Мысли и факты – Кульминация теорий
Том 2. Философские трактаты, афоризмы и исследования
Отто Либман

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

Иллюстратор Валерий Алексеевич Антонов

© Отто Либман, 2024

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2024

© Валерий Алексеевич Антонов, иллюстрации, 2024

ISBN 978-5-0060-8876-4 (т. 2)

ISBN 978-5-0060-8877-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Первый раздел. – (Время. – Пространство. – Тождество Я. – Множественность субъектов. – Интерполяционные максимы науки об опыте)

Подобно тому, как в быстро текущей горе покоятся огромные валуны, мимо которых беспрепятственно, волна за волной, текут вечно движущиеся воды, так и идеи, однажды удачно задуманные, незыблемо стоят в потоке истории, пока мимо них проходит поколение за поколением. Когда их непреложность признана и признана, они в силу своей внутренней истинности становятся неотъемлемым достоянием, переживают смену поколений и будут существовать до тех пор, пока существует образованное человечество, т.е. пока вся предшествующая интеллектуальная культура не будет сметена новым потоком примитивного варварства. Однако такого низвержения и падения культуры, образования и науки, которое можно сравнить с геологическим переворотом всей поверхности Земли, следует ожидать тем меньше, чем дольше продолжается борьба культуры с бескультурьем.. К таким идеям относятся, например, идея арифметики, идея аристотелевской логики, идея евклидовой геометрии, идея галилеевской форономии¹ и механики, идея коперниканской или гелиоцентрической астрономии, не говоря уже об оригинальных религиозных, художественных или политических творениях. Разумеется, такие новаторские и бессмертные творения, конечно, могут быть дополнены, исправлены, переделаны, могут быть перестроены с фундамента в другом стиле, но их сущностная идея остается. К таким идеям относится и идея Канта о трансцендентальной философии, из которой открывается и утверждается навеки неведомая, высшая точка зрения. Логика Аристотеля просуществовала более двух тысяч лет, пережила множество бурь, была впервые разработана с изощренной изобретательностью до мельчайших деталей под руками схоластики, обросла барочной номенклатурой и в таком виде стала догматически жесткой, чтобы после рассвета нового времени подвергнуться бесчисленной критике со стороны Петра Рамуса и Бэкона, начиная с Берулама и заканчивая эмпириками, алгебраистами и другими реформистскими логиками современности; И все же она содержит незыблемые истины, veritates aeternas и покоится на незыблемом фундаменте, который будет стоять до тех пор, пока существуют здравомыслящие люди. Теорема противоречия, из которой с очевидной необходимостью вырастает здравая логика, является именно такой скалой, непоколебимо стоящей в потоке и смене мнений, о которую разбивается весь скептицизм, вся софистика и игривая диалектика.

Столетний юбилей «Критики чистого разума» отмечался не одну Олимпиаду назад именно в таком, не устаревшем виде. Неизменным целиком, провозглашением совершенно новой, ранее небывалой и впоследствии никогда не преодоленной точки зрения мысли, она, однако, во всех своих частностях и специальных положениях может быть подвержена судьбе устаревания и, подобно первоначальному учению Коперника, возможно, даже корректироваться и устаревать местами. Новый, новаторский, эпохальный аспект критики Канта, в отличие от психологических и психогенетических теорий познания Локка и его эмпирических преемников и рационалистических оппонентов, состоит в том, что она исходит не из души, не из мозга, не из tabula rasa, не из лейбницевской монады, а из сознания, являющегося изначальным, первичным фактом χατ εξοχην; что он исследует не интеллектуальную историю развития личности или человечества, а общие, типичные предпосылки миропознания вообще; что он постигает метакосмичность априорного, лежащего в основе всего эмпирического внешнего и внутреннего мира, разрывая тем самым скатерть между психологией и эпистемологией.

Главное, что его волнует, – это, по его собственному выражению, не quaestio facti, а quaestio juris. Его ошибка не в том, что он слишком мало, а в том, что он слишком много психологии примешивает к своим исследованиям, в результате чего на более высокий уровень философской мысли перетаскивается много устаревших вольфианских, лейбницевских, даже схоластических идей, на место которых пришедшие позже хотят поставить гербартианские, физиологические, психофизические и другие. Но речь идет вовсе не о психологии, не о теории жизни души и т.п., а о том, без чего ни психология, ни душа, ни естествознание, ни материя не могли бы существовать эмпирически; речь идет о том, что вечно лежит в основе всей науки вообще и ее объекта.

Человек может быть определен совершенно по-разному в зависимости от того, с какой точки зрения на него смотреть. С точки зрения зоологии, это млекопитающее рода Bimana, ближайший родственник предков высших видов приматов. С химической точки зрения человек – это смесь белка, фосфорнокислой извести, углекислоты, серы, поваренной соли, большого количества воды и некоторого количества железа, хотя некоторые неясные моменты скрыты. Его можно определить и как смеющееся существо, и как говорящее существо, и как разумное существо. Если бы речь шла о полном собрании всех возможных определений человека, то без перьев двуногого Платона, как и его сатирического аналога – ощипанного петуха Диогена, – пожалуй, не обошлось бы. Что касается Канта, то он, пожалуй, сказал бы, что человек – это существо, которое осознает звездное небо над собой и нравственный закон внутри себя. Но в самом общем смысле трансцендентальной философии его следовало бы назвать: Человек есть бытие, лежащее в основе мира, а именно мира, известного только нам, единственно данного, как его неизбежная предпосылка. Он есть необходимый коррелят или Complementum Possibilitatis эмпирического мира. Если, однако, это последнее объяснение верно (а то, что оно должно быть в высшей степени верным, очевидно даже в том случае, если принять человека лишь за зеркало или отголосок мира!), то из него сразу же следует, что во многих отношениях человеческий разум «не черпает законы из природы, а предписывает их природе». Именно в этом заключается суть великого, высшего коперниканского переворота в философии. Природа получает законы благодаря разуму, а не по своей воле» является девизом и центральной идеей «Критики чистого разума» и эмпиризма последнего времени, который мнит себя новым под другим знаменем, а на самом деле ни на шаг не идет дальше Бэкона, Локка и Юма, без колебаний принялся с тупыми мечами и копьями орудовать против столь возмутительного осквернения «чистого опыта». Он чувствует в нем нечто зловещее, нечто мистическое, нечто демоническое, нечто, намного превосходящее священный «факт» и «опыт», которые только и делают нас блаженными. Он не понимает, что его собственные «факты» и «опыт» содержат в себе избыток того, что не является фактами и никогда не может быть «опытом». Когда Кант после долгих лет глубоких раздумий наконец предстал перед публикой с «Критикой чистого разума», вся европейская философия, а не только новая европейская философия, идущая от Бэкона и Декарта, превратилась в дисгармоничный клубок партийных взглядов. Эмпирики и рационалисты, локкианцы и лейбницианцы, материалисты, спиритуалисты и джематериалисты, вольфианцы, вольтерьянцы и эклектики, детерминисты и индетерминисты, теисты, дрейфусары и атеисты, мистики и философы Просвещения, философы разума и философы эмоций стояли друг напротив друга в беспорядочном конфликте мнений: с одной стороны – Система природы, а с другой – «Знатная философия» Г. С. Реймаруса. Благороднейшие истины естественной религии», а то и «Сивиллы» Гаманна. Это был лабиринт тупиков, из которых, казалось, не было выхода. Однако Кант нашел выход, подняв мысль на более высокую, доселе трудно представимую точку зрения, с вершины которой можно было с высоты птичьего полета окинуть взглядом этот запутанный лабиринт. До этого времени философы бились над вопросом, насколько скрытая природа и внутренняя связь вещей может быть познана через опыт и рефлексию. Кант поставил более высокий и интроспективный вопрос: Как, при каких предпосылках возможно эмпирическое и рациональное познание.

Это была проблема трансцендентальной философии, особенно теоретической трансцендентальной философии; вновь открытая и навсегда сохранившая свою актуальность точка зрения, которая в «Критике чистого разума» была исследована во многих направлениях с небывалой энергией и глубиной. Кант также остро осознавал превосходство своего дела, которое он провозглашает в различных местах без всякого личного тщеславия; с ним соглашались лучшие представители его времени. – С тех пор этот труд оценивался со всех возможных сторон; его высоко оценивали, им восхищались, его толковали и критиковали. По нему написаны не только многие тома, но и целые библиотеки, и эта литература растет из года в год, как это видно из сравнения богатой «Истории философии Канта» Розенкранца (1840) с превосходным комментарием Г. Дайхингера к Канту (т. I, 1881; т. II, 1892). Насколько обоснованными являются отчасти крайне странные учения Кинцельда, изложенные в знаменитой работе, до сих пор остается предметом спора. Действительно ли существует абсолютное различие между аналитическими и синтетическими суждениями; действительно ли трансцендентальный основной вопрос «как возможны синтетические суждения» a priori? «действительно имеет ту силу и масштаб, которые предполагаются; являются ли пространство и время на самом деле изначальными, чистыми формами восприятия и действительно ли их трансцендентальная идеальность следует из их априорной природы; являются ли все и какие из двенадцати категорий действительно категориями, т.е. „выводимыми и необходимыми основными понятиями человеческого рассудка“, – все это остается спорным. Трансцендентальная дедукция чистых понятий рассудка», стоившая Канту, по его собственному признанию, стольких усилий и призванная показать, что только благодаря применению категорий к данным органов чувств возникают предметы, познания опыта, а вместе с тем и сами предметы опыта, вызывает во многих отношениях живое сомнение. Только в том, что «трансцендентальная апперцепция» или устойчивая тождественность «я» является неизбежной предпосылкой познания и эмпирического бытия данного нам мира, сомневаться не приходится.

Своеобразная, крепко въевшаяся привычка Канта рассматривать любой предмет философии буквально под четырьмя рубриками: количество, качество, отношение, модальность – давно признана личным педантизмом и упрямой учительской слабостью великого мыслителя и уже давно пресечена даже его главными последователями. Необычайно важный основной раздел «Аналогии опыта», т.е. необычайно глубокое доказательство того, что только при общей обоснованности принципа постоянства субстанции, принципа причинности и т. д. можно признать объективный временной порядок явлений, отличный от субъективной последовательности индивидуальных восприятий, и что «опыт» может возникнуть, ставит проблемы, о которых до Канта никто не задумывался. Это открывает удивительные возможности для понимания скрытой работы тех интеллектуальных функций, из эффективности которых складывается научное мировоззрение. Куда уж там Юму или Лейбницу в его «Новых сочинениях» до таких проблем. Но при всем восхищении следует признать, что Кант, как ему кажется, раскрыл здесь не предпосылки опыта, а, самое большее, предпосылки опыта-науки. Животные тоже испытывают опыт! Утверждение Канта с самого начала, что факты восприятия – «только явления», – недоказуемая догма; введение им «вещи-в-себе» основано, как считают Ф. Х. Якоби, С. Маймон, И. С. Бек, Энесидемус (G. Э. Шульце), что было признано еще Ф. Х. Якоби, С. Маймоном, И. С. Беком и А. Энесидемуc (Г. Э. Шульце) и доведено до крайности в моем эссе «Кант и эпигоны», основано на трансцендентальном использовании причинности, т.е. на таком использовании, которое сам Кант не допускает.

Таким образом, вся трансцендентальная диалектика, сколько бы истины и значения она ни содержала, возникла, очевидно, только из полемики против метафизики вольфианцев и рассматривает этот особый вид метафизики как неизбежный продукт человеческого разума, тогда как на самом деле кроме него в древности и современности существовало множество других видов догматической метафизики. Кантовское учение об идеях выражает великую истину в том, что понятия путем умозаключения от данных условий к совокупности их условий должны возникать из сверхэмпирического, необусловленного, непознаваемого; Но надуманное утверждение, что эти умозаключения должны происходить именно в трех формах категорического, гипотетического и дизъюнктивного силлогизма, принятых в традиционной схоластической логике, и тем самым приводить к трем основным идеям вольфианства, несет на себе печать величайшего произвола. Это уже неоднократно объяснялось. – Короче говоря, все отдельные учения «Критики чистого разума» спорны, или сомнительны, или уже опровергнуты. Но вся точка зрения, основная идея этого произведения, – вечна и бессмертна; это такой уровень познания человеческого разума, которого не было раньше и который не будет вытеснен впоследствии.

Регрессии и репризы, с другой стороны, очень часто происходили в послекантианской философии: с одной стороны, Шеллинг, Гегель и их последователи, несмотря на все предостережения, верили, что им удастся вновь постичь сущность вещей или «вещь в себе», и тем самым создавали новый догматизм, новую «метафизику сверхчувственного»; а с другой стороны, трансцендентальная философия, совершенно не понимая своей идеи, должна была быть сведена к эмпирической психологии или заменена психологией, так что на великий вопрос о том, каковы в первую очередь конечные предпосылки всякого человеческого познания, должен был быть дан ответ совершенно другим вопросом о том, каковы конечные предпосылки всякого человеческого познания.

был вытеснен со своего места совершенно другим, подчиненным вопросом о том, как идеи возникают эмпирически у отдельного человека или животного и как знание и познание постепенно созревают во временном развитии. – Оставим здесь в стороне эти недоразумения и обсудим некоторые существенные основные положения трансцендентальной философии самостоятельно и заново, ни в коей мере не связывая себя буквой Канта.

Время

Какое странное существо или чудовище – время! Бесплотная мысль-вещь, загадочное существо, невидимый гермафродит, состоящий из бытия и небытия, смешанных воедино, но при этом такой же реальный, как и мы сами, которые, живя во времени и управляемые им, подобным образом объединяют то, что было, с тем, что было и чего не было, в одно целое в силу идентичности «Я», переживающего настоящее. В нем нет ничего постоянного, кроме перемен; – основной вид «παντα ρει». По регулярному вращению звездного неба, по восходу и заходу солнца, по постоянно повторяющейся смене луны, по непрекращающейся череде света и тьмы, лета и зимы люди всегда узнавали время, систематически делили его на отрезки и измеряли бесплотный по своей сути ход времени. Дни, месяцы и годы как единицы времени продиктованы человеку великим ходом природы, а его собственная телесная и духовная жизнь добавляет чередование сна и бодрствования, ритм ударов пульса и дыхания, определенные периодически и тактильно повторяющиеся, даже ощутимые жизненные функции в целом, чтобы разделить сутки на еще более мелкие единицы измерения. В частности, именно звуки и музыка навязывают нам восприятие и измерение времени и демонстрируют ad aures², с которыми чувство слуха соотносится так же, как лицо с пространством. Но даже глухонемые четко осознают время, так же как слепорожденный не лишен представления о пространстве. Календарь и часы в конечном счете определяются и точно регулируются астрономией, а астрономия – одна из самых древних и священных наук человечества, тесно переплетающаяся с религиозными представлениями в силу своей непосредственной связи с вечным миропорядком. Человек – это ζωον αστρονομιχον. Те, кто, подобно Гердеру в его «Метакритике», выносит совершенно беспристрастные суждения о трансцендентных философских вопросах, вполне могут считать, что эмпирическое, эмпирическое, индуктивное, психогенетическое, даже историческое происхождение понятия времени лежит здесь на виду. Но они глубоко заблуждаются, поскольку подобные рассуждения не проливают свет даже на психологические истоки сознания времени, не говоря уже о том, чтобы хоть как-то затронуть трансцендентальное философское значение времени. Ведь для того, чтобы измерение времени и сознание времени вообще были эмпирически возможны, должны выполняться определенные условия, без которых оборот звезд, восход и заход солнца, вообще любое изменение и событие, любая последовательность моментов и состояний не могли бы для нас существовать. Если бы поток событий был совершенно безграничен, если бы в мире не было ничего фиксированного и постоянного, мимо чего он протекал бы, ничего устойчивого, по сравнению с чем вещь или состояние еще не было бы, теперь есть, а теперь уже нет; тогда не было бы вообще никакого потока, никаких событий, никакой временной последовательности, никакого времени, так же как в совершенно пустом бесплотном пространстве нет разницы между покоем и движением. Но теперь даже тот, кто в принципе полностью согласен с гераклитовским «παντα ρει», т.е. не признает в мире ничего абсолютно стойкого или действительно неизменного, все же должен будет признать, что есть нечто относительно стойкое, относительно постоянное; поскольку не все вещи изменяются одинаково, с одинаковой скоростью, но одни быстрее, другие медленнее; при этом более медленно – (до предела «заметной медлительности») – изменяющиеся вещи могут быть использованы в качестве мерила, маркера и указателя скорости более быстрого изменения других вещей, проходящих мимо них. Секундная стрелка на циферблате часов заметно движется вперед, а минутная по сравнению с ней как бы стоит на месте; минутная стрелка, в свою очередь, движется вперед, а часовая по сравнению с ней как бы стоит на месте. Падающий камень или пролетающая птица мчатся так быстро, что солнце по сравнению с ними замирает на небе; солнце описывает на небе свою суточную дугу так быстро, что седина, кажется, не растет за это время; седина растет и увядает так быстро, что горы и долины и вся эонфигурация земной поверхности кажутся неизменными; геологические преобразования земной коры, кроме извержений вулканов, землетрясений и тому подобных катастроф внезапного характера, происходят с такой медлительностью, что отдельный человек, да и весь род человеческий, почти ничего не замечает в них непосредственно и может распознать их лишь косвенно, путем искусственных умозаключений из различных явлений.

Таким образом, это различие в скорости событий, благодаря которому можно эмпирически отличить нечто относительно постоянное, относительно неподвижное, относительно неизменное от того, что изменяется быстрее, что движется быстрее, дает нам эмпирические показатели для создания идеи реализации времени и в то же время стандарты для измерения времени, протекающего и проходящего. Если бы каждое природное событие происходило с одинаковой скоростью, то в природе вообще не существовало бы меры времени; поток событий был бы безграничен, и то, что мы в нашем человеческом мышлении рассматриваем как временную последовательность, как fluxus temporis и как линейный ход причинной цепи состояний мира, было бы тогда, подобно логической цепи умозаключений, вневременной условной связью. Быстрое и медленное не существовало бы вообще, и в отсутствие объективной меры скорости было бы совершенно одинаково, рассматривать ли весь изначальный и бесконечный мировой процесс как протекающий с бесконечной медлительностью или как протекающий с бесконечной скоростью. Однако в этих двух крайних пограничных случаях события зашли бы в тупик. То, что мы называем течением времени, fluxus temporis, было бы полностью устранено. Годы, века, тысячелетия исчезли бы полностью, поскольку они либо растянулись бы в бесконечность, либо сжались в одну точку. В общем, мир был бы не темпорализован.

Кстати, я охотно признаю, что эта концепция детемпорализации событий вряд ли понятна нашему визуальному воображению и предъявляет довольно жесткие требования к нашим способностям к абстрагированию. Однако я ссылаюсь на некоторые фрагменты моего анализа действительности, а именно на две главы «О субъективном, объективном и абсолютном времени» (2-е и 3-е изд., с. 87 и далее) и «Причинность и временная последовательность» (2-е и 3-е изд., с. 187 и далее). Там подробно разъясняется, что для интеллектов, обладающих специфически различными скоростями восприятия, один и тот же отрезок времени, например, час или минута, должны иметь совершенно разную длину; что поэтому для таких интеллектов длина или квант времени увеличивается или уменьшается пропорционально их скорости восприятия, примерно как линия пространства уменьшается или увеличивается при рассматривании ее через вогнутые или выпуклые линзы; что течение времени замедляется или ускоряется в зависимости от этой субъективной скорости восприятия; что субъективные линии времени различных организованных интеллектов совершенно не согласуются друг с другом; и что пределом этого ускорения или замедления хода времени, зависящего от скорости восприятия, следует считать тот случай, когда для абсолютного, беспредельного интеллекта перегородка между προτερον и υστερον полностью отпадает, и таким образом весь мировой процесс лежит в нем как вневременная мировая логика sub specie aeternitatis. – Тот, кто, однако, не удовлетворившись этой полной детемпорализацией событий, все же возвращается к процессу геологических изменений нашего земного шара, более того, к космогоническому ходу развития планетарной системы и всей неподвижной звездной системы, допускает наличие материальной субстанции, обладающей абсолютной устойчивостью, сохраняющуюся неизменной на протяжении всех метаморфоз природы и думается, что по сравнению с этой раз и навсегда неизменной субстанцией ряд мировых состояний, даже при одинаковой скорости всех событий на всем их протяжении, все равно будет распадаться на временную последовательность более ранних и более поздних; В то же время она выходит за пределы всякого опыта и опирается на идею, которая в конечном счете является надэмпирической, трансцендентной и эмпирически недостижимой. Одним словом, в сфере опыта время и сбывание времени существуют только тогда, когда не все события происходят с одинаковой скоростью, а одни быстрее, другие медленнее; так что относительно неподвижное может контрастировать с относительно движущимся. Однако все это рассуждение, против доказательств которого не может быть выдвинуто ни одного обоснованного возражения, уже основано на «неявной» предпосылке; оно молчаливо предполагает нечто, без чего во внешней природе не было бы ни постоянства, ни происходящего, ни покоя, ни движения, ни длительности, ни изменения, ни прихода, ни ухода, ни различия между относительной быстротой и относительной медлительностью, а значит, эмпирически не существовало бы ни времени, ни временной последовательности. Это последнее, таинственное нечто и есть – мы сами. Это Я, которое остается тождественным самому себе и в то же время осознает изменение своих состояний. Если бы не существовало того «я», которое, несмотря на непрерывную смену восприятий и мыслей, само остается неподвижным и фиксированным и которое время от времени может также приводя скорость собственных мыслей в равновесие со скоростью внешних материальных событий, сознавая при этом, что остается тождественным самому себе в изменении, Я или сознание-субъект, тотчас же знающий: «Я теперь точно такой же, каким был раньше», был бы вместо этого – образом прошлого, удерживающим и сохраняющим в памяти, Если бы вместо этого субъекта сознания, переживающего настоящее и предвосхищающего будущее, существовал такой субъект, который, мгновение за мгновением, был бы полностью поглощен мгновенным сознанием настоящего и, изменяясь с изменением представлений, всегда превращался бы в другой субъект и, таким образом, вместе с самими представлениями всегда находился бы в состоянии непрерывного возникновения и исчезновения, то времени вообще не существовало бы из-за полного отсутствия различия между прошлым и будущим.

Например, орбита звезд, которую Платон очень красиво называет «орудиями времени», τα οργανα χρονου, в таком случае вообще не существовала бы как орбита, поскольку то, для чего они являются орудиями, полностью отсутствовало бы. Ведь «из песка и воды не скрутишь веревку», а нитка жемчуга без нитки не расплетается ни на что, кроме отдельных жемчужин. Мелодия состоит из последовательности нот, которые звучат одна за другой и одна из которых перестает звучать, когда начинает звучать следующая. Если бы ноты мелодии звучали одна за другой в правильном порядке, но так, что каждая из них воспринималась бы другим слушателем, они не образовывали бы мелодию, поскольку отсутствовала бы идентичность слушателя, сидящего за чередованием. Точно так же без личности воспринимающего субъекта падающий камень не упадет, а, подобно летящей стреле Зенона Элейского, будет стоять на месте, и вместо его движения, смены места останется, так сказать, лишь бессвязный ряд изолированных мгновенных фотографий.

Я, остающееся тождественным самому себе, образует, таким образом, действительное, окончательное фундаментальное условие, при котором только и можно говорить о каком-либо течении времени, о каком-либо внешнем или внутреннем событии, о пребывании или изменении, о появлении и исчезновении, о покое и движении, о длительности и изменении, о скорости и медлительности, а значит, наконец, и о стойкой субстанции, материи, лежащей в основе потока природных явлений и поддерживающей эту смену явлений. Это «я» – покоящийся берег или, скорее, неподвижный остров, вдоль которого течет поток событий, fluxus temporis. Много говорят об индуктивном или экспериментальном доказательстве постоянства материи на основе сохранения веса при химических метаморфозах соединяющихся или разлагающихся веществ. Это доказательство, однако, уже имеет в качестве неизбежной предпосылки сохранение Я, и поэтому можно без преувеличения сказать, что материальная субстанция или материя в определенном смысле является порождением разлагающегося Я. Конечно, из этого не следует трансцендентально-метафизическая догма о нетленной «душевной субстанции», и тем более не следует безумное и, кстати, не поддающееся никакой квалификации утверждение о том, что материальный мир был создан из ничего одним человеком, например Иоганном Готлибом Фихте, родившимся 19 мая 1762 года в Рамменау в Верхней Лужице. Однако трансцендентальная философская истина, которая остается незамеченной с позиций простого эмпиризма, состоит в том, что мир, известный человеку, – это лишь мир, данный человеческому «я», существующий в предпосылках этого «я». «Мы не знаем мира иначе, как в связи с человеком», – говорил Гете. Кант же говорит: «Теперь очевидно, что если я хочу мысленно провести линию, или представить время от одного полудня до другого, или даже просто представить себе некоторое число, то я должен прежде всего непременно представить себе в мысли одну из этих многообразных идей за другой. Но если бы я всегда терял из своих мыслей предшествующее (первые части линии, предшествующие части времени или последовательно воображаемые единицы) и не воспроизводил их, переходя к последующим, то полного представления и ни одной из упомянутых мыслей, даже самых чистых и первых основных представлений о пространстве и времени, никогда не могло бы возникнуть». (Kritik d. r. V., Ite Auflage, p. 102.) – Он бесспорно прав. Из песка нельзя сделать веревку. Без времени нет опыта и эмпирического мира; без устанавливающего время «я» нет времени. Только после того, как это обусловливающее время и обусловленное временем Я, познающее мир, трансцендентальный субъект сознания, произвело различие между одновременным и последовательным, между теперь, раньше и позже, установило объективную шкалу времени с помощью орбиты звезд и множества других движений, обусловленных его собственным постоянством, оно может поместить себя в своем качестве изменчивого индивида, как существо, подверженное возникновению, развитию и упадку, в самосозданную объективную шкалу времени. Бодрствование и сон, сознание и бессознательное, рождение и смерть индивида укладываются во временную шкалу, созданную трансцендентальным субъектом сознания. Известный стих «Tempora mutantur, nos et mutamur in illis» наивно скрепляет две совершенно разнородные половины, которые действительны в совершенно разных смыслах; это перенос альфы. Первая половина заглавия «tempora mutantur» предполагает трансцендентальный субъект сознания, который неподвижен в изменениях, как скала, возвышается над ними, и для которого течение времени и изменения являются тем, что они есть. Вторая половина стиха – «nos et mutamur in illis» – говорит об эмпирической, развивающейся личности, об объекте психологии, который вместе со всем миром, находящимся в состоянии изменения и временного потока, имеет в качестве неизбежной предпосылки трансцендентный, распадающийся субъект. Стих представляет собой дисгармоничный эонгломерат трансцендентальной философии и психологии. Для того чтобы установить единство, гекзаметр должен быть разбит на две половины и каждая половина дополнена чем-то другим. А именно так: Трансцендентальная философия говорит:

Tempora mutantur, nos perduramus in illis. Психология говорит: Ordo manet Rerum, sed nos mutamur in illo. Это положило бы начало диалогу, диспуту между трансцендентальной философией и психологией, который можно было бы продолжить. Наконец, трансцендентальная философия должна была бы вновь и вновь возвращаться к тому, что тот постоянный Ordo Rerum, тот неизменный, законный порядок природы, по которому эмпирически изменяется человек, возникает только благодаря тому, что определяющий бытие субъект, «постоянное и неизменное „я“ трансцендентальной апперцепции», позволяет времени, которого все равно не было бы, пройти мимо себя как неподвижной точки, а внутри текучего времени, в силу своей собственной устойчивости, отличает относительно постоянное от относительно переменного и, признавая пространственное и временно разделенные частные случаи сходными и подчиняя их одному родовому понятию, устанавливает в потоке явлений постоянные, неизменные законы.

Пространство

На вопрос «Что такое пространство?» здравый смысл человека ответит либо многозначительным указующим перстом, либо немым демонстративным жестом, либо выразится примерно так: «Пространство – это то неописуемое, в чем заключены все вещи; то, что окружает нас со всех сторон, бесконечный сосуд или вместилище телесного мира, отчасти покоящегося, отчасти движущегося; и мы находимся посреди него». Поразмыслив, он мог бы добавить: «Пространство – это то, благодаря чему вещи, существующие в одно и то же время, отделены друг от друга; время же – это то, благодаря чему становится возможным, чтобы совершенно разные вещи находились в одном и том же месте пространства». Если обратиться к философам, то можно получить совершенно разные ответы. Декарт объявляет пространство простым свойством, а именно extensio in longum, latum et profundum, атрибутом материи или substantia corporea; поэтому он считает пустое пространство невозможным, так как это было бы протяженным ничто, ничто с атрибутом протяженности, тогда как ничто вообще не может иметь никакого атрибута. Лейбниц, соглашаясь с Декартом в отрицании возможности абсолютного вакуума, считает пространство лишь понятием отношения, порядком возможных сосуществований; он говорит: «l’etendue c’est un ordre, un rapport», и полагает, что такой порядок проистекает из путаного, чувственного представления о внутренне непространственных отношениях монад. Локк со стоической скромностью заявляет, что он не знает, чем на самом деле следует считать пространство: вещью или свойством, субстанцией или атрибутом; но во всяком случае пространство обладает абсолютной действительностью, самостоятельным бытием, совершенно независимым от нас, и что в нем тела, наделенные первичными качествами протяженности, формы, размера, покоя и движения, существуют сами по себе, а вторичные качества, такие как свет, цвет, звук и т.д., являются чисто субъективными качествами. И т. д. следует понимать как чисто субъективные аффекты наших органов чувств. В этом отношении он полностью согласен с Демокритом, который уже излагал учение о субъективности вторичных качеств, принимал το χενον χαι τα ατομα за мировые принципы, существующие сами по себе, и, используя любопытный оксюморон, очень красиво объявлял простое пространство (вакуум, το χενον) «ничем не существующим». (Δημοχριτος διοριζεται μη μαλλον το δεν η το μηδεν ειναι. δεν ονομαζων το σωμα μηδεν δε το χενον. Plut. adv. colot. 4, 2.) Кант же, соглашаясь с элеатами, отвергавшими понятие небытия как нечто нелогичное, называет пространство, где он критикует общепринятое мнение, «вечным, бесконечным небытием», а там, где он выражает собственное мнение, он говорит: " Spatium non est aliquid objectivi et realis, nec substantia, nec accidens, nec relatio, sed subjectivum et ideale e natura mentis stabili lege proficiscens veluti schema, omnia omnino externe sensa sibi coordinandi.» De Mundi sensibilis atque intelligibilis forma et principiis, §15, D.³»

Гаусс, Риман, Гельмгольц и другие математики метагеометрической школы характеризовали пространство как плоское многообразие трех измерений с постоянной мерой кривизны, равной нулю. Вот как сильно расходятся мнения. Теперь я мог бы сослаться на все, что было сказано в первой части моего анализа действительности о смысле и философской ценности метагеометрии, о реальном элементарном процессе пространственного сознания, о различии между пространственными характеристиками и пространственной дедукцией, о субъективном центре локализации и его феноменальном расположении в голове наблюдающего субъекта, об идеальном пространственном каркасе из трех измерений или координатных осей, пересекающихся под прямым углом в этом центре, и о подмене подвижно-абсолютной вместо подвижно-личной системы координат. Ряд идей, развитых в ней, не содержит законченной философии пространства, но содержит важный вклад в такую философию. Мы не хотим повторять их здесь, но, напомнив о них, еще раз очень кратко обсудим проблему. Во-первых, необходимо провести строгое разграничение между психологией пространства и трансдентальным философским учением о пространстве. Что касается психологии пространства, то она должна заниматься прежде всего вопросом о том, как эмпирически возникает у человека сознание пространства и развивается до самой совершенной в мире пространственной ориентации, – очень широким и трудным полем исследования, которое, несмотря на всю ценную предварительную работу над ним, отнюдь не исчерпано. Она должна привести, по существу, к теории объективного зрения и объективного осязания, должна начаться с наблюдения за обучением детей зрению и за слепыми детьми, перенесшими операцию, и в конечном итоге столкнется с неразрешимыми, возможно, навсегда неразрешимыми загадками. В своих рассуждениях она, естественно, исходит из (эмпирической) реальности пространства, рассматривает человека как телесное существо, существующее среди других тел в пространстве, и хочет выяснить, как с помощью ощущений, вызываемых в нем другими телами, он получает адекватное представление о форме, размере, расстоянии и положении вещей, сосуществующих с ним в эмпирическом пространстве. Однако если говорить о трансцендентальной философской значимости пространства, т.е. о его качестве эмпирической основы эмпирической картины мира, то здесь на первый план выходят два момента, в которых, как представляется, имеет место точная аналогия, формальный параллелизм между пространством и временем. Это, во-первых, относительность понятий размера и, во-вторых, обязательность субъективного центра локализации. По поводу первого пункта необходимо сказать следующее. Как продолжительность времени, или, другими словами, скорость его течения, зависит от скорости восприятия воспринимающего интеллекта, расширяется или сжимается, замедляется или ускоряется в соответствии с этой скоростью восприятия, так что в конечном итоге не может быть и речи об абсолютном количестве времени, так и протяженность или размер пространства расширяется или сжимается в соответствии с субъективной мерой, которую несет с собой воспринимающий интеллект. Один и тот же отрезок пространства, например, метр, или диаметр Земли, или расстояние отсюда до крайней туманности, видимой на небе, может рассматриваться как бесконечно большой или как бесконечно малый, в зависимости от того, сравнивается он с чем-то меньшим или с чем-то большим. по сравнению с чем-то большим. Для беспредельного разума, в зависимости от того, какую точку зрения он выберет, с одной стороны, вся неподвижная звездная система Млечного Пути сожмется в одну точку, с другой – атом превратится в неизмеримое гигантское тело. Что касается второго момента, то здесь необходимо учитывать следующее. Как течение времени (fluxus temporis) существует только благодаря устойчивому «я», которое пропускает изменения мимо себя и воспринимает их как изменения, так и пространство существует только для самолокализующегося субъекта, который располагает свои впечатления или сенсорные содержания в определенном порядке от себя как центра пространства. – Я нахожусь в пространстве постольку, поскольку приписываю определенное положение себе и одновременно другим вещам в пространстве. Но пространство находится во мне постольку, поскольку пространственный мир возникает только в результате локализации моих ощущений в моем сознании. Наше восприятие пространства и пространственного мира – явление цефалоцентрическое. Ибо эмпирическое местоположение центра локализации находится в голове, это точка за серединой соединительной линии обоих глаз, откуда образы внешних вещей передаются туда и сюда по прямым линиям (линиям зрения), откуда мы уже оцениваем собственные глаза, уши и другие части тела как лежащие справа или слева, впереди или сзади, выше или ниже. И если пространственное восприятие человека, родившегося слепым, или человека, ослепшего вскоре после рождения, например, математика и оптика Сондерсона, совпадает с восприятием зрячего, то из этого следует, что прямая линия имеет нечувственную или сверхчувственную природу. В любом случае пространственный мир возникает для нас только в результате локализации наших ощущений, независимо от того, осуществляется ли эта локализация с помощью локальных знаков Лотце или каким-либо другим способом. Для нас преобладающим основным законом локализации является следующий: расположение в «плоском» континууме трех измерений, которые пересекаются под прямым углом, точка пересечения которых, как только что было отмечено, находится в нашей голове и которые обозначаются названиями высота, ширина и глубина. Короче говоря, это евклидов тип пространства, который современная метагеометрия рассматривает как ограниченный частный случай и от которого она отличает другие мыслимые пространства с другим числом измерений и с положительной или отрицательной кривизной. Если теперь поставить обоснованный вопрос о том, почему наше представление о пространстве имеет именно евклидовский, а не иной характер, то можно выдвинуть определенные эмпирические объяснения, которые я сам подчеркивал в других работах. Во-первых, различие между тремя измерениями, затемнение высоты и контраст между верхом и низом определяется направлением гравитации; низ – это направление, в котором гравитация тянет нас, верх – это направление, которое противостоит перпендикулярному притяжению гравитации. Размерность глубины и контраст между восходящим и нисходящим потоком зависят от положения наших глаз в голове, которое всегда позволяет нам видеть одну половину горизонта, в то время как другая половина остается невидимой; восходящий поток – это направление, в котором я смотрю, нисходящий поток – это направление, противоположное ему. Наконец, измерение широты и разницы между правым и левым, очевидно, связано с симметричной двойственностью наших органов чувств и всего нашего анатомического строения, но также определяется астрономически – местом восхода и захода солнца и звезд; слева, когда мы смотрим на точку солнечного полудня, находится сторона, где солнце восходит, справа – где оно заходит. Для проверки этого предположим гипотетически существо, которое в остальном было бы интеллектуально совершенно аналогично нам, но на которое вышеупомянутые обстоятельства перестали бы действовать, – точечное существо, которое, во-первых, свободно парит в пространстве, как звезда, и не ощущает притяжения, во-вторых, видело бы во всех направлениях одновременно, и, в-третьих, поскольку оно не привязано к поверхности планеты, как мы, для него не существовало бы восхода и захода солнца, а значит, не существовало бы разницы между верхом и низом, правым и левым, центром и тылом. – С другой стороны, если говорить о «плоскостности» пространства, то предположим, что луч света изгибается так же сильно, как и звук, так что мы могли бы увидеть за углом то, что на самом деле слышим за углом. Если даже в этом парадоксальном случае чувство зрения останется авторитетом, определяющим наше представление о пространстве, то в результате мы получим представление о пространстве и геометрии, совершенно чуждое обычному пространству.

Эти соображения, однако, весьма правдоподобны. Однако тот, кто полагает, что это даст реальное объяснение евклидову характеру нашего представления о пространстве, совершает cireulus vitiosus и совершенно упускает из виду два весьма существенных обстоятельства. С одной стороны, наше собственное тело со всеми его анатомическими свойствами само является феноменом, возникающим в результате локализации сенсорных восприятий, и поэтому, как и использованные выше фикции и вспомогательные конструкции, предполагает трехмерную схему евклидова пространственного закона. С другой стороны, если из прямолинейности или прямолинейного распространения луча света вывести плоскостность пространства, то возникает недоказанное предположение, что даже в случае сильнейшей дифракции и криволинейного распространения света чувство зрения останется нашей пространственной инстанцией, что весьма сомнительно. Более того, евклидова геометрия обладает аподиктической определенностью, непоколебимой необходимостью восприятия, в силу которой она возвышается над всеми простыми эмпирическими истинами как veritas aeterna, и которую Юм, так же как Лейбниц и Платон, строго отличает как знание a priori от знания a postsriori. Гете, который, как известно, очень любил математику, но в то же время обладал тончайшим чувством ко всему человечески разумному, говорит в одном из своих афоризмов: «Когда мальчик начинает понимать, что видимой точке должна предшествовать невидимая, что следующий путь между двумя точками уже мыслится как линия, прежде чем она будет нарисована карандашом на бумаге, он испытывает некоторую гордость, удовольствие. И небезосновательно: ведь ему открылся источник всякой мысли, ему стали понятны идея и реализованное, xotsnüa ei Lotu; философ не открывает для себя ничего нового, геометр открыл с его стороны основание всякой мысли – Так, каждый разумный человек знает понятие прямой линии и понятие плоскости; он знает, что такое абсолютно прямая линия, идеальная плоскость, хотя и не может дать ей определения. Точно так же евклидова схема плоского трехмерного пространства обладает наглядной необходимостью, которая не может быть постигнута ни эмпирически, ни логически. Эта схема является основной структурой нашего внешнего мира, основным законом нашего зрения. Мир, основной закон нашего восприятия, основа эмпирического универсума. В этом смысле Кант совершенно прав, когда заявляет, что пространство – это «e natura mentis stabili lege proficiscens veluti schema, omnia omnino externe sensa sibi coordinandi». Если бы эмпиристы и реалисты утверждали, что наше представление о пространстве является евклидовым потому, что «пространство само по себе» обладает именно таким евклидовым характером, то это было бы трансцендентально-метафизической догмой, столь же недоказуемой, как и «трансцендентальная идеальность пространства», утверждаемая Кантом. Из нашего рассуждения об абсолютной реальности пространства ничего не следует. Мы можем только знать, что пространственное сознание и локализация других людей и высших животных совпадают с нашими собственными, и что, если не считать оптических иллюзий, реальный эффект наших телесных действий в целом совпадает с эффектом, ожидаемым и заранее рассчитанным на основе нашего представления о пространстве. Но представляется ли мир существам, устроенным совершенно иначе, в той же пространственной форме, что и мне, и останется ли, если отменить всякое сознание, что-либо вообще похожее на нашу пространственную форму, – этот вопрос вообще не может быть решен эмпирически. Для практики жизни, как и для эмпирической науки, это, очевидно, совершенно безразлично. Строгий кантианец, следуя за своим учителем до конца, скажет: «Мы утверждаем, следовательно, эмпирическую действительность пространства (с учетом всего возможного внешнего опыта), но не утверждаем ли мы в то же время его трансцендентальную идеальность, т. е. Что оно есть ничто, как только мы опустим условие возможности всякого опыта и предположим его как нечто, лежащее в основе вещей самих по себе». Например, она побуждает нас строить мосты и летать на дирижаблях, изобретать бинокли, телеграфы и телефоны, но, к сожалению, не позволяет нам взобраться на горы Луны и непосредственно рассмотреть столь интересную поверхность Марса. – Однако такой ответ был бы в корне ошибочным. Ведь в этом случае под сомнение ставится лишь эмпирическая действительность пространства, в которой Кант и не думал сомневаться. Предложение о том, что звездное небо – это всего лишь внешняя проективная сфера нашего зрения и, строго говоря, оптическая иллюзия, т.е. существует только как психологический феномен в нашем сознании, поначалу звучит крайне парадоксально.

И все же его легко сделать правдоподобным, если указать на то, что наши зрительные ощущения, как и осязательные, существуют только внутри нас, а не вне нас, и что только при внешнем представлении образов, сотканных из ощущений, может возникнуть оптический феномен полой сферы, усыпанной яркими пятнами и охватывающей все вокруг. Аналогично, предложение о том, что весь бесконечный космос с его бесчисленными солнцами и звездными системами, свет от которых доходит до наших глаз за годы и тысячелетия, и в неизмеримых просторах которого наша Земля и ее обитатели уменьшаются до атома, исчезающего «quasi niente», ничто, следует рассматривать лишь как субъективную форму восприятия или как закон восприятия, – это предположением звучит возмутительно. И все же оно становится правдоподобным, если мы всерьез зададимся вопросом, как это бесконечное пространство может начать проникать в наши представления, в наши мысли извне, если оно не порождено для нас нашими представлениями и мыслями; если, кроме того, мы даже рассмотрим возможность того, что для иначе организованных интеллектов, наделенных иной способностью восприятия и законом локализации, вместо известного нам пространства будет существовать совершенно иная форма мира. Так является ли пространство фантомом? – заблуждением? – Обман чувств? – О нет! Это закон, закон локализации, который деспотически господствует над нашим наблюдающим сознанием, охватывает все аподиктические законы геометрии и обладает для всех нас незыблемой эмпирической реальностью. Достаточно того, что мы (эмпирически) находимся в пространстве. Но пространство находится в нас, находится в сознании трансцендентального, эмпирического субъекта сознания.

Тожество «Я»

Не нужно глубоких психологических знаний и психиатрических исследований, а достаточно житейской доли умения понять, что самосознание человека возникает со временем, а затем, после возникновения, часто прерывается сном и различными патологическими состояниями бессознательного; это можно сравнить с мерцающим, прерывистым, а не постоянно и равномерно светящимся светом. Тем не менее, постоянная идентичность Я – это первый базовый факт, или, скорее, базовое условие всего мира, каким мы его знаем. Эти два предложения, казалось бы, находятся в резком противоречии друг с другом, но оба хотят быть истинными, из чего логически следует, что они либо говорят о разных вещах, либо говорят об одном и том же с совершенно разных точек зрения. Нет факта более определенного, чем то, что каждый человек рождается и умирает снова; хотя эта истина, как и подавляющее большинство правил опыта, основана на неполной индукции и поэтому не может быть поставлена на ту же ступень определенности, что и аподиктически определенные истины, например, аксиомы геометрии. Столь же несомненно, что новорожденный ребенок приходит в мир без самосознания, наделенный лишь тупым, неотчетливым, неразвитым чувством собственного существования, во всяком случае, гораздо более самосознательным, чем цыпленок, который вылупляется из яйца и тут же бежит к заранее рассыпанным зернам; что поэтому, если кто-то и допускает наличие у «человеческого ребенка» врожденного эго, то это эго изначально заложено в нем лишь потенциально, или, как сказал бы Лейбниц, «d`une maniere virtuelle». Так называемое расщепление Я, чередование совершенно разных, отдельных сфер сознания в рамках одного и того же физиологического индивида, а также полная потеря памяти, в результате которой навсегда или временно разрывается идентичность самосознания личности, случаются нередко и хорошо известны каждому сумасшедшему. С психологической точки зрения, самобытность и устойчивость «я» у психически здоровых людей – факт, зависящий от многих индивидуальных обстоятельств и в целом необъяснимый. И только от нас зависит, как догматические метафизики, спиритуалисты, платонисты, картезианцы и монадологи согласуют свой догмат о стойкой, неизлечимой душевной субстанции с этими фактами опыта. Но тождество и единство «я», о котором говорит трансцендентальная философия, не имеет ничего общего ни с этими психологическими фактами, ни с этими метафизическими догмами, ибо она имеет дело не с тем, что вырождается или отсутствует в душевной жизни человека, не с тем, что может лежать в основе душевной жизни человека как метафизической субстанции, как реального носителя психических явлений, а с чем-то совсем другим. – Об ученом полигисторе Иоганне Слейданусе, умершем в 1556 г. после богатой событиями жизни в качестве профессора юриспруденции в Страсбурге, рассказывают, что к концу жизни он внезапно забыл все, что знал; подобные случаи внезапной потери памяти встречаются гораздо чаще. Лейбниц приводит этот пример в «Новых сочинениях», 1. II, гл. I, §12, и ставит глубокий, трудный, интригующий вопрос: можно ли считать человека, который после такой полной потери памяти снова стал молодым и выучил все заново, другим человеком из-за этого полного воссоздания всех его знаний. Он отрицает это в смысле своей монадологии, согласно которой предполагается, что индивидуальная душевная субстанция уже существовала в сперматозоиде и после смерти продолжит свое существование в другой форме. – Однако в последнее время, в связи со странными экспериментами по гипнотизации и феноменами внушения, неоднократно наблюдалось, как в одном и том же человеке попеременно возникают два и более совершенно разных состояния сознания с отдельными воспоминаниями, т.е. две и более личности, причем одна из них не знает о другой.

Таким образом, речь идет о расщеплении «Я» или «двойном «Я», как называет это М. Дессуар, поскольку он считает, что должен различать чередование верхнего сознания и подсознания. Не колеблясь, физио-логически можно отнести такое чередование к попеременному параличу и функционированию отдельных участков коры головного мозга. Французские психологи, такие как A. Binet и Pierre Janet, подробно изучили эти «изменения личности» в ряде случаев и составили подробные отчеты о них; так, у некой Леони, страдавшей каталепсией, попеременно появлялись три разные Леони. В случае с морским солдатом в Рошфоре утверждается даже, что шесть (!) различных личностей были четко отличимы друг от друга. Кстати, следует отметить, что сюда же относится и феномен драматического сновидения, который лежит в пределах нормального психического здоровья, но, несмотря на свою обыденность, очень заметен. Если человек во сне беседует с другими людьми или читает газету, а затем испытывает полное удивление и удивление от ответов сновидца, от содержания приснившегося чтения, то это указывает на совершенно разные сферы психической деятельности в рамках одного и того же индивида. Сюда же относятся таинственные, почти жуткие сновидения-действия ночного бродяги, который встает с постели, сонно ходит, сонно садится за рабочий стол и берется за перо, сонно пишет стихи или ведет счеты, сонно ложится спать, а утром, пробудившись от глубокого сна, ничего не знает, ничего не подозревает о своих ночных блужданиях, трудах и поступках; как леди Макбет. Юридическая и моральная идентичность личности, т.е. тождество обвиняемого с преступником, от которого зависит наказуемость или безнаказанность преступления, основывается на том, что обвиняемый не только в физиологическом и физическом смысле является тем же самым человеком, который совершил преступление, но и в психологическом смысле остался тем же самым человеком. Это происходит в том случае, если обвиняемый способен помнить о совершенном им деянии как о своем, полностью владеет своими психическими способностями как в настоящее время, так и в момент совершения деяния и может осознавать себя тем же лицом, которое совершило деяние в то время. Непрерывность самосознания не может быть нарушена, поэтому ни вменяемый человек не может быть наказан за действия, совершенные в состоянии невменяемости, ни невменяемый – за действия, совершенные в состоянии вменяемости. Но что касается психологического единства и тождества личности, устойчивости и непрерывности индивидуального самосознания, то это, ввиду чередования сна и бодрствования, даже у еще вменяемого, здравомыслящего человека нельзя понимать так, будто оно состоит в совершенно непрерывной, беспрерывной преемственности самосознания в течение непрерывного хода объективного времени. На самом же деле оно изо дня в день на несколько часов прерывается сном и возвращается только после пробуждения. Она состоит в том, что преодолевает паузы в сознании и идеально связывает более раннее с более поздним. Сегодняшний субъект тождественен вчерашнему в той мере, в какой он осознает вчерашние переживания, действия и мысли как свои собственные сегодня, и считает себя тождественным вчерашнему субъекту. Самосознание устойчиво в той мере, в какой субъект осознает перерывы своего сознания через сон, бессознательное состояние и т. п. как объективные пробелы или паузы в своей сознательной психической деятельности, располагает их в объективном временном ряду как темные промежутки между ясными промежутками бодрствования и пропускает это чередование своих сознательных и бессознательных состояний мимо себя как связный, временной процесс, как бы в фиксированную точку. Сколько физиологических, психологических и метафизических условий должно быть выполнено для того, чтобы все это стало возможным, отчасти теряется в непросвещенной тьме. Во всяком случае, для этого необходимо существование скрытых образов памяти о том, что было воспринято ранее, а также воспроизведение или повторение этих образов памяти; кроме того, признание того, что нынешний образ памяти идентичен прежнему актуальному восприятию (Recognition). —

Но ввиду всех этих нормальных и ненормальных прерываний сознания, нарушений сознания, этих эмпирических становлений самосознания, этих разделений эго, этих примеров полной и частичной потери памяти, разрыва психической непрерывности, даже старения разных лиц в пределах одного физиологического индивида. Потеря, разрыв психической непрерывности, даже чередование различных лиц в рамках одного физиологического индивида, – каково, спрашивается, положение ego трансцендентальной философии в свете всех этих фактов? – С «постоянным и неизменным „я“ трансцендентальной апперцепции», которое, по словам Канта, «должно сопровождать все мои представления»? Не является ли это искусственной фикцией, противоречащей природе? Чисто доктринерская фантазия? – Общий ответ на этот сомнительный вопрос таков. Как бы часто ни предпринимались попытки проникнуть в нашу тайную внутреннюю сущность, мы всегда, даже при самом тщательном анализе, наталкиваемся на непреодолимые пределы, и то, что нам наиболее знакомо, наше собственное «я», остается для нас в то же время самой темной загадкой. Рационально мыслящий человек, размышляющий о себе и о мире, совершенно точно знает: «Я есть». Он отличает от этого «я», тождественно совпадающего с ним, отражающего, все остальное par excellence, которое по сравнению с этим Я может быть обозначено собирательным именем объекта или не-Я. Далее он отличает свое тело от всех остальных тел, поскольку это тело подчиняется его волевым актам и вызывает у него непосредственные чувственные восприятия, играя тем самым роль primus inter pares в мире тел. Точно так же он отличает себя от своего тела; он знает, что его тело не тождественно «я», а служит «я» в качестве инструмента или органа, а также что значительные части тела, например, руки и ноги, могут быть потеряны без того, чтобы «я» как таковое хоть немного уменьшилось. Он также знает, что его Я или он сам – это та же самая личность, которая непосредственно перед этим и во многие более ранние моменты также думала «я есть» и пережила множество различных событий. Если «Я есть», «Cogito ergo sum» окажется ложным, несмотря на его непосредственную очевидность и силу убеждения, если мыслящий таким образом человек ошибется в истинности «Я есть», то он одновременно ошибется и в отношении всего мира, и слова Being, Esse, Existere потеряют для него всякий смысл. Наконец, он также отличает себя, или Я, от своих идей, как постоянно меняющихся, в то время как Я остается неизменным и сохраняется; свои идеи, iebnrana, Gedanken und Thatsachen Vol. II. 3 его индивидуальность, его личность, сами по себе уже являются объектом для «я» и, как каждый знает из своего внутреннего опыта, могут стать для него объектом очень острой моральной и интеллектуальной критики. Однако даже в самых глубоких размышлениях над этим загадочным «я» человек не сможет обнаружить ничего, кроме того, что именно Тот, кто думает «я есть» и отличает себя от всего остального, от своего тела, более того, от своих идей и своей индивидуальности, есть нечто, что существует на самом деле. Но что на самом деле представляет собой это таинственное нечто, мыслящее «я есть», никто не знает. Его уже невозможно постичь. И вот глубочайшая тьма непосредственно граничит с самым ясным и ярким светом, который мы знаем. Это таинственное нечто можно назвать надличностным, ибо именно познающий возвышается над своей индивидуальностью, поскольку признает ее как объект, «познающий, никогда не познаваемый».

Дельфийское Γνωθι σεαυτον не может быть продолжено дальше того, что я противопоставляю свои идеи, свои мысли, свою волю и чувства, свою собственную интеллектуальную и моральную личность вместе с ее характером и ее жизненным путем вплоть до настоящего времени, как объект. Но мы уже не знаем, кто или что это загадочное, «я есть», мыслящее «нечто», для которого весь мир и моя собственная личность в настоящем и прошлом выступают в качестве объекта. Это именно «познающий» и как таковой фундамент всего сущего. Подземные, метафизические корни нашего происхождения остаются вечно скрытыми от наземного сознания, что так прекрасно и трогательно выражено в старой поговорке: Я есть – я не знаю кто; Я пришел – не знаю откуда; Я иду – не знаю куда. Сюда же можно отнести и древнее египетское изречение, которое стояло перед Бетховеном под стеклом и рамой его письменного стола: Я есть; Я был; Я буду. Никто не приподнял моей завесы. Трансцендентальная философия теперь размышляет об этом таинственном неизвестном – нет. Иначе она превратилась бы в трансцендентальную метафизику и из критицизма скатилась бы в догматизм. Трансцендентальная философия также не говорит о самосознании или эмпирическом «я» как о психологическом феномене. Напротив, она говорит о «я» как основе всего опыта, всей эмпирической науки и всего эмпирического мира в целом. Эмпирики и метафизики обычно относятся к объективно данному нам миру так, как будто он обладает совершенно автономной, абсолютной, независимой от нас реальностью, как будто это нечто, ведущее существование «само по себе», совершенно не зависящее от нас и продолжающее существовать «само по себе» независимо от того, воображается оно кем-либо или нет. Тем самым они совершают поспешное и нерассмотренное гипостазирование. Они забывают о том основании, на котором стоят сами и без которого они вместе со своим миром «в себе» погрузились бы в бездонное небытие. Только в той мере, в какой существует «я», и в той мере, в какой это «я» остается тождественным самому себе, только в той мере существует тот мир, который мы знаем. И это в равной степени относится как к микрокосму духовного внутреннего мира, так и к макрокосму физического внешнего мира. Для существа, в котором это высшее условие не выполнено, например, для камня, этот известный нам мир не существует, если только этот камень не был мрамором Пигмалиона. Точно так же и для человека, страдающего абсолютной забывчивостью, который в следующий момент всегда будет знать только то, что он воспринимал в предыдущий момент, или будет не в состоянии идентифицировать содержание своего нынешнего представления с тем же содержанием предыдущего представления; для человека, лишенного стойкой идентичности Я, этот известный нам мир не существует. Если бы все устойчивые «я» были отменены, то от всего того, что мы называем реальным, остался бы только X, о котором мы не имеем никакого эмпирического знания и о природе которого возможны лишь неконтролируемые предположения и смелые гипотезы. – Это место и проблема трансцендентальной философии. Ее весьма своеобразную задачу, не имеющую аналогов в широком поле научной мысли, можно, пожалуй, поднять до высшей степени ясности, если облечь ее в форму вопроса с телеологическим поворотом мысли: Что же является неизбежными, необходимыми средствами для достижения цели познания мира, особенно научного познания мира? Для этого необходимо приписать определенные атрибуты или функции определяющему опыт «я», которое, конечно, нельзя мыслить как метафизическую субстанцию души, и которое является не объектом, а фундаментальной предпосылкой психологии, как предпосылка всякой науки и ее объектов. Их следует рассматривать не как аристотелевские δυναμεις της ψυχης для сил и способностей отдельного человека, не как фихтеанские «театральные акты», а как неизбежные предпосылки существования мира. Поэтому я назвал их «метакосмическими»⁴.

Они есть то, в чем участвует, так сказать, индивидуальный человек в своем познании мира, как, по Платону, чувственная индивидуальная вещь участвует в родовой идее (μετεχει); или чем он руководствуется в своем познании мира, как правильно мыслящий разум руководствуется вечными законами логики. Найти их – задача трансцендентальной философии. Кант обнаружил эту задачу и решил ее в «Критике чистого разума» таким образом, что она должна вызывать восхищение своей глубиной, даже если она по-прежнему подвергается самым разнообразным специфическим испытаниям. В любом случае это бессмертная проблема. Мы внесли свой вклад в ее решение в предшествующих дискуссиях, не ограничиваясь буквой Канта, а в остальном ограничимся краткими указаниями на отдельные примеры. – Различие между длительностью и событием, между постоянством и изменением во времени, а также между покоем и движением в пространстве уже имеет в своей основе постоянное тождество трансцендентального субъекта сознания. Без этого нет опыта. Представление о постоянных вещах возможно только в том случае, если сам субъект сознания остается тождественным самому себе в потоке времени. Без этого нет опыта. Тождество объекта может быть распознано только при условии тождества распознающего субъекта. Что означает слово «бытие» или существование, может знать только тот, кто думает «я есть».

Множественность явлений существует лишь постольку, поскольку единый субъект воспринимает их как множественность. Большинство одновременно звучащих тонов существует как аккорд, последовательность тонов существует как гамма или как мелодия только при условии единого «я», остающегося тождественным самому себе. Объективный мир может возникнуть только в том случае, если постоянное «я», остающееся тождественным самому себе, в непрерывном потоке и смене восприятий проводит резко очерченную границу между последовательным и одновременным, между более ранним и более поздним, прошлым и настоящим, и тем самым приводит воспринимаемое в форму общезначимого порядка и масштаба времени, из объективного порядка событий которого игра индивидуальных восприятий резко выделяется как относительно случайная, отнюдь не решающая для всех познающих индивидов игра. Если бы не было этой границы, если бы не было этого различия, если бы познающий субъект считал изменение индивидуального содержания сознания, зависящее от переключения внимания то туда, то сюда, реальным в том же смысле, что и последовательность нот в проигрываемой ему мелодии или последовательность уханья пролетающей над головой птицы, то эго вообще не сталкивалось бы с объективным миром как с другим, не-эго, а все растворилось бы в беззаконном, волнообразном хаосе бессмысленного полета идей. Никто, кроме эго, определяющего опыт, не может провести границу между субъективной последовательностью восприятия и объективной последовательностью того, что воспринимается, т.е. противопоставить психологический внутренний мир материальному внешнему миру. И если в этой решающей демаркации в качестве критерия различия между субъективными и объективными событиями устанавливаются такие данные, как мышечные ощущения наших телесных движений, независимость смены места явления от нашей воли и т.д., то это опять-таки «я», от которого исходит это установление. Или кто еще может быть «я»? Подмена здесь абсолютно невозможна. Только тот, кто обучаем изнутри, может быть обучаем извне. Здесь применима теорема Лейбница: Nihil est intellectu quod non fuerit in sensu; excipe: nisi intellectus ipse. – И поэтому упомянутые выше паузы в сознании, разрывы сознания, так называемые «разделения эго» и т. д. имеют реальность и эмпирическое существование только при условии наличия трансцендентального субъекта, остающегося тождественным самому себе и обусловленного опытом, который, проектируя объективную шкалу времени, отличает более раннее от более позднего во времени и в то же время синтетически связывает его с последним. Если бы не было такого человека, такого стойкого Я, человека, который улавливает и распознает прерывания, паузы, пробелы, нарушения, расщепления в вашем индивидуальном сознании как таковом, то их не было бы вообще, как не может существовать ни аккорд, ни мелодия как таковые без тождественного и стойкого слушателя. Этот трансцендентальный субъект – не объект, а основа, базовое условие и предпосылка психологии. Отнимите этот субъект, упраздните его полностью, и вместе с психологией исчезнет вся наука, исчезнет в темной зияющей бездне весь непознанный мир. – Кто-то может возразить: «До вашего рождения эта бездна была, и после вашей смерти она снова будет». На это я отвечу отрицательно: слова «до» и «после», понятия «рождение» и «смерть» теряют всякий смысл без основы в виде тождественного, воображаемого во времени, задающего время субъекта.

Множественность субъектов

Достаточно прочитать весьма содержательную «Clavis Fichtiana seu Leibgeberiana» Жан Поля, чтобы с большим удовлетворением убедиться в том, как яркое солнце здравого смысла с триумфом пробивается сквозь мутный туман субъективизма. Что такое Я без Ты? Можно ответить примерно так же, как «здесь» без «там», а именно: индивидуальное человеческое существо может стать тем, чем оно духовно является и становится, только в духовном взаимодействии с другими субъектами своего вида. Без этого взаимодействия он оставался бы необразованным Каспаром Хойзером, безгласным нулем, неразвитым, похожим на семя Δυναμει ον, даже при самых высоких природных задатках. Тот, кто в своих философских спекуляциях не учитывает или игнорирует этот факт и хочет овладеть здравым смыслом с высоты субъективного идеализма, берегитесь, чтобы не оказаться в сумасшедшем доме. Clavis Fichtiana – самая удачная сатира на солипсизм из когда-либо написанных. Она не только восхитительно комична, но и серьезно убедительна, даже унизительна, и может быть рекомендована догматическому фихтеанцу как самое спасительное средство от разочарования. Возведение трансцендентального, т.е. обусловленного опытом «я» в «абсолютное» «я», в метафизическое Κοσμουργος и Κοσμοποιος, который сидит посреди мира, «устроенного» им самим, как паук в своей паутине, чтобы постулировать или «устроить» небо и землю, людей и животных только для выполнения своего морального долга, при здравом размышлении оказывается фикцией, противоречащей природе, возникающей из крайне односторонней переоценки моральной оценки. Это гипербола «Критики практического разума». Фихте подхватывает Канта, особенно «трансцендентальную апперцепцию» и учение о «внятном характере»; по мотивам, которые, конечно, не являются «бесчестными», он возводит внятный характер, который у Канта понимается только как сверхчувственное, непереживаемое ядро человеческой личности, в ранг миросозидающего Бога, а затем играет примерно ту же мелодию, что и Кант, только на полтона выше, что приводит к невыносимому диссонансу. Центр тяжести человека находится в нем самом, по крайней мере, должен находиться; но точка опоры лежит вне его; и если в определенном смысле верно, что не-я «задается» Я, то, с другой стороны, это Я точно так же задается, терпится, признается, возможно, заботится, учит, воспитывает, любит, возможно, также ненавидит и преследует другое Я, как вы, как он, как не-я, или как тоже-я, как альтер-Я. Индивидуальное «я» – это волна в вечном Океане; трансцендентальный субъект сознания – это атлас, несущий на своих плечах наш мир; но этот атлас покоится на непостижимой земле, о которой мы знаем только одно, что она есть, – id, quod in se est. У Беркли, который отрицает бытие материальной субстанции, растворяет бытие тел в одних лишь ощущениях и тем самым объявляет чувственно воспринимаемый внешний мир закономерной галлюцинацией, в бытие мира духов просто верят без всяких достаточных оснований для его познания, почему бы и бытие этих духов не истолковать как простое percipi, простое заимствование Я, Единственного и Неповторимого, и, таким образом, каждое Ты также должно раствориться в индивидуальном мысле-образе индивидуального Я, подобно сновидцам ночного сна. У Фихте, который теперь, кажется, должен последовательно провозглашать чистый, титанический солипсизм как истину, другие личности, кроме Я, морально позиционируются, требуются по моральным причинам. Но Жан Поль, чей «Clavis», кстати, направлен скорее против некоторых фихтеанцев, чем против самого Фихте, показывает, в какие странные, доводящие до ужаса абсурды можно впасть, если не признать за другими духами, с которыми человек взаимодействует тысячами способов, автономную действительность, совершенно независимую от воображаемого «я». Не могу удержаться, чтобы не процитировать дословно хотя бы один короткий отрывок из этой мастерской сатиры. Жан Поль, точнее, его давний поклонник, выражается так:

«Меня хотят утешить тем, что я (как разумное «я») – самый глубокий житейский мудрец, которого сейчас взращивает Германия. Я легко могу это признать, и мои оппоненты от этого ничего не выиграют. Кант потратил на свою «Критику» 10 957 1/2 ночей, то есть 30 лет; Фихте, пожалуй, не понадобилось для этого и четверти года (ведь читать – значит делать); но тем более много лет ушло на изобретение его «Wissenschaftslehre». Эту трудную работу я проделал за месяц, или, говоря по-народному, прочел ее. Так одно превзошло другое. Мой» Clavis», написанный за две недели, мог бы быть сделан капельмейстером за два часа так называемого чтения. Но и так ясно, что каждое последующее «я» всегда создает, не зная почему и какими средствами, все разработки предыдущих «я», богатства нескольких веков, за несколько лет и часов; последнее будет (в правильном смысле) первым». Но это только образец. Вы должны прочитать весь Clavis. Это гениальное каприччио, шедевр, полный глубокой мудрости и здравого смысла, настоящее лекарство для ума». Позднее Шлейермахер («Диалектика», §101), Бенеке («Метафизика», с. 76 и далее) и другие также заявили, что решающим шагом в философском познании бытия, отличного от не-я, является познание множественности одушевленных предметов. Но приоритет принадлежит Жан-Полю. В частности, поражает бессмысленно-абсурдное вложение и перевернутое создание всей литературы, всего человечества в голове солипсиста, вплоть до его собственных творцов и школьных наставников. Clavis Fichtiana с удовольствием показывает нам, как то, что совершенно убедительным образом прорывается сквозь затворничество «Cogito ergo sum» и ведет от индивидуального самосознания к убеждению о «praeter nos», вселенной, независимой от индивидуального Я. Независимая вселенная – это не опыт чувств и не наука о природе, а скорее общение с равными нам, общение с другими духами; и тот, кто не поддается этому течению, впадает в полное безумие.

Дальнейшее толкование не требуется, но несколько серьезных замечаний можно сделать. Человек, действительно, больше, чем эхо, больше, чем зеркало, обладает, помимо постоянно занятой восприимчивости, еще и весьма энергичной спонтанностью, и может создать из себя многое, что никогда не внушается ему извне, а отчасти и вообще не может быть внушено извне. Выше уже отмечалось, что существуют сновидческие разговоры, сновидческие чтения, сновидческие обмены мыслями, в которых «продуктивное воображение» сновидящего субъекта, как невольного поэта, создает других людей и вкладывает в их уста тайно созданные им самим мысли. Но эти драматизирующие сновидения, как хорошо понимает эго, пробуждающееся от сна и связывающее свое бодрствующее присутствие с прежним опытом, возможны и мыслимы только на основе бесчисленных реально пережитых бесед с реально существующими людьми, в реальности которых Я так же мало может сомневаться, как и в своей собственной личной действительности. Бывает и так, что при воспоминании человек принимает за реальный опыт то, что на самом деле ему только приснилось, и наоборот; глубокая драма Эальдерона «Жизнь как сон» убедительно демонстрирует психологический эксперимент, как искусственно можно усилить подобные самообманы до полного заблуждения. Но эти случаи – лишь редкие исключения из правил, и здравомыслящего человека они нисколько не вводят в заблуждение относительно коренного различия между сном и бодрствованием. Твердое, неопровержимое, как наше личное самосознание, убеждение в реальном существовании и душевности наших ближних и животных логически основано на системе очевидных выводов и бесчисленных аналогий, а психологически – на трудно анализируемой. Однако психологически в его основе лежит нечто трудно поддающееся анализу: инстинкт, врожденная, таинственная симпатия, интуитивное чувство, берущее начало из непостижимых глубин, сравнимое с таинственными политическими и социальными инстинктами пчел, муравьев, перелетных птиц и других существ. Ребенок воспринимает свою мать как реальную и одушевленную задолго до того, как у него появляется ясное сознание собственной реальности и одушевленности, и искусственные софизмы никогда не смогут поколебать эту естественную убежденность⁵. Как только это признано, следствие продолжается, и возникают проблемы совершенно особого рода, которые для мыслителя, проинструктированного Кантом, покажутся старыми знакомыми из допотопных, до кантовских времен. Реальное общение духов требует медиума; оно проходит от глаза к глазу или от рта к уху, точнее, от мозга через нервы, органы чувств, мышцы, подвижные органы, далее через вибрирующий воздух к слуховому нерву и снова к мозгу. Этому учит опыт и наука, и стороннику любой рациональной метафизики не придет в голову сомневаться в этом. Познающий разум – это отдельный остров в море физического мира. Анатомия, физиология и физика эмпирически и теоретически прослеживают материальный путь обмена мыслями – телефонный разговор, – который, как физическая линия мысли, ведет от говорящего к слушающему и от последнего обратно к первому. Что же тогда является реальным средством реального обмена духами? – Мы локализуем друг друга в пространстве, мы подходим друг к другу, мы пожимаем друг другу руки, мы начинаем разговор друг с другом и так далее. А как же реальность пространства и реальность наполнения пространства?

Не является ли это неявным признанием того, что духи, участвующие в реальном взаимодействии, признаются реальными? В определенном смысле: да! Именно как эмпирическая действительность. Пространство и пространственность – это именно та законодательно определенная форма восприятия, в которой духовно взаимодействующие существа воспринимают и локализуют друг друга. Откуда же берется такая гармония пространственных восприятий и временных восприятий сосуществующих духов, находящихся в контакте друг с другом, как будто все они управляются абсолютно реальным пространством в абсолютно реальном времени? – Здесь мы сталкиваемся с загадкой, и остается, независимо от всего естествознания и всего эмпиризма, открытый простор для большинства метафизических гипотез, таких как: предустановленная гармония, или nfluxus physicus, или окказионализм, или спинозистский параллелизм атрибутов, и т. д. Однако наиболее простая и близкая обыденному сознанию гипотеза состоит в том, что пространству и заполняющей его субстанции приписывается абсолютное существование «в себе» и даже предполагается, что весь внешний мир существует именно так, как мы его видим глазами, слышим ушами и схватываем руками, даже если его никто не видит, не слышит и не ощущает. Аргумент здесь простой: «Когда я закрываю глаза, а затем открываю их снова, я всегда вижу ровно то же самое, что видел до того, как закрыл глаза, и что видят также все остальные присутствующие очевидцы. Следовательно, и т.д.». – Этот аргумент для большинства людей вполне логичен и, по понятным причинам, вполне адекватен для практической жизни. На академическом языке этот широко распространенный тип метафизики называется «реализмом» с каким-нибудь более описательным эпитетом. Однако философская рефлексия и более внимательное рассмотрение ставят на пути этой самой бытовой, самой наивной метафизики почти непреодолимые препятствия. Эго вооружено тройной рудой против «вещи в себе», которую так хотелось бы постичь. Во-первых, непробиваемой броней специфических сенсорных энергий, которые могут показать каждому человеку внешний мир только таким, каким он должен качественно предстать перед ним в соответствии с его особенностью сенсорной организации; цветным для дальтоника, бесцветным для слепого, иным для человека, чем для устрицы или каракатицы. Во-вторых, с логическим и интуитивным мыслительно-визуальным аппаратом специфически человеческого интеллекта, который локализует сенсорные впечатления в евклидовом пространстве, располагает их на временной линии как происходящие одновременно или последовательно с той или иной скоростью, и подводит созданные таким образом пространственно-временные объекты под определенные общечеловеческие понятия. Мы совершенно не знаем, насколько последовательно это делают другие, нечеловеческие интеллекты. В-третьих, с непреодолимой изначальной оппозицией субъекта и объекта, которой поражены все представления, а весь мир разделен на два постоянно парных дополнения, которые никогда не сольются в неразборчивое единство. Ведь великое разделение на субъект и объект может исчезнуть только в том случае, если будет упразднено само сознание. Но что может остаться в качестве абсолютного остатка после упразднения сознания, мы не можем понять. – Опыт учит нас, что без глаз мы не видим, без ушей не слышим, без мозга не мыслим. Но что такое глаза, уши, мозг и, наконец, духи «сами по себе»? Они могут состоять из атомов, или лейбницевских монад, или из модусов субстанции бесконечности, или – из чего-то еще. – Достаточно, чтобы здесь вновь возник старый спор, и мы вновь оказались бы в том лабиринте догматических тупиков, над которыми трансцендентальная философия Канта вознесла человеческую мысль. Знаменитая работа по уничтожению «трансцендентальной диалектики», похоже, оказалась напрасной. На руинах старого догматизма поднимает голову новый догматизм.

Когда Кант в конце «Критики чистого разума» выражает смелую надежду, что «до конца настоящего (XVIII) столетия» удастся «привести человеческий разум к полному удовлетворению в том, что всегда, но тщетно, занимало его жажду познания», – он, как показывает история философии XIX века, фактически ошибался. Материализм и спиритуализм, монизм, дуализм, монадология и т. д. вновь пробудились от своей кажущейся смерти; появились различные системы, которые в той или иной форме «примиряют потребности разума с результатами науки», либо удовлетворяют требования науки за счет потребностей разума, либо, наоборот, удовлетворяют потребности разума за счет разума и науки. Или, наоборот, удовлетворить потребности разума за счет разума и науки, или даже удовлетворить чисто эстетическую потребность воображения – от этой надежды Кант отказался, и все труды трансцендентальной философии, похоже, не достигли своей цели. – Так ли это на самом деле? Была ли идея трансцендентальной философии преодолена и опровергнута этими исторически данными штемпелями послекантовского периода или многообразной критикой кантианства? Я считаю, как видно из предшествующего анализа, наоборот! Но давайте разберемся, и при этом мы должны исходить из того, что новое возвышение догматизма имеет видимость оправдания, поскольку признание реальности множественности духов и реального взаимодействия между ними неизбежно и, в свою очередь, влечет за собой дальнейшие последствия. Это признание не может быть отменено. Что мы не одиноки в мире, не «единственная разумная грудь среди личинок», что в «окружающем человека и животных мире мы имеем дело не с неодушевленным кукольным спектаклем, не с движущимся восковым шкафом, не с бесплотным сновидческим сооружением, а с действительно живыми существами, внутренне такими же и похожими на нас, существами, которые, как и мы сами, чувствуют и хотят, страдают и радуются, испытывают любовь и ненависть, – несомненно, для каждого разумного человека; независимо от того, какими выводами это можно обосновать и на каких психологических и метафизических основаниях эта убежденность базируется.⁶ Как же быть? Не следует ли просто заменить «Я» на «Мы»? Не будет ли такая замена множественного числа «я» на единственное «мы» правильным выходом? В определенном смысле – да. Но его надо понимать правильно. Выше мы назвали то неизвестное, загадочное нечто, о котором мыслится «я есть», надличностным, поскольку оно может сделать объектом познания свою индивидуальность, свою интеллектуальную и нравственную личность.

От этого метафизического носителя самосознания, остающегося завесой таинственного мрака и, возможно, совпадающего с «умопостигаемым характером» -анта, мы самым резким образом отличили эмпирический или трансцендентальный субъект сознания, стойкая индивидуальность которого делает вообще возможным существование времени и эмпирически данного мира. Далее мы заявили, что этот трансцендентальный субъект является не объектом, а основой и предпосылкой психологии, что, например, только при условии этого трансцендентального субъекта упомянутые выше пробелы в сознании, паузы в сознании, «расщепления «Я» и т. д. могут быть поняты как пробелы, как паузы и т.д., а значит, эмпирически существовать. Мы говорили, что атрибуты и функции эмпирического «я» – это не душевные силы или душевные способности отдельного человека, а то, в чем участвует отдельный человек в познании мира или чем он руководствуется в познании мира, как разум руководствуется вечными законами логики в правильном мышлении. Этот трансцендентный субъект в любом случае является также предпосылкой эмпирического существования множества духов, с которыми человек находится в духовном общении, и сомневаться в их реальности было бы непоследовательностью.

Как могли бы многочисленные духи существовать эмпирически без этого трансцендентального субъекта? Как могли бы они иметь существование для себя, или для меня, или для кого бы то ни было, если бы они сами, или я, или кто бы то ни было, участвуя в атрибутах или фикциях переживающего субъекта, не конструировали объективную шкалу времени. Шкала времени, отличающая в ней раннее от позднего, одновременное от последовательного, непрерывность от прерывности, представляющая множественность как множественность и образующая взаимную причинность, реальное взаимодействие между сосуществующими во времени индивидами? – Я сам, как духовный индивид, с моими идеями, индивидуальным чувством и волей, являюсь таким же содержанием сознания, как и все другие духи, признаваемые мною реальными; более того, я являюсь содержанием сознания именно того трансцендентального субъекта, который обусловлен опытом, который представляет себе время, который остается тождественным с самим собой, без которого мы все вместе со всем известным нам миром исчезли бы в темной ночи абсолютно непознаваемого. Метафизический носитель нашего самосознания также скрыт для каждого из нас в этой глубокой ночи. Трансцендентальная философия знает ее так же мало, как и любая догматическая метафизика; но она отличается от всех догматических метафизик тем, что показывает высшее состояние всего внешнего и внутреннего мира в субъекте сознания, который обусловлен опытом и остается тождественным с самим собой, а затем, не делая тщетных попыток познать непознаваемое, смиряется с непреодолимыми пределами человеческого разума. – Итак, резюмируем наш результат в максимально короткой формуле: а) Метафизический субстрат самосознания остается скрытым от нас и является вечно искомым, но так и не постигнутым объектом догматических спекуляций. b) Индивидуальное «я» или единый субъект сознания собственного бытия, признающий равную действительность множества подобных субъектов рядом с собой, составляет скрытую предпосылку и нерешенную конечную проблему обсервационной и аналитической психологии. c) Трансцендентальное «Я», или типичный субъект сознания человеческого интеллекта, является базовым условием всего эмпирического мира.

Интерполяционные максимы науки об опыте

В высоких Альпах нельзя навсегда поселиться на снежной вершине, но обязательно, с трудом взобравшись на нее и насладившись открывающимся оттуда широким видом, вновь спуститься в долины к человеческим хижинам. Точно так же мы хотим спуститься с вершины трансцендентальной философии, чистого «Я», оглядевшись вокруг, из утонченного восторга острой абстракции в“ batos of experience“. Но как ледники Юнгфрау спускаются глубоко под заснеженную вершину на ее широком скалистом теле, а ледники Пиц Бернина даже сползают вниз, в лощину и в леса, так и трансцендентальная философия спускается с вершины чистого „Я“ в область повседневного и научного эмпиризма гораздо значительнее, чем принято считать. Как правило, за „опыт“ принимается очень многое, что на самом деле вовсе не является опытом и никогда им стать не может, а является скорее неэмпирической предпосылкой, необходимым условием возможности эмпирической науки. В седьмой главе своего эссе „Кульминация теорий“ я выставил и объяснил ряд таких неизбежных предпосылок всякого эмпирического познания и назвал их „теоретическими интерполяционными максимами эмпирической науки“. Здесь они будут кратко рассмотрены. 1. принцип реального тождества. – „Если в первый момент времени субъект, воспринимающий явление, воспринимает во второй момент времени явление, полностью идентичное ему по всем характеристикам, то А и А¹ реально идентичны (numero idem); это не две разные вещи, а лишь два временно-раздельных восприятия одной вещи“. – Так, мы принимаем луну, которая сегодня на небе, за ту же самую луну, которая светила вчера; и если мы отворачиваемся от стоящего перед нами человека, но вскоре снова видим его, мы убеждены, что это тот же самый человек. То же самое происходит в бесчисленных случаях. Для того, кто не признает этот принцип, выходящий далеко за пределы того, что можно реально испытать и непосредственно наблюдать, действительным, „опыт“ невозможен. Очевидно, однако, что такое познание объективного тождества возможно лишь при условии, что сам субъект остается тождественным самому себе. 2 Принцип совпадения бытия. – „Бытие действительного темпорально-непрерывно и без промежутков. Прерывается только наше восприятие действительного, бытие же действительного не прерывается – Соответственно, мы убеждены, что существо продолжает существовать даже тогда, когда оно нами не воспринимается, например, когда оно находится за нашей спиной, или что весь внешний мир сохраняет свое бытие даже тогда, когда мы бессознательно спим. Для того, кто не принимает этот принцип за действительный, опыт невозможен. Очевидно, однако, что тождество „Я“ является предпосылкой этого принципа. 3. принцип причинности. – „Все природные события управляются постоянными“ законами, т.е. в любом месте пространства и в любое время происходит один и тот же эффект при наличии одних и тех же причин – кто не принимает в качестве общезначимого этот принцип, который выходит далеко за пределы всего действительного опыта, охватывает подавляющую массу всех ненаблюдаемых случаев и поэтому является полностью надэмпиричным; тот, кто всерьез верит, что может иметь место абсолютная случайность, произвол, нарушение господствующих законов, для него еще возможен индивидуальный опыт, но эмпирическая наука, именно естествознание, для него невозможна. Что наука может строго доказать, так это только то, что, насколько удалось заметить, ход природы, как только он замечен человеком, сразу же переходит в колею всеобщей закономерности, но ни в коем случае не то, что ход природы продолжает двигаться в той же колее даже тогда, когда человек от него отворачивается. Если каждый представитель рациональной науки, каждый эмпирик с уверенностью предполагает последнее, если он приписывает весьма фрагментарно известную субъективную закономерность в тех или иных восприятиях природе, которая не зависит от субъективного восприятия и продолжает действовать непрерывно с объективной закономерностью, то он тем самым выносит суждение по неэмпирическому, но для всего эмпиризма непременному принципу причинности. 4. „Принцип контактности событий. – «Всякий действительный процесс, всякое движение или качественное изменение, всякий естественный процесс протекает без разрыва, так что он непрерывно заполняет промежуток времени своего совершения, но не распадается на отрезки времени, лишенные содержания, т.е. внезапно прекращается в один момент, чтобы так же внезапно начаться вновь в другой, отдельный момент. – В силу флуктуаций и разрывов индивидуального внимания, а также по другим причинам наше реальное наблюдение объективных событий всегда должно быть непрерывным, поэтому оно дает нам лишь отдельные моменты, спорадические фрагменты, отдельные фазы развития того процесса, который мы считаем объективным. Но мы интерполируем в соответствии с максимой непрерывности, заполняем пробелы в наблюдении, вставляя ненаблюдаемые моменты, подчиняясь убеждению, что изменяемый объект должен пройти все переходные состояния между двумя промежуточными по времени, пространству, качеству и количеству моментами развития. То, что опыт невозможен без соблюдения этой максимы, столь же „ясно“, как и то, что эта максима выходит за пределы наблюдаемого факта, а значит, является надэмпирической». – Более подробное объяснение и обоснование этих четырех принципов можно найти в книге «Кульминация теорий», стр. 77 и далее, на которую я хотел бы сослаться здесь. Ведь эти четыре принципа имеют совершенно фундаментальное значение; они являются интеллектуальными связками и скобками, с помощью которых наш повседневный и научный опыт удерживается вместе и не распадается на бессвязные фрагменты, более того, на бесформенную пыль. Поэтому я назвал их «теоретическими максимами интерполяции» или правилами интерполяции в науке об опыте, так как именно с их помощью наш разум дополняет и соединяет то, что эмпирически дано в строгом смысле слова, т.е. то, что реально наблюдается, интерполируя ненаблюдаемые промежуточные элементы, чтобы посредством метонимии получить то, что обычно называют «опытом». Содержание индивидуального сознания меняется непрерывно, мгновение за мгновением; мы видим, слышим, чувствуем, словом, ощущаем то то, то другое, как случайность, т.е. сиюминутное направление внимания индивида и сиюминутное влияние внешнего мира, приносит с собой. Таким образом, калейдоскопически постоянно меняющееся содержание сознания состоит из тех и других случайно и хаотично совпадающих ощущений, и если бы мы ограничивались восприятием и наблюдением этого пестрого и бессвязно перемешанного, вихрящегося содержания сознания, то у нас вообще не было бы объективного опыта, а была бы совершенно беззаконная, сумбурная, субъективная, действительно чисто индивидуальная игра воображения.

Только когда интеллект дополняет меняющиеся фрагменты восприятия или фрагменты наблюдения вставками невоспринимаемых и ненаблюдаемых промежуточных элементов, отождествляет разделенные во времени явления восприятия друг с другом, добавляет продолжение существования реального даже во время его невосприятия, заполняет пробелы наблюдения ненаблюдаемым, объединяет спорадически воспринимаемые моменты природного процесса, например, движения, вставляя в них невоспринимаемые моменты. Если он далее предположит, что реальные события всегда и везде подчиняются строгим законам, что ход природы не только вписывается в колею всеобщей закономерности, пока его наблюдает человек, но и сходит с нее, как только человек от нее отворачивается, словом, только тогда, когда интеллект выходит за пределы реально переживаемого и нанизывает его вместе с промежуточными элементами на идеальную нить этих интерполяционных максим, только тогда возникает упорядоченный «опыт» и объективная картина мира. Это, как уже говорилось, «интеллектуальные» опоры и скобы здания эмпиризма. Все науки, от астрономии до психологии, от экспериментальной физики до исторических исследований, основаны на молчаливом допущении справедливости этих интерполяционных максим, что можно доказать на бесчисленных примерах максимы. В то же время они являются неотъемлемыми чертами характера, типичными особенностями человеческого интеллекта. Их очевидная наглядность, вероятно, является причиной того, что их обычно вообще не замечают, подобно тому как дневной свет совершенно не замечают днем, а замечают только с наступлением ночи или солнечного затмения. Психология может порассуждать об их происхождении в индивидуальном сознании, которое, конечно, само исходит из предположения об их истинности. Мы также оставляем другим не совсем удачную попытку вывести их, например, дарвиновским способом из принципа выживания сильнейших и т.д.; при этом следует только иметь в виду, что дарвинизм, из которого в силу его эластичности удобно выводить всевозможные, например, даже диаметрально противоречивые вещи, является гипотезой, разработанной только на основе определенных интерполяционных максим. В этом смысле следует избегать υστερα προτερο и порочных кругов. В любом случае очевидно, что идеал или идол так называемого «чистого опыта» (mera experientia), науки, состоящей исключительно из наблюдаемых фактов и фактических наблюдений, – это некая неоязыческая фикция, оказывающаяся химерическим абсурдом в свете тех максим, которые далеко выходят за пределы всякого наблюдения и фактичности и потому являются сверхэмпирическими, но в то же время порождающими опыт. Однако, как и прежде, из песка веревку не сошьешь, а без предположения о достоверности этих сверхэмпирических максим «опыт» рассыпается в пыль.⁷ Они – мировой цемент. Я доказал это в процитированном отрывке, и важность моего доказательства была признана, к моему удовлетворению, Иоганном Фолькельтом, в частности, в его очень интересной книге «Erfahrung und Denken» p. 101 ff.

Что касается строго научного опыта, то к нему можно добавить многое другое. Так, разум добавляет всю математику с ее аподиктической, надэмпирической определенностью. Опыт никогда не сможет научить нас тому, что все законы геометрии, арифметики и форономии строго действительны во все времена и во всех частях бесконечного пространства, просто потому, что весь человеческий опыт ограничен конечными вещами и никогда не может охватить бесконечное пространство и бесконечное время. Мы предполагаем это, мы исходим из этого априори. Без этого эмпирическая наука была бы невозможна. Кто бы из эмпиризма не захотел предположить, допустить, потребовать a priori, что вся система математических истин должна быть всегда и везде действительна, что, напр. что во всех точках земного шара и во все времена 7 +5 = 12 или квадратный корень из 4 = 2, или что прямая линия должна быть кратчайшим путем между двумя точками; Тот, кто всерьез захочет оставить открытой возможность того, что в мире и во все времена могут существовать области, где при сложении 5 вещей и 7 вещей получается 14 или 15 вещей, где не прямая, а кривая линия будет кратчайшим путем между двумя точками, и не плоскость, а другая поверхность будет наименьшей площадью между тремя точками, – для него мир будет не природой, а иррациональным колдовством и ловкостью рук. Эти законы, по выражению Канта, «предписаны разумом природы». Это, как соглашается Юм с Лейбницем, aeternae veritates, или, как я бы сказал, метакосмические, сверхэмпирические законы мира. – Научная картина мира, особенно математическая наука о природе, возможна только в том случае, если мы принимаем в качестве конечного основания различие между покоем и движением. Основанием различия между покоем и движением является абсолютное, неподвижное пространство, по отношению к которому тело или частица тела может в любой момент времени занять вполне определенное положение и либо сохранить, либо изменить свое место. Представление об этом абсолютном пространстве заложено в организации нашей способности восприятия, даже если оно приходит в ясное сознание только при зрелом размышлении. Точно так же и ньютоновское абсолютное время, которое течет равномерно (Tempus absolutum, quod aequabiliter fluit); безразлично, идут ли часы вперед или назад, ускоряется или замедляется движение планет, медленнее или быстрее проходят наши мысли.

Второй раздел. – (Естественное право и моральное право – содержательная обусловленность морали – Автономия – Свобода)

Познание и воление, intellectus et voluntas, – это две отдельные, принципиально различные функции, которые соотносятся друг с другом примерно так же, как зритель, сидящий в театре, с актером, выступающим на сцене; Но они связаны в точке единства недоступным дальнейшему объяснению союзом лиц, который может быть истолкован в лучшем случае телеологически; это функции одного и того же субъекта, который, с одной стороны, в качестве познающего ««Я»» постигает эмпирически данный мир как предмет через представления и понятия, а с другой стороны, в качестве волящего «Я»» активно вмешивается в мир и ход событий, чтобы осуществить свои намерения, реализовать свои цели. Эта дихотомия и дуализм познания и воления, коренящиеся в нашей природе, указывают на то, что задача трансцендентальной философии должна быть разделена на две специальные проблемы, между которыми должен существовать определенный параллелизм. Нахождение априорных условий эмпирически данного является в целом исследовательской задачей трансцендентальной философии; как критическая философия, в отличие от догматической, она ищет предпосылки эмпирического не в будущем, а в этом мире, не вне нас, а в нас самих. Эмпирически данное нам – это прежде всего наше мировоззрение или миросознание, и здесь она восходит к исходным познавательным нормам и познавательным законам, в соответствии с которыми возникает для нас общий феномен существующего мира; Показано, как через синтез многообразия чувственных впечатлений, при очень существенной помощи «продуктивного воображения» и, как я уже добавил, следуя изложенным выше максимам интерполяции, для «Я» возникает образ окружающей нас и претерпевающей временные изменения реальной природы, которая остается тождественной самой себе при смене всех деталей. До этого момента трансцендентальная философия носит теоретический характер.

Но эмпирически нам дана не только природа, но и сугубо личный внутренний мир; и если субъект как представляющий, осознающий «Я» стоит как зритель перед явлением природы, произведенным его собственными образными функциями, то он видит себя как желающее и действующее, активное, практическое «Я», в каждый момент своей жизни сталкивающееся с большинством способов действия, физически равно выполнимых для него, но исключающих друг друга в действительности, между которыми он должен выбирать и принимать решение. В этом выборе и решении проявляют себя определенные законы, из которых одно действие рекомендуется как желательное, другое отвергается как неправильное. Эти законы, данные во внутреннем опыте, также, несомненно, основываются на некоторых априорных условиях, которые трансцендентальная философия также должна вывести.

Трансцендентальная философия также должна искать их, и здесь она становится практической.

Существует, однако, несколько различных видов ценностных суждений или стандартов ценности, которые противоречат друг другу и с помощью которых можно хвалить или порицать, признавать или отвергать человеческие поступки; но высшим, абсолютным, безусловным стандартом ценности является, по общему мнению, тот, который выражается предикатами добра и зла, правильного и неправильного. Именно с такого рода оценкой, являющейся объектом этики, трансцендентальная философия должна иметь дело, в частности, с практической точки зрения; ее условия» priori» она должна, по всей видимости, выявить. Кант стремился очень тщательно установить параллель между этикой и теорией познания. Практический разум составляет точный аналог и побочный элемент «внутреннего» (теоретического) разума, а теоретическое априори должно соответствовать практическому априори. Источник познания лежит там же, где и источник законов воления, – в «Я», в субъекте, в нашей собственной природе, в скрытом ядре и таинственной глубине нашего собственного существа. Критика чистой религии и следующие за ней «Пролегомены ко всякой будущей метафизике» по содержанию и структуре соответствуют Критике практической религии и предшествующему ей «Основанию метафизики нравов». Параллелизм очевиден уже в «совершенно конгруэнтной» форме вопроса. Если там речь шла о том, «что есть знание?» и «как возможно знание?», то здесь – о том, «что есть мораль?» и «как возможна мораль?» Как и там, мы исходим из опыта в обычном смысле слова, то есть из эмпирического знания о существующем мире, но затем в аналитико-регрессивном ходе мысли возвращаемся к его субъективным основным условиям, благодаря чему появляется интеллектуальный аппарат чистых форм восприятия, чистых понятий рассудка, принципов чистого разума, короче говоря, форм знания» priori»; Таким образом, этический опыт, моральное сознание, эмпирическая мораль здесь предполагаются, а затем аналитически регрессивным путем выводятся из априорных предпосылок морали; но они, как и высшие условия познания, чисто формальны, а содержание, материал даны posisriori. Здесь Кант впервые обнаруживает, что нравственные законы, в отличие от всех других практических предписаний, правил благоразумия, технических регламентов и т.д., являются категорическими, а не гипотетическими императивами, поскольку они предписывают образ действий, норму или максиму, безусловно ценную и волевую, но не просто условно ценную, а именно как подходящее средство для достижения цели, лежащей вне их. Если бы, как предполагает эвдемонизм во всех его особых формах и вариациях, счастье было конечной целью нашего воления и действия, то моральные законы деградировали бы до гипотетических императивов и тем самым лишились бы той безусловной обязательности, которая возвышает моральный закон или императив над всеми эгоистическими правилами благоразумия. Категорический императив, который, в отличие от эмпирических правил целесообразности, имеет характер и достоинство практической необходимости и обще значимости для всех разумных существ, является синтетической пропозицией a priori и, как и теоретические принципы чистого разума, чисто формальной пропозицией. Специфическим нравственным чувством является уважение к закону как таковому, вытекающее из незаинтересованного ценностного суждения, не искаженного и не подкупленного никаким эгоизмом. Отсюда высший принцип практического разума: «Всегда поступай так, чтобы ты мог желать, чтобы максима твоих действий была возведена в ранг общего закона для всех людей».

Законодателем моральных законов является не кто иной, как наш разум, независимый от чувственно-эмпирических импульсов, и поэтому позиция подлинной, критической морали – это позиция автономии, а все гетерономные моральные системы, т.е. те моральные системы, которые стремятся вывести моральные законы из авторитета, отличного от чистого суждения о ценности, должны быть отвергнуты как ложная мораль и аберрация. Независимость от эгоистических интересов и побуждений, независимость от открытого или тайного стремления к счастью, независимость от склонностей и отвращений, от надежд и страхов, независимость также от церковных догм и метафизических догм – это и есть автономия. Воля называется доброй, когда она повинуется самозаконному закону, признаваемому ради нее самой, и злой, когда она нарушает этот закон вопреки своей совести. Из автономии и категорического императива Кант выводит, в соответствии со знаменитым «Можно, потому что должно», свободу воли как высшее основное условие возможности нравственного сознания; а поскольку эту свободу нельзя найти ни в причинно-необходимом ходе природы, ни в действиях эмпирического характера, последовательно определяемых причинами, он наделяет ею «интеллигибельный» характер человека, который скрыт за эмпирическим характером. При этом Кант связывает старое традиционное школьное понятие высшего блага (summum bonum) со своим определением разума как способности формировать трансцендентальные идеи путем умозаключения от данного обусловленного к необусловленному, учение о других «постулатах практического разума» и строит на этом свою моральную теологию, которая, как критическая вера в разум, должна занять место разрушенной им теологической морали и догматической метафизики высшего. – Этот поистине монументальный ход мысли, пожалуй, произвел на большинство современников и ближайших последователей Канта еще большее впечатление или, во всяком случае, имел для них еще больший смысл, чем трудные, темные, заумные, запутанные изыскания «Критики чистого разума». Именно благодаря ему Кант стал в глазах многих этическим реформатором человечества, именно благодаря ему И. Г. Фихте написал восторженные слова: «Философия Канта сейчас – лишь маленькое горчичное зерно, но из него должно вырасти дерево, которое осенит все человечество; оно должно породить новое, лучшее, более благородное поколение». Но и у него нашлись противники и критики. Его критиковали бесчисленное количество раз и с самых разных точек зрения – от Шиллера до Шлейермахера, от Шопенгауэра до Гербарта и т. д. – Кто-то обижался на то, что Кант в своем непримиримом ригоризме категорически запрещает любые склонности, даже склонности к идеально-прекрасному, перед лицом жесткого и строгого долга. Критикуют, что Кант устанавливает моральный принцип, который является чисто формальным, т.е. лишенным содержания, и лишь искусственным окольным путем пытается вложить в него содержание. Противоречие обнаруживается в том, что сначала он строжайшим образом разделяет добродетель и счастье в «Аналитике кн. V., но затем в «summum donum» они вновь соединяются. «Императивную форму» этики Канта упрекают в ошибке, которая, конечно, основана на своеобразной близорукости; ведь всякая этика должна устанавливать императивы для воли, так же как всякая логика устанавливает императивы для рассудка. Утверждается, что высший принцип практического разума Канта фактически сводится к «quod tibi fieri non vis, alteri ne feceris» и скрыто апеллирует к эгоизму, спекулирующему на взаимности. Моральную теологию приписывают тайному приверженцу eiroulus vitiosus и представляют как неуместный вброс догматической метафизики сверхчувственного, ранее опровергнутой самим Кантом. – Насколько обоснованными могут быть подобные возражения, здесь не обсуждается; мы воздерживаемся от антикритики. С другой стороны, как и в первом, теоретическом, разделе этих рассуждений, не связывая себя буквой Канта, мы хотим в этом втором, практическом, разделе подвергнуть самостоятельному рассмотрению некоторые наиболее существенные основные положения трансцендентальной философии.

Естественное право и моральное право

Согласно первоначальному значению слова, закон, νομος, lex, означает человеческий устав, установленное человеком должное или недолжное, общее положение позитивного или негативного характера, посредством которого повелевается или запрещается, требуется или запрещается целый однородный класс действий. Таким образом, изначально слово «закон» имело гражданское, юридическое, политическое, даже религиозное и священническое значение, которое оно сохранило до сих пор как в народном, так и в научном обиходе. Однако впоследствии, а точнее, уже в ранние времена, когда человек понял, что процессы в физическом мире, прежде всего движения небесных тел на небе, а затем и процессы на земле, протекают не без правил и чисто случайно, а в соответствии с неизменными правилами места, это слово с помощью очевидной метафоры было перенесено и на природу, и люди стали говорить о природных законах, при этом, однако, сразу бросается в глаза то отличие, что если законы, данные человеком, очень часто нарушаются, то законы природы очень часто нарушаются.

Законы, данные человеком, очень часто нарушаются, в природе же среди бескорыстных тел царит только рабское послушание, а бунта никогда не бывает. Так было уже в классической древности, которая, начиная с астрономических и музыкальных открытий пифагорейцев и кончая законом рычага Архимеда, насчитывает значительное число важных законов природы, νομοι της φυσεως, leges naturae, и сразу же облекла их в ту строгую математическую форму, которую мы и сегодня должны признать правильной и образцовой. В силу всеобщей, последовательной закономерности событий природа – не хаос, а космос. Высшим, наиболее всеобъемлющим из всех законов природы является закон причинности; все остальные законы – lex inertiae, закон параллелограмма, закон тяготения, законы преломления света, распространения звука и т.д., словом, законы механики, физики, химии и физиологии – подчинены ему как частные случаи. Если теперь сравнить закон природы с законом морали, возвращаясь к первоначальному смыслу этого слова, то последний предполагает отсутствие свободы и невозможность поступить иначе, а второй – свободу и возможность поступить иначе.⁸

Естественный закон был бы бессмысленным, если бы природа могла действовать иначе, чем это выражено в формуле закона; это правило без исключений; моральный закон, напротив, был бы бессмысленным и заповедь абсурдной, если бы человек не мог также действовать иначе, чем того требует закон; это правило со многими исключениями. Но, кроме того, при несколько более глубоком самоанализе и самонаблюдении обнаружилось, что жизнь души человека протекает не без правил и не случайно, а по определенным правилам, и что в ней обнаруживается двойной, отчасти противоречивый, несовпадающий закон. Человеческая воля, как и человеческий разум в целом, также подчиняется естественным законам, не меньшим, чем материальная природа, и даже психологическим естественным законам, например, законам ассоциации и воспроизводства, с помощью которых временной ход состояний души направляется, управляется и регулируется так же, как ход планет управляется законами астрономии. Но этим естественным законам мышления и воления, по которым, собственно, и протекает наша духовная жизнь и исследование которых является задачей психологии, в человеческом сознании странным образом противостоит система нормальных законов, по которым должно осуществляться мышление и воление. Мы различаем в себе правильное и неправильное воление и мышление, ошибку от истины, заслугу от недостатка; мы требуем одного и отвергаем другое; мы действуем в соответствии с определенными нормами, исследование которых является задачей этики и логики.

И здесь каждый не совсем поверхностный мыслитель сталкивается с великой проблемой и загадкой. Конечная причина этого чрезвычайно странного, по сути дела, противоречивого явления, когда идеальная система нормальных законов, заповедей, требующих соблюдения, противопоставляется ходу нашей психической жизни, управляемой психологическими законами природы, кроется в том загадочном, необъяснимом, при всей своей обыденности, обстоятельстве, что человек отнюдь не поглощен без остатка временным течением своих психических состояний, а поднимается над собой, выходит из потока психических событий, сталкивается со своей собственной психической жизнью, со своим мышлением, желанием и действием как судьи, бывает то доволен, то недоволен собой, делает свои мысли, части и мнения, решения и поступки предметом своей самовозрастающей критики. Как вообще возможно такое самобичевание и самоосуждение?

Однако, понятно или нет: это действительно так! И если бы человек не был сам себе судьей, если бы он не судил себя, не критиковал, не предъявлял к себе требований, соблюдение которых он восхваляет, а несоблюдение которых он отвергает, то он был бы не человеком, а, несмотря на все его прочие достоинства, невменяемым существом, до которого, как известно, он действительно деградирует в пьянстве, в гипнозе, в различных патологических состояниях психического расстройства. Это уже указывает на одну из самых серьезных и загадочных антиномий, на кардинальную проблему метафизики, о которой речь пойдет ниже. Во всяком случае, возможность этики, как и логики, основана именно на этом обстоятельстве. Если бы мы подчинялись только естественным законам психологии, то не было бы ни разницы между добром и злом, ни разницы между добром и злом.⁹ Однако причина как этической, так и логическойνομοθεσια остается пока окутанной мраком.

Истина столь же глубока, сколь и проста, когда Кант говорит нам, что этика занимается не причинами, по которым что-то происходит в действительности, а законами того, что должно происходить, даже если это никогда не происходит». Действительно! В этих нескольких словах сжато и кратко изложена суть всякой нормы, суть всякого идеала, вся, огромная разница между нормальным законом и законом природы. Несовершенная реальность редко приближается к идеалу, но идеал, даже если бы он никогда не был достигнут, стоит твердо. Если бы все грехи и пороки вдруг вылезли из своих тайников, зрелище было бы ужасным, а если бы сразу проявились все корыстные и бесчестные мотивы, лежащие в основе, казалось бы, высокоморальных поступков, то картина была бы, конечно, не очень назидательной. Но этику это не опровергнет так же, как логику можно опровергнуть, вскрывая все ошибки рассуждений и заблуждения мира. Ведь мы имеем дело с тем, что должно произойти, даже если это никогда не произойдет.¹⁰

И та, и другая обращены к нам с заповедями. Этика говорит нам, как поступать, логика – как делать суждения и выводы. Закон противоречия – это категорический императив для разума.

Cодержательная обусловленность морали

Обычаи и традиции, нравы, законы и права народов мира, вообще мнения и понятия людей о том, что законно и незаконно, что хорошо и что плохо, показывают нам, как это достаточно часто отмечалось мыслящими людьми древности и современности, такое разнообразие и такое противоречие, что consensus communis по вопросам морали, так часто утверждаемый или, по крайней мере, требуемый другими, едва ли может с ними примириться; из которых не только легкомысленные софисты вроде Калликла и Фрасимаха, но и вполне серьезные философы делали выводы, грозящие разрушить нравственное сознание. Этнология, психология народов и история культуры дают нам в этом отношении пеструю массу материала со всех сторон и концов, а если принять во внимание все обычаи и безнравственности, обычаи и злоупотребления, господствовавшие или господствующие в то или иное время и в том или ином месте, от бесчеловечного каннибализма караибов и ирокезов до пресловутой голубиной смекалки жителей Отаэити, от мерзостей служения Молоху до сурового аскетизма буддийских монахов, то перед нашими глазами развернется такая нравственная путаница, которую можно сравнить разве что с вавилонской путаницей языков. Монтень и вслед за ним Локк, первый в скептическом, второй в эмпирическом смысле, решительно указали именно на эту огромную разницу в нравственных понятиях, в силу которой не может быть и речи о врожденности нравственных предписаний, максим и принципов. С другой стороны, Лейбниц и И. И. Руссо, тем не менее, пытались условно или безусловно отстаивать consensus communis. В «Новых сочинениях», 1. I, гл. 2, Лейбниц ссылается на то, что самая многочисленная и нравственно здоровая часть человечества, восточные люди, греки и римляне, библийцы и алкоранцы, полностью согласны в неприятии некоторых мерзостей, и утверждает, что основы морали, как и принципы логики и математики, являются врожденным достоянием человечества; врожденным, но не как сознательное знание, а бессознательно как «добродетельное знание» (connaissance virtuelle).

Руссо в «Эмиле», 1. IV, с известным красноречием, пленяющим как диалектической беглостью, так и душевной теплотой, опирается на авторитет врожденной совести и разражается ораторской апострофой: «О Монтень, ты, который всегда с такой гордостью хвалился своей откровенностью и любовью к истине, будь искренен и правдив, если это вообще возможно для философа, и скажи мне, есть ли на свете страна, где считается преступлением держать слово, быть добрым, благожелательным и благородным, где честного человека презирают, а неверного почитают?» – Впрочем, Монтескье уже сделал первоначальную, хотя и поспешную и неадекватную попытку в «Жизнеописании» вывести это различие в обычаях, законах и понятиях о морали из местных условий, таких как климат, почва, жара и холод и т. д.

Тот, кто сейчас рассмотрит этот великий вопрос с должной нравственной серьезностью, далекой от всякого легкомыслия, но в то же время с ясным, реалистическим пониманием знатока человеческой природы, придет к выводу, что все содержание нашей нравственности действительно обусловлено, что оно зависит от физических, климатических, анатомо-физиологических, психологических и психофизических природных условий, наконец, от физико-духовной организации человека. Для существ совершенно иной организации, совершенно гетерогенной нашей, существовала бы и совершенно иная мораль, совершенно несопоставимая и гетерогенная нашей, о возможной природе которой, пожалуй, не лишне было бы порассуждать. Ведь дух не парит, как воздушный шар, в свободном эфире, а весьма ощутимо привязан к вполне материальной телесности, к телу с глазами и ушами, с руками и ногами, с желудком и некоторыми другими органами, к телу, которое составляет осязаемую основу наших желаний и хотений и не может быть проигнорировано даже самым абстрактным идеализмом. Именно отсюда проистекают его потребности, желания и побуждения, такие как голод, жажда и многое другое. Мы действительно не являемся развоплощенными духами, ангелами без земных останков. Этот телесный организм, выделяющий пот и слезы, желчь и другие соки, является также источником наших желаний и удовольствий, нашей боли и страданий; с его возбудимой нервной системой он является носителем нашей низшей и высшей инстинктивной системы. Именно отсюда определяется содержание нравственности.

Если бы человек вообще не испытывал потребности в пище, не испытывал голода и жажды, то не было бы собственности и воровства; заповедь «Не укради» была бы бессмысленной. Если бы у человека не было инстинкта спаривания и злых частей, то не было бы ни брака, ни прелюбодеяния; целомудрие было бы не заповедью, а невозможным понятием. Если бы человека, подобно рабочим пчелам и муравьям, устраивала только беспокойная деятельность и он не хотел бы жить без трудолюбия, то праздность и лень не были бы пороками, а противоположность им не была бы добродетелью. Если бы человек был существом, совершенно не подверженным влиянию разума, только ясно познающим, руководствующимся исключительно разумом, то самоконтроль, умеренность, самообладание, è-sxpàl» à были бы лишними постулатами. А если бы природа так странно создала человека, что жизнь для него была бы не наслаждением, а наоборот à невыносимым мучением, а смерть – «целью, которую надо горячо желать», то убийство было бы не нарушением, а в высшей степени достойным поступком.

Достаточно того, что все содержание нашей морали обусловлено физико-духовной организацией человека, и для существа совершенно иной организации, совершенно гетерогенного нашему, должна была бы действовать и совершенно иная мораль, несопоставимая и гетерогенная нашей. Но если отбросить такие чисто фиктивные, воображаемые возможности, которые как бы притягиваются только для упражнения мысли, и ограничиться реальным типом человеческого вида, данным как факт, то все же очевидно, что именно от внешних, относительно случайных природных условий функционально зависит содержание наших нравственных требований, модельных представлений и идеалов. Так, например, чрезмерное употребление пищи в жарких тропических странах, по нашим европейским понятиям, считалось бы животным пороком, а в ледяных полярных областях – чем-то вполне естественным и рациональным, нравственно безупречным. Или если бы природа повсеместно производила больше мужчин, чем женщин, то это была бы не моногамия, а полиандрия; если же, наоборот, она производила бы больше женщин, чем мужчин, то полигамия была бы единственным естественным и, вероятно, единственным морально оправданным институтом. Отсюда следует, что если и существуют какие-либо моральные законы, имеющие универсальную силу, т.е. нормативную значимость для всех разумных существ, организованных по человеческому типу, то это могут быть только формальные принципы; точно так же, как законы логики, например Principium contradictionis, являются чисто формальными предписаниями. Поэтому то, что «высший принцип практического разума» Канта представляет собой чисто формальный принцип, из которого нельзя вывести только материальные и содержательно определенные обязанности, добродетели, моральные законы и заповеди, – отнюдь не достойный осуждения недостаток, а скорее закономерный результат мудрого и глубокого прозрения. К нему необходимо добавить опыт, который дает материал. Однако принцип «Всегда поступай так, чтобы можно было желать, чтобы максима твоих действий была возведена в общий закон» не является моральным законом, достаточным для выведения конкретных моральных заповедей.

Но он является надежным критерием моральной правильности наших желаний и действий, так же как чисто формальный принцип противоречия, этот высший принцип логики, является незыблемым критерием логической правильности нашего мышления. Высший принцип практического разума“ предписывает нам при всех конкретных, эмпирически данных обстоятельствах желать только то, что достойно быть желаемым по нашему собственному, не подкупленному „Я"измом убеждению. Иными словами, это заповедь последовательной совестливости, и в этой заповеди заключен высший нравственный постулат.

Знаменитые три требования Ульпиавуса «honeste vive; neminem laede; suum cuique tribue!» содержат в себе в развернутом виде принцип обязанности по отношению к себе, принцип человеколюбия и принцип справедливости; но они, как сразу видно, носят чисто формальный характер и ожидают определенного содержания от опыта, от эмпирически данных обстоятельств.

Автономия

Как время существует только для устанавливающего время, представляющего время «Я», которое фиксировано в потоке событий, и как пространство существует только для «Я», которое представляет себе пространство и пространственно локализует свои впечатления от субъективного пространственного центра, так и ценности существуют только для «Я», которое оценивает, ценит, хвалит и порицает. Без этого «я» в мире не было бы ни добра, ни зла, ни добра, ни зла, ни добра, ни зла, ни добра, ни зла, ни добра, ни зла, ни добра, ни зла, ни добра, ни зла, ни зла, ни зла, ни красоты, ни безобразия, а все вещи были бы просто бесценными, безразличными, – Αδιαφορα. Как говорит Гамлет: «Сам по себе не есть ни добро, ни зло; мысли человека делают его таковым».¹¹

Таким образом, источник этической, логической и эстетической νομοθεσια находится внутри нас, а не вне нас. Внутри себя мы носим невидимое мерило и барометр, с помощью которого отличаем похвальное от непохвального, заслугу от вины, добродетель от греха, святость от нечестия, как в пробирной книге золото от золота дурака. «Я» является законодателем нравственного мира. Оно противопоставляет себя судье поступков и действий всего человечества, а также своих собственных поступков и мыслей. Это позиция автономии. Кто может поверить, что ценностно-оценочное, ценностно-судейское, ценностно-оценочное «я» – это просто резонатор, просто эхо, просто «рецептор», просто пустая полость, из которой слово за словом вылетает эхо того, что вызывается в нее извне? Разве оно не спонтанное, не самодействующее, не творческое? Если бы оно было только эхом, то не имело бы вообще никаких ценностных оценок и было бы не только моральным induis, rsss, но и моральным нулем. Да – это надо сказать открыто – судейское место над Богом и конкуренцией находится внутри нас, что, помимо всего прочего, может требовать и теодицеи. – Судейское место над Богом и конкуренцией – Однако эта дерзкая, гордая, перед лицом человеческой слабости кажущаяся смелой, почти кощунственная точка зрения все же нуждается в пояснительном комментарии; А пока добавим лишь, что под этим законополагающим «я» мы ни в коем случае не понимаем эмпирическое, крайне ошибочное «я», которое плохо проходит проверку перед нашим собственным суждением о ценности, но только «лучшее «я», обитающее в глубине нашего существа, сократовский даймонион¹², который восседает в суде над эмпирическим «Я», этим грешником, и сопровождает нас на протяжении всей нашей многообразной жизни, как стоящий орган сопровождает мелодию, идущую сквозь время.

Если посмотреть открытыми глазами, не ослепленными оптимистическими иллюзиями, на реальное состояние человеческого общества со всеми публичными и тайными грехами, преступлениями и проступками, в которых врач, священник, духовник, судья и адвокат имеют самое непосредственное представление, если увидеть, как пьянство, Venus vulgivaga и другие пороки распространяют свой коварный яд повсюду, как безжалостный эгоизм, обычная жажда удовольствий, стремление к деньгам, власти, чести и престижу, а также зависть, ненависть и ревность, а затем и грубая, дикая жажда драки, подстрекающая к смерти, являются движущими мотивами, которые играют повсюду под покровом и лишь внешне несколько приглушены, завуалированы и ограничены страхом наказания; Если также оставить в стороне славный ход так называемой мировой истории с ее хваленым прогрессом, эти непрекращающиеся войны и кровавые конфликты между расами, нациями, государствами и городами, борьбу и ненависть партий, сословий и общественных классов, манию величия цезарей и мировых завоевателей, тиранию сильных, угнетение слабых, массовые убийства на полях сражений, лживые искусства, уловки и интриги, жестокости и акты насилия, лжесвидетельства, предательства и вероломства, которые часто совершаются даже под знаменем религии и во имя «цивилизации», и о которых Макиавелли в «Принципе» рисует картину, столь леденящую в своей холодной объективности и вместе с тем столь верную природе; – Тогда приходится с горечью признать, что реальность, к сожалению, бесконечно отстает от идеальных требований и нравственных предписаний морали, что эти этические идеалы витают так же недостижимо высоко над действительной волей и поступками людей, как теоретический идеал всезнания витает над конкретными ограничениями и погрешностями человеческой науки.

Каждый, даже относительно лучший в нравственном отношении человек, а тем более он сам, тем яснее осознает, чем серьезнее изучает себя, что сам он почти никогда не бывает таким, каким должен быть. Между идеалом и реальностью лежит пропасть, широкая как небо. Но откуда берутся эти идеалы, парящие так высоко над обыденной реальностью, по сравнению с которыми состояние человеческого общества, вся история человечества и наши личные поступки так сильно отстают от того, что «должно быть, даже если этого никогда не будет»? Из-за внешнего авторитета? Нет!

Они исходят от нас самих, из таинственных глубин нашего внутреннего мира, от нашего собственного морального суждения, нашего «лучшего Я», которое, пока мы с собой, тихим, но очень слышным голосом говорит нам, что самодовольство основано на близоруком самообмане и что эмпирическое Я, страдающее бесчисленными недостатками и слабостями, должно неустанно стремиться к цели, которая никогда не лежит ниже его, но всегда парит над ним. Без этого самозаконодательства или автономии морального разума в мире не было бы разницы между добром и злом, так же как без логического самозаконодательства теоретического разума не было бы разницы между добром и злом. Все гетерономные моральные системы, которые хотят основывать моральные заповеди на повелении и воле какого-либо правителя, или на общепонятном благе, или на всеобщем стремлении к счастью, или на appetitus socialis, или на чем-то еще, являются ложными. Они не знают истинного источника морали, которым может быть только наше собственное чистое, незаинтересованное суждение о ценности, не подверженное влиянию других мотивов.

Здесь, однако, в практической области начинают возникать очень похожие опасения и возражения, как и в первом разделе данного рассмотрения в области теории. Против автономии, этического самозаконодательства и самозначимости ценностного «Я» (доведенного у Фихте до крайности этического солипсизма) можно было бы написать и «Clavis Fichtiana», и она не уступала бы по силе сатирического воздействия и уничтожающей иронии той, что написал Жан Поль. Можно указать на зависимость человека от суждений других людей, на ту силу, которую оказывают на моральные суждения человека пример и образец, воспитание и обучение в семье, школе и церкви, вся среда, в которой человек рождается и растет, словом, все то, что обозначается французским словом «среда» (le milieu). Обычай, привычка, образ мыслей народа и времени прививаются каждому человеку с рождения; влияние общественного мнения и нравственной традиции на сознание человека является очень сильным определяющим фактором; незрелость ребенка получает нравственные предписания извне, как молоко матери и родной язык, а человек, выросший, как Каспар Хаузер, в полной изоляции, был бы tabula rasa как в нравственном, так и в теоретическом отношении в соответствии со своими современными знаниями. Можно также указать на хрупкость бедного «я» перед лицом фихтеанского перегруза «я», на огромные различия в моральной предрасположенности индивидов, вплоть до врожденной злобы и жестокости, вплоть до полного морального безумия, которое реально существует, даже если мозги-разрушители Ломброзо – миф. Чем был категорический императив для Нерона, для Чезаре Борджиа и других мерзостей? Расщепления «Я»», нарушающие единство когнитивного сознания.

В практическом плане им соответствуют болезненные, патологические состояния волевого «я», при которых не только временно отменяется и прерывается идентичность действующего субъекта, но и затуманивается и искажается его нравственная оценка, заглушается или сбивается с пути индивидуальная совесть даже в случае непрерывного самосознания. Психическое помрачение, душевная болезнь, безумие могут поразить любого, даже самого лучшего человека. Мы переносим бодрствование и сон, сознание и бессознательное в их чередовании, как день и ночь, как солнце и дождь, как прилив и отлив, и ничего не можем изменить «спонтанно». А как же самозаконодательство самоценного «Я»? Все – там – бесспорно правильно и истинно. И все же происхождение ценностей лежит в не-, а не в отрыве от не-; и все же, вопреки столь серьезным возражениям, точка зрения автономии может и должна быть сохранена как неизбежная предпосылка подлинной нравственности. Для этого, однако, необходимо придать всему вопросу тот телеологический поворот, который уже был сделан (с. 36) в теоретической области. Конечно, о морали и моральном суждении можно говорить только в отношении здравомыслящего человека, но не в отношении безумца; идиот, кретин, человек, страдающий бешенством или первичным помешательством, имеет столь же мало моральных суждений и столь же мало подвержен моральному суждению, как и бессознательный камень. Но если теперь предположить наличие способности к суждению, то основной вопрос этики можно поставить так: «Каким должен быть человек, чтобы он мог в полном этическом смысле отличать хорошее от плохого, правильное от неправильного?». И ответ на этот вопрос может быть только таким: Только тогда и только тогда нечто является морально добрым или злым, абсолютно похвальным или абсолютно предосудительным для человека, если он сам, безотносительно к какому-либо внешнему авторитету и без всякого «Я"изма, признает это в силу своего чистого ценностного суждения как внутренне желательное или предосудительное.

Теперь немедленно обратитесь внутрь себя,

И вы обнаружите внутри себя центр,

В котором не может сомневаться ни один благородный человек.

Там вы не пропустите ни одного правила,

Ибо независимая совесть

Солнце нравственного дня твоего.

Гете.

Каждый человек, конечно, нуждается в нравственном воспитании не меньше, чем в «интеллектуальном», и, в сущности, наставляется достижениями целых веков. Но даже если заповедь, переданная нам и рекомендованная другими, признается и принимается нами как правильная, это признание и одобрение должны, если мы хотим говорить о подлинной нравственности, в конечном счете основываться на нашем собственном бескорыстном ценностном суждении. Никто, даже самый великий, не может заставить меня считать что-то хорошим или плохим; только я сам, по собственной инициативе, должен признать это хорошим или плохим; только тогда это хорошо или плохо для меня. – Пророки, мудрецы, законодатели и святые, такие как Христос или Моисей, Зороастр, Конфуций или Будда, – это те редкие люди, которые, обладая необычайной глубиной и чистотой нравственных суждений, открывают в себе идеалы и образцы, которым затем подражают многие другие люди и заново открывают в своей собственной груди как неписаный закон. Если Будда проповедует отказ от мира, а Христос – примирение, мир и любовь, то признание этих учений их последователями является нравственным благом в той мере, в какой их собственное суждение о ценностях согласуется с суждением этих наставников.

Поэтому каждая эпоха, не только эпоха Ликурга и Солона или эпоха великих римских юристов, имеет призвание к законотворчеству. Ни одна эпоха не обязана незыблемо стоять на том, что было передано по наследству. Многое устарело, и над сменой поколений возвышается независимое суждение о ценности.

В этом смысл и неотъемлемое право позиции моральной автономии.

Свобода

Без автономии, т.е. без самостоятельного ценностного суждения личности, нет подлинной морали, а есть лишь слепое повиновение приказам начальства. Без свободы, однако, нет ни автономии, ни морали. Если свободу воли нельзя предположить ни в каком смысле, свободу в отличие от явной причинной необходимости, с которой личная жизнь души протекает по психологическим законам природы и имеет место во времени; тогда «нравственный закон» опускается до иллюзии в сравнении с единственно господствующими законами природы, тогда ответственность за наши поступки и тяготы – напрасное заблуждение, различие между заслугой и виной – субъективная фантазия, а нравственное суждение о ценности вместе со всем нашим нравственным сознанием основано на великом самообмане. И таким образом, анализируя моральное сознание, мы неизбежно подталкиваемся к той давно таящейся на заднем плане загадке, которую Дэвид Юм назвал «самым спорным предметом самой спорной науки – метафизики»,¹³ перед лицом которой Вольтер разразился недовольно-скептическим восклицанием «triste sujet, sur lequel le plus sage craint meme doser penser!»,¹⁴ и которую Кант характеризует сильными словами «эта трудная проблема, над решением которой тщетно трудились тысячелетия».¹⁵

Если, однако, подходить к этой великой проблеме, которая бесконечно часто обсуждалась, то прежде всего следует хорошо учесть, что в ней метафизический и психологический вопросы особым образом переплетаются в узел. Метафизический вопрос о реальном существовании и жизнеспособности свободы, т.е. о ее совместимости с каузальной естественной необходимостью всех событий, можно поначалу «несерьезно отодвинуть», ограничившись лишь психологическими фактами и непосредственными свидетельствами внутреннего опыта. Но тогда совершенно несомненно, что каждый психически нормальный, здравомыслящий человек, пока он в здравом уме, действительно обладает сознанием свободы, какой бы метафизической концепции мира он ни придерживался в теории. Даже самый решительный, самый убежденный детерминист обладает этим сознанием, безоговорочно сопровождает им все свои разумные действия и решения на каждом шагу и не может философски выкинуть его из мира. Свободу можно отрицать, а сознание свободы – нет. Поэтому можно теоретически, как чистый натуралист, объяснить течение жизни души как вторичный побочный продукт и соучастник мозговых процессов, происходящих с каузальной необходимостью по физическим, химическим и физиологическим законам природы; можно, как Спиноза, сравнить волящего и действующего человека с брошенным камнем, который, внезапно обретя сознание в полете, считает себя свободным и полагает, что может лететь иначе, поскольку причины, заставляющие его лететь по параболической траектории, ему совершенно неизвестны; Можно, как моральный статистик в манере Кю-теле, утверждать, что человек фаталистически сдерживается и управляется во всех своих решениях и действиях общим состоянием общества и социальными законами природы, что воля человека повсюду стеснена и определяется принуждением этих социальных законов; можно говорить о наследственном бремени, вплоть до наследственного помешательства, в силу которого человек фатально предопределен и обречен нести грехи своих отцов; можно, подобно Лютеру в сочинении «de servo arbitrio», отвергать свободу человека, поскольку она несовместима с praescientia et omni [potentia Dei]; Или можно сказать вместе с Кантом, что если бы характер человека и влияющие на него мотивы были полностью известны, то «поведение человека» можно было бы рассчитать на будущее с такой же точностью, как солнечное или лунное затмение. Неважно! Сознание свободы остается у всех, кто способен рассуждать; даже если бы оно было не более чем заблуждением, самообманом и иллюзией. И, вероятно, именно это имеет в виду Лихтенберг, когда однажды делает странное замечание, весьма противоречащее некоторым другим его афоризмам: «Мы знаем с гораздо большей ясностью, что наша воля свободна, чем то, что все происходящее должно иметь причину».¹⁶

Сознание свободы остается, и если сопоставить с ним наиболее распространенные принципы практического познания человеческой природы, то даже в психологической области обнаруживается своего рода антиномия. Вспыльчивый холерик волит и действует совсем не так, как хладнокровная флегма; от грубияна справедливо ожидать не вежливости, от труса – не героизма; ни один здравомыслящий человек не доверит ценный вклад отъявленному негодяю, а если чувственный человек окажется в одной и той же ситуации, то Наедине с красивой женщиной чувственный мужчина окажется в такой же ситуации, как Иосиф в свое время с развратным Потифаром, он, конечно, поступит совсем не так, как целомудренный Иосиф. Темперамент и характер, врожденные и приобретенные черты характера, личные наклонности, влечения, желания и страсти, вся физическая и психическая конституция человека предопределяют ему в каждый момент его жизни волю и действие под принуждением и влиянием мотивов именно так, как это соответствует его личной конституции и его сиюминутному состоянию, и так, как не поступил бы в точно такой же ситуации человек, отличающийся от него самого. Это понимание, заложенное, как известно, в бесчисленных пословицах, относится к простейшим элементам человеческого знания; оно является аксиомой практической мудрости, и каждый опытный человек руководствуется им в общении и отношениях с другими людьми, как механик – законом тяготения и законом рычага. Но сознание свободы все же остается, как и сознание ответственности за свои поступки и поведение, как и нравственная самокритика нашей личной совести. Этот психологический факт, независимо от того, основан он на иллюзии или на чем-то другом, требует психологического объяснения, и, как будет показано далее, такое объяснение в определенном смысле действительно возможно.

Если обратиться к популярному понятию «свобода», то под свободой здесь понимается способность желать и действовать не так, как происходит на самом деле. Если эту «способность действовать иначе» теперь отнести к одному и тому же индивидуально определенному моменту времени в жизни индивида, то возникает концепция свободы индетерминизма, согласно которой воля индивида якобы полностью освобождена от ограничений принципа причинности; таким образом, все решения, действия и бездействия индивида, а значит, и весь его жизненный путь, могли бы сложиться совершенно иначе, чем это происходит в действительности при точно таких же обстоятельствах. Такая точка зрения несовместима с убеждением в строгой универсальности принципа причинности в психологии и в жизни человеческой души, поэтому тот, кто придерживается этого убеждения, должен будет отвергнуть индетерминизм как недальновидный самообман. Тем не менее, как я уже говорил, сознание свободы присуще каждому здравомыслящему человеку, и сознание возможности быть другим никак нельзя отрицать, если не хочешь столкнуться с фактами непосредственного внутреннего опыта. Спиноза, как уже отмечалось выше, ищет объяснение этому загадочному психо-логическому феномену в том, что человек знает, как он желает и действует, но не имеет представления о причинах, «a quibus vel hoc vel illud volendum determinatur»¹⁷.

Однако этого объяснения еще недостаточно, поскольку оно лишь негативно; помимо этого незнания есть еще и нечто позитивное, что Спиноза упускает из виду и о чем мы еще поговорим.

Кстати, каждый, кто хоть в какой-то степени знает себя, кто не остается в плену бездумной наивности ребенка и естественного человека, прекрасно знает, что чувство свободы и чувство зависимости присутствуют в нас очень отчетливо и порой вступают в странный конфликт друг с другом. С одной стороны, я на каждом шагу завишу от внутренних и внешних обстоятельств, так что в любой момент я хочу и делаю только то, к чему меня побуждают обстоятельства, сложившиеся в данный момент; и это чувство зависимости, это непосредственное осознание «решимости нашей воли» может усилиться до того трагического конфликта с самим собой.

Трагический конфликт с самим собой, тот болезненный, даже мучительный конфликт между собственными поступками и собственными оценочными суждениями, который нашел свое классическое выражение в известных стихах:

Video meliora proboque,

Deteriora serquor.

Овидий. Metamorph. VII, v. 20.

С другой стороны, я ежеминутно осознаю, что при точно таких же обстоятельствах, сложившихся в данный момент и влияющих на мою волю, я мог бы желать и действовать совсем не так, как происходит сейчас. Эти два понятия противоречат друг другу, но при этом сосуществуют в нас; здесь мы сталкиваемся с ощутимой антиномией внутри себя.

Откуда она берется? Как это можно объяснить? —

Загадка не разрешается путем приписывания ее другой, столь же великой загадке. Но как справедливо приветствуется как существенное продвижение в понимании, когда кто-то сводит несколько необъяснимых природных явлений к одному необъяснимому первофеномену или признает большинство до сих пор «понятных» природных сил следствиями одной непонятной фундаментальной силы, так и наше понимание будет существенно продвинуто, если нам удастся свести несколько психологических загадок к одной первичной и фундаментальной загадке. Но в данном случае дело обстоит именно так.

Во-первых. Мы обладаем сознанием времени, и в этом, как мы видели ранее, кроется великий парадокс.¹⁸

Ибо время возникает и существует для нас только в том смысле, что чередование внешних и внутренних событий проходит мимо неподвижной точки Я, которая сохраняется в чередовании и остается тождественной самой себе. Как мелодия невозможна без слушателя, который остается тождественным самому себе

Как никакая мелодия невозможна без слушателя, который остается тождественным самому себе, так и никакое время, никакой fluxus temporis невозможен без «Я», которое остается тождественным самому себе. «Я», для которого только и может существовать время и, должно поэтому пониматься как вневременное, как безвременное базовое условие протекания времени.

Мы не можем объяснить этот загадочный факт, но истина заключается в том, что «Я», остающееся тождественным самому себе, не находится во времени, а время находится в нем. «Я» должно как бы полностью выйти из чередования и смены собственных душевных состояний, пропустить их мимо себя, синтетически связать более ранние с более поздними в линейной последовательности и в то же время отличить последние от первых, тем самым возвысившись над собственной душевной жизнью, если мы хотим, чтобы вообще возникло сознание времени. Без тождества «Я» с самим собой все внутренние и внешние события распадаются на разрозненные сиюминутные образы, подобно тому как жемчужины, нанизанные на нитку жемчуга, рассыпаются, как только рвется проходящая через них нить. Как на самом деле возможен этот выход из потока событий, мы не знаем и не понимаем, но это должно быть так, чтобы время, fluxus temporis, изменение вообще стало для нас возможным. Вневременная идентичность «Я» является основным условием сознания времени и в то же время представляет собой первичную загадку.

Во-вторых. Мы обладаем сознанием свободы. «Я» чувствует себя свободным в том смысле, что у него есть ясное сознание возможности при точно таких же, четко определенных обстоятельствах, под влиянием точно таких же мотивов «хотеть и действовать» иначе, чем это происходит в данный момент. Сознание этой «возможности действовать иначе» неизменно присуще каждому разумному существу и не может быть изгнано из мира никаким, сколь бы твердым, убеждением в истинности строгого детерминизма. Если, исходя из безусловной универсальности принципа причинности, мы отвергаем детерминизм как несостоятельную иллюзию, т.е. отрицаем предположение, что в один и тот же индивидуально определенный момент времени «я» могло бы с таким же успехом завещать и делать противоположное тому, что оно завещает и делает, то, поскольку жизнь души находится в состоянии непрерывного изменения и развития, остается открытой возможность того, что тот же субъект при повторении точно таких же обстоятельств может завещать и действовать по-другому. И поскольку теперь, благодаря загадочному тождеству «я», сохраняющемуся при смене событий, субъект сознания всегда считает себя одним и тем же субъектом или, скорее, признает себя одним и тем же субъектом, несмотря на временное изменение и развитие своей душевной жизни, он, в сущности, прав в своем убеждении, не быть принужденным данными обстоятельствами, действующими на него мотивами к данному конкретному акту воли и данному конкретному способу действия, а быть способным при точно таких же обстоятельствах волить и действовать совершенно иначе, чем это происходит именно сейчас, в данный момент. Таким образом, сознание времени, с одной стороны, и сознание свободы, с другой, восходят к одной и той же первичной и фундаментальной тайне, а именно к непостижимому тождеству и постоянству самости, которое одновременно является высшим фундаментальным условием всякого познания и всякого опыта.

Тот, кто, подобно Ньютону, приписывает падение камня, вращение Луны вокруг Земли, вращение планет и комет вокруг Солнца одной и той же фундаментальной силе – тяготению, объясняет с помощью этой редукции эти явления движения, хотя сама фундаментальная сила остается непостижимой, необъяснимой, загадкой. Точно так же и в том же смысле тот, кто приписывает сознание времени, с одной стороны, и сознание свободы, с другой, одному и тому же фундаментальному факту, а именно постоянству и идентичности «Я», объясняет посредством этой редукции эти два психологических феномена, хотя фундаментальный факт, постоянство и идентичность «Я», остается неразгаданной загадкой.

Здесь кроется психологическое объяснение, о котором шла речь выше. Одновременно оно проливает свет на происхождение индетерминизма. Если рассматривать индетерминизм как ошибку из-за его несовместимости с принципом причинности, то эта ошибка понятна из того обстоятельства, что то, что может быть истинным для всего хода жизни индивида из-за сохранения «я» в изменяющихся состояниях души, ошибочно перенесено на один момент жизни. Однако один и тот же человек мог бы при тех же обстоятельствах не хотеть того же самого, чего он хочет, но не в один и тот же момент времени, а в разные моменты времени.

Однако все это соображение, против справедливости которого трудно будет выдвинуть обоснованное возражение, изначально носит лишь психологический характер и оставляет совершенно незатронутой конечную метафизическую проблему великой тайны. Если она предлагает правдоподобное объяснение феномена сознания свободы, выводя его как следствие самосознания «Я», то гораздо более глубокий вопрос о том, скрывается ли за этим феноменом реальная свобода, остается без ответа. Этот вопрос ставит критически мыслящего философа на предел человеческой проницательности, и ответ на него может быть только следующим.

Субъектом сознания свободы, реально существующего в каждом здравомыслящем человеке, является «стоящее и пребывающее „Я“ трансцендентальной апперцепции», то есть «Я», сохраняющееся в изменяющихся состояниях души и осознающее свою идентичность с самим собой, которое, загадочным образом выходя из потока событий и пропуская этот поток мимо себя, является сознанием времени и сознанием времени.

Это сознание времени и сознание времени в первую очередь и именно в силу своей вневременности или независимости от времени может приписывать себе свободу, способность быть другим. А как же «скрытый» на заднем плане метафизический субстрат самосознания, таинственный носитель всего нашего мира идей, загадочное нечто-другое, которое мыслит «я есть» и «я мыслю», не зная, из чего оно состоит, что оно есть на самом деле? Обладает ли это таинственное нечто-другое свободой, «способностью к абсолютной инициативе» или «способностью начать каузальный ряд как таковой»? – Трансцендентальная философия как таковая уже не может сказать об этом ничего определенного, поскольку в противном случае она скатилась бы к догматической метафизике сверхчувственного и перешагнула бы тщательно очерченные ею самой критические границы познания. Мы не знаем, это остается для нас тайной, как остается для нас тайной и то, насколько глубоко корень нашей индивидуальности может проникать в общий мир-землю. Об этом можно сказать, вновь придав ходу мысли уже неоднократно использованный телеологический поворот: Если нравственное сознание, нравственное суждение о ценности, различие между заслугой и виной – не более чем заблуждение. Если моральное сознание, моральное суждение, различие между заслугой и виной – это не просто заблуждение, не просто самообман, не просто иллюзия, не имеющая реального смысла, то мы должны предпослать этому свободу. Таким образом, в гипотетическом суждении, пограничной проблеме, которая уже не может быть решена теоретическими научными средствами, это рассмотрение достигает своей конечной, финальной цели.

* * *

Мыслить главные мысли, да еще такие, которые одновременно являются великими истинами, настоящими открытиями, а не индивидуальными ошибками и заблуждениями, всегда остается прерогативой немногих; но когда такие мысли однажды придуманы и провозглашены, они переживают смену поколений и поколений, тогда семь непоколебимо стоят в потоке истории, как непоколебимые валуны в стремительно несущемся горном потоке. Трансцендентальная философия прошла свой столетний юбилей и вошла во второе столетие нетронутой, так же как логика Аристотеля вошла в третье тысячелетие нетронутой после всех своих судеб и метаморфоз. Она вошла в свое третье тысячелетие нетронутой как общая идея, как неизвестная ранее проблема, основанная на связях, которую мыслящие умы будущих эпох всегда будут пытаться решить заново. Как много или мало останется от буквы часто критикуемой критики Бернунфта, не может предсказать никто, кроме вдохновенного пророка; но дух трансцендентальной философии бессмертен, и именно он обрел конкретную, осязаемую форму в предыдущих исследованиях.

Обзор из критической метафизики

Первая книга: Субъект и объект, идеализм и реализм

I.

Нерешенные, отчасти неразрешимые проблемы, необъяснимые, может быть, навсегда необъяснимые факты – вот что окружает со всех сторон горизонт нашего знания, так что человеческое знание, как и сознание человека над -avpt, напоминает ярко освещенный остров, возникающий из глубокой ночи и, именно благодаря своей яркости, заставляющий темноту этой окружающей ночи казаться еще темнее. Из чрева этой тьмы берут начало мифы и мифологии, легенды о богах, религиозные догмы и предания о чудесах всех эпох и народов, а также та реальная или мнимая наука, которая с незапамятных времен носит название метафизики. Метафизика претендует на роль универсальной науки. Ибо в то время как все отдельные науки ставят перед собой задачу исследования отдельных, ограниченных областей знания, она делает своим объектом целое, Все, το Παν, и, таким образом, имеет дело с тем, что, строго говоря, вообще не дано нам в виде материального объекта, а лишь стоит перед нашим внутренним взором как надэмпирическая идея и неизбежное пограничное понятие. Великие мыслители всех времен посвящали коллективные интеллектуальные силы и всю свою жизнь, разрабатывали теории и строили системы, чтобы проникнуть в таинственный мрак и постичь это нечто; Проникновенная глубина, гениальная интуиция, расчленение понятий, диалектическая игра идей, математический вывод из аксиом и определений, остроумие, юмор и ирония, но и мистический экстаз, обостренный до уровня видений, – все силы интеллекта, разума и творческого воображения были поставлены на службу метафизике для достижения желанной цели; И вот что несомненно: метафизика, как непреложная конечная задача мысли, составляет бессмертное свойство человеческой природы. Ни одна наука не в состоянии заменить ее; везде мы видим, что в конечном счете вынуждены вступать в противоречия, противоречия и «антиномии», требующие какого-то решения; в противоречия, например, между устойчивым бытием и изменчивыми событиями, между неизменными господствующими законами и родовыми типами и вечно меняющейся бесформенной материей; в противоречия между слепой причинностью и целенаправленностью природы, планомерно работающей над достижением определенных целей, механизмом и телеологией, свободой и необходимостью; в «антиномии», например, между нормативными законами нашего мышления и естественными законами жизни мозга, сопровождающими наше мышление; но прежде всего в изначальную оппозицию субъекта и объекта, познающего и познаваемого, эго и не-эго. Требуется решение, примирение, и метафизика хочет нам его предложить». Однако вопрос о том, возможно ли это, представляется слишком обоснованным, учитывая прометеевские масштабы задачи, а двухтысячелетняя философская история показывает, что скептицизм и критика всегда следовали за каждой серьезно задуманной метафизикой, как тень по пятам. Если, с одной стороны, рассматривать в целом типичные и специфические ограничения человеческой способности познания, если, с другой стороны, смотреть на непрекращающийся спор между догматическими системами, если приходится наблюдать борьбу между реализмом и идеализмом, материализмом и спиритуализмом, теизмом, пантеизмом, атеизмом и другими партийными состояниями, атеизмом и другими партийными точками зрения, то возникает сомнение в том, что мыслительный аппарат человека обладает такими понятиями или хотя бы зачаточными способностями к их выработке, которые необходимы для создания общепризнанной, окончательной метафизики. Этот вполне понятный скептицизм нашел свое самое остроумное сатирическое выражение в поэме Вольтера «Les Systemes».¹⁹

Но перед лицом глубокой серьезности метафизических проблем и смыслового содержания подлинных, великих философских идей сатира ускользает от нас, мы теряем улыбку, и существует определенный уровень мышления, на котором скептик, если он не играет софистически, а мыслит действительно серьезно, становится скептиком по отношению к самому скептицизму. Вспомним также, что подобный спор существует практически во всех науках, от физики до юриспруденции, причем эти науки не перестают быть необходимыми и полностью оправданными. Метафизика с ее типичными точками зрения, которые являются лишь различными способами ее осмысления, стоит как исторический факт, и как проблема и потребность она остается бессмертной для человеческого разума, подобно тому как пища и питье остаются необходимыми для человеческого тела. Даже Кант, сокрушитель догматической метафизики, иногда признает, что ему выпала участь «быть влюбленным в метафизику», и говорит в своих Пролегоменах: «Того, что человеческий разум когда-нибудь совершенно откажется от метафизических исследований, так же мало можно ожидать, как и того, что мы, чтобы не создавать всегда желания, предпочтем однажды совсем перестать дышать». Prol. z. j. k. Metaph. §60. – Это зависит прежде всего от тщательного самоанализа, который решает «quid valeant humeri, quid ferre recusent»; это зависит от существенного различия между догматической и критической метафизикой, ибо если последняя невозможна, то последняя все же остается возможной; и для того чтобы провести строгую линию демаркации между ними, необходимо сначала предпринять эту работу.

II.

В истории духовной жизни каждого человека, особенно склонного к размышлениям, безусловно, важным является момент, когда он впервые обнаруживает, что существуют иллюзии чувств; и почти столь же важным, вероятно, является другой момент, когда он обнаруживает, что существуют и иллюзии понимания. В такие моменты не только спасительно колеблется наивная самоуверенность, но и пробуждается рефлексия по поводу феноменального характера и субъективной обусловленности всего данного нам мира, существующего в нашем сознании как реальный факт; приходит осознание: из того, что я вижу вещи так, слышу их так, ощущаю их так руками, думаю о них так умом, вовсе не следует, что они действительно, сами по себе и независимо от меня, так устроены. И именно в этом понимании кроется зародыш идеализма. Конечно, сначала оно носит лишь отрицательный, скептический характер, и только дальнейший шаг мысли приводит к положительному убеждению или утверждению: то, что я вижу глазами, схватываю руками, думаю мыслями, существует только как представление, только в воображении, только как содержание моего сознания; дальше «моего» содержания сознания я никогда в жизни не могу выйти; с этого момента принцип идеалистического взгляда на мир должен быть определенно понят. Однако как только идеалистическое утверждение позитивно выражается и осмысливается, оно же оказывается в высшей степени парадоксальным. Противодействие ему возбуждает в нас некое естественное чувство, первобытный реалистический инстинкт, размышление о том, насколько мы подвержены влиянию и ограничению наших чувств, воли, действий и мыслей извне, со стороны чуждой нам силы; мы не можем не верить в абсолютную реальность мира, соответствующего нашим представлениям и лежащего в их основе, даже если его существование не может быть строго доказано. Конечно, есть мир и в наших снах, и вся наша жизнь может быть одним длинным сном. Но откуда берутся эти сны? Что-то заставляет нас их видеть. Таким образом, рефлектирующий субъект вступает в борьбу с самим собой, в колебания вперед-назад, в борьбу между реалистическим инстинктом и идеалистическим самосозерцанием, классическое изображение которой заложено в великолепном ходе мыслей первых двух медитаций Картезия. Но если эта интеллектуальная борьба не просто прерывается в пользу практического ведения жизни, а ведется с философской последовательностью и корректностью, то она приводит к тому, что мы вообще ничего не знаем и в последней инстанции не знаем, кроме содержания собственного сознания. Сознание есть первичный факт χατ εξοχην. Как изображения вещей, возникающие в камере-обскуре, полностью зависят и обусловлены оптической конструкцией камеры и господствующими в ней оптическими законами, так и картина мира, существующая в человеческом сознании, полностью определяется и зависит от интеллектуальной конституции и метакосмических законов этого сознания. Существа, устроенные иначе, чем мы, имеют не наш мир, а совершенно иной, соответствующий их иному типу сознания. Поэтому Лихтенберг глубокомысленно говорит: «Если думать об идеализме на разных этапах жизни, то обычно это происходит так: сначала в детстве улыбаются над его глупостью; чуть дальше находят это понятие забавным, остроумным и простительным, любят обсуждать его с людьми, которые по возрасту или положению еще находятся на первой стадии. В возрасте путешествий дразнить себя и других этим вполне разумно, но в целом вряд ли стоит опровергать и противоречит природе. Дальше думать об этом не стоит, так как человек считает, что думал об этом достаточно часто. Но дальше идеализм, при серьезном размышлении и не малом знакомстве с человеческими вещами, приобретает совершенно неодолимую силу».²⁰

Но если, спустившись с высоты таких достаточно общих рассуждений, перейти к конкретному обсуждению проблемы, рассмотреть все «за» и «против», доводы и контрдоводы, то становится очевидным, что идеализм и реализм отнюдь не находятся в совершенно исключительной оппозиции друг к другу, что речь идет о лестнице большего или меньшего, от признания субъективности наших цветовых и звуковых ощущений до совершеннейшего солипсизма, который гибнет и погибает от своего внутреннего абсурда.

Есть четыре аргумента, убедительность которых необходимо проверить:

a. Относительность перцептивных предикатов.

b. Противоречия в обыденном представлении о мире.

c. Коррелятивность субъекта и объекта.

d. Трансцендентальная обусловленность эмпирической реальности.

III.

Было бы поистине созданием чертополоха после Антикиры, если бы мы захотели предоставить философски образованному уму специальное доказательство того, что мы как чувственные существа вечно опутаны неразрывной паутиной отношений и что поэтому такие воспринимаемые качества, как свет и цвет, звук и шум, тепло и холод, запах и вкус, твердость и мягкость вещей, ведут совершенно относительное существование, поскольку они зависят от типичной организации наших органов чувств и, следовательно, стоят или падают, появляются или исчезают вместе с этой организацией. Для существ, обладающих другими органами чувств, воспринимаемые вещи наделены совершенно иными качествами, чем для нас. Маленькие певчие птицы слышат звуки такой высоты, которая не существует для ушей человека; собаки чувствуют запахи, которых нет для человеческого обоняния; для слепого нет красного, для слепого нет зеленого в природе; о том, какой сенсорный мир может быть воспринимаем и существовать для таких существ, как устрицы, медузы и полипы, мы не имеем никакого адекватного представления. Известное учение Локка о субъективности вторичных качеств, по сути, является древним и на протяжении столетий повторяется почти в тех же выражениях философами самых разных взглядов; Платон разделяет его с Демокритом, Секст Эмпирик – с Декартом, Кант – с Гербартом, и не составит труда собрать воедино обширную подборку относящихся к нему отрывков из философской литературы всех эпох. В первом разделе «Теэтета» Платон борется с тезисом сенсуалистов «επιστημη εστιν αισθησις», совершенно справедливо указывая, что одно и то же удовольствие северянин ощущает тепло, а южанин – холод, что одно и то же вино для здорового на вкус сладкое, а для больного – горькое; из чего следует, что эти воспринимаемые органами чувств качества не могут обладать абсолютной реальностью. Аналогичные примеры и рассуждения встречаются у Аркесилая и других представителей средней академии; скептические τροποι Фрона, Тимона, Энесидема и Секста в бесконечных вариациях вновь и вновь ссылаются на ту же относительность чувственного содержания. Это можно сравнить с тем, что говорит Эартезий в Princip. Philos. II, §4, и с тем, что разделяет Локк в «Очерке о человеческом понимании» II, гл. 8, §§7 и далее. Как мало я, замечает, в частности, Локк, могу считать боль, которую я испытываю при прикосновении к огню, свойством пламени, так мало я могу считать тепло и яркость, которые я испытываю при взгляде на пламя, свойством огня rc. rc. rc. rc. И, наконец, добавим цитату: Гербарт во «Введении в философию» §118 говорит: «То, что есть вещи, не познается через органы чувств. – Все свойства вещей, данные в восприятии, относительны.

Обстоятельства не просто мешают восприятию, а определяют его таким образом, что без этих случайных обстоятельств вещи вообще не обладали бы этими свойствами. Тело имеет цвет, но не без света; что это за свойство в темноте? Оно звучит, но не без воздуха; что это за свойство в вакууме? Оно тяжелое, но только на земле; на солнце его тяжесть была бы больше; в бесконечном пустом пространстве оно перестало бы существовать. Она хрупка, когда ее разбиваешь; тверда или мягка, когда хочешь проникнуть в нее; легкоплавка, когда в нее добавляют огонь; – и так никакое свойство не указывает на то, что она есть, оставаясь совершенно неподвижной, сама для себя.» —

К этому же сводится и учение Иоганна Мюллера о специфических сенсорных энергиях, основанное на экспериментах и наблюдениях и прочно вошедшее в современную физиологию.

Из этой паутины отношений, в которой мы живем и дышим, как в своей среде и жизненной стихии, не вырваться, как рыба в воде и птица в воздухе; ни микроскоп, ни телескоп, ни весы, ни термометр не помогут нам увидеть невидимое, услышать неслышимое, почувствовать непроницаемое; мы остаемся в ловушке и запутаны в круге качеств, который является придатком и атрибутом нашей чувствительности. И этого вполне достаточно для практического ведения жизни, где важно лишь, чтобы в эмпирическом мире чувств ожидаемый нами успех совпадал с тем, который реально реализуется, а вот для теоретического стремления к абсолютному знанию это остается удручающим фактом.

Если бы философской рефлексии было позволено остановиться и отдохнуть на этой стадии размышлений, то результат был бы примерно таким же, к которому пришли древние (Демокрит) и современные (Картезий и Локк), что в целом соответствует и позиции современных естествоиспытателей; можно предположить, что после вычета всех субъективных атрибутов специфически человеческой организации святых останется объективно реальный и абсолютный остаток: пространственная протяженность, форма и размер, покой и движение тел, существующих в пространстве и времени. Однако этот остаток нам не дается, так как здесь вмешиваются другие, очень тонкие соображения, чтобы еще больше развенчать эмпирическую картину мира.

IV.

Странная, кажущаяся абсурдной диалектика Зенона Элейского не могла бы, несмотря на свою странность, сохраниться в течение тысячелетий и заставлять проницательных мыслителей вплоть до наших дней постоянно пересматривать ее, если бы она действительно, как считает Аристотель, была простой игрой софизмов и не содержала, при всех своих тонких парадоксах, весьма солидного ядра истины. Их истинность – очень серьезная, трудная проблема мысли. Эти «старые», причудливые истории о гонке Ахилла с черепахой, которую он не может догнать, потому что, получив фору, она все время делает новые, хотя и все меньшие, скачки; о человеке, который не может двигаться и не может пройти самое короткое расстояние, потому что, каким бы коротким оно ни было, он всегда должен предварительно пройти половину половины половины этого расстояния. Для этого необходимо бесконечно долгое время; также о летящей стреле, которая стоит неподвижно, потому что в каждый момент занимает определенное положение и, следовательно, никогда не меняет своего положения, – они содержат в себе бессмертную проблему непрерывности, т.е. бесконечной делимости и замкнутой бесконечности. Аристотель считает первые два Λογοι заблуждениями и полагает, что может опровергнуть их, ссылаясь на параллелизм бесконечной делимости пространства и времени (Τας αυτας γαρ χάι τας ισας διαιρέσεις ο χρόνος διαιρείται χαι το μέγεθος. VI, 9). Поскольку время, как и пространство, делится на бесконечность, то, по его мнению, бесконечное число точек ограниченного пространства может быть пройдено и за ограниченное расстояние времени. Однако, как уже давно замечено, это контррассуждение не доходит до сути дела, оно не работает, так как даже если полностью отбросить и исключить пространство и рассматривать только время, остается загадочная проблема, которая заключается в том, как за конечный, ограниченный промежуток времени можно пройти и проехать бесконечное число промежуточных точек времени.

Поскольку это невозможно постичь, проницательный элеат выводит простую феноменальность движения, а если бы проблема была поставлена в общем виде, то из нее следовало бы вывести нереальность всякого континуума вообще, а значит, и времени, пространства и т. д. Это великая, смелая, оригинальная мысль. Поэтому у Зенона нашлось множество последователей среди самых выдающихся философов вплоть до новейшего времени. Пьер Бейль в статье 2sn <m своего victionnLir полностью соглашается со старым элеатом, усиливает его аргументы интересными геометрическими примерами и защищает его против Аристотеля.²¹

Епископ Беркли в своей небольшой работе «Аналитик» и в «Трактате о принципах человеческого знания» (CX ff., CXXX ff.) из тех же самых затруднений делает вывод против Ньютона о несуществовании абсолютного пространства, абсолютного времени «и движения. Юм повторяет в более краткой и изящной форме то, что объяснил Беркли (Enquiry, Sect. XII, 2 часть), чтобы скептически доказать недостаточность человеческого разума перед лицом диалектических загадок метафизики. Теория антиномий Аанта находит в противоречии текучей и замкнутой бесконечности косвенное основание для доказательства трансцендентной идеальности пространства и времени; на том же диалектическом основании построена и «синехология» Гербарта, и вся его метафизика.

Можно было бы предположить, что математическая наука континуума, то есть дифференциальное и интегральное исчисление, сможет помочь нам выйти из затруднительного положения, но она отнюдь не преодолевает трудности, а скорее обходит их и даже еще яснее и сильнее ставит их перед глазами. Ведь если вдаваться в обсуждение проблемы, то она заключается в понятии непрерывной величины, в отличие от quantum discretum, в том, что при ней продолжающееся деление никогда не может закончиться, а может продолжаться всегда в силу своей безразрывности, и, следовательно, уходит в бесконечность. На сколько равных частей делится лонтинуум при продолженном делении, из стольких же частей он восстанавливается при составлении, причем число частей обратно пропорционально их малости; так:

a = 10 a/10 = …1000 a/1000 = ∞ a/∞.

Если a и d – два неравных континуума, например, две линии пространства или времени разной длины, то дифференциалы a/∞ и b/∞ будут бесконечно малы с обеих сторон и при этом не равны друг другу, а будут находиться в том же соотношении, что и сами конечные величины a и b. Если s в тысячу или миллион раз больше b, то получаются две бесконечно малые величины, одна из которых в тысячу или миллион раз больше другой. Таким образом, математически строгое мышление приводит к парадоксальному и неизбежному следствию: существует бесконечное число порядков бесконечно малых величин, которые связаны друг с другом таким образом, что бесконечно малая величина одного порядка должна быть бесконечно большой по сравнению с бесконечно малой величиной следующего порядка. Но здесь кроется серьезный парадокс, который, однако, заставляет усомниться в реальности континуума и может привести нас к заявлению, что всякий континуум вообще является обманчивой видимостью, в основе которой лежит нечто совершенно иное. Так считает епископ Беркли, так считает и Гербарт; и этот вывод содержится в странном Λογοι Зенона Элейского на эмбриональной стадии развития.

При ближайшем рассмотрении, однако, возможно, станет очевидным, что здесь был сделан тайный скачок и предпринято обозначение сомнительного закона.²²

Во-первых, трудности мышления, парадоксы и противоречия, скрытые в понятии континуума, отнюдь не преодолены и не устранены тем, что математик отрицает абсолютную реальность континуума и сводит его к чисто субъективному воображаемому феномену. Но тогда: тот, кто считает, что представленные парадоксы можно разрешить, отрицая способность континуума существовать, отрицая его реальность, не развязал гордиев узел, а разрубил его переворотом, или, вернее не разрубил, а отождествил нашу неспособность к исчерпывающему анализу понятий с объективной неспособностью к бытию. Его скрытой предпосылкой была бы придирчивая посылка «Все, что человеческий разум не может исчерпывающе концептуально проанализировать, нереально»; но эта посылка, пожалуй, утверждает слишком много, поскольку с ее помощью можно было бы продемонстрировать и многое другое, очевидно абсурдное, например, нереальность нашего собственного «я». Относительность всех наших представлений о величине, о которой говорилось в другом месте²³, тесно связана с учением об бесконечно делимом континууме, и непреодолимости этой относительности составляет, как заметит проницательный человек, один из существенных барьеров на пути нашего познания.

Понятно, что это породило сомнения в абсолютной реальности пространства и времени. В любом случае здесь остается неразрешимый мрак, причем неизвестно, кроется ли он больше в типичной ограниченности человеческого интеллекта или в загадочной реальной природе вещей. Понятие бесконечности и бесконечной делимости (континуума) – неизбежная и в то же время немыслимая для нашего интеллекта мысль. Тот, кто погружается в него, чтобы постичь его, смотрит как бы вниз, в бездонную пропасть, перед которой его охватывает головокружение и дрожь; чтобы не утонуть, он должен снова отступить на твердую почву конечного, для чего и создано наше ограниченное понимание; он видит себя на пределе человеческого разума; он смотрит с освещенного острова познаваемого нами в непроглядную ночь.

V.

Первичная оппозиция, пронизывающая всю действительность и разделяющая совокупность всего, что мы знаем, на две несравнимые, но совершенно неразделимые половины, – это оппозиция между субъектом и объектом, познающим и познаваемым, «Я» и «не-Я». Но это вовсе не, как ошибочно полагают некоторые, отношение между материей и духом, телом и душой, и даже не картезианская substantia extensa и substantia cogitans, а нечто гораздо более первичное и глубокое, это фундаментальное отношение между сознанием и содержанием сознания, без которого для нас не существует Вселенной. И то и другое дополняет друг друга до данной реальности, они неразрывно связаны между собой дополнениями и коррелятами. Если в их основе лежит нечто общее, нечто еще более изначальное, то мы все же не в состоянии постичь это таинственное нечто, это необусловленное нечто, это «επεχεινα νου» и «προτερον των δυο», поскольку это означало бы не что иное, как признание и знание того, что уже предшествует всякому познанию, знанию и сознанию, т.е. того, что лежит за пределами познания и сознания. Мы никогда не можем выйти из интеллектуальной среды нашего сознания; только в ней мы можем познать мир, как мы можем видеть цвета только на свету, а не в темноте; и где есть сознание, там есть и содержание сознания, и наоборот, где есть содержание сознания, там есть и сознание. То «επεχεινα» и «προτερον των δυο», о которых говорят неоплатоники, остается, таким образом, вечно завуалированным фоном; это тот подземный корень, из которого вырастает эго вместе со своим не-эго, познающий вместе со своим познаваемым; И если бы эта фундаментальная оппозиция была отменена, то есть если бы сознание исчезло, то нас самих не было бы; мы бы вернулись в ту темную метафизическую бездну бытия, где мы были до появления сознания. Эта непреодолимая коррелятивность субъекта и объекта давно осознана глубокими мыслителями в ее фундаментальном значении и провозглашена, хотя и в зачастую «расхожих» словах и формулах, как непреодолимый барьер на пути человеческого познания, чему можно привести многочисленные свидетельства как из «древнеиндийской» философии, так и от Платона до Беркли и Каутского, до Шеллинга и Шопенгауэра. Прочтите «замечательную» прощальную беседу между брахуианцем Мжнавалкьей и его женой Майтрейей! (H. Oldenberg, Buddha, 2nd ed, p. 36—38) и сравните с ним аргументы в «Теэтете» Платона, 156—160, где говорится, что воспринимаемое и воспринимающее – это «близнецы» (διδυμοι), которые всегда производятся и рождаются одновременно, более того: «обязательно, следовательно, и „Я“, если я стану воспринимающим, должен стать одним из чего-то, ибо воспринимающий действительно, но не воспринимающий. Стать воспринимающим невозможно; равно как и то, что, становясь сладким или горьким или чем-то подобным, оно обязательно должно стать таковым для кого-то; ибо быть сладким, но не быть сладким ни для кого, невозможно» (αισθανομενον, μηδενος δε αισθανομενον αδυτον γιγνεσθαι χ.τ.λ.). Именно сюда относится известное положение Беркли «Esse = Percipi», которое, однако, не должно, как это односторонне делает Беркли, относиться только к бытию материи и внешнего мира, но в не меньшей степени и к «бытию» внутреннего мира и нашей душевной жизни; но особенно то положение, которое появляется у Шеллинга, как ранее у К. Л. Рейнгольда, а затем у Шпентгауэра, в постоянной формуле: нет субъекта без объекта и нет объекта без субъекта.

Однако есть возражение, заслуживающее внимания, несоблюдение которого может сбить мысль с пути, привести к паралогизмам и софизмам. Иногда замечают, что если из предложения «Без субъекта нет объекта» сделать вывод: «Следовательно, когда субъект аннулируется, объект также аннулируется и уничтожается», то это будет иметь примерно такое же значение, как если из предложения «Без коня нет спасителя» сделать вывод: «Следовательно, когда всадник слезает с коня, он исчезает из бытия»; в этом случае простое понятийное отношение будет спутано с реальной зависимостью. По этому поводу можно сказать следующее. В арсенале человеческого мышления есть коррелятивные пары понятий, между которыми существует логическая связь, что одно понятие nm применимо по отношению к другому, а потому теряет свою силу и смысл без этого другого; это такие пары понятий, как правое и левое, раньше и позже, большое и маленькое, близкое и далекое и т. п. Если теперь говорят, что одно без другого, например, правое без левого, верх без низа, немыслимо, то это прежде всего лишь вопрос о подводимости объекта под имя, т.е. о мыслительном отношении, которое нельзя отождествлять с фактическим, а понимать как выражение реального условия существования. Поэтому «нет правого без левого» означает лишь то, что реальный объект может называться «правым» только по отношению к другому объекту, который по отношению к нему обозначается словом «левый»; но это ни в коем случае не означает, что если уничтожается объект, находящийся слева, то вместе с ним должен быть уничтожен и объект, находящийся справа от него, и он исчезнет из бытия. «Без коня нет спасителя, поэтому, когда спаситель сходит с коня, он перестает быть» – это звучит очень странно и было бы глупостью, детским софизмом, о котором дальнейшее обсуждение совершенно излишне. Когда всадник слезает с лошади, он перестает ехать и спокойно уходит, независимо от своего реального существования. Точно так же, думает человек, реальный мир, конечно, является моим объектом лишь постольку, поскольку я его представляю, и может быть объектом лишь до тех пор, пока он представлен каким-либо субъектом; но даже если бы всякий представляющий субъект был отменен, мир, перестав быть объектом, мог бы спокойно существовать, подобно тому как спаситель, слезая с лошади, перестав ехать, продолжает спокойно существовать. – Очень верное замечание! Но такие детские софизмы в нашем случае. Двойственность и неразрывность, соотнесенность и двойничество, резкое противопоставление и неразрывная связь субъекта и объекта. Отношения между распознающим и распознаваемым, «Я» и «не- Я». «Я» – это нечто гораздо более высокое, чем просто словесные отношения двух имен и обозначений, нечто, доходящее до самых глубоких корней всего бытия и реальности. В самом деле, представьте себе, что каждое воображающее, сознающее, познающее существо фактически аннигилировано, исчезло, упразднено, удалено из бытия и устранено из мира – что же тогда остается от всего мира, который просто дан и известен нам как содержание нашего сознания? Никто не знает, никто не может знать. Остается абсолютная тьма. Остается то же, что остается в непроглядной ночи от ярких красок солнечного дня – черное нечто или ничто, населенное мыслеобразами гипотезообразующего ума и порождениями поэтического воображения.²⁴

Что касается своеобразной точки зрения Беркелеха, его уравнения «Esse = Percipi», его сенсуалистического и номиналистического идеализма или нематериализма, стремящегося свести телесный мир к закономерно упорядоченной, но бессодержательной галлюцинации, то это мировоззрение исчерпывающе рассмотрено в других работах и здесь повторяться не будет.²⁵

Действительно, совершенно верно, что бытие цвета состоит в том, что его видят, бытие звука – в том, что его слышат, бытие вкуса – в том, что его пробуют, что невидимый цвет, неслышимый звук и т.д., неслышимое железо – это совершенно непостижимая концепция. Но тот, кто, подобно Беркли, признает других духов, другие души, другие чувствующие и мыслящие существа реальными вне и помимо своего индивидуального «я», хотя он не может ни воспринять их своими органами чувств, ни доказать их существование каким-либо образом, как он может признать реальность не-мысли, Как он может категорически отрицать реальность немыслящих, недуховных вещей вне своего «я», хотя, по общему признанию, он не имеет ни малейшего представления об их природе и не может знать об их существовании или несуществовании ничего определенного, так же как и о существовании или несуществовании других душ, кроме него самого? Более того, если Беркли предполагает всемогущего Бога-творца в качестве абсолютно реального основания наших чувственных восприятий и первопричины всей мировой галлюцинации, то что оправдывает его в том, что он принимает такого Бога-творца, понятие которого состоит из одних абстракций и существование которого он никак не доказал, за основу мира-феномена, а не нечто совершенно иное, что очень неблагочестиво?

Вся наука была и остается антропоцентричной и никогда не сможет выйти за пределы фундаментальной оппозиции субъекта и объекта. Мы не знаем другого мира, кроме мира, воображаемого человеком. Если же в рамках новой науки о природе, естественной космогонии и теории происхождения сослаться на то, что физическая и интеллектуальная организация человека является лишь конечным результатом многовекового космического развития и что человеческий род появился на этом земном шаре лишь в поздний момент многомиллионной космогонии, то на это следует ответить: Вся космогония, как и наше эмпирическое мировоззрение в целом, познается нами только в рамках человеческого сознания и, следовательно, уже имеет в качестве своей неизбежной основной предпосылки формы познания человеческого интеллекта. Без человеческого сознания нет космогонии, без субъекта нет объекта. Соотнесенность субъекта и объекта была и остается кругом ограничений, разорвать и преодолеть который можно только упразднением всякого сознания, то есть так, как никогда нельзя.

VI.

О невидимом аппарате и скрытом механизме интеллектуальных функций, из единого взаимодействия которых в нашем сознании впервые возникает целостный феномен окружающей нас природы, и благодаря деятельности которых впервые становится возможным познание опыта, более того, производятся объекты познания опыта, Кант в «Критике чистого разума» набросал картину, которая всегда вызывала и будет вызывать новое восхищение, даже если не считать ее точной во всех чертах. Картина, написанная серым по серому, выглядит весьма замысловато. Чувственность, воображение и понимание, чистые априорные формы восприятия, чистые понятия понимания, трансцендентальные схемы и принципы чистого понимания, постижения, воспроизведения, познания и т.д., наконец, или прежде всего трансцендентальная апперцепция, представлены как условия возможности всякого знания и его объекта. Все это производит впечатление излишней искусственности, вызывает небезосновательные сомнения в некоторых своих частностях, и, даже если в принципе признать открытую Кантом точку зрения великой истиной и непреходящим достижением подлинной философии, она, как представляется, нуждается в упрощении и совершенствовании; поэтому преемники Канта на протяжении более ста лет предлагали то те, то другие исправления. Критика «Критики чистого разума» подвергалась бесчисленному количеству критических замечаний, которые нет необходимости рассматривать здесь, где важны лишь общий принцип и точка зрения. Читатель моих трудов, особенно первой части «Анализа реальности», «Кульминации теорий» и трактата «Дух трансцендентальной философии», знает, что и в какой степени я сам изменил в картине. Чувственные восприятия, качество которых зависит от специфических энергий наших органов чувств, пространственная локализация и временная организация впечатлений, воспроизведение ощущаемого в памяти-образе, признание реальной идентичности, молчаливое предположение об эмпирически никогда не доказуемой объективной непрерывности бытия и события, причинно-следственная связь, Дополнение наблюдаемых фрагментов восприятия невоспринимаемым в соответствии с супраэмпирическими или доэмпирическими максимами интерполяции, синтез многообразия в единство, наконец, тождество и устойчивость воображающего «я», без которого невозможно сознание времени и времени, т.е. опыт, – вот те предпосылки, которые должны быть выполнены, чтобы возникло тотальное явление эмпирически реальной природы, объективный мир. Если эти неизбежные предпосылки не выполняются, то объективная природа исчезает, подобно тому как совокупность видимых вещей должна исчезнуть в непроницаемой тьме, когда гаснет всякий свет. Ввиду огромных трудностей психологического анализа, значительно превосходящих трудности анализа природных явлений, остается сомнительным, что когда-нибудь удастся в полной мере проникнуть в ту тайную мастерскую, из которой возникают мировые явления. Однако я вновь обращаюсь к упомянутому выше трактату «Дух трансцендентальной философии», который содержит значительное уплотнение, обобщение и концентрацию основных идей, затронутых здесь, и, по моему субъективному убеждению, является по существу правильным. Во всяком случае, несомненно то, что априори, о котором там идет речь, имеет метакосмическое значение, т.е. должно рассматриваться как носитель и основа всей реальности. Об этом нельзя забывать, если мы не хотим скатиться к досинитарной философии, т.е. к докантовскому догматизму.

Действительно, философская мысль достигла здесь решающего перелома высшего порядка и стоит, подобно Геркулесу, на распутье, где ей приходится выбирать между двумя совершенно различными путями. До критического появления Канта и до открытия точки зрения трансцендентальной философии метафизика была аподиктической наукой о сущности вещей; или не была, но хотела ею быть.

Приводя доказательства вечности или смертности души, доказывая существование или несуществование божества, категорически утверждая свободу или несвободу воли, конечность или бесконечность Вселенной в пространстве и времени и т.д., она хотела приоткрыть тайну мира для благочестиво внимающего ей человечества, подкрепляя ее уверенностью в том, что это для него возможно. Это была догматическая метафизика. После критического выступления Канта и открытия точки зрения трансцендентальной философии было осознано, или, по крайней мере, должно было быть осознано, что нам не известно и не может быть известно ничего, кроме нашего сознания и содержания нашего сознания, что то, что останется в качестве остатка после упразднения механизма интеллектуальных функций, из которых возникает наш мир-феномен, наш мир опыта, навсегда останется недоступным для нашего научного познания; Будь то необусловленное, невоспринимаемое, сверхчувственное, абсолютное, самосуществующее, внутренняя сущность вещей или любое другое название, которое может быть выбрано для него. Ограниченные содержанием своего сознания, мы, чье знание возникает из глубокой ночи в виде ярко освещенного острова, не можем с категорической уверенностью делать ни положительные, ни отрицательные предикаты о том великом неизвестном, что лежит вне и за пределами человеческого сознания. Конечно, существует достаточно мнений, догадок, суждений, гипотез и даже верований на этот счет. И эти гипотезы, находящиеся в пределах человеческого разума, бросают серьезный вызов нашему интеллекту, их можно сравнивать друг с другом, проверять на достоверность, соизмерять с фактами внешнего и внутреннего опыта. Это и есть то, что я называю критической метафизикой (хотя и в смысле, не вполне соответствующем кантовскому употреблению этого слова). Догматическая метафизика, которую Кант отвергал как иллюзию, самообман, «трансцендентальную видимость», хотела стать аподиктической наукой о сущности вещей, перепрыгнув через имманентные барьеры человеческого познания. Мы охотно от него отказываемся. Критическая же метафизика, наставляемая Кантом, решает быть строгим обсуждением человеческих взглядов, человеческих гипотез о природе вещей. Мы держимся за нее. Она по-прежнему остается произведением мысли, вырастающим из глубоко укоренившихся, неискоренимых интеллектуальных потребностей и логического интеллектуального долга. Мы вступаем на критический путь, свободно отказываясь от догматических претензий на непогрешимость, но оглядываясь на две тысячи лет философского развития, и начинаем дискуссию в пределах человеческого разума, в которой, однако, обнаружится различие большей и меньшей вероятности спорящих мнений, а некоторые доктрины окажутся и несостоятельными.

Вторая книга: Случайность, субстанция и причинность

VII.

Системы и теотрии – это возможности творчества, ценность и долговечность которых зависят не только и не столько от того, что факты действительности свободно вмещаются и добровольно подчиняются им. Конструируемые миры мыслей и представлений, даже если они полностью свободны от абсурда и прочно спаяны логической безупречностью, требуют эмпирического подтверждения, за исключением некоторых чисто бернунских наук, таких как чистая математика, и поэтому изначально имеют лишь гипотетическую ценность. Мы начинаем рассуждения второй книги с акта глубочайшей абстракции, условно отбрасываем понятийную систему современного естествознания, сложившуюся со времен Галилея, и возвращаемся к естественному пониманию человека, как он стоит в классической наготе перед лицом самой природы. Пока же мы полностью отказываемся от таких давно устоявшихся школьных понятий, как инерция, масса, сила, вещество, элемент, атом, энергия и т.д., оставляя за собой право вернуться к ним позже, и принимаем ту адамитскую точку зрения, которую Бэкон называл «intellectus abrasion».

Бэкон называл «intellectus abrasus». Когда абстрагирование заходит «так далеко», мы сталкиваемся в глубинах человеческого интеллекта с гораздо более оригинальными, поистине универсальными человеческими понятиями, без которых мышление не может обойтись и для которых в каждом культурном языке есть свои имена; это такие понятия, как вещь, бытие, событие, свойство, изменение, постоянство и чередование. Они являются элементами мышления, составляют основу, фундамент всей интеллектуальной деятельности и могут быть названы первичными мыслями человечества. Являются ли они, как утверждает догматический эмпиризм, продуктами опыта, или их следует рассматривать как декартовские или лейбницевские ideae innatas, или как аристотелевские или кантовские категории, или же, подобно логическим принципам противоречия и тождества, следует признать за ними априорную необходимость, – вопрос остается открытым. В любом случае наше мышление не может обойтись без них. Бытие приписывается вещи в той мере, в какой она имеет длительность во времени или сохраняет реальное тождество с собой. То, что не имеет длительности, непостоянно, появляется в один момент и исчезает в другой, не имеет бытия, а только происходит. Кроме того, каждая вещь обладает свойствами, поскольку для различных органов чувств, например, для органов зрения и осязания, она представляется не одинаковой, а различной; только нет ничего без свойств. Изменением или становлением называется чередование бытия и небытия, а два вида изменений – возникновение и исчезновение.

Таковы, таким образом, первичные мысли человечества. Более того, обыденный разум уже проводит резкое различие между действительностью и явлением, или абсолютной и относительной действительностью, поскольку действительностью он признает только то, что, по его субъективному мнению, есть и происходит даже без восприятия и воображения, а явлением называет то, что, подобно образам сновидений и безумия, существует только внутри, а не вне индивидуального восприятия и представления, и потому не имеет абсолютной, независимой, а лишь относительной действительностью.

Как только человеческая рефлексия поднимется над повседневной озабоченностью бесчисленными частностями жизненной практики и из туманных облаков мифологической фантазии на высоты чистого миросознания, окинет взором ход развития мира в целом и попытается проникнуть в метафизическом направлении под поверхность эмпирически данного, У него возникнет сомнение в том, следует ли считать абсолютно действительное устойчивым или изменчивым, действуют ли становление, возникновение и исчезновение только в сфере явлений или также и в сфере истинно реального, основано ли ощутимое течение и смена событий на чем-то, что длится во все времена. Иными словами, возникает вопрос: Существует ли абсолютно устойчивая субстанция, которая, будучи неразвитым и нетленным ядром вещей, неизменно пребывает в эмпирической смене свойств? Или нет такой субстанции, возвышенной над созиданием и разрушением, такой, что видимое бытие вещей растворяется без остатка в абсолютном становлении, абсолютном процессе?

Здесь разум сталкивается с метафизической «альтернативой», с извечным противостоянием мнений между элеатами и Гераклитом, между великим Парменидом и мрачным философом из Эфеса, противостоянием, которое пронеслось через всю историю метафизической мысли вплоть до новейших времен.

«Παντα ρει χαι ουδεν μενει», – утверждает Гераклит, и «нельзя дважды спуститься в одну и ту же реку», поскольку река остается одной и той же только по названию, а на самом деле она каждый миг другая. Парменид, напротив, учит: «Реально только бытие, небытие не имеет реальности, поэтому становление как переход от бытия к ничто и от ничто к бытию может быть только φαινομενον, только иллюзорной видимостью для чувств, а поскольку из трех составляющих времени только настоящее (τοιν νυν) имеет бытие, а прошлое и будущее уже или еще не наступило и потому не имеет бытия», то время дает нам лишь обманчивый искаженный образ истинно и сущностно реального, οντως ον, которое неподвижно в вечном, вневременном настоящем

Ου ποτ εην ουδ εσται, επει νυν ομου παν

Εν ξυνεχες

Как я уже говорил, эта оппозиция двух взглядов на мир, взаимосвязанных, как «Да» и «Нет», проходит через всю историю метафизики и до сих пор выходит на первый план в отношениях Гегеля и Гербарта, и даже в понятийной системе естествознания наших дней.

Теперь необходимо прямо указать на то, что столь парадоксальная на первый взгляд теория потока Гераклита вполне может быть применена к фактам опыта без каких-либо «искусственных» ограничений в интерпретации. Спокойно сияющее пламя света, плывущее в воздухе облако дыма или неподвижный столб воды в фонтане кажутся наивному уму вещами, и он приписывает им существование; на самом же деле это не вещи, а процессы, и их мнимое существование проявляется как беспокойное становление. Наше собственное тело, этот животный организм, не является постоянной вещью, а благодаря непрерывному обмену веществ представляет собой процесс, который все время повторяется в приблизительно постоянной форме. Солнце, которое мы видим сегодня, – это не то же самое солнце, которое стояло на небе вчера, даже с психологической точки зрения, потому что образ солнца, возникающий во мне сегодня, не совпадает полностью с образом солнца, который был во мне вчера; но и с физико-химической точки зрения, поскольку в теле и на теле солнца постоянно происходят мощные потрясения, следовательно, солнце – это не неподвижная вещь, а, подобно текущей реке, пылающему пламени, плывущему облаку дыма, и, подобно нашему телу, непрерывный процесс. Действительно, даже наша собственная душа фактически не существует, ее существование – это текучее становление, которое проявляется в чередовании сна и бодрствования, сознания и бессознательного, в непрестанном возникновении и прохождении наших ощущений, идей, мыслей, чувств и волевых импульсов. Таким образом, «παντα ρει χαι ουδεν μενει», как учил Гераклит.

Однако, с другой стороны, специалисту и историку хорошо известно, что учение великого Парменида – с его сведением течения времени к простому явлению? в существенных моментах должно рассматриваться как прелюдия к учению мира Спинозы, который также заявляет: tempus ooo est astscüv sed tantum merus modus cogitandi (Cogitata Metaph. c. 4.); более того, у Парменида мы фактически находим уже предвосхищенное учение Канта о трансцендентальной идеальности времени.

В целом же можно отметить следующее: здесь, как и во всем ходе этих исследований, мы имеем дело с типическими мыслями, и было бы грубой ошибкой считать, что речь идет об отживших, устаревших мнениях и взглядах далеко ушедшей эпохи, которые остаются интересными лишь как памятники прошлого с точки зрения истории культуры. Речь идет о типичных мыслях, о проблемах, не зависящих от всякого течения времени и преходящих интеллектуальных мод, о типичных способах мышления и типичных путях мысли, которыми последовательно мыслящий ум, не скованный никакими авторитетами и школьными традициями, может идти в любое время и в любом месте; как сегодня, так и двадцать пять веков назад, как в христианской Европе, так и на берегах ионической Малой Азии, в дельте Нила или на берегах Ганга.

VIII.

В древности и современности не раз утверждалось, что понятие становления или ставшего содержит в себе противоречия, причем по отношению к этим противоречиям занимались две принципиально разные позиции: либо объявляли становление обманчивой видимостью, либо помещали противоречие в сущность самих вещей. В свое время утверждалось следующее: если допустить, что реальное X находится в процессе становления, то это означает, что в один момент своего существования это X будет тем же самым X, но в следующий момент оно будет уже не А, а не-А; но поскольку предполагается, что, несмотря на это изменение, оно остается тем же самым реальным, то это приведет к противоречию X = А = не-А. Именно по этой причине мрачный Гераклит смело заявляет: «Вещи есть и не есть». Именно это критикует великий Парменид в гневных стихах:

αχριτα φυλα οις το πελειν τε χαι ουχ ειναι τωυτον νενομισται

χου τωυτον, -.

Именно это, в свою очередь, утверждает Гегель, на полном серьезе говоря, что становление есть тождество бытия и небытия, или «истина» бытия и небытия; именно в природе вечно становящегося абсолюта – противоречить самому себе. – Во-вторых, было сказано, что если абсолютное реальное мыслить не как постоянное, а как находящееся в непрерывном потоке изменений, то это реальное в своей нынешней стадии (n) будет зависеть от своей предыдущей стадии (n-1), а если зависеть, то условно, а не безусловно, относительно, а не абсолютно, что противоречит предпосылке. Именно поэтому Гербарт хочет иметь только жестко неизменную реальную массу, а становление объявляет лишь видимостью. Гербарт раскрывает свою трилемму изменения и пытается показать, что все три вида становления – механическая причинность, свобода или самоопределение и абсолютная событийность – логически немыслимы. Гегель, напротив, отрицает правомерность krineipium Oontraäietionis; он говорит: «Противоречие движет миром, все «вещи самопротиворечивы, эта пропозиция выражает против «пропозиций тождества, различия, противоположности «истину и сущность вещей». Противоречие, «в котором нечто само по себе является отрицанием самого себя, есть корень «всякого движения и жизненности»». (Сочинения Гегеля, т. IV, с. 67.)

С другой стороны, нетрудно доказать ложность и кажущуюся видимость таких противоречий: они основаны на смешении понятий, на омонимии и на замене противоположной оппозиции, которая не является противоречием, на противоречивую оппозицию, которая, однако, является таковой. Необходимо также указать на существенное различие, которое Кант установил между логической (А и не-А) и реальной (+А и -А) оппозициями в своей остроумной «Попытке ввести в житейскую мудрость понятие отрицательных величин». – Я обойдусь без этого и ограничусь общим замечанием принципиальной важности, которое очень подходит для того, чтобы указать на многие диалектические путаницы из ворот метафизики.

Противоречие, αντιφασις contradictio, есть, как достаточно ясно следует из самого слова, не реальное, а логическое отношение, не отношение факта, а отношение мысли; не вещи, а только суждения противоречат друг другу. Это отношение между «да» и «нет», между утверждением и отрицанием одной и той же посылки; и принцип противоречия просто гласит, что утверждать и отрицать одно и то же ложно, несоответственно и запрещено. Однако, начиная с Аристотеля и вплоть до Канта, этот принцип очень часто формулируется таким образом, что создается впечатление, будто это не просто закон мышления, а закон мира *), выходящий далеко за пределы субъективной сферы мысли; и если при этом полагают обнаружить противоречие в понятии становления, то либо отрицают, как Парменид и Гербарт, возможность абсолютного становления, либо, как Гераклит и Гегель, уверенно переносят противоречие в сущность вещей.

На самом деле, однако, criocipium oontrastictionis – это всего лишь мыслительное предписание, логическая заповедь, категорический императив, обращенный к нашему субъективному пониманию, который провозглашает правило: «Утверждать одно и то же и одновременно отрицать это – абсурдно и потому не одобряется»; закон мышления, который в равной степени относится ко всему мышлению вообще, т.е. как к мышлению реальному, так и к мышлению воображаемому. Если, таким образом, ставится вопрос о том, обладает ли абсолютно реальное устойчивым бытием или текучим становлением, то эта метафизическая проблема не имеет никакого отношения к логическому krineipiuin vontraäietionis, который достаточно полно удовлетворяется, если судящий субъект либо говорит «да», либо «нет» на любую пропозицию, например, на пропозицию «А есть», «А не есть» или «А становится», но не на обе одновременно. The- следует принимать близко к сердцу. – Конечно, во Вселенной нет недостатка в противоречиях и разногласиях, в резких диссонансах, дисгармониях, в реальных противоречиях. Но такие реальные противности, в которых не испытывает недостатка окружающий нас и внутренний мир фактов, не имеют ничего общего с логическим противоречием, которое может иметь место только между мнениями, утверждениями, суждениями и мыслями. Этим общим замечанием res integra восстанавливается и в нашем вопросе; понятие становления оказывается столь же безупречным перед судейским креслом логики, как и понятие бытия.

IX.

Гераклитовство и элеатизм – крайности с обеих сторон, которые должны одинаково производить на беспристрастный ум впечатление гиперболизма, искусственного преувеличения; и есть очень серьезные побуждения, которые побуждают нас искать проход между этой Сциллой и этой Харибдой. Ведь, с одной стороны, для мрачного Гераклита с его доктриной неизменного потока развития всего сущего странный факт постоянного порядка, господствующего над событиями, закономерности, неизменно закрепленной в чередовании возникновения и исчезновения, настоятельно указывает на то, что в основе феномена беспокойного изменения должно лежать нечто постоянное; С другой стороны, для великого Парменида с его категорическим отрицанием абсолютного становления, сведением всех событий к обманчивой видимости, феномен становления был бы совершенно непонятен, более того, невозможен по человеческому разумению, если бы предполагалась абсолютная жесткость и неизменность истинно существующего, сущностно реального (οντως ον). Эта двойная неправдоподобность двух крайностей подтолкнула философскую мысль древности и современности к изобретению систем опосредования; но сегодня, как и во времена Персидских войн и Перикла, существуют две такие теории опосредования.

– Одна из них – плюралистическая картина мира, которая может завершиться чисто атомистически-механическим объяснением природы; другая – платоновская доктрина Jdren, или, в более общем смысле, платоновско-аристотелевская доктрина субстанциальности формы. Либо предполагается множественность устойчивых основных субстанций, первоначал, элементарных тел как носителей природных явлений и приписывается возникновение и распад изменчивой группировке, очищению и разделению, смешению и делению этих первоначал; либо полностью отказываются от чувственно воспринимаемой материи как μη ον гераклитовского потока развития и находят истинно реальное в неизменных родовых типах природы. Второй путь мысли «мы оставим для следующей книги; первый же мы рассмотрим сейчас.

Известно, что Эмпедокл, Анаксагор и представители атомизма развивали основные идеи плюралистической концепции в различных направлениях, в которых они нашли многочисленных продолжателей вплоть до научного понятийного аппарата современности. Все они единодушно провозглашают в качестве аксиомы положение о неизменности вещества *). Эмпедокл предполагает наличие ограниченного числа нетленных основных субстанций или элементов (στοιχχ).

элементов (στοιχεια), которые смешиваются и разделяются посредством притяжения и отталкивания (φιλια χαι νειχος); он является духовным родоначальником современной химии. Анаксагор предполагает бесчисленные первородные зародыши (σπερματα) как принципы всего сущего, которые уже существовали в бесформенном хаосе, а затем раскрылись в ходе космогонии.

Однако Демокрит делает последний шаг, придумав несотворенные зерна мировой пыли (τα ατομα), неизменно сохраняющиеся во всех метаморфозах природы, а также идею прослеживания всех типов событий до движения этих зерен пыли как требования; идею, которая существует и сегодня в известном идеале «растворения всех природных процессов в чистой механике атомов». С ней тесно связаны механистическая натурфилософия Декарта и, правда, с примесью философских тем совершенно иного рода, монадология Лейбница.

При критическом рассмотрении этого понятийного аппарата плюралистической картины мира в первую очередь обращает на себя внимание фундаментальная теорема о постоянстве вещества. Без нее атомы, атомные движения, взаимодействие атомов и атомистическое объяснение природных явлений не существовали бы даже в нашем мысленном мире. Только если при созерцании Вселенной, находящейся в состоянии постоянного изменения, сначала предположить постоянство вещества, а затем мысленно представить себе всю связь физических вещей отмененной, весь состав материала растворенным и аннигилированным, только тогда можно прийти к понятию простых, физически неделимых частиц тел или постоянных атомов, находящихся в состоянии изменения; иначе, однако, нельзя. Таким образом, возникает весомый вопрос о действительной достоверности и надежности этой высшей предпосылки. Является ли положение о неизменности вещества аксиомой или эмпиремой?

Можно ли его доказать a priori или установить индуктивно? Имеем ли мы перед собой, как учит Кант, принцип чистого разума или, как утверждают некоторые более поздние мыслители, закон опыта, который может быть доказан химическими экспериментами? Ответ на этот вопрос может быть только следующим. Положение ни в коем случае не является аксиомой в том же смысле, что и принципы чистой математики, критерий которых состоит в немыслимости их противоречивой противоположности. Ведь если взглянуть на историю религиозных верований, которые во все времена и у самых разных народов предполагали сотворение мира из ничего, то можно понять, что сотворение из ничего и исчезновение в ничто очень хорошо мыслимо, очень хорошо представимо. То же самое относится и к мнению детей, и к здравому смыслу человечества. Довольно много реальных природных процессов, например, образование белых облаков на голубом небе, или испарение и исчезновение кипящей воды, или внезапное появление и исчезновение падающей звезды, или распускание ледяных цветов на холодном оконном стекле и т.д., наивный ум понимает как возникновение из ничего и исчезновение в ничто без всякого импульса. Более того, любой химический процесс соединения, например, сжигание тела до дыма и пепла или соединение серы и ртути с образованием киновари, производит, если человек еще не увлечен теорией, вполне определенное впечатление формальной транссубстанциации, при которой нечто перестает быть, поскольку начинает быть нечто совершенно иное. Таким образом, принцип постоянства вовсе не является аксиомой, как, например, положение о том, что «подобное добавляется к подобному и дает подобное». Даже очень глубоко продуманное доказательство Канта в «Аналогиях опыта», стремящееся показать, что только при условии постоянства субстанции возможно знание объективного временного порядка явлений, различение объективной одновременности и последовательности явлений, т.е. что принцип постоянства как априорная предпосылка возможности опыта имеет общую и необходимую силу для всего опыта, при ближайшем рассмотрении оказывается несостоятельным; Он может претендовать на признание лишь для научного, но не для обыденного опыта. Остается, следовательно, только экспериментально обнаружить это положение, доказать его как эмпирический закон природы. И действительно, часто утверждается, что экспериментальным доказательством служат химические весы, которые показывают, что вес тела при химических метаморфозах остается неизменным. Но, во-первых, весы доказывают только постоянство «веса», а вес – это не субстанция, а только свойство; во-вторых, вес, хотя и противостоит химическим метаморфозам, изменяется при изменении расстояния взвешиваемого тела от центра Земли; он остается тождественным самому себе только на постоянном расстоянии от центра тяготения, но не иначе.

В самом деле, нет ни одного эмпирического свойства физических вещей, которое оставалось бы неизменным при любых обстоятельствах и условиях. Окраска, объем, агрегатное состояние, а значит, и вес, меняются, как только изменяются те или иные условия, в которых находится тело. Что доказуемо, точнее, доказуемо наблюдением, опытным путем, так это неизменность законов, например, закона всемирного тяготения, согласно которому тело изменяет свой вес, но регулярно возвращается к прежнему весу, как только его возвращают на прежнее расстояние от центра тяжести.

Поэтому тот, кто хочет сделать честь истине и кто, наряду с чистой любовью к ней, обладает достаточной степенью критической проницательности, должен будет, как бы ни было непоколебимо его субъективное убеждение в правильности принципа постоянства вещества, признать, что этот знаменитый принцип является не более и не менее чем гипотезой, в истинность которой веришь, чем постулатом, которого придерживаешься для целей научной теории явлений.²⁶

X.

Мыслящий атом, это воображаемое порождение фактически неосуществимого, лишь мысленно осуществленного, мысленно требуемого упразднения всякой связи в материальном мире, является, согласно гипотетическому способу своего происхождения, протеусом, который под руками научных спекуляций принимает все новые и новые, постоянно меняющиеся формы и никогда не хочет проявиться в своей истинной, действительной, окончательной форме, – возможно, потому, что он вообще не имеет формы. Каждый теоретик приписывает ей те свойства и наделяет теми предикатами, которые ему необходимы для конкретной цели исследования. Но поскольку, в силу непреодолимой относительности всех представлений о размерах и бесконечной делимости континуума, планеты и солнца колоссальны только для человека, а для Вселенной они ничтожно малы, поскольку, с другой стороны, обычно принимаемые нами атомы были бы огромными гигантскими телами для крошечной расы пигмеев, то, следовательно, мы приходим к атомам атомов, первоатомам, первоатомам первобытных атомов и т.д., и попадаем в бесконечный бег. И попадает в бесконечный регресс, который можно остановить, только приняв реальный, абсолютный, последний атом за нечто совершенно безразмерное, непространственное, за геометрическую точку.

В целом атомизм рискует потерять себя во всепоглощающей диалектике, в которой исчезает всякая цельная мысль. Только строгая математическая обработка, аналитическая механика с ее точками масс, точечными центрами сил и системами точек масс, ставит определенные границы этой диалектике. Однако прежде всего заслуживает пристального внимания одно обстоятельство, без которого вся выдумка об атомах оказывается излишней и бесполезной, а именно закон событий. Природу можно объяснить без атомов, но без постоянных законов – никогда. Или, цитируя себя, я сказал в другом месте: «Если отломить верхушку ледника, он рассыпается в пыль. Так и с природой, если лишить ее внутренней законности, отломить верхушку, и она рассыплется на атомы». – Однако, как сразу же поймет думающий читатель, эту апофтегму следует понимать как eum xrano salis.

Есть две основные формы, в которых мы встречаем основную идею плюралистического атомистического взгляда: корпусная теория и династическая теория. Последняя, подобно Демокриту, Лукрецию и их последователям вплоть до Гассенди и молекулярных теорий современных химиков, представляет атомы как трансмикроскопически малые тела абсолютной твердости, которые остаются гораздо ниже минимального предела чувственного восприятия и которые, хотя геометрически еще более делимы, предполагаются физически неделимыми, т.е. неразрушимыми. Последняя же предполагает строго пунктуальные, т.е. фактически нематериальные силовые центры, от силовых воздействий которых только и возникает феномен заполняющей пространство, непроницаемой телесности, видимой и осязаемой материальности. Именно Кант, продолжая некоторые идеи Лейбница и подготавливая некоторые идеи Шелли, обосновал динамику в своей прекрасной, хорошо продуманной диссертации «Monadogia physica», к основному содержанию которой вернулся тридцать лет спустя в разделе «Динамика» своих «Метафизических оснований естествознания».

Обе теории – корпускулярная и динамическая – логически допустимы, обе принципиально совместимы с фактами опыта, так что возникает вопрос, заслуживает ли и по каким причинам один из этих двух типов концепции предпочтения перед другим. Что касается Канта, то он дает «динамическую конструкцию» материи, объясняя феномен заполняющей пространство телесности из взаимодействия, антагонизма и взаимоограничения сил притяжения и отталкивания. Все материальное непроницаемо; непроницаемость, однако, основана на сопротивлении, или отталкивании, которое тело, частица тела или точечный центр силы оказывает на другие тела, частицы тела или точечные центры силы. (Monas spatiolum praesentiae suae definit non pluralitate partium suarum substantialium, sed sphaera activitatis, qua externas utrinque sibi praesentes arcet ab ulteriori ad se invicem appropinquatione. Monadol. Phys. Prop. VI.) Если бы это отталкивание было единственной силой, лежащей в основе материи, то материя, поскольку монады просто отталкиваются друг от друга, должна была бы испариться до бесконечно малой плотности в бесконечном пространстве, и таким образом возникло бы пустое, незаполненное пространство.

Поэтому для ограничения отталкивания необходима вторая основная сила, а именно притяжение, которое препятствует улетучиванию в бесконечность. (Corpora per vim solam impenetrabilitatis non gauderent definito volumine, nisi adforet alia pariter insita vis attractionis cum illa conjunctim limitem definiens extensionis. Monadol. Phys. Prop. X) Если бы действовало только притяжение, то материал сжался бы в одну точку, и, следовательно, так же как если бы действовало только отталкивание, то возникло бы пустое пространство, но не тело. Если же сила притяжения и сила отталкивания, взаимно ограничивая друг друга, взаимодействуют законным образом, то возникает то, что называется телом. Таким образом, можно объяснить феномен заполняющей пространство, непроницаемой материальности, а также логезию, адгезию, упругость и ряд других свойств материи, которые в глазах эмпириков являются первичными явлениями, но могут быть выведены из основных принципов динамизма как вторичные следствия. Тела – это заполненные силой пространства, наполненные заполняющими пространство силами.²⁷ Материя заменяется силой как основой метафизики природы. – «В начале была сила».

При сопоставлении этих двух теорий следует иметь в виду, что понятие силы, хотя и темное, загадочное, почти напоминающее схоластический qualitas occulta, совершенно неизбежно, и без него «механика атомов» была бы совершенно невозможна. Даже корпускулярный теоретик не может обойтись без нее. Что бы делали и чем бы были корпускулы, если бы они не работали, если бы они не оказывали силы? Сила невидима, и мы не знаем, из чего она состоит; но она существует, потому что она действует. Сила – это загадка, но и материя тоже, и загадка силы не более загадочна, чем загадка материи. Материя без сил была бы нулем, вакуумом, бессмысленной, бессильной вещью. Сила невидима; но так же невидимы и атомы, независимо от того, считаете ли вы их корпускулами или точками. Невидимость атомов – не лучшая невидимость, чем невидимость сил; и атом или корпускула без сил и силовых эффектов, совершенно бездейственный, неэффективный атом, был бы так же хорош, как purum nihil. – Галилей, основатель нашей механики и всего теоретического объяснения природы в более позднее время, ввел в науку понятие силы (vis acceleratrix) одновременно с понятием инерции. В противоположность аристотелевской теории тяжести и легкости он объясняет притяжение земных тел постоянной силой притяжения Земли, которую можно сравнить с притяжением магнита к железу, и затем объясняет как равномерно ускоренное движение падающего тела, так и, со ссылкой на теорему о параллелограмме сил, параболическую траекторию брошенного тела из инерции и силы притяжения. Однако Ньютон перенес принципы Галилея с земных тел на Вселенную, признал земное тяготение частным случаем космического тяготения, обобщил теллурическую механику в механику небесных тел – mseaoiqus cäiests – и вывел движение планет, лун и комет из тех же принципов, из которых выведено движение падающего и брошенного камня. Даже если предположить, что явления тяготения когда-нибудь удастся свести к картезианским вихрям или к какому-либо другому контактному действию невидимых сред, эти вихри и эти «невидимые» среды все равно превратятся в неэффективное, бессильное ничто, если отказать им во всех действующих силах. Без сил нет ни механики звезд, ни механики земных тел, ни механики атомов. Таким образом, динамизм заслуживает решительного предпочтения перед демократической и постдемократической корпусной теорией; Именно потому, что она объясняет меньше принципов, чем последняя, потому что она гораздо глубже своего соперника спускается в объяснении явлений, потому что она признает явление физического расширения и заполнения пространства, которое корпускулярная теория принимает как необъяснимый факт, как следствие действия сил, без которых корпускулярный теоретик тоже не может обойтись, потому что она тем самым в большей степени удовлетворяет методологическому принципу «principia of temere esse multiplicantia».

Разработка конкретных атомистических теорий должна быть оставлена физике и химии; она не входит в компетенцию общей метафизики.²⁸

XI.

Твердая, массивная фактичность и осязаемость телесного мира, столь разительно контрастирующая с невидимостью и непроницаемостью простой мысли, не является, во-первых, доказательством того, что тела более реальны, чем разум; но тогда она не является и доказательством того, что тела обладают абсолютной реальностью, независимой от нашего восприятия и воображения; более того, она нисколько не защищает тела от участи быть растворенными строго логическим мышлением в системе выражений или проявлений невидимых сил. Конечно, факт остается фактом, а осязаемое – осязаемым. Но физические вещи осязаемы или непроницаемы – для нашего чувства осязания; они видимы и окрашены – для нашего чувства зрения; они эмпирически реальны – для воспринимающего, переживающего, познающего субъекта; и если путем строго логического анализа мы придем к тому, что с большой долей вероятности этот твердый, массивный, видимый, осязаемый мир тел, со всей его непроницаемостью, тяжестью и заполняющей пространство массивностью до мельчайших и мельчайших деталей, есть лишь явление и порождение мира невидимых, но закономерно действующих сил, то его действительное существование и эмпирическая реальность не вызовут ни малейшего прикосновения, потрясения или сомнения. Как жидкая капля воды, так и несокрушимо твердый кристаллик алмаза, как легкое облачко цирру, так и сантиметровая железная гиря, согласно динамистическому взгляду, являются не чем иным, как «наполненными силами пространствами»; а что этот взгляд имеет большую вероятность, чем демократическо-картезианская выдумка о том, что капли воды, алмазы, облака и железные гири являются лишь агрегатами пылевых зерен, мы, надеюсь, уже убедились из предшествующего рассмотрения. Мы должны еще раз и решительно подчеркнуть, что в смене и временном потоке физических явлений неизменным, действительно постоянным, неизменным является не явления, не видимые и осязаемые свойства вещей, а только законы, по которым происходит непрерывная смена явлений. Даже вес тела, хотя оно огнеупорно и способно противостоять горению, не сохраняется, а изменяется; но закон всемирного тяготения, согласно которому тело должно иметь тот или иной вес в зависимости от расстояния до центра тяжести, – он сохраняется. В сущности, это осмысленное понимание уже было эзотерическим ядром истины пифагорейской философии, если она не уходила в игривый символизм чисел и задумчивый мистицизм чисел. В общем, старое, подлинное, изначальное, девственное пифагорейство с его почерпнутым из геометрии, музыки и астрономии учением о существенности и субстанциональности математического закона мира, сохраняющегося в смене событий и управляющего всем бытием и становлением, – очень хорошая система, она имеет руки и ноги и, несомненно, содержит в себе восхитительное приближение к истине.

к истине. Коперник называл себя фтагорейцем; и именно та же самая основная идея доминирует и вдохновляет всех великих светил современного объяснения природы, от Коперника, Кеплера и Галилея до Ньютона и его преемников в их ощущениях, исследованиях, наблюдениях и мышлении. Настоящее знание природы и настоящее понимание природы идут только до хорошо доказанной математической теории природных явлений; ни на шаг дальше. Поэтому: «Μηδεις αγεωμετρητος ειςιτω!». – Законы, таким образом, – это то, что сохраняется в изменении, космос в природе, то, на чем основана логика фактов. Конечно, законы – это только формальное выражение сил, которые действуют везде и всегда одинаково. Что могут представлять собой эти силы сами по себе, по своей внутренней природе, находится за пределами нашего эмпирического знания, и поэтому мы свободно признаемся вместе с Ньютоном, что нам известна только «формальная и математическая причина», а «истинная причина» гравитационных явлений и других силовых эффектов остается неизвестной. Причина закономерности мира лежит вне и помимо «нашего» сознания.

Однако при логическом расчленении понятие силы обнаруживает себя как порождение общечеловеческой идеи eau salit ät, и здесь мы сталкиваемся с принципом, который в сочетании с принципом постоянства вещества является одним из самых существенных краеугольных камней метафизики, скрытой в физике. Оба они в совокупности являются непременными компонентами метафизического фундамента научного взгляда на мир.

Я не называю принцип причинности и идею связи причинности врожденной идеей, но это мысль, общая для всего человечества, и отнюдь не «исключительная» привилегия философии или строгой науки.

наука. Причина (causa), следствие (effectus) и концепция необходимой связи между ними (nexus causalis) – понятия, повторяющиеся на всех этапах развития человеческого интеллекта, хотя и в очень разных формах. Ребенок разделяет их с самым глубоким ученым; в воображении, отрицающем мифы, они преобладают так же, как и в самом просвещенном рационализме интеллектуального познания мира. Действительно, все рациональные умы сходятся во мнении, что все должно иметь свою причину и что все происходящее является следствием той или иной причины. Только вот конкретное представление о причинах, взгляд на то, что, собственно, следует считать действующими причинами, оказывается весьма различным на разных уровнях образования и культуры. В методологической сфере воображения человек мыслит антропопатически, представляя причины событий как действия и проявления воли демонов и богов. В научную сферу воображения возвращается та же мысль о причинности, только лишенная своего фантастического содержания, логически очищенная и математически заостренная, и, таким образом, составляющая необходимый инвентарь философского арсенала мысли. Однако конкретная форма, которую идея причинности приняла в эпоху научной мысли, основанной главным образом Галилеем, – это имманентный оккастонализм. В качестве действенных причин (causae efficientes) процесса рассматриваются силы, сочетание условий, совпадение которых регулярно приводит к одному и тому же спасительному результату (causa occasionalis); взятый в совокупности, рассматриваемый процесс протекает с каузальной необходимостью, необходимостью.²⁹ Этот понятийный аппарат объединяет все объяснительные науки – от астрономии до психологии, от физики до экономики.

XII.

«Одно и то же следствие всегда проистекает из одних и тех же причин», или еще точнее: «Где бы и когда бы в бесконечном пространстве и в начальном и бесконечном времени ни возникало одно и то же сочетание условий, из него проистекает одно и то же количественно и качественно определенное следствие», – таков научный принцип причинности, который, как видно, отличается от популярного представления о причинности гораздо более резким определением. Эта формула изгоняет из пространственно-временного универсума всякую случайность, всякий произвол, всякое допущение правила, подобно тому как принцип постоянства вещества изгоняет всякое возникновение из ничего и исчезновение в ничто, всякое увеличение и уменьшение реального. Неизменность сил, вездесущность законов, строгая закономерность всех действий и событий – таковы характеристики, содержащиеся в научном принципе причинности, и он действительно претендует на абсолютную достоверность для всех видов событий вообще, от движения планетарных систем и неподвижных звездных систем до таинственных молекулярных процессов в нашем мозгу. Если этот принцип верен, то весь ход мира, вся последовательность состояний мира во времени определяется с однозначной необходимостью, и мы имеем универсальный детерминизм.

В связи с таким далеко идущим, поистине всеохватывающим принципом, охватывающим единым взглядом всю вечность и бесконечность, критика не может не задаться вопросом: откуда мы знаем?

Вопрос о знании: откуда мы это знаем? Да и знаем ли мы это вообще или только верим в это? Что, собственно, представляет собой это предложение, смелое до упрощенности? Это аксиома, или эмпирема, или постулат? Имеет ли оно, подобно krioeipium Lontraclietionis, смысл само по себе? Можно ли ее как-то доказать? А если нет, то что оправдывает или обязывает наш разум считать его истинным?

Догматическая метафизика от Декарта и Спинозы до Лейбница и Вольфа считала ее veritas aeterna и врожденной идеей. Юм объявляет его субъективным свидетельством уподобления идей, выводя exspectatio casuum similium из психологического привыкания и привычки; и если бы он был прав в этом, то это решало бы субъективный способ происхождения, но никак не объективную действительность или недействительность принципа. Кант рассматривает его как синтетическое суждение a priori, как «принцип чистого понимания», как общее и необходимое по отношению ко всем «явлениям» и в «Аналогиях опыта» приводит свое необычайно глубокое, резко аргументированное, но не лишенное справедливых сомнений доказательство того, что без предпосылки принципа причинности невозможно различие между субъективным (т.е. относительно случайным) успехом и субъективным (т.е. относительно случайной) последовательностью восприятия и объективной (т.е. необходимой) последовательностью того, что воспринимается, т.е. познание объективного временного порядка явлений было бы невозможно, следовательно, не мог бы возникнуть и сам опыт.

Во-первых, данное предложение не является аксиомой в том же смысле, что и принципы чистой логики и принципы математики, ибо вполне можно подумать и представить его противоречивую противоположность; вполне можно подумать и представить, что вместо постоянной законности в мире царят случайность, случай и чудеса, что вместо постоянной законности в мире царят случайность, случай и чудеса, что вместо постоянной законности в мире царят случайность, случай и чудеса, что вместо постоянной законности в мире царят случайность, случай и чудеса, что вместо постоянной законности в мире царят случайность, случай и чудеса, что вместо постоянной законности в мире царят случайность, случай и чудеса, и что вместо случайности в мире царят чудеса.

чудеса царили бы в мире, что из совершенно одинаковых причин в один раз возникало бы одно, в другой раз – совсем другое следствие. Во-вторых: Это столь же мало индуктивно доказываемая или доказуемая эмпирия; Поскольку личный опыт отдельного человека, равно как и совокупный опыт всего человечества, очень ограничен в пространстве и времени и составляет лишь ничтожно малую часть бесконечности пространства и вечности времени, мы никогда не сможем индуктивными выводами из опыта установить универсальное утверждение, претендующее на справедливость для всех пространств и всех времен, что везде и всегда, раз и навсегда, одни и те же причины должны вызывать одни и те же следствия. Можно признать лишь то, что в нашем узко ограниченном опыте не было ни одного достоверно установленного отрицательного примера, и благодаря этому отсутствию отрицательных примеров наша субъективная уверенность в строгой универсальности принципа причинности существенно укрепляется и упрочивается. Говоря иначе, этот принцип – обоснованная и доказанная гипотеза, необходимый научный постулат; как молчаливо лежащая в основе интерполяционной максимы, он обладает относительной априорной достоверностью, поскольку всякое научное объяснение мира немедленно прекратилось бы, если бы была признана его несостоятельность.³⁰

Если бы, будучи убежденным скептиком, захотели исходить из противоположной гипотезы, т.е. всерьез предположить, что не только мыслимо, но и реально возможно, что из причины А, которая здесь и сейчас влечет за собой следствие В, в других местах пространства и времени вместо В возникнет следствие С, или D, или X, то ход мира стал бы иррациональным, непостижимым для нашего разума.

Там, где произошло бы абсолютное чудо, где законы природы были бы нарушены и приостановлены, объяснимости фактов пришел бы конец, наш разум остановился бы, мы перестали бы понимать мир, а вместо природы перед нами была бы фантастическая сказка. Кант утверждает слишком много, когда говорит, что опыт невозможен без принципа причинности; он был бы прав, если бы сказал: без предпосылки строгой универсальности принципа причинности наука об опыте невозможна. Право человеческого разума провозглашать любое эмпирически открытое правило объективно действующим законом основывается на этой предпосылке, которая никогда не была опровергнута фактами и хорошо подтверждена исполнением пророчеств астрономии, физики, химии и т. д. В этой самой предпосылке, однако, скрыто содержится весьма значимое метафизическое положение: в природе господствует логика фактов, в точности соответствующая логике мысли в нашем сознании, причем таким образом, что природа вынуждена допускать то, что действительно происходит, что с субъективной стороны выводится правильными выводами из правильных предпосылок. —

Если мы теперь оглянемся на ход мыслей этой второй книги, если мы попытаемся подвести итог, если мы спросим себя, исключив на время все духовное, душевное или душевное в мире и принимая во внимание только физическое, то есть чисто физико-химическую природу, мертвую, безжизненную или, по крайней мере, кажущуюся мертвой материю, что можно выразить как наиболее достоверный взгляд на отношение бытия и события во Вселенной, то мы придем к следующему результату.

В рамках человеческого разума это весьма вероятно.

С большой долей вероятности можно предположить, что существует неисчислимое множество неделимых субстанций, которые в силу имманентных сил вступают в динамическое взаимодействие по фиксированным законам и тем самым порождают общий феномен временной последовательности чувственно ощутимых изменений материальной природы. Эта точка зрения имеет несколько гипотетических оснований. Гипотетически предполагается абсолютное евклидово пространство, гипотетически предполагается абсолютное нейтоновское время, гипотетически предполагается теорема о постоянстве вещества, гипотетически предполагается универсальность принципа причинности. Вся эта теоретическая картина мира зависит в последней инстанции от исходных форм познания и от метакосмической конституции человеческого сознания. Но причину того, что в явленной нам Вселенной существует постоянная цепь законов, а не случайность, невозможно ни доказать, ни получить эмпирическим путем.

Третья книга: Субстанция и форма, механицизм и телеология

XIII.

Как естественная целесообразность принадлежит к числу самых темных, самых непонятных тайн этой загадочной вселенной, так и телеология принадлежит к числу самых трудных, самых непонятных понятий философской мысли; это понятие, о содержании и обосновании которого даже такие глубокомысленные умы, как Спиноза, высказывали настолько неверные и кривые суждения, что приходится сначала заново открывать его истинный смысл, а вместе с тем и его неотъемлемое право, заново и выкапывать из заброшенной кучи вековой полемики. Что такое телеология, может понять только тот, кто досконально ознакомился с классическими истоками этого понятия – метафизикой Аристотеля, и кто умеет измерять эту великую систему мерилом «Критики способности суждения» Канта. Целесообразность природы наиболее непосредственно и наглядно проявляется в органической природе, в плановом строении растений и животных, в зародышевом развитии и росте живых существ, в соотношении и физиологических функциях их частей, в размножении и порождении, в инстинктах животных, приспособленных к их физической организации, в их врожденных инстинктах и в их интеллектуальных способностях, вплоть до человеческого разума. Но также и в органической природе и ее отношении к органическим существам, в возникновении космоса из эха, в объединении бесформенной материи мира в систему сферических планет, движущихся по определенным орбитам, в космогоническом производстве всех средств, позволяющих живым, одушевленным существам существовать на почве безжизненной материи, в предустановленной гармонии, царящей между живым и неживым. Как из неорганической материи возникает органический мир, из мертвой – живой, из бессистемной слепой игры бескорыстных физических элементов – плановый, восхитительно целенаправленный, из бесформенных паров и пыли – художественный?

Во всяком случае, через развитие. То, что развитие имеет место, что высшее разворачивается и возникает из низшего, совершенное из несовершенного, это мы видим и знаем. Но мышление, которое останавливается именно там, где начинается проблема, не может удовлетвориться необъяснимым фактом развития. Ибо это как раз вопрос о том, как возможно развитие, как возможно совершенствование, высшее образование, восхождение, идеальность при той же самой, анархической или охлократической, бесцельной механике ароматов на всем протяжении? Как возможно, чтобы природа не оставалась вечно хаотическим вихрем пыли и пара, а создала глаза, которые видят, уши, которые слышат, нервы, которые чувствуют, мышцы, которые сгибаются и разгибаются, мозг, который может думать, и, наконец, логику, разум, этику с помощью физической и химической механики атомов? Как это можно сделать? —

Однако концептуальная оппозиция между механизмом и телеологией, природной причинностью и природной технологией имеет в качестве своего логического предшественника другую оппозицию, которая уже затрагивалась ранее, а именно: между субстанцией (υλη) и формой (ειδος, μορφη).

В предыдущей книге мы убедились, что между двумя крайностями – элеатизмом и гераклитианством – существуют две различные теории опосредования: во-первых, плюралистический взгляд на мир, кульминацией которого является атомизм, стремящийся объяснить все физические события взаимодействием бесчисленных точек материи; во-вторых, платоновская доктрина идей или, в более общем смысле, платоно-аристотелевская доктрина субстанциальности форм, которая была развита схоластикой средневековья. Теперь, когда первый из этих двух путей мысли доведен до определенного завершения, перейдем ко второму пути мысли и рассмотрим следующее. Тот, кто, исходя из принципа постоянства субстанции, раскрытого им как гипотеза и постулат, подходит к явлениям и стремится обнаружить то, что постоянно реально в потоке событий, в чередовании возникновения и исчезновения, сталкивается с двумя различными способами мышления.

Либо он исходит из того, что все материальные вещи физически делимы, и тогда путем воображаемой отмены всякой связи и всякого состава приходит к понятию конечных, далее не делимых, а потому простых первоначальных составляющих Вселенной, к мировой пыли неразвитых, нетленных атомов. Или же он исходит из другого обстоятельства, что существуют не только человеческие произведения искусства, но и продукты природы, которые остаются тождественными самим себе и подводимыми под одно имя и понятие лишь до тех пор, пока их форма, их типичная форма или их закон формы остаются неизменными. Это уже относится к кристаллам. Но в еще большей степени это относится к организмам, органическим существам природы, в которых форма или тип, как характерная черта, бросающая вызов наименованию и субституции, абсолютно выходит на первый план перед лицом непрерывного изменения относительно индифферентной субстанции. Человек, животное, растение являются тем, чем они являются, – человеком, животным и растением, – если и потому, что форма, обозначенная этими именами, сохраняется, несмотря на все изменения вещества; к этому следует добавить общеизвестный, но весьма удивительный факт, что в чередовании возникновения и распада, вне рождения и смерти индивидов, одни и те же типы всегда возвращаются, порождают себя заново и передаются из поколения в поколение, демонстрируя тем самым постоянство, которое, казалось бы, бросает вызов и насмехается над быстротечностью отдельных вещей. Реальность этих форм и законов формы, по сравнению с преходящей иллюзорной реальностью вечно становящейся, изменяющейся, мутирующей субстанции вещей, является истинной, субстанциальной реальностью; они фиксированы в потоке событий, как форма водопада фиксирована в изменении текущей воды, или, точнее, как закон рычага, закон гравитации и т. д. фиксированы в изменении отдельных физических событий. Здесь находится метафизическое место платоновского учения об идеях, в качестве предтечи которого следует рассматривать пифагорейское учение о постоянстве сПлатон был поэтом и мыслителем одновременно, а кто может похвастаться тем, что сумел отличить в Платоне правду от вымысла, поэзию от философии? С Платоном, как и с Гете и многими другими гениями человечества, это сделать будет трудно. Но если с максимально прозаическим и трезвым пониманием отбросить все фантастическое, аллегорическое, мифическое, мистическое, поэтически буйное, чем Платон окутывает свою философию в «Федре», «Тимее», «Республике» и других произведениях, то это все устаревшее по сегодняшним меркам, Если Платон считает, что он устранил из платоновской философии все устаревшее и незрелое по сегодняшним меркам, то остается взгляд на мир, который может повторяться на всех этапах развития человеческого разума, независимо от тех или иных веяний времени и прогресса в науках об опыте. «Παντα ρει» отвергает Гераклит; «τα ειδη μενει» отвечает Платон. Платонизм – это реализм форм, тогда как существующая уже триста лет концепция природы – реализм вещества. Однако следует учитывать, что действующая сегодня точка зрения, рассматривающая материю как то, что сохраняется в становлении, должна одновременно не только верить в сохранение законов, но и основываться на утверждении не только эмпирической, но и абсолютной реальности пространства и времени, которая, если не признавать ее просто гипотезой, является трансцендентной догмой, выходящей за пределы всего реального и возможного опыта, включая наше сознание. Кроме того, платонизм учит постоянству родовых типов, в то время как наша современная теория происхождения утверждает изменчивость родов и видов. Однако следует иметь в виду, что нам достаточно перевести платоновскую идею в более современные термины, чтобы понять ее глубинное обоснование. Достаточно определить ее так: «Платоновскую идею вида природы следует понимать как закон природы, согласно которому при совпадении определенных условий всегда и везде должно появиться существо типа данного вида», – и тогда все учение об идеях гораздо лучше согласуется с основными базовыми идеями современной теории природы, чем абстрактный мыслительный аппарат теории происхождения,³¹ основанный на эмпирическом наблюдении явлений и игнорирующий основные загадки органической жизни.

XIV.

В сфере артефактов и человеческого мастерства форма и назначение предмета связаны самым тесным образом, поскольку форма рукотворного инструмента, посуды, сосуда, здания и т. д. определяется назначением, а назначение достигается формой. Чем более пригодна форма для достижения цели, тем более целесообразным представляется нам артефакт, что легко можно видеть на примере стула и стола, чашки и миски, ножа и молотка, дома и хижины и тысячи других вещей. Это очевидно и для более сложных, самодвижущихся ценных предметов, называемых машинами, которые состоят из системы подвижно соединенных частей и приводятся в движение силами ветра, воды, пара или электричества. И в еще большей степени это относится ко второй силе. Ведь полезность машины зависит, во-первых, от того, что каждая из ее частей имеет форму, соответствующую ее особой функции, и, во-вторых, от того, что все ее части соединены в правильном порядке, собраны в правильную форму. Человек, как существо стремящееся, рассчитывающее, действующее, преследует цели; для достижения часто повторяющихся или постоянных целей он изобретает и отливает предметы ценности (οργανα), и целесообразность этих предметов ценности основана на том, что веществу (υλη) придается форма (ειδος), необходимая для достижения цели (τελος). Природа, как видно, устроена аналогичным образом, поэтому основная идея так называемой телеологии вводится достаточно просто и легко. – Не колдовством, не магией, а целесообразным использованием господствующих законов и действующих сил природы человек достигает своих целей и придает соответствующую форму тем вещам, которые ему дороги.

Природа действует точно так же, только бесконечно искуснее и изобретательнее человека; она – самый гениальный из всех техников; она породила самого человека, и гений ее, по большей части непостижимый для нас, должен, конечно, производить впечатление чуда и волшебства. Ведь она действует и работает подобно ночному страннику, который, пробудившись утром от дремоты, даже не знает, как ему удалось совершить то, что он сделал и произвел во сне. Над ним простирается глубокий, загадочный мрак.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Форономия – наука движения, рассматриваемого в самом себе, независимо от производящих его сил, иначе кинематика. Последний термин введен в науку Ампером в сочинении «Essai sur la Philosophie des Sciences», или «Exposition d’une classification des connaissances humaines» (1834).

Вернуться

2

слышать, узнавать

Вернуться

3

Пер. с лат.: Пространство не является чем-то объективным и реальным, ни субстанцией, ни акциденцией, ни отношением, а субъективным и идеальным, вытекающим из природы разума по устойчивому закону как схеме, увязывающей все совершенно внешне ощущаемое с самим собой. О разумной и умопостигаемой форме и принципах мира

Вернуться

4

Ср. главу «Метаморфозы Априори» в моем «Анализе действительности», 3-е издание, с. 208—258.

Вернуться

5

По этому случаю позволено будет привести из непревзойденных «Стихотворений в прозе» И. Тургеневского небольшую идиллию, которая в одном отношении делает излишним всякий комментарий, а в другом, напротив, очень даже нуждается в нем. Идиллия читается следующим образом: «Собака». «Мы сидим в комнате вдвоем: я и моя собака. За окном завывает сильная буря. Собака сидит близко ко мне – она смотрит мне прямо в глаза. И я тоже смотрю ему в глаза. Собака как будто хочет мне что-то сказать. Она немая, у нее нет слов, она не понимает себя, но я понимаю ее. Я понимаю, что в этот момент у нас с ней одно и то же чувство, что между нами нет ни малейшей разницы. Мы – существа одного рода. В каждом из нас горит и пылает одно и то же трепетное пламя. Смерть врывается, хлопая своими широкими, холодными, сырыми крыльями…. И все кончено. Кто же сможет отличить то маленькое пламя, что светилось в нас обоих?

Нет! Это не животное и человек обмениваются взглядами. Это две пары глаз одного и того же творения, направленные друг на друга. И в каждой из этих пар глаз, как у животного, так и у человека, ярко и отчетливо звучит тревожная потребность во взаимной привязанности».

Translated with DeepL

Вернуться

6

Великолепная, захватывающая поэма Чамиссо «Салас и Гомес» показывает, что такое чисто практическое, несолипсическое одиночество «я».

Вернуться

7

Слово «erfahren», в переводе со средне-германского языка означает «путешествовать, исследовать в путешествии или поездке», т.е. испытывать что-то на себе. Однако то, что мы сегодня называем «опытом», выходит далеко за рамки отдельного, фактического опыта и приводит к установлению действительно или даже предположительно общезначимых посылок опыта, что возможно только на основе интерполяционных максим.

Вернуться

8

Сравните с этим аргументы, приведенные в первом томе данной работы, с. 176 и далее. – Следует также сослаться на G. Zeller, Verträge und Abhandlungen, vol. III, p. 189 и далее; R. Eucken, Grundbegriffe der Gegenwart, p. 173 и далее; W. Windelband, Präludien, p. 211 и далее.

Вернуться

9

Здесь, кстати, становится ясно, что, как часто замечалось и так часто забывалось, последовательный натурализм, и в частности материализм, основан на ощутимом contradictio in adjecto. Ибо если натуралист считает свой собственный тезис правильным, а противоположный – ложным, и тем самым требует признания первого и отрицания второго, хотя, по его собственному мнению, каждый тезис, каждая теория, каждая мысль, каждое убеждение, каждая вера должны быть лишь каузально необходимым продуктом природы, тем самым он признает равенство всех теорий, а значит, и диаметрально противоположной ему теории, тем самым отменяет различие между объективной истиной и ложью, требует, требуя признания своей точки зрения, того, что совершенно невозможно, и совершает логическое самоубийство, противореча самому себе. Отсюда следует вывод, что загадка мира, возможно, еще не решена.

Вернуться

10

Этика направлена на волю, так же как логика направлена на познание.

Вернуться

11

«Ибо нет ничего ни доброго, ни злого, но мысли делают его таковым». Гамлет; акт II, сцена 2.

Вернуться

12

От переводчика. Даймонион Сократа основан на иррациональной вере в божество, на допущении тесной связи внутреннего «голоса» с вне и независимо существующим божеством. Это обстоятельство придает сократовскому даймониону новую черту, новое измерение и заставляет предполагать, что даймонион – это своего рода полумифологическое и полуметафорическое выражение всеобщего (истинного и объективного), содержащегося во внутреннем мире человека, в его разуме и душе. «Ведь и душа есть нечто вещее», – говорит Сократ в «Федре». Поэтому Сократ не только осознает присутствие в себе даймониона, но и живо его представляет, чувствует и переживает как некую высшую реальность, как божественное знамение.

Вернуться

13

Юм, Исследование о человеческом понимании; раздел 8, I.

Вернуться

14

Voltaire, Elemens de la philosophie de Newton; part. I, гл. IV.

Вернуться

15

Критика практического разума; первое издание (1788), с. 172.

Вернуться

16

G. Chr. Lichtenberg’s Vermischte Schriften (1853), vol. I, p. 70.

Вернуться

17

Ethica, I, appendix; IV, praefatoio; II, propos. 48; conf. Epistola 62.

Вернуться

18

См. выше с. 14; ср. т. I этих работ, с. 307—375, с. 469—470

Вернуться

19

Вольный перевод можно найти в моем «Weltwanderung» (Штутгарт, I. G. Cottasche Buchhandlung, 1899), стр. 6.

Вернуться

20

G. Chr. Lichtenberg’s Miscellaneous Writings. Новое издание; Геттинген, 1853, т. I, с. 81.

Вернуться

21

Эта проницательная статья Бейля чрезвычайно достойна прочтения. Она не только содержит оправдание Зенона и в некоторой степени предвосхищает основной результат трансцендентальной эстетики Канта, но и очень подходит для того, чтобы открыть нам глаза на некоторые нереальности, которые незаметно сопровождают нас на каждом шагу.

Вернуться

22

Дифференциальное и интегральное исчисление, которое, по слухам, является наукой, «заставляющей траву расти», имеет своим объектом именно проблему эонтинуума и является analysis infinitorum. Для него не составляет особого труда применять дифференциалы различных порядков, определять значение дифференциальных коэффициентов, формировать определенные интегралы, т.е. фиксировать сумму бесконечного числа бесконечно малых величин и т. д. Но, как хорошо известно специалисту, она везде работает с невыполнимыми постулатами и невыполнимыми арифметическими операциями. Она достигает своей цели, показывая окольными путями, с помощью определенных уловок, к какому результату приведет выполнение тех или иных непонятных операций рассуждения. Деление in infinitum на самом деле неосуществимо. Ведь требование «делить х до бесконечности» означает «делить х, никогда не прекращая деления», а то, что никогда не прекращается, никогда не может быть завершено. Проблема континуума очень ловко обходится в анализе infinitorum путем умелого оперирования с невыполненными постулатами, но не решается.

Вернуться

23

Ср. т. I данной работы, с. 224—226

Вернуться

24

Если человек теряет сознание или умирает в моем присутствии, то его индивидуальная, личностная картина мира исчезает одновременно с его сознанием, а его бессознательное или развоплощенное тело, вместе с остальным χοσμος αισθητος, продолжает существовать на моих глазах. Но именно это продолжение существования имеет в качестве неизбежной предпосылки мое сознание, а значит, и противопоставление субъекта и объекта. Если бы все сознание было уничтожено одним махом, то одновременно исчез бы и весь известный нам телесный мир; осталось бы только то, что совершенно неизвестно, что лежит вне сознания и вне непреодолимой связи субъекта и объекта.

Вернуться

25

«Анализ действительности», 2-е и последующие издания, с. 19—35.

Вернуться

26

Сравните с этим третий раздел «Размышлений о природе и естественном знании» в первом томе настоящего труда, с. 208—230.

Вернуться

27

Это плеоназм, но намеренный. (От переводчика. Плеона́зм – оборот речи, в котором происходит дублирование некоторого элемента смысла; наличие нескольких языковых форм, выражающих одно и то же значение.)

Вернуться

28

Здесь следует сослаться на то, что обсуждалось в третьем разделе «Gedanken über Natur und Naturerkennlniß», том I настоящего труда, 2. 208—230. В качестве конечных пределов всей атомистики там обозначены: а) относительность понятий концепции природы, d) несводимость духовного, c) феноменальность пространства.

Вернуться

29

Этот прозрачный понятийный схематизм приобретает свою наиболее четкую, совершенную форму в самой научной из всех естественных наук – аналитической механике. – См. трактат: «Механическое объяснение природы», том I настоящего труда, с. 46—88.

Вернуться

30

Ср. «Klimax der Theorieen», стр. 85—92.

Вернуться

31

Я воздерживаюсь здесь от цитирования аналогичных отрывков из других моих работ, поскольку цитаты стали бы слишком многочисленными.

Вернуться