежал труп её брата. – Рядом с этим, – Юля обсасывала кончик тёмной пряди, не прекращая работать пальцем на манер веретена.

– Да перестань ты их жевать! – схватив жену за руку, рявкнул Толик. – Я вернусь в течение минут двадцати, может, получаса.

Его голос лукаво дрожал, запинался, словно в недрах гортани заглючила звуковая карта. Толик взглянул на падающее за кроны деревьев солнце. Сколько до заката? Сорок минут? Час? Он крепко обнял супругу за плечи, поцеловал в лоб.

– Видишь тропинку? – Толик указал пальцем на змеящуюся меж деревьев дорожку, слишком проторенную, чтобы быть звериной тропой. – Куда-то же она ведёт.

– Нет. Нет, блядь, нет! – Юля зашлась в истерике, удавьей хваткой вцепилась в предплечья мужа. – Слышишь меня? Ни за что!

Тени становились длиннее. В лесу сумерки сгущаются намного раньше, это Толик знал, как «Отче наш». А какие у него были варианты? Ждать вестей от ушедших с утра товарищей? Устроиться поудобнее рядом со стремительно теряющей рассудок супругой, а может быть, поджечь к чёртовой матери этот грёбаный лес, как часом ранее предложила Юля? Тогда это не казалось Толику такой уж плохой идеей. Дым от бушующего пожара был бы виден за многие километры, а торфяные болота тлели бы, наверное, до самой осени.

«Лес не может быть бесконечным», – думал Толик и, должно быть, был прав. Тропа, петляющая меж деревьев, вела вверх по склону небольшого холма и терялась где-то в чаще. Мужчина лелеял надежду поймать сигнал мобильного оператора. Двадцать минут. Да, этого ему будет достаточно, чтобы хоть на какое-то время вычеркнуть из памяти обезображенный образ конвульсирующего тела, захлёбывающегося собственной кровью.

«Пусть для Юльки это останется несчастным случаем. Нелепой случайностью», – подумал Толя, закурил, вложил пачку сигарет в хрупкую женскую ладонь, поцеловал супругу, тяжело поднялся и, накинув на плечи кислотно-оранжевый дождевик, направился к тропе.

– Толик, золотко! Не ходи! – в новом приступе истерики запричитала Юля. – Пожалуйста, не надо. Толенька-а-а!

Убитая горем, она ползла на коленях к уходящему супругу. Тонкие руки лозой обвили бёдра Толика.

– Вернись к лагерю, скоро стемнеет, – он бросил на жену безразличный взгляд. – Не дай погаснуть костру.

* * *

– Finita la commedia! – констатировала Алёна, рухнув под старой сосной. – Я не сделаю больше ни шагу!

Вано театрально повернулся к уставшей спутнице, глубоко вздохнул, подбирая слова.

– Даже не думай мне что-то сказать! – начала Алёна, прежде чем Ваня успел открыть рот. – Избавь меня от своих тирад. Грубо говоря – на хер! Клала я с высокой колокольни на болотные газы, волков, свиней и прочую хрень!

Она глубоко вздохнула, сомкнула тяжёлые веки, закрыла лицо руками и… сдалась. Надрывный стон сменился горестными всхлипываниями:

– Я так больше не могу-у-у!

* * *

Вано сбросил с плеч палатку, присел на корточки рядом с рыдающей подругой, тщетно смахнул паутину с лица:

– Если тебя это утешит, то мне самому духу не хватало объявить привал. Мой «внутренний мужик» не простил бы…

– Да пошёл в жопу твой «внутренний мужик», и ты, кстати, можешь последовать его примеру! – холодные глаза Алёны больше не блестели той сталью, которую Вано заметил при их первой встрече. Теперь в них читалась то ли детская обида, то ли обречённость.

А чего он ожидал от среднестатистической тепличной девушки? Сколько ей? Двадцать? Двадцать три? Не важно. Чем он сам занимался в её возрасте? Ваню вновь накрыла ностальгия: знакомство с Соней, первый совместный отпуск в Татрах. Помнится, тогда все отпускные ушли на пятидневный тур. Вспомнилась их с Соней роспись. Ну и дубар же тогда был! Вано больше не знал дурней, кроме них, игравших свадьбу на Хэллоуин.

Отпуск, походы, бытовуха – всё было, но не было такой чернухи. Топь, искалеченный товарищ, скудные запасы провизии, полное лишение средств коммуникации и компас, верь они показаниям оного – давно бы уже достигли Тартара.

– Я пройдусь ещё метров сто, – Ваня указал рукой в сторону гаснущего солнца. – Там, вроде как, местность холмится. Может, найду минеральный островок. А ты не унывай, Златовласка! – Он поцеловал девушку в лоб, достал из кармана батончик мюсли в уже очевидно растаявшей шоколадной глазури. Протянул Алёне. – Маленькие радости.

* * *

«Просвет. Там просвет!» – вид редеющего леса добавил Ване сил, словно кочегар подкинул в топку добрую лопату угля.

Вершину холма, на который взбирался измученный походник, венчала пара сросшихся сосен. За ними алел тёплый летний закат.

– Шажок, ещё шажок, – бормотал себе под нос Вано, выпутывая ноги из высокой травы. – Затем другой…

От увиденного Ваня врос в землю. В лучах подёрнутого облаками закатного солнца он был похож на деревянного чура, одного из забытых богов предков: непроницаемое, одеревенелое лицо, испещрённое редкими морщинками с въевшейся грязью. Ничего не выражающие глаза утопали под хмурыми бровями, а под вислыми усами не прятался рот-верёвка, нет. Он карикатурно открылся и так и застыл зияющим провалом на сером лице.

Ваня рассчитывал увидеть неглубокий овраг, предполагал, что за холмом раскинулась бескрайняя серая юдоль, ждал увидеть что угодно, вплоть до терема Деда Мороза, но только не это.

Там, где сросшиеся сосны венчали холм, а их корни, словно щупальца лавкравтовского монстра, змеились в траве, действительно был обрыв. То был не овраг и не очередная низина. На самой вершине холма, словно жерло вулкана, зияла огромная, набитая костями яма: будто сама Земля разинула свою смердящую пасть. Диаметром метров шесть-семь, явно рукотворная. О глубине судить было невозможно. Выбеленные дождями и ветром кости оспинами пестрели на более древних, ставших коричнево-чёрными скелетах. Грудные клетки, позвоночники, тазовые кости, но не было ни черепов, ни копыт, ни рогов.

Вано пресёк на корню роящиеся в сознании тревожные мысли: «Нет, слишком велики для человеческих».

Опасно нависнув над смрадным могильником, яму обрамляли узловатые берёзы с почти вывернутыми наружу корнями. Мимолётный ветерок донёс до мужчины явственный запах падали. Наверняка некрополь не так давно пополнился. Где-то в сонме костей гнила свежая туша, иначе как ещё можно было объяснить тошнотворные, сладковатые миазмы, режущие слизистую носа. Дурман диких трав смешался с истинным, непритворным запахом смерти, образуя тлетворную амброзию.

Первая мысль, пришедшая Вано на ум – браконьеры. Их могильник. Бредово, конечно, но твёрдая уверенность в этом закрывала множество вопросов.

– Хорошо хоть мелкая не видит, – пробормотал Вано в усы.

* * *

Искать новое место для лагеря у горе-туристов не было ни сил, ни времени. Вано под разными, порой идиотскими предлогами пытался уговорить Алёну вернуться назад по тропе на километр-другой. Не ища убедительных аргументов, он готов был пронести спутницу на руках, если придётся – волочь волоком, лишь бы оказаться подальше от ямы с костями.

Но здравый смысл восторжествовал. А может, всему виной женское упрямство. Так или иначе, измотанные путники разбили лагерь у подножия холма, на вершине которого, укрытая от лишних глаз живой изгородью берёз, раскинулась яма с кошмарным содержимым. Алёне, разумеется, Вано ничего не сказал о жуткой находке, оставив девушку в блаженном неведении.

– Продержишься часика три? – спросил Ваня, вручая Алёне шкуросъёмный нож.

– Как будто у меня есть выбор, – обречённо ответила та.

– Я сменю тебя около четырёх, – Вано тяжело ввалился в разинутую чёрную пасть палатки. – Поутру смачнее спится.

Кряхтя, как недовольный младенец, Ваня тщетно пытался стянуть тугие ботинки с отёкших ног.

– Если что – буди, – устало прозвучало из недр палатки. – Главное…

– Не. Просри. Костёр, – закончила за него Алёна, закатив усталые глаза. – Да знаю я.

* * *

Ваня сидит в старом плетёном кресле посреди засеянного рожью поля. На горизонте, в звенящем мареве, брезжит фиолетовая полоса леса. Вдалеке слышится лошадиное ржание, перемежающееся звонким женским смехом. Он уже слышал его раньше. Звуки приближаются, становятся более отчётливыми. Смех окружает Ваню, проникает в поры, растекается по телу. К мужчине неспешно идёт чёрная как смоль лошадь с всадницей. Ваня не видит лица наездницы, но твёрдо знает: это Соня! Он поднимает руку в знак приветствия, зовёт жену по имени, но губы застывают в немом крике. Голосовые связки отказываются подчиняться, а может, у него нет языка? Ваня запускает трясущиеся пальцы в пересохший рот. Бесполезная мышца на месте: прилипла к сухому нёбу и на ощупь, как сухая мозоль на пятке.

Ваня вновь зовёт супругу. Тщетно. С потрескавшихся губ не слетает ни звука. Он пытается встать, но не может. Его ноги укрыты серым, застиранным пледом. Завидев Ваню, всадница хохочет, машет ему зажатым в руке стеком. Воздух гулко и коротко взвывает, Ваня буквально чувствует это кожей. Маслянистое, жирное марево колышется от решительного, хлёсткого удара стека по крупу. Животное переходит на галоп.

По мере приближения очертания наездницы становится всё отчётливее: длинные каштановые волосы рваным стягом развеваются за спиной пригнувшейся всадницы, белая блузка застёгнута под горло до самой последней пуговицы, знакомые ботинки для конкура крепко сидят в стременах. И этот смех. Такой знакомый, родной. Соня жива! А её смерть оказалась всего лишь дурным сном. Но почему Ваня не может рассмотреть её лицо? Он так хочет вновь увидеть её огромные карие глаза, курносый нос со скупой россыпью веснушек, румянец от летнего зноя на бледных скулах. Он трёт залитые потом глаза. А может, это слёзы? Щурится от безжалостно палящего солнца, но вместо Сониного лица видит лишь тёмно-красное пятно, похожее на огромный сигаретный ожог.

Ваня вновь пытается подняться. Тщетно. Он смотрит на укрытые пледом ноги, и его губы застывают в безмолвном крике. На месте, где должны быть колени, по пледу расплылись багрово-чёрные пятна.

Лошадь с ликующей всадницей проносится мимо, едва не затоптав немо кричащего мужчину. Ваня падает. Теперь плед больше не укрывает его обрубки, некогда бывшие ногами. Но боли нет. Из грубо отрубленных ног бегут красные ручейки. Хватаясь вспотевшими руками за спинку кресла, Ваня пытается взобраться обратно. Высокая стена ржи лишила его обзора. Он больше не видит свою жену, но отчетливо слышит неистовое ржание испуганной лошади, на смену которому приходит пронзительный женский крик. Страшное эхо растекается над нивой, застревает тоненьким писком в ушах. Раз за разом вспотевшие ладони предают Ваню, и он вновь оказывается на сухой земле, среди мешающих обзору спелых колосьев.

Но что это за новый звук?

Ещё когда были слышны завывания ветра, а лошадиное ржание сменилось частыми всхрапами, до Ваниного слуха донёсся странный, пугающий своей неестественностью звук. Будто волейбольный мяч угодил в лужу. Теперь же, когда какофония исчезла, в чавкающих шлепках читались ритмичные, тяжёлые удары, словно сырое мясо пытались отбить киянкой. Нет, не мясо. Ваня знает природу звука – лошадь бьёт копытом по грязи.

Шлёп-шлёп. Отвратительный метроном звучит в ушах мужчины. Ваня в очередной раз пытается забраться в кресло. У него почти получилось. Он вцепился в лакированные прутья мёртвой хваткой и повис на спинке, словно утопающий на надувном круге.

Открывшееся его взгляду зрелище он уже видел и, к сожалению, наяву. Неужели опять? Насколько ещё хватит его рассудка?

Кошмары разные, а финал один. Теперь он видит, о да!

Чёрная лошадь, тряся лоснящейся гривой, бьёт передним копытом, но не по грязи. Среди смятых колосьев, в позе Витрувианского человека, лежит распростёртое тело Сони. Шлёп-шлёп. Лошадь отбивала страшный ритм там, где некогда было лицо женщины. Шлёп-шлёп. Рука с разбитыми костяшками пальцев сжимает чёрный стек, левая нога вздрагивает с каждым ударом копыта, попадая в ужасный такт. Шлёп-шлёп.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.