Олег Егоров
Там, на Угрюм-реке

И тысячи дорог,
И ветер в грудь волной,
И верный мой рюкзак,
Как парус, за спиной.

Художник Макс Олин

© Егоров О.Я., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

От автора

Угрюм-река – такого названия нет ни на одной карте, и всё-таки мне посчастливилось побывать на ней. И не только побывать, увидеть, но и поработать.

Нет единого мнения, какую реку описал Вячеслав Шишков в своём знаменитом романе. По географии больше всего подходит Нижняя Тунгуска: Прохор Громов попадал на неё с Большого Потока (Лены) через перевал в деревню Подволочную и от неё плыл вниз, на север. Сейчас это село Подволошино, и здесь всё сходится. Но на Нижней Тунгуске никогда не было золотых приисков, они были на Витиме, в Бодайбо, и с этой стороны Угрюм-рекой является Витим. Обе реки – и Нижняя Тунгуска, и Витим – суровы и угрюмы, обе достойны такого названия – пробивают себе путь в мрачной глухой тайге, где на сотни километров не встретишь человека.

Ровно полвека тому назад я впервые оказался в этих нетронутых местах, здесь мы работали в геофизической экспедиции, по нашим следам были открыты нефтяные месторождения. Не писали о нас в газетах, мы просто работали. Не было высоких слов, что мы ищем нефть – мы просто работали и зарабатывали деньги. Тяжёлым трудом. О том, как в моей жизни начиналась эта большая нефть, я и хочу рассказать.

1968 год
Потеря «невинности»

– 1 —

Июль 1968 года. Я, демобилизованный солдат, ищу работу. Причём работу не какую-нибудь, а хочу работать в геологической экспедиции и в самых глухих местах – в горах, тайге, чем дальше – тем лучше, где не ступала нога человека. У меня за плечами техникум и диплом технолога в кармане, но завод не для меня, я это понял, ещё учась на последнем курсе. Увлёкся туризмом в шестнадцать лет, это были маршруты вокруг города, в которых почувствовал красоту природы, трудность преодоления расстояний и радость возвращения с победой. Романтика турпоходов зацепила меня всерьёз – на свете столько интересных мест! – мне захотелось их увидеть, и не только увидеть, посмотреть, но и покорить, и я решил, что вольная, полная приключений и опасностей работа геолога – вот занятие, которому следует посвятить жизнь. Мною перечитаны все книги Джека Лондона и Григория Федосеева, Владимира Арсеньева и Олега Куваева, а Василий Зырянов, геолог из романа Фёдора Пудалова «Лоцман Кембрийского моря», для меня живой пример «делать жизнь с кого». Все три года, пока служил, я мечтал, что буду работать только геологом, теперь жизнь начинается всерьёз – пора мечты осуществлять.

И я начал хождение по организациям. Первым было Иркутское геологическое управление. В коридорах тишина, народа не видно. Да это и понятно – на дворе июль, все партии давно разъехались, все в поле (у геологов хоть тайга, хоть пустыня – всё равно «поле», поэтому и сезон называется полевым). Заглянул в отдел кадров, там развели руками:

– Ничем не можем помочь, партии набраны, все работают.

Спросил у кадровика, где ещё есть в Иркутске геологические организации, он дал адреса двух экспедиций:

– Попробуй, узнай, может, повезёт.

Не повезло, везде один ответ – все в поле, все работают. Но зато в Сосновской экспедиции подсказали ещё один адресок, геофизиков, они совсем рядом, соседи. Пошёл туда, надежды пока не теряю. Хожу я специально в солдатской форме, с сержантскими погонами, чтобы видно было сразу, что серьёзный парень хочет устроиться, не какой-нибудь раздолбай. Рост у меня повыше среднего, стройный, не амбал, но и не слабенький, спортом с детства занимался, да и три года в армии не прошли зря – знал, куда пойду работать, поэтому форму поддерживал, тренировался – бегал, в волейбол играл, на турнике крутился. И вот таким я предстал перед начальником отдела кадров Носовым П.И. (на табличке прочёл).

Услышав мою просьбу, Павел Иванович даже обрадовался, он мне поведал, что в одной из партий, что работает на Нижней Тунгуске, после первого же захода разбежалась часть рабочих, не вынесших суровых условий, и вот он получил радиограмму, чтобы набрать и отправить десять сезонных рабочих, иначе план полевых работ под угрозой срыва. Он ищет, а тут я сам заявился. Я слушал и ушам своим не верил – суровые условия, угроза срыва, Нижняя Тунгуска. Его слова звучали, как песня. Ведь Нижняя Тунгуска – это знаменитая Угрюм-река, по ней плавал Прохор Громов, здесь он встретил шаманку Синильгу, и мы у туристских костров пели, как «Синильга берёзовой веточкой машет нам вслед». Сплошная романтика! У меня выросли крылья. Заявление я тут же написал: «Прошу принять меня сезонным рабочим…»

На следующий день, как договорились, в 11 часов я прибыл снова в экспедицию, название у неё серьёзное – Центральная геофизическая экспедиция (ЦГЭ), надо покупать билет на самолёт. Около отдела кадров трутся ещё три «кадра», Павел Иванович нас свёл – полетите вместе. Вручил чековую книжку, и мы поехали в кассу «Аэрофлота» за билетами. Пока ехали в трамвае, познакомились.

Самый выделяющийся из нас – Александр Пушкин, недоучившийся студент. Высокий, чернявый, с завитушками в волосах – он и внешне чем-то напоминает своего знаменитого тёзку. Парень серьёзный, что он бросил свой институт? Непонятно.

Остальные двое – друзья, живут в Рабочем предместье, самом жиганском районе Иркутска, и пришли в экспедицию вместе. Один из них постарше, лет под сорок, фамилия красивая – Светлолобов, зовут Альбертом. Потом он станет для всех просто Алик – невысокий, щупленький, ему это имя очень подходит. Уже потом мы узнаем, что он вор-рецидивист и 17 лет отбыл в местах не столь отдалённых, но это никак не повлияет на наши отношения – в экспедиции кого только нет! Второй, Валерка Крепец, блондинистый крепыш, видно, что хулиганистый, но ещё молодой, до лагерей не дошёл.

Билеты купили до Токмы, тунгусского стойбища в Катангском районе, там находится база партии, в которую мы устроились. Сначала летим до Киренска на большом самолёте, а дальше пересядем на Ан‑2, кукурузник, уже до места. В отделе кадров я посмотрел карту Иркутской области, чтобы представлять, куда мы полетим. Токма стоит на берегу Непы, притока Нижней Тунгуски, и это самый север области, дальше уже Якутия. Ну что ж, чем дальше, тем лучше. Как говорится – чем дальше едешь, тем больше командировочных. А нам начальник отдела кадров сказал условия оплаты: надбавка 50 процентов полевых и 50 процентов северных, то есть каждый заработанный нами рубль удвоится. Это неплохой стимул. Потом-то мы узнаем цену этих надбавок, но это будет потом.

– 2 —

Сборы к отъезду были недолгими: в рюкзак закинул смену белья, немного перекусить в дороге да фотоаппарат, свою зеркалку «Кристалл». Утром расцеловался на прощание с женой и маленьким Сашкой, затем прощально помахал им, прилипшим к окну, с улицы, и всё, скрылся за углом – домашняя жизнь кончилась! Через пару часов двухмоторный поршневой трудяга Ил‑14 понёс нас в небо.

На самолётах я уже летал несколько раз, но на больших, Ту‑104, а на этом 30‑местном – впервые. Летать мне нравится, всегда смотрю в иллюминатор, стараюсь определить, где пролетаем, вспоминаю географию. И на этот раз полёт проходил спокойно, мы летели над облаками под лучами яркого солнца, любовались белоснежными сугробами под нами, пока самолёт не вошёл в сплошную облачность. Как-то сразу потемнело, стало серо и неуютно. А потом за окном сверкнула молния, ещё одна и ещё. По радио ничего не объявляли, но и так стало понятно, что мы зашли в грозу. Самолёт периодически встряхивало, как будто он натыкался на невидимое препятствие, и полёт стал напоминать езду на железных колесах по булыжной мостовой. Продолжалось это довольно долго, мне показалось – около получаса: молнии сверкали, самолёт трясло, но мы продолжали лететь. Страха, что мы можем разбиться, как-то не было, думал – пилоты знают своё дело, им тоже жить хочется, а парашютов у них, как и у нас, нету. Долетим. И долетели.

Выскочили из облаков и пошли на снижение. Под нами широкая река рисует свои петли, по ней кое-где ползут судёнышки с усиками волн от носа. Понятно, что это Лена. А вот и Киренск, приземлились. Взлётная полоса тянется вдоль реки, аэропорт – деревянный дом с полосатой «колбасой» на шесте, которая указывает направление ветра. Самолёт подрулил к самому «зданию аэровокзала», и мы ступили на твёрдую землю. Облегчённо вздохнули.

Пошли узнавать в диспетчерскую насчёт рейса на Токму. Здесь нас ничем обрадовать не смогли, сказали, что может будет завтра, а может – через неделю, как сложится судьба, она от многого зависит. Зависит от наличия самолёта, чтобы он не ушёл «на форму» (то есть на регламентные работы), чтобы у лётчика не кончилась саннорма (предельные часы, которые он может налетать за месяц), чтобы самолёт не застрял с поломкой в какой-нибудь глухой дыре (хотя бы в той же Токме), ну и, наконец, самое главное – погода, её в авиации никто не отменял.

«Успокоенные» этими объяснениями, мы пошли устраиваться на ночлег, дело уже к вечеру. У Альберта в Киренске живёт какая-то дальняя тётка, он её не видел ни разу, но повёл нас к ней, небось, не выгонит. До города недалеко, он стоит на полуострове при впадении в Лену Киренги, тоже немаленькой реки. Киренск – весь бревенчатый, одноэтажный, старинный, строился казаками как крепость, таким и сохранился. По адресу нашли тётку – забор из плах, цепной пёс носится по проволоке, всё солидно и основательно. Тётка приютила нас без проблем: наварила картошки в чугунке, поставила огурцов свежих с грядки, каравай хлеба нарезала большими ломтями – ешьте, ребята. Спать постелила нам в сенях, на полу. Пол чистый, тесовый, выскобленный, она нам накидала старых шуб, пальто, застелила рядном – спите спокойно. Мы посидели покурили на крыльце, вечер после прошедшей грозы тихий, тёплый и влажный – хорошо! А потом лежали в сенях на полу и долго слушали песни: где-то недалеко собрались девчата и пели хорошие русские песни – спокойные, протяжные, задушевные, а голоса такие чистые, что каждое слово, каждая буковка вырисовываются. Так под этот «концерт» мы и уснули.

Утром снова пошли в аэропорт. Ничего утешительного нам не сказали, сказали, что сегодня самолёта на Токму точно не будет. Ну что ж, не будет, так не будет, мы пошли в город убивать время. Пошли втроём, Пушкин остался в аэропорту, какой-то он некомпанейский. А мы взяли бутылочку водки, закусить, расположились на скамейке в сквере и стали приятно проводить время. Свежие люди, новое знакомство – за разговорами время летит незаметно. Одну раздавили – надо добавить, сходили ещё за одной. Мы уже, можно сказать, сроднились, разговоры наши всё оживлённее, рассказываем друг другу что-то смешное, сами смеёмся – жизнь прекрасна!

Недалеко от нас крутится стайка девчонок-подростков, соплюхи лет по 12–14, и нет-нет о чём-то шепчутся, поглядывая в нашу сторону. Потом одна осмелела, подошла и обращается ко мне:

– Извините, я вас в кино видела. Это ведь вы играете роль шпиона в кинофильме «Акваланги на дне»?

Хоть я никакой роли не играл и даже фильма этого не видел, не мог же я обмануть её ожиданий, и я, немного изобразив скромность, сказал:

– Да, я. Мне приятно, что вы меня узнали.

– А как ваша фамилия, я что-то забыла?

Я влёт, не задумываясь, назвал первую подвернувшуюся в голову:

– Титов.

– Ой, да, кажется, так. А зачем вы в Киренск прилетели?

Остальные девчонки тоже осмелели, приблизились к нам, а меня понесло:

– Мы летим на Нижнюю Тунгуску снимать фильм «Урюм-река». Читали такую книгу Вячеслава Шишкова?

Они не читали, я развиваю свою речь дальше:

– Вот это (представляю Алика, он постарше) – кинорежиссёр, а это (в сторону Валерки) – кинооператор. Наша маленькая группа летит пока ознакомиться с местностью, наметить натуру и разные ракурсы, а потом уже сюда прибудет большая киноэкспедиция, понастроят кинопавильонов – жизнь закипит. Приедут знаменитые артисты – Крючков, Тихонов, Быстрицкая – всех увидите. Может, и сами поучаствуете в массовке – весь Советский Союз вас увидит!

Короче, нарисовал девчонкам Нью-Васюки местного разлива, они приняли всё за чистую монету и удалились счастливые переваривать услышанное.

А мы досидели в сквере до вечера, спустили все свои финансы (благо их было немного) и пошли в аэропорт узнать насчёт завтрашнего дня. Девчонки днём были в аэропорту, растрезвонили насчёт артистов, прилетевших в Киренск, и теперь публика тайком посматривает на нас, на «знаменитостей». А знаменитости пришли в хорошем подпитии, мы-то с Аликом ещё держимся на ногах более или менее, а Валерка сразу рухнул в свободное кресло, развалился и захрапел.

Насчёт самолёта нам ничего определённого не сказали, утром будет ясно. Ну что ж, будем ждать завтрашнего утра. Ночевать к тётке не пошли – как бы стыдно, поддатые, пересидим как-нибудь в креслах. Здесь таких бедолаг застрявших немало, обычное дело по нескольку дней торчать в аэропорту – севера́!

Досидели до утра: где-то дремали, где-то выходили покурить, но, слава богу, ночь кончилась. Но утро опять не принесло никакой ясности – самолёт сидит где-то в Ербогачёне, и когда он оттуда вернётся – никто не знает. Ждите!

Пошли мы все вчетвером (и Пушкин с нами) прямо через взлётную полосу на берег Лены, посмотреть, что за великая русская река. Широка, спокойна, берега песчаные – сплошные пляжи. Мы искупались, освежились после вчерашнего – жить можно! После купания и аппетит появился, стали шарить по карманам мелочь, что осталась после вчерашнего. Осталось немного, но по тарелке супа должно хватить, пошли в аэрофлотовский буфет. Взяли по борщу, по стакану чая и хлеба побольше, чтобы посытнее. Каких-то копеек не хватило, Пушкин нам добавил, он так особняком и держится, такой уж человек.

После обеда пошли на лужайку, развалились на траве. День хороший, тёплый, ласковый, так и манит подремать на солнышке. Что мы и сделали. А сами сквозь дрёму прислушиваемся, что объявляют по радио, чтобы не пропустить свой рейс. Рейсов здесь немного, диктор пассажиров тревожит редко, а нас вообще ни разу не потревожил. Мы периодически по одному ходим к окошку справочного бюро, но ничего хорошего нам не говорят, только: «Ждите».

К вечеру опять захотелось есть, пришлось обратиться к Сане Пушкину, но у него тоже денег почти нет (по крайней мере он так говорит), выделил нам на булку хлеба. Ели мы её всё на той же лужайке, запивали водой из-под крана. Воду набрали в бутылку, они здесь везде валяются, их не принимают, а то мы не бедствовали бы, сдали бы – и были при деньгах. Так день и прошёл в ожидании, часов в шесть стало ясно, что мы сегодня опять никуда не полетим, малая авиация летает только до захода солнца, ни минутой позже. Опять мы расположились на ночь в креслах, а народу в аэропорту добавилось, всем кресел даже не хватило.

Переколотились мы ещё одну ночь в аэропорту, наступил новый день. У окошка справочной толчётся народ, всем не терпится улететь. Мы тоже спрашиваем о рейсе на Токму, и – о боже! – наконец-то нам говорят: «Готовьтесь, скоро полетите». А нам что готовиться? Тощие рюкзаки при нас, только объявите посадку. Правда, животы наши подвело от голода, есть сильно хочется, опять пришлось обращаться к Пушкину, он ассигновал ещё на булку хлеба, заморили червячка. А вскоре и посадку объявили, повела нас дежурная к кукурузнику, он недалеко, стоит задрав нос и опустив хвост, это у него угол атаки. На таком аппарате я летал перед армией, мы в аэроклубе прыгали с него с парашютом, у меня три прыжка есть.

По подвешенной лесенке о двух ступеньках мы поднялись в самолёт и расселись вдоль бортов на откидных алюминиевых сиденьях. Это не очень удобно: чтобы посмотреть в иллюминатор, надо оборачиваться назад. Нас в самолёте четырнадцать пассажиров, и не все летят в Токму, самолёт ещё полетит дальше в такие же глухие деревни – Бур, Ику, Непу. Пилоты зашли в самолёт последними, один из них поднял лесенку в самолёт и закрыл дверь, как закрывают дверь в комнату: нажмёшь на ручку – дверь откроется, а чтобы она не открылась, он надел на неё кольцо на резинке, которая тянет ручку вверх. Вот такая ужасная простота.

Пилоты запустили двигатель, прогрели немного, и мы покатили на взлёт. Взлетели, и тут я уже от иллюминатора не отрывался. Летим невысоко, метров 300, погода хорошая, видимость прекрасная, и душа подпевает мотору. Вот оно, о чём мы пели у туристских костров: и «лётчик над тайгою точный курс найдёт», и «под крылом самолёта о чём-то поёт зелёное море тайги». А тайга волнистая, бескрайняя, и тень нашего самолётика скользит по ней недалеко от нас. Изредка пересекаем небольшие ручьи, озерца, на солнце вода бликует и посылает в нас зайчики. Примерно через час долетели до приличной реки и повернули вдоль неё. Здесь я уже влип в иллюминатор капитально, такого я ещё не видел. Река течёт огромными зигзагами, иногда меняя направление на противоположное (это потом я узнаю, что это называется «меандрирует», а зигзаги эти – «меандры»). А самое главное – болото. Вся долина реки, пойма, заболочена, цвет её меняется от светлого жёлтого до тёмного бурого со всеми оттенками между ними. И всё это разводами, широкими мазками – очень красиво! Ясно, что это болотина, как же по ней ходить?

Но не везде пойма заболочена, где-то она сужается, и река течёт среди тайги, видно даже, как деревья отражаются в воде. А мы между тем уже прилетели, заложили вираж над Токмой и сели на другом берегу на луговине между лесом и береговым обрывом. Все вышли из самолёта, мы четверо прилетели, а остальные – покурить, им лететь дальше.

– 3 —

Первое, что я увидел, что бросилось в глаза – недалеко стоит конический чум, покрытый шкурами, около него костёр, и сидит у костра ноги калачиком старая тунгуска – крупная, широколицая и невозмутимая, в зубах тёмная прокопчёная трубка, а узенькие щелки глаз внимательно разглядывают прилетевших – ни дать ни взять живая индианка из романа Фенимора Купера. Да, вот это экзотика! О такой я даже не смел мечтать.

К самолёту пришло много народа, прилёт самолёта в этой глуши – всегда событие. Почтальон забрал мешок с почтой, кому-то прислали велосипед – его сразу забрал хозяин. А мы пошли устраивать свою жизнь на новом месте. Нам подсказали, что база геофизической партии (контора) находится рядом с правлением и даже показали пальцем – вон, видите, новым забором огорожена. Мы, конечно, увидели. Но деревня находится на другом берегу Непы (оказывается, так называется эта река), надо перебираться. К счастью, никаких затруднений это не доставило. На обоих берегах приткнуты несколько лодок, в них вёсла, бери любую – и плыви, так нам сказал местный мужик на берегу, только лодку потом надо привязать, чтобы не унесло течением. Мы и переплыли, река неширокая, метров двадцать пять-тридцать. Поднялись на береговой обрыв по ступенькам, выкопанным в глине, и вот она – Токма, тунгусское стойбище. Один ряд домов вдоль реки, вдоль них устроен деревянный тротуар из плах, некоторые доски оторвались и пружинят, подталкивают ногу, как трамплин.

Прошлись мы по деревянному тротуару (впервые в жизни!) и дошли до забора, кажется, единственного на всю деревню. За забором обычная бревенчатая изба, добротная, с высоким крыльцом. Постучались, зашли. Две комнаты, в первой сидит за столом мужик, невысокий, с животиком и небольшими усами, мне он показался похожим на кладовщика, их такими в кино показывают, но оказалось, что это начальник партии Крисан Виталий Семёнович, наш самый главный шеф. Отдали мы ему направление Отдела кадров, показали свои документы, познакомились. Он нас ввёл в курс дела:

– Все отряды сейчас в поле (то бишь, в тайге), на днях начнут выходить, и тогда вас распределим по отрядам, начнёте работать.

И начал нам рассказывать про работу – сколько отрядов в партии, чем занимаются и т. д. А нам есть хочется, сил никаких нету, но сидим слушаем. Потом Альберт не выдержал, прервал бесцеремонно:

– Начальник, хавать сильно хочется, давай потом побазарим.

Мне неудобно стало от такой грубости, а Виталий Семёнович, видимо, привычен, контингент-то в партии наполовину такой – грубый, лагерный, он сразу прервался:

– Это само собой, сейчас напишу записку кладовщице, Зинаиде Павловне, найдёте её на том берегу, в большой палатке, получите у неё палатку, спальники, продукты, посуду, какая найдётся – и устраивайтесь, а завтра займёмся делами.

Вот как хорошо всё разрешилось. С запиской мы поплыли на другой берег Непы к всемогущей Зинаиде Павловне, предвкушая, что скоро наедимся от пуза, мы ведь с утра только хлеба поели, а время уже за полдень, сосёт под ложечкой.

Палатку кладовщицы мы увидели сразу, она большая – в ней и склад, и её жильё, да других и не видно, – стоит недалеко от леса. Мы подошли, постучать бы, но палатка, тряпка, как постучишь? Позвали:

– Зинаида Павловна!

Никаких ответных звуков и движений. Тогда Альберт уже во всю глотку как гаркнет:

– Зинаида Павловна!

И сразу, как будто она стояла под дверью, из палатки появилась деваха: босиком, в лёгком платье и с ярко накрашенными губами, наверно, губы красила, вот и не выходила сразу. Мы ей сразу протянули записку начальника партии, а она только скользнула по ней глазами и разразилась:

– Тра-та-та, мне уж и пообедать нельзя, тра-та-та, целый день, как проклятая, тра-та-та, и когда всё это кончится, тра-та-та, сидят там сами пузы наели, тра-та-та.

Понятно, что все «тра-та-та» – это сплошной самый отборный мат. Я сам никогда при женщинах не «выражаюсь», с детства не приучен, стыдно, и от женщин слышать такого никогда не приходилось, и вот – пришлось. Познаю жизнь.

– Ничего, обедайте, мы подождём.

Отошли немного, расположились на полянке, сидим курим. Где-то через полчаса появилась из палатки наша благодетельница, уже вполне адекватная, видимо, сытая, взяла нашу записку, стала «отоваривать». Выдала шестиместную палатку, спальные мешки и белые вкладыши к ним (это как простынь в постели), кастрюль нету – дала ведро вместо кастрюли, миски-ложки получили и продуктов на первое время – гречки, тушёнки, макарон, сахара. Всё записала, мы расписались и стали устраиваться.

Расположились недалеко, поближе к лесу, чтобы за дровами поближе ходить. Первым делом наварили макарон с тушёнкой, подзаправились, а потом уже занялись обустройством своего пристанища. Мои туристские навыки здесь пригодились – костёр разжечь, таганок соорудить, палатку поставить – не представило никаких затруднений. Несколько раз обращались к кладовщице – за топором, за солью, познакомились поближе, вечером уже у костра все вместе пили чай. Не такая уж она страшная оказалась, вполне нормальная, только словечки непечатные вставляет для связки слов. Ей лет 27–30, и у неё есть «любовь» в экспедиции, Генка, он сейчас в тайге. Про любовь, я думаю, она специально нам сразу выложила, чтобы мы не клеились, но мы об этом и не помышляем, она для нас, двадцатилетних, старуха, только Альберт постарше.

Вечером залезли в свои спальные мешки, они толстые, тёплые, не то что туристские, тонкие и лёгкие, немного поговорили, поделились впечатлениями – и заснули. Началась наша экспедиционная жизнь.

Утром, позавтракав, пошли снова в контору. Прошлись по деревне, она небольшая, домов двадцать пять, тянется одной улицей вдоль реки: с одной стороны дома, с другой – обрыв к реке. Есть магазин, но в нём почти ничего нету. Продавщица объяснила, что все товары сюда завозят весной по воде, пока половодье, а нынче паводок прошёл быстро, и баржа не успела дойти до Токмы, осталась деревня без товара. И самое главное – водки нету. Самое необходимое подвозят иногда самолётом, а водку таковым не считают, и вот получился в Токме сухой закон. У нас спрашивают – не привезли ли с собой, не продадите ли бутылочку?

– Откуда? – Мы об этом и не думали.

Зашли в контору, там всё по-вчерашнему: за столом восседает начальник партии, во второй комнате – три женщины и мужчина, я сообразил, что это камералка, в книгах читал: в поле геологи собирают материал, а здесь проводится камеральная обработка. На стене увидел карту района работ партии, сразу приник к ней глазами. Отыскал Токму, она почти в центре площади, стоит на реке Непе, а Непа впадает в Нижнюю Тунгуску. Стало маленько ясно, где мы находимся.

Виталий Семёнович пригласил из другой комнаты мужика, представил – главный геодезист партии Анатолий Иванович Зуевский, под его началом мы и будем работать. Посидели все вместе, поговорили. Партия наша называется «Нижне-Тунгусская гравиразведочная партия», но не от слова «гравий», а от слова «гравитация», будем исследовать гравитационное поле Земли. Площадь работ – почти четыре тысячи квадратных километров. Сейчас все отряды заняты рубкой просек. Эти просеки должны покрыть, как сеткой, всю площадь, по ним уже пойдут отряды с приборами, и мы будем работать в этих отрядах. Вот такую перспективу нарисовало нам наше начальство. А пока не вышли из тайги рубщики, надо их подождать, тариф нам уже идёт, зарплата капает.

И начались дни ожидания. Развлечений здесь никаких, клуба нет, да и молодёжи не видно, как подрастут – сваливают из этой глуши. Население наполовину – тунгусы (так их здесь зовут, но вообще-то правильно – эвенки), а наполовину – русские. Все занимаются охотой, этим и живут. Как начинается зима, выпадает снег, шкурки у зверьков становятся «выходными», то есть прочными, нелинючими, охотники уходят на всю зиму в свои угодья добывать пушнину – соболя и белку. Всю зиму живут в зимовьях в одиночку, редко кто охотится с напарником. Охотятся, выделывают шкурки, весной их сдадут, получат денежки и на эти деньги живут до следующего года. Вот такая жизнь.

Забот у нас немного: натаскать дров для костра, сварить поесть, вымыть посуду и завалиться спать. Первый раз я сунулся в тайгу за дровами и через пять минут выскочил, как ошпаренный – туча комаров поднялась из травы, и все набросились на меня. У нас на поляне около речки ветерок их сдувает, не так чувствуется, а в лесу это – просто ужас! Пришлось намазаться диметилфталатом, выдала нам Зинка такую маслянистую бесцветную жидкость от комаров – помогает.

С кладовщицей мы быстро скорешились, палатки наши близко стоят. Она нас по именам, и мы её просто Зиной зовём, а между собой – Зинкой. Нашли себе развлечение – карты, играем в дурака. Саня Пушкин отказался играть, говорит – не умею, ну да бог с ним, мы играем вчетвером, двое на двое: Алик с Валеркой, а я с Зинкой. Играем на интерес: кто проиграет – вытягивает карту, и, сколько она очков (дама – три, семёрка – семь, туз – одиннадцать), столько кругов проигравшие бегут вокруг палатки. Играем весело, с подначиваниями, с прибаутками, друг на друга не обижаемся, все понимают, что всё это не всерьёз, просто убить время. А дни стоят тёплые, погожие, иногда спускаемся к реке искупнуться. Река спокойная, течение слабое, кое-где её можно перейти вброд, но глубина доходит до подбородка.

Вечером пробовал рыбачить, но клевала только мелочь, видимо, около деревни рыбу всю распугали. Зато хорошо посидел на берегу с удочкой – отдохнул, помечтал.

Каждый день переправляемся на лодке в деревню, проходим вдоль неё по тротуару из досок. Токма – деревня небольшая, за 10 минут проходим её из конца в конец. Заборов нету, кроме как у нашей конторы, дома стоят широко друг от друга – места много, хватает. Огородов не видно, лишь кое-где разбита грядка с зеленью, видимо, земледелие здесь не уважают. По улице бегает много собак, но ни одна из них на нас ни разу не гавкнула, они бегают, заняты какими-то своими собачьими делами. Собаки все – лайки, с хвостами колечком, охотничьи, выучены на зверя, на птицу, а на людей не обращают внимания, не лают. А других собак здесь не держат.

Мы заходим в контору узнавать новости, но новостей пока нет, никто из тайги не вышел. Я в конторе остаюсь подольше – рассматриваю карту работ на стене, расспрашиваю, мне всё интересно. В камералке кроме главного геодезиста сидят три женщины, что-то пишут, считают, рисуют, к ним я с расспросами не пристаю. В основном пытаю Зуевского, главного геодезиста. Он мужик уже в годах, лет сорок. Оказывается, это он выполнил карту работ нашей партии, что висит на стене. У него каллиграфический почерк и, видимо, твёрдая рука: карта нарисована чётко, красиво, профессионально. Он мне рассказал: район работ протянулся с востока на запад на 66 километров и с севера на юг – на 56 километров. Вертикальные просеки (с севера на юг) называются магистралями, горизонтальные (с востока на запад) – профилями. На всех профилях через 500 метров наносятся точки наблюдений – пикеты, их почти 2000. Мне всё это ужасно интересно, я вглядываюсь в карту, пытаюсь представить себе, как будем форсировать реки (а просеки их пересекают, и неоднократно), как будем преодолевать болота (их тоже хватает). Скорей бы в тайгу!

– 4 —

Через три дня к нашей палатке пожаловало начальство – Виталий Семёнович Крисан. Мы только позавтракали, собирались в контору, а он сам нас посетил. Оказывается, он договорился с местными насчёт лошадей, промхоз даёт нам в аренду четыре лошади, но эти лошади находятся на выпасах в тайге, надо их пригнать. За ними отправится тунгус Афанасий и ему нужен помощник, то есть кто-то из нас. Есть добровольцы?

Я, конечно, ни минуты не думая, вызвался первым, хотя никогда в жизни не имел дела с лошадьми. Ничего, научимся, самое главное – я попаду в тайгу, мучиться бездельем уже надоело.

Через полчаса я уже был на берегу Непы. Взял продуктов на пару дней, закинул рюкзак на плечо – всё, готов. Мы поплывём на лодке, называется – шитик. Гнутые борта из досок, чёрная, просмоленная, вместительная – мне она понравилась. Хозяин лодки – Василий – спокойный и немногословный, отвезёт нас до зимовья на реке Иришка и вернётся назад. А мы с Афанасием должны поймать лошадей и пригнать их в Токму.

Афанасий – щупленький низкорослый тунгус, реденькая бородка и усы, лет ему где-то под пятьдесят. При знакомстве со мной назвался Афоней, так его все зовут. А мне неудобно такого в годах человека называть просто по имени, я спрашиваю:

– А как по отчеству?

Вижу по его невнятным словам, что он не понимает, о чём его спрашивают, пытаюсь объяснить попонятней:

– Ну, отца твоего как звали?

– Нету отца, медведь его мал-мал задрал.

Вот так: нет отца – нет и отчества, стал он и для меня, как для всех, Афоней.

До Иришки по воде километров сорок, река крутит, петляет, плывём то к солнцу, то от солнца, но ясно, что не заблудимся, река приведёт точно. Василий сидит на корме, держит ручку мотора, а мы с Афоней расположились посередине на банках (скамейках) и любуемся природой. От носа лодки разбегаются два уса и достигают каждый своего берега, река неширокая. Береговые обрывы возвышаются метров на 8, на них тайга – кедры, ели, лиственницы, некоторые подмыты и упали кроной к реке. Тепло, нас обвевает ветерок от движения лодки – красота!

Проплыли с час – начал барахлить мотор, работать с перебоями, а потом и совсем заглох. Василий заматерился, снял крышку с мотора, начал копаться, а мне говорит – возьми шест, толкайся, хоть потихоньку будем продвигаться, вдруг мотор не заработает? Я взял шест, перешёл на нос. Лодка плывёт по течению, но течение слабое, и я немного помогаю ей, толкаясь шестом и не давая крутиться.

Как только мотор замолчал и скорость упала, на нас набросились пауты – большие кусучие мухи, их ещё называют слепни или оводы. Целое облако этих тварей образовалось вокруг меня и носятся в разных направлениях, как молекулы в броуновском движении. После каждого толчка шестом я шлёпаю ладонью по шее, по щеке, по носу – где почувствую укус, и очередной труп падает к моим ногам на дно лодки. Пока Василий наладил мотор и тот заурчал, погнал наш шитик вперёд, у ног моих образовалась приличная кучка этих кровопийц. Я сгрёб их в кучку и выбросил за борт, пусть рыбы порадуются.

А мы между тем приплыли к зимовью. Оно стоит на высоком берегу, рядом в Непу впадает речка Иришка, просто большой ручей. Василий не стал задерживаться и поплыл назад в Токму, теперь ему плыть против течения, это дольше, а хочется вернуться засветло. Ну а мы с Афоней пошли к зимовью. С нами ещё его собака, молодой кобелёк Серко, для тунгуса собака и олень – это члены семьи, самые близкие товарищи. Зимовье добротное, большое, в нём порядок. Есть печка, запас дров, к потолку подвешены мешочки с крупой. Всё, о чём читал в книгах, подтверждается.

Мы с Афоней посидели покурили, намазались мазью от комаров и пошли смотреть, где лошади. Недалеко от зимовья сделана загородка (загон) из жердей, один пролёт на петлях и может открываться, как ворота. Афоня внимательно смотрит на землю, ищет следы. Нашёл, ходил по ним, щупал, потом сказал, что лошади приходили вчера. Мы с ним поправили некоторые жерди на загоне (в зимовье нашлись гвозди), принесли в загон полмешка овса, для приманки. Я внимательно наблюдаю за Афоней, пытаюсь понять все его действия, так сказать, учусь таёжной жизни.

Потом пошли на рыбалку, только вместо удочки Афоня взял «Белку», это такое ружьё, двустволка: верхний ствол – мелкашка, нижний гладкий – двадцать восьмой калибр. Ушли по тропе вверх по Иришке, дошли до запруды, где ручей перегорожен прутьями. Подошли осторожно, смотрим – перед загородкой стоят несколько рыбин. Афоня прицелился в самую крупную и выстрелил пулькой из мелкашки. Щелчок был чуть слышен, но все рыбы разбежались, кроме одной, нашей добычи. Это был язь, около килограмма весом. На ужин мы его сварили, получилась хорошая уха. Ужинали в зимовье, там комаров поменьше – мы их выкурили дымом, а на улице от них не продохнуть, к вечеру совсем озверели. Спать улеглись на нарах, на них есть матрацы, одеяла, уснули быстро. Так закончился мой первый день в тайге.

Утром мы с Афоней встали с рассветом, солнце только выползает из-за макушек деревьев. Афоня вышел из зимовья первым и быстро вернулся, схватил «Белку» и снова выскочил. Я следом за ним – кого он там надыбал? Смотрю, он целится, прислонил ружьё к дереву, чтобы опора была понадёжней, и выцеливает кого-то. Проследил взглядом – на самой верхушке сушины сидит глухарь, весь освещённый солнцем, перья аж переливаются. До него неблизко, но Афоня молодец, выстрел щёлкнул – и глухарь камнем ударился о землю. Сушина голая, без веток, поэтому глухарь не задержался, долбанулся крепко у самого комля. Я побежал принёс птицу – хороший петух, тяжёлый, и всего одна ранка на шее – Афоня стрелял пулей из мелкашки. Впервые держу в руках дичь, но азарта охотника не испытываю, мне этого красавца с красными бровями даже жалко. Афоня засунул его в рюкзак, повезёт домой, здесь нам им заниматься (ощипывать, варить) некогда, надо ловить лошадей и ехать домой.

Пока варили чай, перекусывали, услышали лай. Наш Серко – умная собака, разыскал в тайге лошадей и пригнал их к загону. Те, увидев овёс, набросились на него, для них это, как конфетка для ребёнка, нам осталось только закрыть ворота, теперь они никуда не денутся.

Позавтракав, мы пошли к лошадям. Они раньше работали в промхозе – и под седлом, и в упряжи, но в тайге прожили больше месяца, немного одичали. Я-то в жизни с лошадьми дела не имел, вырос в городе, а Афоня всю жизнь провёл в тайге, полагаю, справится. Он взял с собой уздечку, зашёл в загон и начал пытаться надеть её на какую-нибудь лошадь. Но они не даются, бегают от него по кругу, всхрапывают, взбрыкивают ногами. К одной, поспокойней, он всё-таки приблизился, приобнял её за шею, погладил, сунул ей в рот кусок хлеба, поговорил ей что-то приятное и надел на неё уздечку, вывел из загона и привязал к дереву. Одна есть! Таким же образом он «захомутал» ещё двух лошадей, и в загоне остался один гнедой жеребец – молодой, сильный, даже близко не подпускает к себе: фыркает, брыкается, не подступись! Но и Афоня мужик не промах: взял пеньковую верёвку, на конце завязал петлю, смотал верёвку кольцами и ловко, с первого раза, метнул её на голову нашего «мустанга». Куда там американским ковбоям! Конь рванулся, взвился на дыбы, но петля затянулась, и ему стало больно. Афоня маленький, лёгкий, упирается ичигами в землю, но коня не может пересилить, я тоже схватился за верёвку, стал ему помогать. Общими усилиями притянули мы норовистого жеребца к лиственнице и привязали мордой к самому дереву, пусть стоит успокаивается, привыкает.

Ну всё, теперь можно собираться в путь. Мы перекурили, погрузили свои вещи на одну из лошадей – можно трогаться. Афоня предложил мне ехать на жеребце, он на него водрузил седло, как тот ни возмущался. Я, конечно, никогда на коне не ездил, но в кино видел, как лихо, поставив одну ногу в стремя, вскакивают всадники в седло. Афоня держал коня за повод, и я так же, по-киношному, вскочил в седло (не зря же занимался спортивной гимнастикой). И не успел я даже взять повод из рук Афони, наш «мустанг» взвился на дыбы, чтобы меня сбросить. Я успел только припасть к его спине и обхватить руками шею, думаю: «Хрен ты меня сбросишь!» – вцепился мёртвой хваткой. Тогда он стал взбрыкивать то задом, то передом, явно не намереваясь меня везти. Попрыгав так и ничего не добившись (я слился с ним воедино), конь с размаху рухнул набок. У меня потемнело в глазах! Всей своей тушей он придавил мою ногу, коленку, хорошо ещё, что нога не попала на какой-нибудь корень или деревяшку, а вдавилась в землю, иначе я просто остался бы без ноги. Вскочив, я попрыгал на одной ноге, перетерпел боль, которая постепенно стала стихать, осмотрел свою ногу – вроде целая. Попробовал идти – больно, но получается, хромаю потихоньку. Гори они огнём, эти лошади, лучше пешком пойду. И мы тронулись.

Взяли в повод по одной лошади и двинулись цепочкой по тропе, две другие лошади идут сзади, в том числе и наш норовистый «мустанг», Афоня говорит, что они сзади так и будут идти, никуда не денутся.

Впервые я увидел, что такое таёжная тропа. Тропа идёт вдоль Непы, то удаляясь, то приближаясь, срезает самые большие загогулины реки. То она идёт по тайге, среди обвешанных мхом деревьев, то выходит на пойму, на моховые болота, которые я созерцал из иллюминатора кукурузника. Болота нетопкие, бугристые, покрыты толстым слоем мха, кое-где торчат чахлые сосёнки. Тропа на болоте – как канава с грязью, идёшь проваливаешься чуть не до колен. А лошадям ещё хуже: у них вес большой, а площадь опоры копыт маленькая, так они проваливаются чуть ли не по брюхо. Хорошо, что здесь край вечной мерзлоты, и она ещё не оттаяла до конца, это даёт какую-то опору. Вот так и шли целый день – чавкали по марям, пробирались через тёмную дремучую тайгу, редко-редко попадётся хороший участок, это когда тропа поднимется на какую-нибудь гривку с соснячком. Мы с Афоней идём пешком, он тропу знает, идёт впереди, а за нами лошади. Наш «мустанг», сволочь, идёт под седлом и налегке, доволен, что не стал меня везти. Нога моя прихрамывает, но идти можно, думаю, что пройдёт, просто ушиб.

До Токмы в этот день не дошли, осталось километров десять – увидели зимовье и заночевали. Зимовье стоит на берегу Непы, рядом поляна с хорошей травой, так что лошадям есть чего пощипать. Афоня их стреножил, чтобы не ушли далеко, и пустил пастись, а мы поужинали и завалились спать. Перед сном развели хороший дымокур – набросали в костёр всякой зелени: веток, травы, гнилушек, лошади подошли, залезли в самый дым и стояли наслаждались, их за день мошка да комары накусали больше, чем нас, мы-то хоть мазью мажемся, а они только хвостом могут отмахиваться, а он не везде достаёт. Вот так закончился второй мой день в тайге.

Утром встали вместе с солнцем, быстро собрались и двинулись в путь. До «дома» недалеко, ноги сами просятся скорее дойти. Теперь под «домом» подразумевается любое что-то постоянное: деревня, общага, база партии и даже палатка, в которой ты будешь ночевать. Не доходя до Токмы, уже почувствовали близость жилья: пеньки от порубок, полянки с покосами, да и тропа стала более торной. В самой деревне ничего не изменилось, всё то же сонное царство, зато на другом берегу, где аэродром, стало заметно оживлённее: добавились палатки на поляне, народ снуёт туда-сюда. Я сразу догадался, да и в конторе подтвердили – вышли из тайги сразу несколько отрядов рубщиков просек, теперь и мы пойдём в работу.

– 5 —

В конторе у меня сразу состоялся разговор с Зуевским о моей работе. Он меня сразу приметил, что с образованием (техникум закончил, хоть и авиационный), после армии, вроде серьёзный товарищ, да и с интересом ко всему отношусь, опять же турист, ориентироваться, значит, умею. К тому же у нас с ним был разговор, я делился, что буду зимой поступать на геологический факультет, то есть хочу связать свою жизнь с геологией. Так вот, он предложил мне поработать не рабочим, а техником-геодезистом, их остро не хватает. Один техник, Валентин Иванович Остроумов, заболел, отказывают ноги. Он уже в годах, лет под 50 (для меня глубокий старик), еле-еле закончил нивелировку своей просеки и вывел отряд на базу, его отправят в Иркутск. Остался один техник – Виль Биглов, вот под его началом мне и предстоит работать. Зуевский меня успокоил, что не боги горшки обжигают, разберёшься, Виль тебя постажирует – в один маршрут сходишь с ним в качестве рабочего, а дальше сам уже пойдёшь, самостоятельно, рабочего мне дадут поопытней. Так решилась моя судьба.

Выйдя из конторы, я переплавился на другой берег Непы, где уже вовсю кипит жизнь: горят костры, варятся обеды, шум и гам разговоров, смех, веселье. Народ вышел шумный, заросший, обтрёпанный тайгой, все счастливы, что вышли в «жилуху» – отдохнут, расслабятся немного.

Своего «шефа», Виля Биглова, я сразу узнал по описанию Зуевского: он татарин, небольшого роста, сам чернявый и во всём чёрном, худощавый и резкий в движениях. Лет ему двадцать восемь (это я позднее узнал), в партии этой работает сразу после окончания топографического техникума, давно. Я к нему подошёл, познакомились, договорились попозже встретиться и подробно поговорить. А пока я пошёл к своей палатке, надо подзаправиться да поделиться своими впечатлениями. Пока я гнал лошадей, нас распределили по отрядам: меня, Валерку и Альберта – в геодезисты, к Вилю Биглову, а Саню Пушкина – к геофизикам, к гравикам. Скоро нам предстоит уйти в тайгу: затаримся продуктами, соберёмся сами – и двинем.

После обеда я и Альберт встретились с Вилем, стали знакомиться с прибором, с которым мы будем работать, Альберта тоже хотят обучить обращению с ним. Естественно, этот прибор мы видим впервые: небольшой металлический ящичек с ремнями, как у рюкзака, чтобы носить за спиной, и с откидной крышкой, под которой клеммы, рукоятки, шкала. При помощи этого прибора мы будем определять высоту над уровнем моря каждой точки наблюдения (пикета). Прибор называется «Оптический микробаронивелир ОМБ-1» и, между прочим, изготовлен на моей родине, в Новосибирске, это я прочитал на шильдике сбоку. Виль нам продемонстрировал, как с ним работать: в два гнезда вставляешь проводки от обычной плоской батарейки для фонарика и смотришь в окуляр внутрь аппарата. Там высвечивается подвижная плоская шкала с цифрами и неподвижная риска, по которой и считывается отсчёт. Очень просто! Поставили прибор на землю – один отсчёт, приподняли на полметра – уже другой, ещё приподняли – ещё изменился. Так он чувствует высоту. Оказывается, внутри прибора расположен очень чувствительный анероидный блок, обычный барометр, который при изменении давления сжимается или разжимается и через систему рычагов сдвигает шкалу, отсчёт меняется. Это мы с Альбертом освоили очень быстро, даже сходили на другой высокий берег, убедились, как изменились показания. Вот и вся наука на сегодня, Альберту больше не нужно, он в маршруты ходить не будет, а будет сидеть на баростанции, то есть в лагере около палатки и периодически наблюдать изменение давления по прибору, а оно в течение дня меняется, и бывает очень сильно. А я-то буду ходить в маршруты, мне ещё много чего надо узнать, но это я буду осваивать, когда пойду с Вилем в качестве рабочего.

Попросил я у Виля карты на район, где мы будем работать, он достал их из своей офицерской кожаной сумки через плечо, предупредил, чтобы обращался осторожно, они все секретные, и за утерю спрашивают очень строго. Впервые я держал в руках настоящие топографические карты: вот бы у нас в турпоходах такие были! Масштаб 1: 100000, в одном сантиметре – один километр, рельеф изображён изолиниями; реки, ручьи, тропы – всё нанесено; где лес, где болото – всё понятно, и даже какие породы деревьев и каких размеров лес – всё обозначено. Каждый лист карты (их называют планшеты) охватывает участок примерно 30 на 40 километров, планшеты точно стыкуются между собой, так что по мере продвижения мы их будем менять, переходить с одного на другой. Посмотрел я на эти планшеты: почти сплошная зелёная краска – это тайга, рельефа крутого нету – пологие увалы, равнины, заболоченные поймы рек. Скоро я всё это увижу вживую.

А на нашей поляне жизнь кипит вовсю, хотя всех постигла большая неприятность – в магазине нет ничего спиртного, не завезли весной по воде. Но наш народ всё-таки пытается найти какой-то выход. Зинкин жених, Генка (он тоже вышел из тайги), умудрился поставить бражку, укутал флягу спальниками и ждёт не дождётся, когда появится градус. Ещё один колоритный кадр – Саня Заболоцкий, заросший, как Миклухо-Маклай, и с густым басом, ходит громко возмущается отсутствием водки:

– Ну, почему нас не обеспечивают винно-водочными изделиями?

Слово «изделия» у него самое любимое, он его вставляет, где надо и не надо, его так все и называют – «Изделия», вроде клички. То и дело на поляне слышен его бас:

– Я пошёл за макаронными изделиями!

– А как у нас обстоят дела с кондитерскими изделиями?

Выпить ему очень уж сильно хочется, пошёл со своим напарником Димой в магазин, может, какой лосьон или одеколон найдётся. Обшарил все прилавки – ничего подходящего, потом увидел пятновыводитель, взял два флакона – может есть в его составе спирт? Уселись они с Димой около палатки, приготовили воду, чтобы запить, предвкушают кайф. Остальные за ними наблюдают, чем всё это кончится, кони не отбросят ли? Саня первый вылил пятновыводитель в кружку, жахнул залпом и сразу запил водой, сидит глазами моргает, ждёт прихода. Дима пока не рискует, выжидает, что будет с товарищем. Минут через десять и он решился, но, видно, его организм не такой проспиртованный, его сразу вырвало, не пошла. А Саня посидел-посидел, говорит:

– Кажется, приход есть, надо добавить!

И попёрся опять в магазин. А здесь ведь деревня, уже разнеслось по всей: «Саня Заболоцкий пятновыводитель пьёт, пошёл за добавкой». До продавщицы как дошло, она сразу все эти флаконы смахнула под прилавок – сдохнет ещё, отвечай потом! Саня, уже поддатый, ввалился в магазин и сразу к продавщице:

– Дайте мне ещё флакон этой штуки, что я брал.

Продавщица на прилавок показала:

– Нету, кончились!

Саня аж взревел с досады своим диким басом:

– Да как же так, у меня ещё два пятна осталось. Что я буду с ними делать?

Но продавщица так и не дала, пришлось уйти ни с чем.

– 6 —

На следующий день наш отряд уже начал готовиться к выходу в тайгу. Погода стоит хорошая, нельзя терять тёплые дни. Здесь, конечно, основные заботы легли на Виля. У него план работ, заход продлится около трёх недель, вот на этот срок он и рассчитал продукты. У нас будет две лошади, чтобы везти груз, но и на лошадях столько груза не увезти, поэтому мы разделили его на три кучки: одну возьмём сразу с собой, а две другие закинем по ходу нашего движения, будем подбирать, двигаясь с работой.

Теперь нам самое главное – вертолёт, чтобы забросить продукты, и в этот раз нам повезло. На следующий день прилетел с утра Ми‑1, этакая стрекоза трёхместная: впереди лётчик и сзади за ним ещё сиденье на двоих, но можно втиснуться и втроём. Кроме нас, ещё два отряда будут забрасывать продукты, но они ещё не подготовились, и нам достался первый рейс. Мы бегом подтаскивали ящики и мешки к вертолёту, а Виль с пилотом как-то умудрялись всё это затолкать в кабину да ещё в небольшой отсек сбоку. Когда всё загрузили, в кабину ещё как-то сумел втиснуться Виль, дверку кое-как закрыли, и вертолёт завёлся, лопасти завращались. Сначала вертолёт потрясло, а потом обороты увеличились, винт превратился в серебряный диск, тряска исчезла, вертолёт вертикально оторвался от земли, опустил нос и, набирая скорость, помчался вперёд и взмыл в конце поляны, чуть не задев верхушки деревьев. Мы, конечно, стояли в стороне под напором ветра, придерживая на голове фуражки и только проводили его взглядом. Опять такая романтика! Как в песне: «А ты, улетающий вдаль самолёт, в сердце своём сбереги…» Романтика романтикой, а нам надо работать, Виль сказал, что как прилетит – будем отправляться в тайгу.

На поляне нашей вовсю шум и гам, бичи проснулись, бродят от палатки к палатке. Они вчера вечером начали пробовать бражку (ей ещё трёх дней нету), ну и, конечно, испробовали до донышка, теперь шарахаются, ищут, не осталось ли у кого случайно. А мы начали сворачивать свою палатку, спальники, укладывать продукты во вьючные сумы, готовиться в поход. Где-то через час прилетел Виль, выскочил из вертолёта – бодрый, подтянутый – приятный у нас командир! Команды отдаёт резко, чётко:

– Ну, что, любители костра и солнца, готовы? Сейчас едим, быстро складываемся и выступаем, чтобы засветло быть на месте.

Каша с тушёнкой у нас уже почти готова, подзаправились мы перед дорогой основательно, чтобы в пути не останавливаться, стали седлать лошадей. Каюром (коноводом) у нас Олег Митрохин, мой тёзка, взрослый мужик, весь чёрный, заросший дремучей бородой. Он в основном всё делает, мы только на подхвате, ведь никогда лошадиными делами не занимались. На каждую лошадь водрузили вьючное седло, повесили по две вьючные сумы да сверху ещё водрузили по три спальника. Всё это утянули верёвками, получилось внушительно, лошади стоят покачиваются под грузом – тяжело.

Вот и всё, собрались, можно отправляться. Народ обступил нас, жмут руки на прощанье, что-то говорят. Из начальства, правда, никого нет, для них отправление отряда – обычное дело, задание и все указания Виль получил в конторе. 29 июля около часа дня мы покинули наш лагерь, прошли всю аэродромную поляну и скрылись в лесу.

Накануне Виль мне показал на карте, куда мы пойдём. Сначала километра два вдоль Непы по тропе, дойдём до 7‑й магистрали (просеки) и по ней на юг до пересечения с 10‑м профилем (это тоже просека). Где-то около этого перекрёстка мы выберем место для ночёвки и поставим палатку. Всего нам предстоит пройти около семи километров, не так уж много. И вот мы идём. Мы – это шесть человек и две лошади. Впереди, конечно, Виль, за ним каюр Олег ведёт за повод Буланку, следом Славка Суворов ведёт Чалого и сзади мы, новички – я, Альберт и Валерка. Нормальный турпоход. Единственно, напрягает гнус – мошка и комары, да ещё, когда жарко, пауты, большие полосатые мухи, появляются, те вонзают свой хобот глубоко, кажется, до кости прокусывают. Периодически мажемся от них мазью да бьём ладонями по самым наглым.

Прошли мы свой путь часа за четыре, по тайге быстро не разгонишься. Много колодника – давно упавших деревьев, заросших зелёным мхом, лошадям тяжело через них перебираться. Да и название «просека» – это только название, на самом деле это цепочка затёсов на деревьях, чтобы не сбиться с пути. Кое-где лошадям приходилось буквально продираться через заросли, вьюки по бокам сильно увеличивают габариты, но ничего, как-то протискивались. Больших преград не было, болот нам в первый день не попалось, и задолго до темноты мы дошли до «своего» перекрёстка просек, обозначенного столбиком с надписью: «ПК-112» (пикет № 112).

Глухая тайга во все стороны, зелёный мох под ногами, серый мох космами свисает с веток деревьев. Виль повёл нас по профилю на запад, с полкилометра отсюда обозначена река Большая Ямная, на ней будем ночевать. Там есть вода, и найдётся хоть немного травы для лошадей, овса для них мы не везём, и так нагружены под завязку. Дошли до речки, вернее, до болотины, среди которой она течёт, и остановились. Всё, ночуем здесь. С выбором места под палатку особо не мудрствовали, разбросали всякие сучки и коряги среди деревьев и растянули свою шестиместку. Я вызвался сходить за водой, взял два ведра и пошёл дальше по профилю по болотине. Думал увидеть речку, ведь на карте написано «река Бол. Ямная», а увидел ручей с метр шириной, вяло текущий среди кочек. Но вода есть, и это самое главное, принёс я и на кашу, и на чай. На таборе уже горит костёр, это первым делом, чтобы разогнать комаров, каюр таганок соорудил, повесил сразу мои вёдра на огонь. Коней отвели поближе к речке и стреножили, там кое-какая травка попадается, а в тайге, кроме мха, ничего на земле не растёт, лошади его не едят, это олени мхом питаются, да и то не всяким, а только ягелем, белым мхом, который тоже не везде растёт.

Мы между тем готовимся к ночи: стелим спальники в палатке, потом ужинаем – макароны по-флотски и чай с сахаром; наевшись, сидим у костра, курим, разговариваем. Мы с Вилем просмотрели по карте завтрашний маршрут, он кольцевой: от пикета «112» по магистрали № 7 – четыре километра на север, потом по профилю № 11 – шесть километров на запад, далее по магистрали № 8 – четыре километра на юг и по профилю № 10 вернёмся к своему пикету «112». Вот и всё, набирается двадцать километров, препятствий больших по карте не просматривается, попадаются небольшие ручьи, распадки, это нам не страшно.

Между тем начинает темнеть, мы полезли в палатку спать, вставать будем вместе с солнцем, в рейс надо уходить как можно раньше, чтобы иметь запас светлого времени: мало ли какие задержки могут произойти в пути? Костёр наш догорает, он выжег порядочную яму во мху, углубился до земли. Я на ночь свои кирзачи поставил недалеко от костра: может подсохнут хоть чуть-чуть, за день всё равно приходилось ходить по сырости, намокли немного. Уснули все быстро.

– 7 —

Утром я проснулся – уже светло. Посмотрел – Виля и каюра в спальниках уже нет, остальные ещё спят. Слышу, Олег говорит Вилю, что сапоги чьи-то сгорели. Жалко, конечно, но слава богу не мои, я свои далеко от костра поставил, почти на метр, не достанет. Оделся, вылез из палатки, поздоровался с мужиками, подошёл к своим сапогам: Ё-моё! Оказывается, это мой сапог погорел! Какой-то корень подо мхом тлел-тлел потихоньку и подобрался точно под мой сапог, выжег дыру в подошве. Надо же такое невезение! Виль сказал, что запасных сапог у нас нету, придётся в этих ходить. Дыра не сильно большая, я взял свой берет, свернул его вдвое и засунул в сапог, перекрыл дыру. Попробовал надеть – наделся, идти можно, только ноги, конечно, теперь будут всё время мокрые, но это ничего, переживём.

Между тем Олег уже сварил гречку с тушёнкой, мы поели и стали собираться в рейс. Взяли с собой поесть – банку тушёнки и сухарей (хлеб мы не берём, он черствеет, плесневеет, да и намного тяжелее, чем сухари). Рюкзак с продуктами взял Виль, а я понесу на своих плечах прибор – микробаронивелир, небольшой чемоданчик. Альберт остаётся на баростанции, он установил свой прибор недалеко от палатки, натянул над ним плащ, чтобы был тенёк, и начал наблюдения за полчаса до нашего отхода, каждые 15 минут берёт отсчёты и записывает в журнал. Перед отходом Виль одновременно с ним взял контрольный отсчёт на нашем приборе, вернёмся – сверимся снова. И всё – в путь!

Начало нашего маршрута – пикет № 112, до него недалеко. Около пикета провели первое наблюдение: я встаю к Вилю спиной, он открывает крышку прибора и берёт три отсчёта через 30 секунд, то есть в течение одной минуты. Эти показания могут отличаться, особенно если дует ветер, поэтому при обработке материала выведут средние значения. Я всё, что делает Виль, впитываю, запоминаю, завтра мне всё это придётся делать самостоятельно, подсказать будет некому.

Здесь, у пикета, я познакомился ещё с одним хитрым прибором, который будет нас сопровождать – спидометром. Кроме как по высоте, мы должны каждый пикет «привязать» и в плане, то есть определить его координаты, а для этого надо измерять расстояния до каждого пикета. Для этого существуют стальные мерные ленты, но таскаться с ними по тайге трудно и противно, так наши «Кулибины» изобрели свой способ, простой и удобный. Взяли обычный автомобильный спидометр, в месте привода установили шкив с канавкой, а рядом на оси установили катушку с нитками. Если нитку обернуть вокруг шкива и потянуть за неё, то вал спидометра начнёт вращаться и приводить в движение механизм, который покажет скорость и расстояние. Диаметр шкива рассчитан так, что показания прибора надо разделить на десять, это очень просто: если счётчик расстояния показал 1,5 километра, значит, ты прошёл 150 метров. Вот в такой прибор Виль вставил большую шпульку ниток (2500 метров), обернул нитку вокруг шкива, вывел её через отверстие из коробки, а конец нитки привязал к пикету. Мы пошли, нитка стала разматываться и вращать шкив, прибор заработал. Начальное показание спидометра Виль записал в пикетажный журнал, есть у нас такой, в который будем записывать все показания расстояний, наш план маршрута, чтобы потом это всё можно было точно нанести на карту.

Вот так мы и идём: Виль пропустил меня вперёд, а сам идёт со спидометром следом. Попался ручей поперёк – Виль остановился, отметил в пикетажке, записал показание счётчика. Встретился распадок – отметил и его.

Прошли два километра – надо ставить пикет, по магистралям они через 2000 метров (счётчик показал ровно 20 километров). Я обтесал со всех сторон ёлку (топор несу я), сделал столбик из неё и на ровной вертикальной площадке написал «ПК-113», так по схеме. Для надписей у нас есть тюбики с масляной краской, какими пользуются художники, очень удобно ими писать. Виль между тем сделал наблюдения на приборе, всё записал, и мы двинулись дальше – первый пикет есть! Я всё так подробно пишу, потому что тогда для меня всё это было впервые и так интересно, мне сразу всё это втемяшилось в голову на всю жизнь. Потом этих пикетов я наустанавливаю тысячи, но этот первый запомнился навсегда.

Ещё через два километра мы дошли до профиля № 11, обозначили пикет «ПК-114» и от него пошли на восток по профилю. По профилям пикеты ставятся почаще, через пятьсот метров, и мы каждые пятьсот метров останавливаемся, я делаю большой затёс на дереве, пишу номер пикета по схеме, а Виль ведёт наблюдения и записи. Мне всё ясно и понятно, завтра и я так буду делать.

Пройдя шесть километров, мы дошли до магистрали № 8, по ней нам надо идти на юг до следующего профиля, полмаршрута уже прошли. Солнце между тем уже палит вовсю, разгар дня, аппетит появился, надо бы перекусить. Попался ручеёк небольшой на пути, мы и тормознулись, уселись на поваленное дерево. Я разулся, посмотрел на свой дырявый сапог – держится. Хорошо, что дыра сбоку, подошву задела немного. Но нога, конечно, вся мокрая, сырые места на пути попадаются постоянно. Мы размочили сухари в воде, вскрыли банку с тушёнкой (у Виля на поясе в ножнах висит приличный тесак, он лихо с банкой расправился) и умяли свой обед в пять минут, даже разогревать не стали. Рассиживаться нам некогда, пообедали – и пошли дальше. Через четыре километра по магистрали должен быть профиль, мы внимательно смотрим, чтобы не проскочить его. Но прошли четыре, потом ещё полкилометра – профиля нету. Виль говорит:

– Наверно, проскочили, видимо, он был немного раньше, давай вернёмся.

Пошли назад, смотрим ещё внимательней, чтобы не пропустить затёсы. А местность здесь какая-то неприятная – много кустов, болотин с кочками, ноги выворачиваюся. Вернулись на целый километр от предполагаемого места, где должен быть профиль – нету. Выходит, мы до него не дошли в первый раз, хоть и прошли лишних полкилометра. Развернулись, пошли снова на юг, искать профиль – должен же он где-то выйти на магистраль, у нас ведь палатка стоит на этом самом профиле № 10, мы его своими глазами видели. На второй раз мы ушли от теоретической точки на целый километр дальше, но опять никаких признаков просеки не увидели.

Шарахаемся мы по тайге в поисках исчезнувшего профиля, а солнышко между тем начинает склоняться к западу, надо что-то решать. Вернулись опять на то место, где должен быть профиль, и решили идти напрямик к палатке, по компасу, по пути ставить затёсы и обозначать пикеты, чтобы закончить рейс.

Решили – и пошли! И не прошли даже ста метров, выскочили на просеку поперёк – ещё одна магистраль, рядом с предыдущей. И профиль наш виден совсем недалеко, уходят затёсы на восток. Вот так фокус!

Уже позднее, выйдя на базу, мы узнали, в чём дело. Рубщики магистрали были неопытные, прорубив семь километров просеки, они определили, что отклонились на один градус в сторону и, вместо того чтобы подвернуть просеку, они вернулись в начальную точку и погнали новую, получился семикилометровый брошенный «ус», на который и вывели профиль уже другие рубщики. Мы, конечно, подправили это дело, пробили профиль до «правильной» магистрали, установили пикет и зашагали по профилю к «дому», к своей палатке, осталось последних шесть километров. Больше никаких непоняток нам не встретилось: шли, разматывали свои нитки, ставили пикеты, записывали показания.

А солнце всё ниже и ниже, уже готовится спрятаться за макушки деревьев – много времени мы потеряли с поисками этого профиля! Времени и сил! Я иду и чувствую, что ноги мои становятся всё более ватными, всё труднее их передвигать, просто нет сил. Закончилась энергия, полученная от пищи, как у автомобиля, когда закончится бензин. За весь день съел миску каши да полбанки тушёнки, всё внутри давно сгорело. Я иду, не показываю вида, не говорю ничего Вилю, думаю – дотяну! Но наступил момент, когда я почувствовал, что не смогу сделать следующий шаг, или, если я его сделаю, то просто умру. Я остановился у дерева и сказал Вилю, что мне надо хоть бы сухарик зажевать, сил нету. Он мужик опытный, всякое видел, забрал у меня прибор и топор, сказал: «Жди» и пошёл заканчивать рейс, до нашей палатки оставалось 1,5 километра. Я постоял, потом лёг полежал – вроде какие-то силы появились, встал, пошёл потихоньку. А через какое-то время, уже смеркалось, вижу – идёт навстречу Славка Суворов, несёт сухарей и банку тушёнки. Мы с ним присели, я немного подзаправился, ноги сразу зашагали, и мы быстренько дошли до палатки.

Вот такой получился мой первый рейс – непростой и нелёгкий. Никто не смеялся над моей слабостью, будто ничего и не случилось. Все уже поужинали, я тоже навернул каши с тушёнкой, напился сладкого чая с печеньем, и жизнь снова засверкала всеми своими красками.

– 8 —

Вечером сидели у костра, курили, делились впечатлениями. Пока мы с Вилем были в рейсе, остальные занимались кто чем: Альберт вёл наблюдения на баростанции, Олег варил еду да проверял лошадей, Валерка Крепец бездельничал, а Славка Суворов ходил рыбачить. Он, оказывается, заядлый рыбак и охотник, для него это дороже сна и еды. Он рад был, что у него случился свободный день, собрался и пошёл на Большую Ямную, где я воду набирал и которую речкой назвать у меня язык не повернулся. Пошёл он вдоль речки потихоньку, смотрит, где она расширяется, ямки образует. Подкрадётся к ямке и бросает мушку, глядишь, хариуса и выдернет. Главное, чтобы хариус тебя не увидел, иначе он мушку не возьмёт. Славка за день поймал восемь хариусов, хорошие такие, как селёдки. Он их посолил, завернул в крафтовую бумагу (из которой бумажные мешки делают) и закопал в мох, завтра будем есть.

Перед сном мы с Вилем посмотрели на карте мой завтрашний маршрут, он аналогичный сегодняшнему, двадцать километров, только в другую сторону от магистрали. Рабочим со мной пойдёт Славка Суворов, он уже не первый год в экспедиции и сможет что-то подсказать в трудной ситуации. Костёр догорает, все заползают в спальники, и я тоже, а сапоги свои надел на колышки, чтобы опять какой-нибудь злой корень не подобрался к ним.

За ночь я хорошо отдохнул, будто и не было вчерашней усталости, встал бодрый, готовый к новым «подвигам». Мы со Славкой завтракаем первыми, нам в рейс, остальным можно не торопиться. Наученный вчерашним днём, положил в рюкзак побольше еды: кроме тушёнки взял ещё банку сгущёнки и сухарей побольше. Взял девять шпулек ниток (вот сколько мы их размотаем по тайге за день!), тюбик краски, топор, ну и, конечно, приборы. Славка ещё взял ружьё – одностволку двадцатого калибра. Через плечо у меня перекинута полевая сумка, простая дерматиновая, конечно, не то, что у Виля – кожаная офицерская планшетка, в которой карта вставляется под прозрачный плекс. Ничего, доживём и мы до такой!

Всё готово, Виль даёт последние наставления, я делаю сверку прибора с баростанцией, записываю первые показания в свой журнал, и мы уходим. Альберт вслед нам поёт из Высоцкого:

Вы лучший лес рубите на гробы —
В прорыв идут штрафные батальоны!

Про гробы мы всерьёз не воспринимаем, понимаем, что это юмор у него такой, всё будет нормально.

Уходим мы втроём, с нами ещё бежит Бельчик, молоденький кобелёк, лайка, Славка его выпросил у знакомого тунгуса сходить в тайгу. Мы идём по просеке, а Бельчик рыскает по сторонам – то там принюхивается, то в другом месте что-то роет. Славка идёт впереди с прибором и топором, а я сзади со спидометром, за мной разматывается нитка – меряет расстояние. Никаких проблем у нас не возникает: прошли четыре километра магистрали, свернули на профиль, делаем пикеты, лупим комаров, периодически останавливаемся покурить – дым хорошо отгоняет кровососущих.

Вдруг в стороне послышался лай Бельчика, лает непрерывно, будто зовёт к себе. Славка сразу определил: кого-то держит, надо идти к нему. Мы оставили приборы на просеке и осторожно двинулись на лай. Подошли поближе и увидели: сидит на ветке тетерев (в Сибири его зовут косач), весь чёрный, хвост в разные стороны загнут, смотрит на собаку. А Бельчик (вот что значит охотничья собака!) знает, откуда мы подойдём, и облаивает его с другой стороны, так что косач сидит к нам спиной и не видит. Я сроду не охотился, ружья в руках не держал (кроме карабина в армии), говорю Славке: «Дай стрельну!», он мне ружьё и отдал. Прислонил я ствол к дереву (вспомнил, как делал Афоня, когда стрелял по глухарю), прицелился и выстрелил, косач камнем свалился на землю. Всё произошло как-то буднично и особой радости мне не доставило, охотничьего азарта я не почувствовал. Поднял птицу – красавец: брови красные, крылья с синим отливом и несколько капелек крови алеют на шее. Первая моя добыча!

Пошли дальше по профилю и вскоре вышли на берег Нижней Тунгуски, здесь я её увидел впервые. Река здесь делает большую дугу, и профиль проходит по касательной, не пересекая её, это видно и на карте.

Вот она – знаменитая Угрюм-река длиной почти три тысячи километров. Ширина её не более пяти метров, течения почти незаметно – ничего великого. Это и понятно, мы находимся в самом верховье реки, она здесь только начинается. Мы уселись на берегу, пообедали тушёнкой и сгущёнкой и поочерёдно сфотографировались со своей добычей – косачём на берегу Нижней Тунгуски. Это моя первая таёжная фотография.

После обеда продолжили маршрут: вышли на магистраль № 6, дошли до нашего профиля № 10 и по нему пришли к началу маршрута – пикету «112». Петля замкнулась. На пикете «112» провёл наблюдения, посмотрел – они значительно отличаются от утрешних, давление за день изменилось. Это видно и по погоде: стало пасмурно, ветер шумит в деревьях – не было бы дождя. От пикета до палатки добежали быстро, нас ещё даже не ждали, время всего шесть часов – вот что значит не было приключений и задержек в пути. В лагере мы сверили показания прибора с баростанцией, я записал последние отсчёты в журнал наблюдений, и всё – наша работа на сегодня закончена! А Альберт будет вести наблюдения на баростанции ещё полчаса, такая методика работы.

Ужинали все вместе, у всех хорошее настроение, рады, что у меня первый рейс удался. Мы со Славкой даже и не устали сильно, вполне можно так ходить. Виль с Валеркой тоже днём немного поработали: сделали «связку» по магистрали № 7 – прошли с прибором от пикета «112» по четыре километра туда и обратно, на юг и на север, это необходимо для точности расчётов, чтобы увязать показания разных маршрутов.

За ужином кроме каши с варёным косачём ели солёных хариусов, за сутки они вполне просолились, мы их всех и съели зараз – объеденье! Завтра будем переезжать на новое место, пойдём по нашей магистрали на юг восемь километров, до профиля № 8, с этого перекрёстка будем делать два рейса одновременно: Виль с Валеркой и я со Славкой, дальше так и пойдёт.

Ночью прошёл небольшой дождь, намочил кусты и ветки деревьев, но пока мы позавтракали, пока собрались и загрузили лошадей, всё почти и высохло, сырости мы и не почувствовали. Труднопроходимых мест на пути не встретилось, пересекли пару ручьёв, но лошади их просто перешагнули. Наш перекрёсток оказался совсем рядом с Нижней Тунгуской, мы на берегу и разбили свой лагерь, лучше места не сыскать: открытая поляна, ветерок продувает и сгоняет комаров, хорошая трава для лошадей и вода под обрывом. Славка взял ружьё и ушёл рыбачить до вечера, Виль его отпустил без разговоров: хорошо, когда есть приварок к нашим консервам. Оставшиеся установили палатку, натаскали дров, пустили лошадей пастись и вечер отдыхали.

Мы с Вилем просмотрели карты завтрашних маршрутов, вроде ничего страшного нам не светит. Ещё он просмотрел внимательно мои записи во вчерашнем маршруте – всё нормально, косяков нету.

– 9 —

Славка вернулся поздно, уже почти стемнело, принёс всего пару хариусов – не всегда везёт. Мы за день не устали, долго сидели у костра: травили байки, курили, делились случаями из прошлой жизни, обзнакамливались. Народ в отряде подобрался вроде неплохой, во всяком случае конфликтов между собой никаких нету, все мы беспрекословно слушаемся Виля, его авторитет для нас непререкаем.

Как мы со Славкой стали самостоятельно ходить в рейсы, жизнь отряда стала стабильной и размеренной, вошла в рабочий ритм. Один день мы с Вилем делаем рейсы: закладываем двадцатикилометровые петли я влево, а он вправо от магистрали, на другой день один из нас делает связку по магистрали (шестнадцать километров), а остальные в это время переезжают на новое место, на следующий перекрёсток, это восемь километров по магистрали. Получается: две ночи переночевали на одном месте – и переходим, ещё две ночи – опять вперёд, и дальше всё так же. Магистраль закончилась – переходим на другую и продолжаем двигаться с работой, только в обратном направлении. Не работа, а сплошной турпоход! Да, о такой работе я и мечтал: ходить по глухой тайге, жить в палатке, преодолевать трудности и выходить победителем из любых передряг. Джека Лондона я начитался в своё время, крепко он засел в голове.

Через неделю дошли до первых продуктов, которые Виль забросил вертолётом, они лежали в широкой долине речки Урики, заросшей карликовой берёзкой. Нам они очень кстати, как раз взятые с собой практически закончились, точно Виль рассчитал с заброской.

А на следующий день произошла неожиданная задержка – пропали лошади. Утром Виль с Валеркой ушли делать связку по магистрали, а нам, оставшимся, надо делать переход. Наш каюр Олег Митрохин сварил завтрак и ушёл за лошадьми, мы его ждём, собираемся потихоньку, а его всё нет и нет. Наконец появился и без лошадей, говорит, ушли куда-то, не нашёл. Стали думать, что делать. А что делать? Надо искать, сами они не придут. Место нашей ночёвки для лошадей совсем непривлекательное – глухая тайга, мох, недалеко болотинка, на которой только и попадаются отдельные клочки травы, видимо, в поисках еды они и упороли куда-то, хотя были и стреножены.

Порешили так – искать лошадей пойдём мы со Славкой, больше некому: Альберт ведёт наблюдения на баростанции, а Олег в годах, он слабоват для больших походов, неизвестно, сколько нам придётся рыскать по тайге. Собрались мы быстро: кинули в рюкзак перекусить, я взял карту и компас (да он всегда со мной), Славка закинул за плечо свою одностволку, свистнул Бельчика, и мы отправились. Пошли туда, куда вечером отвели лошадей, стали смотреть следы. Это в книгах следопыты типа Улукиткана читали следы, как открытую книгу – и когда прошёл, и куда пошёл, всё скажут. Мы же со Славкой, сколько ни присматривались, не могли определить, куда же они пошли? За ночь мох расправился и затянул следы, лишь кое-где удалось определить, что это след лошади. Мы поразмыслили и решили, что лошади не глупые, они должны пойти туда, где много травы, а последнее такое место было на берегу Нижней Тунгуски. Решили в ту сторону и идти. Достал я карту, посмотрел: ближе всего до реки можно дойти по девятой магистрали, а потом свернуть по третьему профилю на восток, и это около десяти километров, порядочно. Но делать нечего, пошли.

Идём, внимательно смотрим под ноги, следы есть, но что-то определённое сказать трудно. Во-первых, мы здесь проходили два дня назад, только в другом направлении, и, сколько мы ни рассматривали, не могли определить направление следа, во мху от копыт остаётся только круглое углубление или вообще ничего. Но идём, смотрим, периодически останавливаемся и слушаем: на шеях у лошадей привязаны ботала, вдруг услышим звон? Ещё надеемся на Бельчика, что он их учует и залает, но он бегает вокруг, занимается своими собачьими делами и никуда нас не зовёт. Дичь тоже не попадается, это в первый день нам повезло с косачём.

Так прошли магистраль, свернули на профиль, явных следов лошадей так и не видно, вот попалась бы куча навоза – тогда мы бы точно могли сказать, что здесь прошли лошади. Между тем мы вышли на берег Нижней Тунгуски – неширокая речка плавно петляет среди кустов, открытые места покрыты травой и цветами, будто это не глухая тайга, а деревенский луг. Осмотрели первую поляну – помятой травы не видно, где искать дальше? В какую сторону идти? Можно разделиться и пойти в разные стороны вдоль реки, так шансов больше, но мы не решились, вдвоём спокойнее. Посмотрели ещё раз карту и решили, что вероятнее пойти вправо, кони могли выйти на реку по одному из небольших ручейков. Мы уже поняли, что шансы найти лошадей ничтожны, в этой бесконечной тайге наши кони меньше, чем иголка в сене, но бросить поиски, пока светло, не могли. Шли, свистели, слушали, продирались через прибрежные заросли, в душе уже ни на что не надеясь.

Всё произошло так неожиданно, что мы даже не успели удивиться: вышли на очередную поляну, а наши красавцы стоят смирно и на нас смотрят. Не знаю, везение это или Бог помог, но радости нашей не было предела. Кони сытые, пуза аж раздулись, подпустили нас к себе без проблем и позволили надеть уздечки, которые мы предусмотрительно утром кинули в рюкзак. Всё, теперь мы спокойны, до лагеря-то как-нибудь доберёмся.

Идти своим следом назад нет смысла, мы напетляли – к ночи не доберёмся. Решили пробиваться вдоль ручья, как шли лошади, где-то должны выйти на магистраль, а уж по ней-то придём и на табор. Время уже ближе к вечеру, целый день мы прошарахались по тайге, но всё равно сели, хорошо перекурили, перекусили на дорожку и потом только двинулись к «дому». На душе у нас легко, радостно, представляем, как сейчас переживают за нас на таборе. Я Славку пустил вперёд, а то он, коротконогий, всё обижается на меня, что за мной не угонишься, пусть идёт своим темпом. Мы ведём каждый по лошади, за направлением следим по солнцу, оно склоняется всё ниже и ниже, вот уже и прохладой стало обдавать в низинках.

Как и рассчитывали, вышли на девятую магистраль: просека с затёсами пересекала наш путь под острым углом, мы свернули на неё. Теперь мы точно знаем, что до лагеря нам осталось около семи километров, дойдём. Местность слегка всхолмлённая, попадаются небольшие подъёмы и спуски, гривки, болотинки. Один из ручьёв образовал широкую долину, заросшую карликовой берёзкой. Когда мы к ней подошли, то сначала даже не поняли, что за белая река пересекла нам путь – плотный туман тонким слоем заполнил низину широкой лентой. Славка как шёл впереди, так и погрузился в туман, а я остановился вверху, на берегу – интересно было смотреть, как по поверхности тумана движется лошадиная голова, а всё остальное, в том числе низкорослый Славка, скрыто в белой пелене. Наконец они «выплыли» на другом берегу, и в молочную реку окунулся и я.

А сумерки понемногу сгущаются, хотя дорогу мы ещё видим, глаза привыкают к темноте. И тут раздался выстрел – наши беспокоятся, дают знать, где находятся и что беспокоятся. А осталось совсем немного, но мы тоже ответили выстрелом, пусть знают, что мы рядом. Минут через двадцать вышли к костру, подвели к дымокуру и «беглецов» – но что с них возьмёшь? Они себя виноватыми не чувствуют. Олег на ночь привязал их к деревьям, они сытые, переживут. Ну, а мы ужинали, рассказывали, как искали лошадей и как нам дико повезло. День, конечно, для работы потерян, его не вернуть, на новое место будем переезжать завтра.

– 10 —

И опять пошли трудовые будни: рейсы, связки, переходы. Понемногу обрастаем бородами, об кусты, ерник и сучки рвётся наша одежда, дубеет кожа на лицах и на руках, всё остальное тело плотно закрыто одеждой, иначе кровососущие заедят. С работой дошли до самой «вершинки» Нижней Тунгуски, расположились табором на левом её берегу. Река здесь совсем узкая, мы её перешагиваем одним шагом: раз! – и ты уже на другом берегу великой реки. Славка, как только пришли на место, пошёл рыбачить, река хоть и узкая, но попадаются глубокие ямки, есть шанс покушать рыбки. И правда, вернулся уже в темноте, принёс каждому по хариусу, засолили, завтра съедим.

На следующий день мы со Славкой совершили «выдающийся» рейс – увидели исток Нижней Тунгуски. Маршрут сложился так, что, стартуя утром на левом берегу и не пересекая реки, вечером мы оказались на её правом берегу, то есть обошли её исток. В середине маршрута нам попалось болотце, мы его прошли, но русла, даже маленького ручейка, в нём не было, вот из этого болотца, значит, и вытекает великая река. Я в пикетажке так и записал: «исток Нижней Тунгуски» и отметил координаты. Может, мы со Славкой первые, кто здесь побывал (кроме рубщиков, которые провели здесь профиль), места здесь совершенно нехоженые, как говорится – не ступала нога человека.

А между тем заход наш приближается к концу, подобрали уже и вторую заброску продуктов, и её доедаем. Я вполне освоился с работой, всё у меня получается, набираюсь опыта, от ежедневной ходьбы накачиваются ноги.

Со Славкой, с напарником, мне крупно повезло, у нас сложились такие крепкие отношения, какие могут сложиться только при совместной трудной работе. Он мне сразу понравился – невысокий, коренастый, рыжий и кудрявый. Теперь я уже знаю про него кое-что, на перекурах рассказал. Родом он из Ростовской области, из Батайска, из донских казаков, вот оттуда, видимо, его смелость и отчаянность. Семья была большая, в шестнадцать лет Славка ушёл из дома (просто ушёл – и всё!) и с тех пор скитается по Советскому Союзу, а сейчас ему двадцать шесть. За это время он успел два раза посидеть понемногу: то за драку, то за воровство, уже три года, как осел в Сибири. Работать в экспедиции ему нравится: обут, одет, кормят, есть хоть тряпишная, но крыша над головой, работа, конечно, тяжёлая, но, с другой стороны, можно поохотиться и порыбачить, а для него охота пуще неволи. Зимой хуже – надо где-то жить, и самый лучший вариант – устроиться куда-нибудь в кочегарку. Такова судьба всех бичей, так здесь называют сезонных рабочих.

Я на него гляжу и удивляюсь: после работы вечером все мечтают поваляться под дымокуром и отдохнуть, а он попросит у меня карту посмотреть, есть ли где поблизости речка или озеро, и уходит с ружьём, если есть хоть час светлого времени.

На днях он после переезда на новое место тоже собрался поохотиться, в четырёх километрах от нас кучка небольших озёр, должны утки быть. Я ему говорю:

– Компас хоть возьми!

А он:

– На фиг он мне, всё равно не умею пользоваться.

И ушёл. Утки на озёрах, видимо, были, потому что несколько выстрелов до нас донеслось, но потом небо потемнело, пронёсся шквал ветра, и началась гроза. Сверкали молнии, лил дождь, мы, конечно, спрятались в палатку и переживали, как там наш Славка? Когда дождь кончился, было уже совсем темно. Мы периодически кричим, чтобы Славка нас услышал и взял направление, но далеко, не слышит. Потом услышали выстрел и стали кричать все хором, чтобы погромче. Видимо, он всё-таки услышал, потому что следующий выстрел прозвучал уже поближе. Тут уж мы стали кричать почти непрерывно и через какое-то время и его крик услышали. Так он на наш голос и вышел: весь мокрый насквозь с ног до головы, рыжие кудри прядями свесились и прилипли, но вид бодрый, неунывающий. Достал из рюкзака двух уток, нам работа – щипать их, опаливать, потрошить. Костёр мы раскочегарили к его приходу хороший, он аж готов залезть в него, до того промок и замёрз. Тут же у костра стал переодеваться в сухое, сам что-то рассказывает, и вдруг в костре как жахнет взрыв! Все аж присели. Это патрон из славкиного кармана упал в костёр, когда тот переодевался, и взорвался. Мы к нему:

– Ну-ка проверь патроны, может, ещё рванёт?

Проверил, ещё два подобрал около костра, остальные в наличии, мы вздохнули свободно. Уже часов в двенадцать только легли спать, но ничего, утром, как обычно, пошли в рейс.

16 августа мы этот заход закончили, запланированную работу выполнили и 17‑го с утра двинулись на базу, в Токму. Утро выдалось солнечное, настроение у всех выше некуда – увидим людей, расслабимся, отдохнём. Перед отходом я поставил свой дырявый сапог на пень (весь заход так и проходил в дырявом сапоге с мокрыми ногами) и сфотографировал на память – хороший снимок вышел!

До Токмы 14 километров, шли сначала по профилю, потом вышли на охотничью тропу, по ней совсем хорошо идти, и к обеду мы были на месте:

– Здравствуй, славное стойбище Токма!

Это в местной газете мы вычитали такое выспренное обращение, оказывается, на этом месте испокон веков было тунгусское стойбище, сейчас стало село. Тунгусам (эвенкам) при советской власти построили рубленые дома, но они всё равно ставят во дворе конические чумы и летом живут в них.

– 11 —

Мы опять расположились на поляне аэродрома, парни стали ставить палатку, а мы с Вилем пошли в контору отчитываться о работе и закрывать наряды. Все были на месте, и Крисан, и Зуевский, и женщины-камералки обрадовались нам, ведь все переживают за полевиков, которые скитаются по глухой тайге, всякое может случиться (и случается). Да и работу мы выполнили быстро, это очень хорошо, надо до холодов постараться закрыть всю площадь. Вместе с Зуевским, нашим главным геодезистом, мы подсчитали объём выполненных работ, вышло неплохо, норму перекрыли почти в три раза, значит, и заработок будет неплохой, а это немаловажно: романтика романтикой, а деньги получить приятно. Я особенно доволен – такой классный турпоход совершил, да ещё за него деньги немалые получу. Вот работку нашёл!

Следующий заход наметили дня через два, будем отрабатывать юго-восточный угол площади, а пока отдохнём и будем собираться, затариваться.

Пока мы были в конторе, наши разбили лагерь, наварили макарон по-флотски (это любимая вилева еда, он готов есть их хоть каждый день), скинули с себя таёжное рваньё. Всех, конечно, интересует, что мы заработали, услышали прикидочные цифры – остались довольны.

Кроме нас, на поляне народа немного, в основном все в тайге. Появились ещё двое новеньких: молодые парни, им всего по 18 лет, из Тулы, приехали искать таёжной романтики. Забегая вперёд, сразу скажу, что один из них, Витя, в первом же заходе разрубил топором ногу, его вывезли вертолётом в Киренск, и никто его больше не видел. А второй, Генка Огородников, длинный такой, с виду хиляк, но настырный, старательный, отработал этот сезон в отряде гравиков, приехал и на следующий год и показал себя неплохо – окреп, натаскался. Вот тебе и «тульский самовар», как его сразу прозвали.

Ещё в экспедицию прилетел Паша Пентин, техник-гравиметрист («гравик», так мы их зовём), но я с ним только мельком успел познакомиться, он уводил свой отряд в тайгу. Паша мой одногодок, он, как и я, только что отслужил армию, но он успел до армии закончить геологоразведочный техникум и немного поработать в этой экспедиции, такого специалиста здесь очень ждали: осень не за горами, а гравиразведки ещё очень много, пока всего один отряд работает.

Пока отдыхали и собирались, мы неожиданно попали на свадьбу. Наша кладовщица Зинаида Павловна (все её зовут просто Зинка-бичиха) решила устроить свадьбу со своим «возлюбленным» Генкой, рубщиком просек, он как раз с напарником тоже вышел на базу. Водки в магазине нету, но Зинке, видимо, лётчики привезли несколько бутылок, и вот они объявили о своей свадьбе. Она сшила себе белое кисейное платье, приладила фату на голову, с утра ходит накрашенная и гордая.

Всё началось чинно и благородно: уселись на поляне, открыли банки тушёнки, маринованных огурцов, компотов, налили по первой в эмалированные кружки, другой посуды не имеется. Роль тамады сразу взял на себя наш Алик Светлолобов, он здесь самый красноречивый – встал в театральную позу, одну руку завёл за спину, другой поднял свою кружку и выспренно провозгласил:

– Без базара, сегодня, бля буду, незабываемое событие – свадьба наших лучших корешей: Зинаиды Павловны и Генки…э-э, ладно, просто Генки. Желаем вам любви и куль червонцев, век воли не видать!

После этих слов он картинно выкинул левую руку из-за спины, в ней оказался завёрнутый в крафтовую бумагу небольшой букетик простеньких полевых цветов, по берегу Непы нарвал, и, изобразив галантность, протянул невесте:

– Что за свадьба без цветов? Пьянка, да и всё!

Все одобрительно зашумели: «В цвет сказал!» – а Славка даже попробовал продолжить Высоцкого: «А на нейтральной полосе цветы необычайной красоты!», но в общем гвалте замолк, всё равно не слышно.

Много не говорили, ораторов больше не нашлось – выпили за молодых и сразу стали кричать «Горько!», а потом повторять и повторять. Получилась самая настоящая пьянка – шум, гам, тарарам. Зинка перепилась больше всех, фату она потеряла, да и вообще, вскоре все, кажется, и забыли про свадьбу, начался пьяный базар про тайгу и просеки, про медведей и заработки, про всё, кроме свадьбы. Зинке взбрело в голову пойти в контору и пригласить начальство, она залезла в дюральку, чтобы переплыть на другой берег, оттолкнулась от берега, но её качнуло, лодка перевернулась, и наша Зинаида Павловна, невеста в белом кисейном наряде, плюхнулась в воду. Воды неглубоко, она барахтается в воде, поднимает муть со дна, матерится. Люди и на том и на этом берегу смотрят, смеются, Генка-жених подбежал, давай её вытаскивать, урезонивать:

– Зинка, пойдём, люди кругом смотрят.

А Зинка открытым текстом на всю вселенную:

– Да пошли они все …тра-та-та-та-та!

Для меня такие сцены впервые, ну что ж – познаю жизнь. Я этой пьянки удачно избежал, с утра ушёл с Вилем в контору, специально, чтобы не тянули за рукав к столу. Я выпить, конечно, могу, но в этой гулянке участвовать не хотелось.

Назавтра все мучаются с похмелья, но водки достать негде, так что бичи варят чифир (крепкий чай), им раскумариваются. Опять все собрались у общего «стола» (вокруг костра), травят всякие были и небылицы. Зинка рассказала, как они с подругой ходили на танцы, ещё там, в городе:

– Пошли, мы, значит, с Зойкой в Дом культуры, у нас там по выходным всегда танцы. Всё нормально, танцуем, и кавалеры нас приглашают неплохо. Мы поддатые немного, по стакану красного пропустили перед танцами – какой дурак трезвым на танцы пойдёт? Короче, танцуем, всё хорошо. И уже вечер в самом разгаре, можно сказать, мы довольны, только во время танго я чувствую, у меня – дзинь! – лопнула резинка в трусах. Вот чёрт, что делать? Трусы вниз поползли. Тогда я посильнее к своему кавалеру прижалась и веду его в самую толпу, в самую гущу, а он рад-перерад, лапает меня по всему периметру. Чувствую, трусы всё ниже и ниже, наконец, упали на пол, я через них переступила и повела парня в другую сторону. Музыка закончилась, все ушли с круга, а посередине лежат розовые женские трусы. Что тут началось! – свист, крики, кто-то выбежал и пнул их, запинали куда-то в угол. После танцев я Зойке призналась, что это у меня авария случилась, вот уж мы нахохотались!

Мы тоже смеялись от души над Зинкиными приключениями, да и ещё всяких историй, смешных и грустных, наслушались в этот день. Но закончилось это застолье не очень весело – «молодожёны» рассорились из-за чего-то, Зинка развязала свой язык, стала Генку обзывать, он тоже парень простой: схватил дрын и огрел её по бочине. Зинка взвилась как тигрица, подскочила, задрала подол платья перед всеми, тычет пальцем в ляжку:

– Всё! Синяк одиннадцать на пять, я тебя посажу, все свидетели! Все видите?

Все видят, но смеются, знают, что всё это несерьёзно, такие конфликты среди бичей не редкость.

– 12 —

А наш отряд между тем готовится ко второму заходу, лето не бесконечно, а работы ещё много. Сейчас мы пойдём отрабатывать юго-восточный, самый удалённый край площади. Опять мы получили продукты, теперь не только Виль, но и я участвую в расчётах, вникаю во все тонкости. Я взял на складе новые сапоги, но уже за свой счёт, спецодежда даётся на сезон только одна. Сапоги я взял резиновые, в них лучше, кирзачи в постоянной мокрети расползаются очень быстро. Продуктов взяли на две недели, половину возьмём с собой, а вторую половину надо забросить вертолётом. Но с вертолётом затык – пока не дают, нет свободных. А ждать нам некогда, время уходит.

Договорились с Зуевским, что мы уходим работать, а как появится вертолёт, он забросит наши продукты на берег Нижней Тунгуски в определённую точку, обозначенную на карте. Здесь очень важно правильно определиться на местности, не выбросить в другом месте, а то будем потом искать.

22 августа наш отряд в полном составе опять уходил из Токмы. Мы уже немного пообтёрлись, не те зелёные новички, что были раньше, покидали базу сдержанно-уверенно, со знанием, что нас ожидает. Путь у нас неблизкий, восемнадцать километров, нам надо выйти на перекрёсток 5‑й магистрали с 8‑м профилем, это пикет «№ 84».

Весь день шли. Попадались ручьи, заболоченные места, чащоба, как-то пробирались и продирались, особо подозрительные места обходили стороной. Днём на речке Большая Тира остановились пообедать, лошадей расседлали и пустили пастись, трава здесь хорошая – ох, как они на неё набросились. Хорошо и мы отдохнули, а к вечеру пришли на место, на свой пикет. Пикет стоит очень удачно, буквально в ста метрах течёт небольшая речушка Гулакан, и трава на ней есть, есть что лошадям покушать. Разбили лагерь, поужинали, наметили маршруты на завтра и расползлись по спальникам.

Опять начались трудовые будни. Опять мы со Славкой разматываем нитку из спидометра – меряем тайгу, опять делаем пикеты, берём отсчёты по прибору, ломимся сквозь чащу, утопаем во мху на болотах.

Дома, уже зимой, мне никак не хотели верить, что я каждый день разматывал по двадцать километров ниток по тайге и бросал их, не сматывал назад, пока я не показал фотографию, на которой видно, как из ящичка в моей руке тянется нитка и скрывается вдали. Поверили.

В этом заходе мы попали на детальный участок: здесь профиля пробиты не через 4 километра, а через 2, и пикеты ставятся не через 500 метров, а через 250, то есть сеть пикетов получается гуще. Я так понимаю, что это наиболее перспективный участок на нефть, и поэтому его надо разведать более тщательно, детально. Ну, а у нас за счёт этого получаются более короткие петли, всего 16 километров, а не 20. Но и дни укорачиваются, приходится поднажимать, чтобы успеть завершить маршрут засветло. В этот раз с нами нет Бельчика, его хозяин-тунгус ушёл с ним в тайгу готовить своё зимовье к зимней охоте. Но Славка ружьё всё равно берёт в рейс, иногда встречаются рябчики, они глупые птицы – рассядутся и не улетают, только посвистывают, их и без собаки легко добыть.

В работе дни пробегают быстро, но ещё быстрее тают продукты, этому помогает и непогода – два дня пришлось просидеть из-за дождя, поливал не переставая. Прошло восемь дней, и у нас почти всё кончилось, а до заброски своей мы ещё не дошли, на пару дней не хватило. Мы с Вилем помозговали, и вырисовалось такое решение: надо после маршрута кому-то сбегать на Нижнюю Тунгуску и принести немного продуктов, чтобы дотянуть эти два дня. «Кому-то» получается мне, моя петля ближе. Значит, мне и идти. Так и порешили.

Я с утра запасся фонариком, а компас у меня всегда с собой. Утром в рейс вышли пораньше, но всё равно рано закончить не удалось, солнце уже начало склоняться к верхушкам деревьев. Плохо, что у нас стоянка почти в двух километрах от конечного пикета, ближе не нашлось воды. Замкнув петлю, мы со Славкой разошлись: он пошёл на табор, а я за продуктами на Нижнюю Тунгуску, до неё шесть километров. Представляя, как я буду возвращаться в темноте, я наказал, чтобы Славка протянул за собой нитку из спидометра до самого лагеря, я буду идти перпендикулярно, на неё наткнусь и по ней приду к палатке.

Больше часа шёл я до Тунгуски: торопился до темноты успеть найти продукты. Сначала по магистрали вышел в долину речки Хаил, потом вдоль неё спустился к Тунгуске, как раз на стрелке обозначено место заброски продуктов. Всё оказалось классно, Зуевский не промахнулся: горка продуктов, накрытая брезентовым плащом, красовалась на большой травянистой поляне на самом берегу реки. У меня сразу подпрыгнуло настроение – нашёл! При последнем свете угасающего дня я накидал банок в рюкзак, отсыпал сухарей, всё снова накрыл и рванул обратно, пока чуть-чуть что-то видно. Ещё среди продуктов было несколько писем, в том числе одно мне, но я не стал читать, терять время, дорога каждая минута.

Стемнело очень быстро, я зажёг фонарик, свечу под ноги, но это плохо помогает, скорость моя сразу упала, иду очень осторожно. С фонариком, с одной стороны, хорошо, но с, другой стороны, видно только под ногами, а вдаль – абсолютная чернота. Это меня и подвело, я незаметно ушёл в другой распадок, ответвляющийся от Хаила. Иду, вглядываюсь, жду, что выскочу на нашу магистраль, а её всё нету и нету. Сверил по компасу направление – иду намного правее, почти на 90 градусов. Тогда я и понял, что свернул в другой распадок. Прикинул по карте, где я примерно нахожусь – лагерь от меня почти на севере, чуть левее, я так и пошёл, напрямик.

Терять мне теперь больше нечего, темнее уже не будет, так я уселся под лиственницей и стал читать письмо из дома, это так приятно – получить письмо. Прочитал – и пошёл дальше. Взошла луна, стало чуть виднее, хотя бы силуэты деревьев просматриваются, я фонарик убрал. Глаза постепенно пообвыкли к темноте, иду потихоньку, руки стараюсь держать перед собой, чтобы глаза защитить от веток. Иногда спотыкаюсь о колодины, падаю, но падаю мягко, смягчаю руками, да и мох мягкий, не на камни падаю. Иду, слежу за временем, а по времени рассчитываю и расстояние, прикидываю, когда я выйду на линию профиля, где натянута нитка.

Уже почти в двенадцать часов ночи я упёрся в нитку, почувствовал её натяжение и остановился, расчёт оказался правильным. На сердце сразу стало радостно, теперь-то я уж точно дойду. Взялся одной рукой за нитку и двинулся потихоньку вдоль неё. А вскоре услышал крики наших – ждут, подают сигналы. Я тоже прокричал, но не знаю, услышали ли. Да я вскоре и сам пришёл, никто не спит, ждут меня. Как приятно после ночных скитаний оказаться у костра! Конец темноте, конец одиночеству и всем страхам! Это можно почувствовать только, когда сам испытаешь. Я снял рюкзак, отдал письма Вилю и Валерке и продукты Олегу – теперь у него есть из чего варить. Консервные банки все оказались помятые, сухари раскрошились – это когда я падал-кувыркался, в рюкзаке всё помялось, но ничего, съедим и так за милую душу.

А на следующий день я впервые увидел медведя. Мы шли со Славкой по профилю, он впереди с топором и прибором, а я за ним, иду со спидометром, тяну нитку. Только перешли небольшой ручей, стали подниматься по склону распадка – и нос к носу столкнулись с медведем, он шёл навстречу по нашей просеке. Славка его увидел на какое-то мгновение раньше и сразу среагировал, заорал на него со всей силы, не помню что, но точно – матом. Бедный медведь со страху одним прыжком развернулся и как дал стрекоча обратно, вверх по склону, только задница замелькала между деревьев. А мы рассмеялись и пошли следом, нам надо продолжать работу. Медведь был небольшой, молодой ещё, наверно, потому мы и столкнулись с ним, что он шёл и за шумом своих шагов нас не слышал. А вообще-то, если медведь услышит человека, он уходит, его и не увидишь, это Славка меня так просветил.

Буквально через день Славка опять встретил медведя, но уже без меня. Он под вечер решил сбегать на Нижнюю Тунгуску порыбачить, до неё всего километра три. Ушёл, а не прошло часа, вернулся, рассказывает:

– Иду я, значит, по профилю, ни о чём таком не думаю, а в одном месте заросли какие-то густые: и ольшанник, и пихточки молоденькие. Что-то они мне не понравились – сумрачно, дико. Я остановился и услышал какую-то возню в этих зарослях, будто кто-то продирается. Стал смотреть, вглядываться и увидел – метрах в двадцати от меня медленно так идёт огромный медведь, если ему встать на задние лапы, то я топором до его башки не дотянулся бы. Вот это влип. Но меня он вроде не видит, идёт не ко мне, а поперёк моего пути. Я, не разворачиваясь, стал пятиться потихоньку, пятиться, разворачиваться боюсь, говорят, что медведь со спины нападает, а как удалился, что медведя видно не стало, развернулся и как драпанул! Ну её к чёрту, эту рыбалку.

Посмеялись мы, и Славка с нами (теперь-то смешно, а каково тогда было?), поговорили о медведях, о разных случаях. Баек о медведях в народе ходит много, если всем верить, то в тайгу шага не шагнёшь. Виль у нас самый опытный, уже шесть лет работает в экспедиции, и ничего: жив-здоров, до сих пор медведи не съели. Он нам сказал, что нападение медведя на человека – большая редкость, он, как и всякий зверь, человека боится и, услышав, уходит. И медведица уводит своих медвежат, если почует человека, так что надо в тайге больше шуметь – это лучшая защита.

У нас в отряде есть карабин, старенький, кавалерийский, но мы его в рейсы не берём (лишний груз), а таскает его каюр, если что – пугануть косолапого, чтобы лошадей не напугал. А стрелять по медведю – лучше не стрелять, не такие уж мы охотники, можем ранить – ещё больше проблем будет.

– 13 —

Медведи медведями, а работа работой, если за каждым кустом медведя ждать – много не наработаешь. У нас и без медведей трудностей хватает: ежедневные маршруты по этой глухой тайге, по болотам, по марям, ежедневная и ежеминутная борьба с гнусом, к которому невозможно привыкнуть. Ближе к осени не стало жары и исчезли пауты, зато всё больше и больше становится мошки, этой мелкой твари, которая норовит залезть в любую щель: под обшлага рукавов, под воротник, в голенища сапог и разъедает тело до крови. Материмся, но терпим, раз выбрали такую работу.

Между тем наступил сентябрь, мы заканчиваем второй заход, остался последний рейс, как раз и продукты заканчиваются, тютелька в тютельку рассчитали. В Токму мы выходить не будем – далеко от неё ушли, а выйдем на подбазу, её устроили на берегу Непы, где впадает река Сухукон, там есть зимовье.

6 сентября мы со Славкой отправились в этот последний рейс. Утро пасмурное, тихое, какое-то гнилое, и что-то радости даже не было, что заканчиваем работу. Идём, меряем профиля, берём отсчёты по барометру, ставим пикеты – всё как обычно. Не прошли и полпетли – стал накрапывать дождь, потом всё сильнее и сильнее. Дожди и раньше нас заставали в маршруте, но пройдут и перестанут, а этот и не думает кончаться, да к тому же стало заметно холодать. Плащей у нас нет, так что промокли мы довольно быстро, а потом и замёрзли. Идём, почти бежим, чтобы хоть чуть-чуть согреться, но на пикетах, пока ведём наблюдения, опять замерзаем. А самое главное – замёрзли руки. Надо делать записи и в пикетажном журнале, и в рабочем, а пальцы не слушаются, не держат карандаш. Я уж и колочу руки друг о дружку, и тру их, и засовываю под мышки, а когда захочу пописать, мочусь на них, чтоб тепло зря не пропадало – каждая запись даётся трудом неимоверных усилий. Казалось, этот рейс не кончится никогда, и, когда мы всё-таки пришли к палатке, мы были просто полуживыми – мокрыми и синими от холода. У костра отогрелись, обсушились немного (дождь так и идёт), поели и сразу завалились спать.

Утром я проспал дольше всех, проснулся – все спальники пустые. А в палатке светло-светло и как-то светло необычно, свет другого оттенка, чем всегда. Я вылез из спальника и, как всегда, босиком, в одних трусах выскочил по малой нужде. Распахиваю палатку – мама ро́дная! – всё засыпано снегом, хоть не по колено, но очень много! Все кучкуются у костра, греются и на меня смотрят – что я буду делать, как я сигану обратно. Но я мгновенно оценил обстановку – не дам я вам шанса посмеяться – и спокойно по снегу, как по зелёной травке, пошёл за палатку по своему делу. Потом так же спокойно вернулся обратно в палатку, оделся и вышел к костру. Ноги немного погорели от снега, это даже приятно, но зато показал – знай наших! – всё нам нипочём.

Тайга под снегом преобразилась: деревья обвешены пушистым снегом, земля вся белая, только самые высокие кусты брусники краснеют ягодами. Это вчерашний дождь перешёл вечером в снег и валил всю ночь. Сейчас снег не идёт, лёгкий ветерок качает верхушки деревьев, и с них иногда срываются комки снега. Мы сидим вокруг костра, забираем последнее тепло. Продукты у нас закончились, надо выходить на подбазу, до неё шестнадцать километров.

Собрались быстро, на себя надели всё, что у нас было непромокаемое, и тронулся наш караван по белоснежной целине. Прошли немного – вроде нормально, на ходу не холодно, повеселели. Хуже стало к обеду: ветерок очистил небо, появились синие просветы, а потом и солнышко, но лучше бы оно не появлялось – снег на ветках деревьев начал подтаивать, и эта снежная каша посыпалась на наши головы. Очень быстро мы промокли до нитки и замёрзли, как цуцики, зуб на зуб не попадает. Остановились, развели костёр, накидали в него брёвен (с дровами проблем нет), костёр разгорелся – на три метра не подойти. От всех валит пар, тепло проникает сквозь мокрую одежду – приятно. Пока грелись – перекусили, доели последние две банки тушёнки, заварили чая покрепче – стало совсем хорошо. И двинулись дальше.

Остаток этого перехода вспоминается как кошмарный сон. Под снежной кашей мы очень скоро опять замёрзли. Как только не пытались согреться: и махали руками, и хлопали себя по плечам, и пытались бежать, падали, поднимались и опять бежали – всё бесполезно. Еле живые, полутрупами, но всё-таки дошли до подбазы. Она открылась нам на высоком противоположном берегу Непы – рубленый дом и костёр на поляне перед ним. Кладовщик, увидев нас, подбежал к берегу и показал, где брод, и мы, как шли, вступили в воду – мокрее быть уже некуда. Вода доходила по грудь, но течение слабое, перешли легко. Потом мы грелись у костра, Николай-кладовщик дал нам сухих вещей, все отогрелись и повеселели, будто ничего не было. И, надо отметить, никто после этой ледяной ванны не заболел: ни чихнул, ни кашлянул. Я решил – это потому, что в тайге нету болезнетворных микробов, здесь всё абсолютно стерильно.

– 14 —

На подбазе мы пробыли два дня – немного отдохнули и затарились продуктами, получили телогрейки и жестяную печку в палатку – с каждым днём становится всё холоднее, всё-таки север. 9 сентября, после обеда, мы вышли с подбазы, переход небольшой, и через два часа были уже на месте. Остановились на высоком берегу речки Сухукон, место отличное, никогда так хорошо не стояли: светлый сосновый лес, ягельные поляны, сухо и светло. Снег весь растаял, будто и не было, опять золотая осень.

Вечером после ужина, как обычно, посидели, покурили у костра, и все завалились спать. Я тоже залез в спальник, но что-то долго не спалось, лежал, мысли всякие в голову лезли. Вдруг слышу на улице чьи-то шаги: хрум-хрум, хрум-хрум. Вот же чёрт, медведь пожаловал, ну кто ещё может ночью ходить. Лежу, думаю – может послышалось, но нет, ходит, и, кажется, даже всё ближе и ближе: хрум-хрум, хрум-хрум. Дело плохо, я разбудил Виля:

– Виль, медведь пришёл, ходит вокруг палатки.

Все тоже сразу проснулись, как и не спали, мы выскочили из палатки кто в чём, зажгли газету, походили с этим факелом вокруг палатки, посветили в темноту – но разве что увидишь? Постояли, перекурили это дело, решили, что медведь ушёл, и опять легли спать. Мне опять не спится, через некоторое время слышу опять: хрум-хрум, хрум-хрум. Что делать? Парней баламутить опять неохота, я залез с головой в спальник, накрылся клапаном, но и сквозь него слышны шаги: хрум-хрум, хрум-хрум. И страшно, и тревогу больше поднимать неохота, ладно, думаю: будь что будет. Постепенно уснул.

Утром проснулись – все живы, медведь не сожрал, давай ходить вокруг палатки искать следы. Медвежьих не нашли, зато глухариным помётом всё усеяно. И тогда мы поняли – это глухари ночью ходили, больше некому. Хороший глухарь весит до восьми килограммов, он идёт, как мужик топает, сухие ветки под ним трещат, а в ночной тиши звуки ой как далеко разносятся! Вот я и слышал: хрум-хрум, хрум-хрум. Все посмеялись надо мной, над моими ночными страхами, а днём в рейсе Славка подстрелил двух глухарей, их здесь по сухим гривам полно.

Теперь мы по вечерам топим в палатке печку и оставляем на утро растопку, а то в холод вылазить из спальников неохота, приходится проявлять большое мужество. Настроение у всех хорошее, работа продвигается, всё меньше остаётся незакрытой площади, но и на дворе становится всё холоднее и холоднее. Дожди уже не идут, если идёт, то снег, идёт – и не тает, температуры в плюс не поднимаются – водоёмы начинают покрываться коркой льда, лужицы хрустят под ногами. Маленький наш отряд, затерянный в тайге, живёт своей нелёгкой, но дружной жизнью, поэтому и работа спорится. Мы уже хорошо узнали друг друга, за это время поняли, кто чем дышит.

Самый говорливый у нас Альберт Светлолобов, с которым я летел в Токму, мы его зовём Аликом. Он всегда находится на таборе, ведёт наблюдения на баростанции и читает книги, вернее, книгу, она у нас одна – «Наследник из Калькутты», без обложки и первых листов, про такие говорят – зачитана до дыр. Книга приключенческая: про пиратов, охотников, бродяг, принцев, ну и, конечно, про сумасшедшую любовь. Алик про эту книгу выразился очень метко:

– Смешали в одну кучу всё: сапоги, яйца и керосин!

Любимый герой Алика – главарь пиратов Одноглазый Дьявол Бернардито, у него Алик нахватался всяких выражений и любит вставлять их в свою речь, кричит своему дружку Валерке:

– Педро! Ну, где ты, Педро, сын свиньи и монаха?

А когда наш каюр нечаянно наступил на его миску с кашей, заорал на него:

– Каррамба! Где были твои глаза, Грелли, помесь старой обезьяны с кашалотом?

Автор книги неизвестен, он оторван вместе с обложками, Алик говорит, что её придумали и написали студенты-геологи в экспедиции, но гораздо позднее я узнал точно, что её написал Роберт Штильмарк, и написал он её в заключении, где сидел как враг народа.

Алик вообще выражается своеобразно, витиевато, часто «по фене», сказывается прошлое – семнадцать лет лагерей. Он вор-рецидивист, и этого не скрывает, но это никого не волнует, в экспедициях много таких. Зеркало он называет «обезьянкой», пиджак – «лепень» или «лепёха», а луну – «цыганская балдоха», то есть цыганское солнце. Сначала мы не понимали, когда он обращался: «Дай-ка обезьянку покняпаться», но потом привыкли к его жаргону, и, когда у повара рассыпались и загремели миски, он закричал: «Бей посуду – я плачу!», мы только заулыбались, оценивая весёлый характер Алика.

Олег Митрохин, наш каюр, тоже сидел, говорит, по пьяному делу, но что и как – не рассказывает, и мы не расспрашиваем, знаем, что об этом бывшие зэки рассказывать не любят. Пока сидел, жена вышла замуж, жилья он лишился и пошёл скитаться по экспедициям, а был на заводе хорошим слесарем (с его слов) и работа нравилась, а вот так жизнь повернулась. Алик остёр на язык, зовёт его «мистер Каррачиола», это один из бандитов его любимого романа, говорит, что он такой же чёрный и заросший и вид зверский. Но для нас это прозвище длинно и не прижилось.

Зато хорошо прижилось с его лёгкой руки прозвище ко мне – «Феликс». У меня за это время отросли усы и борода клинышком, вот Алик как-то у костра и скажи, что я вылитый Железный Феликс, и как-то постепенно меня все так и стали называть, а я принял спокойно – Феликс неплохое имя, тем более железным я себя кое-где зарекомендовал, это мне льстит немного. Так из двух Олегов в отряде один стал Феликсом, стало удобнее. Забегая вперёд, скажу, что это имя ко мне так прилипло, что в будущем многие наши, с кем работал, даже не знали, что я на самом деле Олег. Зимой встретил в Иркутске Вениамина из отряда гравиков, он мне:

– О, Феликс, привет!

Я ему говорю, что мы не в тайге, что я вообще-то Олег, а не Феликс. Он искренне удивился, говорит – я и не знал, думал, тебя Феликсом звать. Посмеялись оба.

Виль про себя не любит рассказывать, даже не знаем, есть у него семья или нет. Специалист он здоровский, мы его все уважаем и слушаемся беспрекословно, но иногда в трудной ситуации может психануть, даже обозвать – сказывается татарская кровь, полное его имя – Виль Гафарович Би́глов.

Валерка Крепец особенно себя ничем не проявил, работает, ходит с Вилем в маршруты, справляется – молодой, силы много, но ясно, что в экспедицию он больше не пойдёт, дотерпит до конца сезона, получит деньги, и больше его калачом в тайгу не заманишь.

Это я приехал за романтикой, мне все эти трудности в кайф, но я об этом помалкиваю, не распространяюсь, чтобы не казаться смешным.

– 15 —

Ближе всех по духу мне Славка Суворов, который мне импонирует своей отчаянной смелостью, я даже где-то стараюсь от него не отстать, преодолеваю свой страх, ну и оба мы никогда не показываем своей слабости, что устал или тяжело, терпим изо всех сил.

В одном из рейсов неожиданно вместо снега пошёл дождь, пришёл какой-то тёплый фронт и разразился хорошим ливнем. Мы сразу выпустили штанины поверх голенищ, чтобы вода в сапоги не сбегала (такой опыт мы приобрели), но всё равно, конечно, промокли и замёрзли и, как кончился дождь, запалили хороший костёр, чтобы обсушиться. Время поджимает, дни короткие, надо успевать до темноты закончить рейс, и Славка стал демонстрировать, как быстро сушить портянки. Он цепляет её в расщеп палки и суёт в самый огонь, в восходящий поток. Портянка мокрая и не горит, а только парит, парит и высыхает буквально за минуту, тут её надо быстро вытащить из костра. С одной портянкой я замешкался, промедлил, и она вспыхнула сразу вся и мгновенно сгорела, тушить было нечего. Мы погоревали и посмеялись над неудачей, пришлось натолкать в сапог мха и так заканчивать рейс. Вечером у меня была уже новая портянка, мы их делаем из мешков, в которых забрасываем продукты.

А на другой день я впервые ночевал в тайге без палатки, у костра. Получилось так, что два профиля по шесть километров оказались непрорубленными: пару рубщиков, так же как и нас, засыпало снегом, и они не закончили свою работу, бросили и сбежали, пришлось нам за них отдуваться. Виль с Валеркой пошли рубить один профиль, а мы со Славкой – другой. Ясно, что за один день не управиться, придётся ночевать под открытым небом, палатку и спальник на себе не потащишь.

Профиль мы рубили по компасу строго с запада на восток, после нас остаётся визирка с затёсами на деревьях. За день прорубили около четырёх километров, стало темнеть, тормознулись на ночёвку, как раз встретился распадок с ручьём. На ночь наготовили кучу дров, сушин здесь навалом, мы нарубили нетолстых брёвен и стаскали их к костру, под себя настелили лапника потолще. Вроде всё хорошо, костёр добрый – мы накатали в него брёвен, долго будут гореть, а сами поужинали и завалились спать. Среди ночи я проснулся от жжения в боку: Ё-моё! Горит моя телогрейка, уже дыра с блюдце прогорела. Я заорал:

– Славка, горю!

Славка, конечно, проснулся, но прыткости не проявил, лишь пробурчал спросонья:

– А я-то тут при чём?

Затушил я телогрейку снегом, посидели, посокрушались, заодно и посмеялись, подбросили ещё брёвен в костёр и опять улеглись спать. Через какое-то время Славку припекло, он вскочил, сбросил телогрейку – на спине дыра. После этого стали спать по очереди, дежурить, чтобы совсем не сгореть: угольки от костра отскакивают и могут попасть куда угодно. На другой день мы дорубили свой профиль и вернулись на лагерь – закопчённые, прожжённые, но, как всегда, весёлые. Рассказали о своих ночных «погорелках», повеселили народ, а Виль сразу спрашивает:

– Вы, наверно, ёлку в костёр кидали?

Конечно, кидали, какие были сушины, те и брали, были и ёлки. Оказывается, у ёлки под каждым сучком есть капелька смолы, в костре эта капелька закипает и взрывается, уголёк от неё – пи-и-у! – летит куда попало, будешь ночевать около такого костра – обязательно сгоришь. Это нам Виль рассказал, у него опыт, а мы намотали на ус.

Между тем эту восточную сторону площади мы дорабатываем, последний рейс нам со Славкой выпал самый интересный. В этом маршруте нам надо пересечь Непу два раза (туда и обратно) и ещё её крупный приток – Суринду, так идут профиля, видно по карте.

Утром вышли пораньше, солнце только встаёт, небольшой морозец бодрит, идём споро, пикеты только мелькают. Через час с небольшим вышли к Непе – река белой лентой плавно уходит в обе стороны, а воды не видно – река замёрзла. Мы не думали, что река уже стала, и рассчитывали форсировать её вброд, а тут такое дело, не знаем, что и делать. Славка нашёл камень и кинул его по крутой дуге, тот ударился об лёд, не пробил, но по звуку понятно, что лёд тонкий. Ясно, что река только что замёрзла, и я ни за что не рискнул бы выходить на лёд, но Славке очень уж не хочется тащиться куда-то по берегу искать перекат, а потом брести по ледяной воде не меньше, чем по пояс, река-то большая, и он решил рискнуть, говорит – попробую. И полез на лёд, только не ногами, а лёг и по-пластунски. Я с замиранием сердца наблюдал, как он удаляется от берега, как прогибается под ним лёд, и не представлял, что я буду делать, если он провалится. Но он не провалился, а благополучно добрался до берега и, довольный, зовёт меня.

Точно так же и я пополз, только отошёл метров десять в сторону, на нетронутый лёд. Ползу, всем телом стараюсь прижиматься, чтобы площадь опоры была побольше, но всё равно трещинки, как нитки-паутинки, от меня разбегаются во все стороны с лёгким потрескиванием, а я не останавливаюсь ни на секунду, уползаю от просевшего льда. Лёд прозрачный и совсем тонкий, не толще пальца, сквозь него видно, как рыбки проплывают подо мной, но мне не до рыб – скорей бы берег. Дополз и я благополучно, ступил на такой желанный берег, перевёл дух. Воодушевлённые такой удачной переправой (сухие, не надо брести в ледяной воде), мы пошагали дальше.

Суринда, приток Непы, она поменьше, но ненамного, тоже замёрзшая, тоже её надо переходить. Маленький опыт у нас уже есть, переползли и её. Вчера мы так переживали, как будем переходить реки, а сегодня всё разрешилось самым наилучшим способом – быстро и не намочившись.

Настроение у нас выше некуда, я на ходу в такт шагам читаю героические стихи, всплывшие в памяти:

Мы были молоды, русоволосы,
Вы в книгах прочитаете, как миф,
О людях, что ушли не долюбив,
Не докурив последней папиросы.

Это, конечно, про нас, только мы в глубине души надеемся, что и докурим, и долюбим.

К последней, третьей, переправе подошли уже ближе к вечеру, нам надо вернуться на «свой» берег Непы, а там и до палатки уже недалеко, рейс заканчивается. Здесь у нас нет уже той неуверенности, как утром, и я немного обнаглел: потопал сапогом по льду – вроде крепкий – и направился к другому берегу пешком. И тут же был наказан за наглость: прошёл буквально три шага, как лёд подо мной стал прогибаться, я рванулся назад, к берегу, но это не помогло – лёд проломился, и я оказался по пояс в воде. Хорошо, что берег близко, я, проламывая лёд, добрался до него, вылез, с меня течёт, а Славка смеётся, ну и мне смешно, что я так опростоволосился. Зато увидели, какой лёд на изломе, он действительно очень тонкий, даже тоньше пальца, всего с сантиметр, даже удивительно, как он нас держит. Короче, преодолели мы и здесь реку своим излюбленным способом, по-пластунски, и припустили скорее к лагерю, я не стал даже раздеваться и отжимать одежду – дотерплю, у костра согреюсь.

В лагере все уже в сборе, Виль с Валеркой вернулись из маршрута. Нам все обрадовались, знают, что нам достался непростой рейс, расспрашивают, как мы через реки «сигали», а мы чувствуем себя немного героями, но скромничаем, говорим, что всё было нормально, особых трудностей и не было.

– 16 —

Вечером у нас был хороший костёр, крепкий чай и серьёзный разговор. Днём прилетал вертолёт, он вывозил подбазу и заскочил к нам узнать, как дела. Узнав, что мы работу заканчиваем, лётчик пообещал завтра нас вывезти на базу, в Токму. Все, конечно, очень рады: завтра будут в жилухе, увидят свежих людей, мы уже порядком надоели друг другу – одни и те же лица всё лето, одни и те же разговоры – психологически тяжело. Но есть проблема – лошади, вертолётом их не перебросишь и бросить нельзя, значит, надо перегонять пешком. До Токмы семьдесят километров, по карте обозначена тропа вдоль Непы, но какая она, неизвестно. По идее с лошадьми должен идти каюр, Олег Митрохин, но с ним надо идти ещё кому-то, одному нельзя по технике безопасности, но из рабочих никто не пойдёт – кому охота тащиться по тайге, когда можно за полчаса долететь на вертолёте? Остаётся только мне, но с Олегом я бы не хотел идти в такой дальний и неизвестный путь, и я толкнул в бок Славку:

– Пойдём с тобой!

Славка чем мне и нравится, сразу согласился, он парень отчаянный, смелый, как он сам выражается, «без отдачи». Так решился этот вопрос, все остались довольны: парни, что улетят на вертолёте, а мы со Славкой, что совершим такой турпоход, да ещё на конях, да, может, и поохотимся по пути.

На следующий день мы с утра тронулись в путь. Собраться нам недолго: каюр уже заседлал наших «одров» – Чалого и Буланку, мы взяли с собой только спальники и продуктов немного, пойдём налегке. Распрощались с мужиками, пожали руки друг другу и пошли по просеке в сторону Непы, к тропе, лошадей ведём в поводу.

Тропа разная – то лучше, то хуже, но заметная, идти можно, даже в некоторых местах, где она идёт по сухим гривам, мы рискуем ехать верхом. Но сёдла вьючные, с железными крюками под вьюки, и, хотя мы и подкладываем под задницу телогрейки, железки эти так и норовят впиться в тело, это как пытка. Лошади у нас, конечно, не рысаки, мы пытались проскакать с ветерком, но сколько ни хлестали вожжами по крупу, больше ленивой рыси добиться не могли. Вот так и двигались: проскачем, сколько задница вытерпит – слезем, идём пешком; задница отдохнёт – опять прокатимся.

Через десять километров тропа перешла на левый берег, переправились легко – вброд на лошадях, на перекате река не замёрзла. Здесь же, у переправы, пообедали – развели костерок и разогрели тушёнку. Пока сидели и ели, я заметил вдалеке на речной косе какую-то большую птицу, показываю Славке, он пригляделся:

– Да это же гусь!

Схватил ружьё и потихоньку, пригнувшись, чуть ли не ползком, стал подкрадываться. Но как ни крался, как ни прятался (а спрятаться на голом берегу негде), гусь его заметил, расправил крылья и улетел. Славка с досады стрельнул ему вслед, но где там! Сильно далеко. Столько мяса улетело из-под носа, жалко!

К вечеру дошли до подбазы на Сухуконе, здесь уже пусто, никого нет, но, самое главное, есть печка в зимовье, мы её натопили и прекрасно переночевали. Утром мы, хорошо отдохнувшие, двинулись дальше. Тропа в основном идёт берегом Непы, хорошие участки мы проскакиваем верхом, задницы наши притерпелись и уже не так сильно страдают от железок на сёдлах, да и день разгулялся, потеплело немного. Мы ходко двигались и даже не могли представить, сколько горя нам придётся хапнуть в этот так хорошо начавшийся день.

В месте впадения ручья Сали пойма Непы расширилась, тайга отступила в стороны, и перед нами раскинулась марь на несколько километров. По болотам тропы обычно идут в несколько ниток, и наша тропа разбегается на несколько, потом сбегается – иди, где хочешь. Славка с Буланым шёл впереди, я немного сзади, и вдруг совсем рядом вспорхнул косач, сидел клевал клюкву между кочек. Буланый с испугу рванулся в сторону, сделал несколько прыжков и провалился передними ногами; пытаясь выскочить, стал со всех сил толкаться задними, и они тоже провалились, весь конь погрузился в болотную жижу, одна голова осталась торчать. Буланка дёргается, мотает головой, бьёт ею по замёрзшему мху, но тот проламывается, и полынья только расширяется.

Что делать? Мы не представляем, как помочь коню, решили снять седло, легче будет. Но как его снять, если пряжки подпруг внизу, под грязью. Славка лёг на край полыньи, опустил руки в чёрную жижу, чтобы расстегнуть пряжки, но, сколько ни шарил, не смог дотянуться. Тогда я подал ему нож – режь ремни! Кое-как седло мы стянули, отбросили в сторону, облегчили нашего коня. А тот подёргается-подёргается, поколотит челюстью по моховой корке, устанет – и стоит, сил набирается. Губа нижняя у него уже разбита, капли крови на мху алеют среди красных ягод клюквы. Нам жалко нашего Буланку, но чем помочь? Пытались его тянуть: один за повод, другой – за хвост, но где такую тушу вытащишь, измучились только. А время между тем склоняется к вечеру: мы вымотались, конь вымотался, надо что-то решать. Мы слышали, что когда падёт лошадь, то у неё отрезают уши и привозят в качестве доказательства, неужели и нам придётся прибегнуть к этому? Да и как отрезать у живой?

Пока мы вместе с Буланкой боролись за его жизнь, полынья наша продвинулась вперёд метров на десять, то есть конь помаленьку передвигался, и в какой-то момент его передние ноги попали на твёрдое, он сумел оттолкнуться и выбросить их наверх, на моховую кочку. Тут уж мы со Славкой не растерялись, давай его тянуть изо всех сил, орать, хлестать, да он и сам в рывок вложил все свои последние силы и выскочил из этой ямы. Мы, обессиленные, упали на мох отдышаться, а Буланка отбежал в сторону и принялся щипать редкие былинки травы своими окровавленными губами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.