Мария Папаянни
Крылатые сандалии

Μαρία Παπαγιάννη

Παπούτσια µε φτερά

Patakis

Перевела Мария Казакова

Copyright © S. Patakis S.A. (Patakis Publishers) & Maria Papayanni Athens 2016

© М. Казакова, перевод, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Если рыбы порхают, спи крепче

Перо странствовало в ночи. Один моряк заметил его на макушке грот-мачты. «Сегодня погаснет еще одна звезда», – подумал он и по привычке загадал желание. Перо взметнулось, полетело дальше. На миг зависло перед другим моряком, что выжил в кораблекрушении. Тот увидел его и улыбнулся. «Похоже, я задремал, и мне приснилась птица – хороший знак!» – решил он и снова взялся за весло. Ветер подхватил перо, покружил его низко, у самой воды, а затем унес ввысь над городом, притихшим в ночи.

В темном небе среди звезд странствовал и сам царь птиц. Потеря одного пера его не заботила. Пролетала и ночь, утих ветер – перо скользнуло меж домов и опустилось в придорожную пыль. В час, когда тела людей спят, а светлые души видят сны, – в тот час на улице послышались неспешные шаги. Мужчина в черном лет пятидесяти шел, сутулясь. Его одежда пахла морем. Он наловил немало рыбы и всю уже продал. Вот бы до рассвета оставалось еще часа два, думал он. Дворовые кошки узнали его шаг и сонно собрались вокруг. Мужчина наклонился погладить их и вытащил из сумки пару-тройку рыбешек для угощения. Кошки кинулись выбирать лучшую – тут-то Арес и углядел перо. Оно было приподнялось, но утомилось и приникло к земле. Арес проследил за ним взглядом, взял в руки и посмотрел на небо, будто пытался отыскать того, кому оно принадлежало. Потом улыбнулся и положил перо в карман. Достал ключи и отпер входную дверь – улица Судеб, дом три.

Улица Судеб круто уходит вниз. Прохожие спускаются по ней осторожно, чтобы не скатиться кубарем. Велосипедисты тоже робеют, давят на тормоза. Дом номер три стоит на пересечении с улицей Муз. С балкона верхнего этажа виден весь город, а потом отпустишь взгляд – и он устремляется к морю. Семь ступенек ведут в подвал – там, в одной из двух комнат, есть окно на уровне земли. Когда Арес снял комнаты, он побелил все стены, поставил у окна разноцветные горшочки с цветами и смастерил клетку для любимого соловья, Карлито. Он приехал на следующий день с принцессой Розой на грузовой машине.

В этом году Роза задула десять свечей на торте, который испек для нее отец. С детства Арес называл Розу «принцессой», и бывала она то принцессой Хохотушкой, то принцессой Егозой – смотря как себя вела, – а то и принцессой Забиякой, если сердилась или дулась. У Розы тоже есть для отца разные имена: Рыбоборец, Стихоплет, Добросердец или Сказочник. Арес над этими прозвищами лишь посмеивается. Когда Роза была малышкой, он подкидывал ее высоко-высоко, прямо к потолку, но в новом доме старается так не делать, потому что потолок низкий, да и Роза уже неплохо так подросла.

Знай Роза других отцов, она бы сказала, что Арес – лучший отец в мире, но таких знакомых у нее не водится. Поэтому она просто говорит, что Арес – лучший отец, какой только может быть. Каждый вечер, когда Роза засыпала, Арес всегда целовал ее в лоб со словами: «Если рыбы порхают, спи крепче. Знай, что это летучие рыбы или крылья твоих размышлений»[1].

Потом он прощался с Карлито. Наказывал ему серьезно: «Присматривай за принцессой», – и уходил на работу. Раньше Арес был моряком, но, когда родилась Роза, отказался от дальних плаваний. Теперь о них напоминала только татуировка – якорь на плече.

И все же он крепко любил море и не мог разлучиться с ним насовсем. Так Арес стал рыбаком и каждую ночь уходил в недальнее плавание к своим сетям, никогда не выпуская берег из виду. Больше всего рыбы он продавал на рассвете, как только ступал на твердую землю. Со временем появились у него постоянные, преданные покупатели, ведь каждому Арес что-нибудь дарил: кому улыбку, кому ободрительное словцо или теплое приветствие, а кому и стихи.

Искрятся рыбы,
Тянутся рыбы
Косицами-косяками
С самого Черного моря.
Тянутся только ко мне
Лукавым взором,
Всем серебром
Тянутся в мои ладони.
Влюбленные рыбы,
Одурманенные рыбы
В моих ладонях
Находят покой[2].

Вот всем и хочется одурманенных рыб, что сами прыгают в его корзину. И все довольны: рыбы, покупатели и сам Арес, который быстро распродает свой товар, не заходя на рыбный рынок, и возвращается домой до пробуждения Розы.

Еще до переезда Роза наслушалась о новом доме. Отец описывал его как маленький дворец.

– Наконец-то мы нашли дом в Кошачьем царстве, доченька. Там есть оконце – прямо из него ты и будешь на них смотреть. А кошек там десятки! Мы их всех удочерим. Приручим и будем иногда звать на чай.

Роза так любила кошек, что позабыла все свои вопросы о доме. Есть ли там балкон или двор? Будет ли у нее своя комната? Есть ли у соседей дети? Да и потом, что бы Арес ни говорил, она и так все узнает, когда увидит собственными глазами. Отцу же казалось, что все чудесно.

– Не хотите ли вы сказать, господин Сказочник, будто кошки пьют чай? – вот что она спросила.

– Дак конечно пьют! Только никто их пока не приглашал. И я не сказал тебе самое главное. Рядом с нашим домом, за обочиной дороги, есть лесок на холме. Там мы сможем выпустить Карлито на волю.

– А что, уже пора, пап?

– Только Карлито знает, когда придет время. Он сам нас выбрал – сам и решит, когда улетать.

Карлито пожаловал к ним однажды утром прямо на балкон старого дома. Едва Роза отворила дверь, Карлито влетел в комнату – да так и не вылетел. Они держали дверь открытой, но он не собирался их покидать. За несколько дней до переезда Арес смастерил для него красивую клетку. В тот вечер они договорились, что Карлито может оставаться с ними, сколько ему будет угодно.

– Соловьи не живут в клетках.

– Да, но Карлито – не обычный соловей. Ты же сам так говоришь, пап. Он нас выбрал.

– Конечно необычный, но, как бы Карлито нас ни любил, в клетке он зачахнет. Он мог прилететь к нам, потому что выбился из сил, пока плутал среди многоэтажек. А может, он просто потерялся.

– Да, но ему тут нравится. Он все время поет.

– Может, ему нравится у нас лишь потому, что он забыл, каково это – жить на воле.

– Может, и так, – ответила Роза, но в глубине души она надеялась, что Карлито никогда не захочет улететь.

Больше она ничего не сказала: до того не терпелось ей увидеть их новое жилище в Кошачьем царстве. Прежде чем они зашли в квартиру, Арес попросил водителя грузовика, своего друга и покупателя, объехать дом сзади, чтобы посмотреть на холм.

– Ты был прав, папа, это похоже на лес, – сказала Роза, глядя на высокие деревья на холме.

– Дак конечно я был прав. Разве ж я тебя когда обманывал?

– Карлито тут наверняка понравится, – сказала она и вздохнула, но успокоилась, увидев, что соловей притих в клетке.

– А теперь едем! Только осторожней на спуске! Мы прибыли в кошачий дворец.

– А какой нам нужен этаж, пап?

– Самый-самый нижний. Кошки не поднимаются на лифте, а я обещал тебе, что мы будем рядом с ними.

– Молодец, папа! Это ты здорово придумал.

– Ну тогда вперед, принцесса, – и Арес подхватил ее на руки. Лишь на мгновение Роза вспомнила, что в их старом доме на самом-самом нижнем этаже жил Хасим со своей семьей. Они приехали из Пакистана: у его родителей не было работы, а у самого Хасима – игрушек. Зато у него была чудесная золотая рыбка в аквариуме. Когда Роза уезжала, Хасим плакал. Она подарила мальчику свой паровозик, который ему так нравился. Но Хасим сказал, что ему плевать на игрушки: он плакал, потому что Роза была его единственной подружкой. И она пообещала, что пригласит его на чай в Кошачье царство.

Может, время еще не пришло

Арес отпер дверь. Соловей услышал его: очнулся от дремы, вылетел из открытой клетки и сел на подушку Розы. Арес подошел к дочери:

– Хоть весь свет во сне обойди, принцесса, но под утро домой вернись, – шепнул он и свистом подозвал Карлито. Соловей вспорхнул и устроился на его плече.

– Доброе утро, Карлито. Не знакомо ли тебе это перо? Что скажешь? Кто из твоих собратьев пролетал нынче по нашему небу?

Арес достал из кармана горстку крошек и высыпал на столешницу. Карлито поспешно перепорхнул к еде. Арес сварил кофе и подсел к столу. Перо положил рядом.

– Вот и я тебе говорю: перо это – самого́ Царя Птиц. Кто знает, куда он держит путь? Может, он оставил его как знак: мол, и тебе пора в дорогу. Может, здесь ты уже выполнил свое предназначение.

Роза заворочалась во сне. Арес обернулся и посмотрел на дочку. Густые черные пряди упали ей на лицо. Невольно Арес вспомнил Марину. С ранних лет Роза напоминала свою маму. Черные волосы, глаза как угольки и белоснежная, почти прозрачная кожа. Когда Марины не стало, Арес, как и обещал, забросил дальние плавания и полностью посвятил себя дочери.

Роза тогда была еще совсем малышкой и ползала по дому с невероятной скоростью. Потом-то Арес понял: так она наверстывала то, чего ей не хватало из-за проблем со здоровьем. Врачи сказали, что случай Розы – редкий и трудный: возможно, она и будет ходить сама, но нужно сделать несколько сложных операций. И все же вдвоем они смогли с этим справиться. Роза стояла ровно и крепко. И ходить выучилась – каждый шаг казался маленьким чудом. Порой Арес гадал: осознаёт ли дочка, что, пока она взбирается на свою маленькую Голгофу, другие дети уже носятся со всех ног?

А потом настало время пойти в школу. Роза участвовала во всем, в чем только можно, решительно переставляя ноги, и старалась не отставать от других ребят. Вот только в последнее время ей опять стало хуже. Врачи сказали, на решение есть всего несколько месяцев. Без операции не обойтись.

Арес непрестанно думал об этом. Вдруг операция пройдет неудачно? А еще нужно подкопить денег, чтобы не пришлось работать, пока он выхаживает Розу. Ей нужно будет время прийти в себя, и наверняка дочке захочется, чтобы папа был рядом. Сам-то он выдюжит, тут нечего и сомневаться, но надо же и Розу подготовить. Он пытался придумать, как лучше об этом заговорить, но ком в горле мешал, не давал выдавить ни слова. Карлито подпрыгнул и опустился на его руку.

* * *

– И верно, что-то я отвлекся. Так, разговор был о пере. Но есть и еще кое-что. Скоро мы с Розой уедем – вот только наберусь духу сказать ей об этом. Как ты останешься тут один? Не дело это. Возможно, нас довольно долго не будет дома. А на улице как раз весна. Твое время.

Арес повернулся и посмотрел на Карлито. Соловей качнул головкой, встряхнулся и замер.

– Ладно. Может, ты и прав. Может, время еще не пришло. Может, и перо просто так упало.

Арес поднялся и положил перо на Розин письменный стол.

– Доброе утро, папа.

– Доброе утро, принцесса.

– Ты что-то говорил про перо?

– Да, дочка, нашел его у нас под окном.

– Неужели наши кошки могли съесть птичку? И кто им попался: удод или канарейка?

– Нет конечно. Я каждый день кормлю их рыбой вволю. И потом, откуда бы здесь взяться свободной птичке?

– А как тогда это перо здесь оказалось?

– Может, над нами странствовал Царь Птиц, он и обронил. Я как раз рассказывал Карлито.

– Опять шутка-небыль-чепуха?

– Вовсе нет, всамделишная история, дела давно минувших дней.

– Давай, пап, садись на кровать и расскажи мне. Как звали этого царя?

– Симург.

– И что сделал этот Симург?

– Оставил одно перо прямо посреди Китая. Множество птиц, когда увидели это перо, решили во что бы то ни стало разыскать царя. Они знали, что его имя означает «тридцать птиц». А еще знали, что его дворец находится в горах Каф[3], которые кольцом обнимают Землю. Так началось великое приключение. Им предстояло пересечь семь земель и семь морей. Большинство из них потерялись по пути. Лишь немногим удастся добраться до цели.

– Я уверена, что тридцать из них долетят.

– Верно, моя мудрая пташка. Откуда ты знаешь?

– Легче легкого, пап! Ты же сам сказал, что имя царя означает «тридцать птиц».

– Умница, Роза!

– Получается, ты нашел это самое перо?

– Хочешь знать, принадлежит ли оно Симургу?

– Ну а зачем ты мне все это рассказал? Неужто и ты уезжаешь? И тебя ждут семь морей?

– И семь земель!

– Ну папа!

– Глупышка, это всего лишь шутка.

– Я не хочу уезжать из Кошачьего царства.

– Мы и не уедем.

– А еще ты обещал, что сегодня весь день пробудешь со мной.

– Я всегда держу слово.

– Пойдем на холм?

– Пойдем. Только давай-ка сначала поедим.

Роза встала, и Арес занялся завтраком.

– У меня сегодня отличное настроение. Я приготовлю тебе самый вкусный на свете рыбный суп. Давай я почищу овощи, а ты возьмись за рыбу. Договорились?

– Так не пойдет, господин Многознайка. Чур, ты чистишь рыбу, а я овощи.

– По рукам. Да, Роза, совсем забыл: я же принес тебе цветные мелки, как ты просила.

– Здорово, пап! Ты потрясающий!

– Мне ли не знать.

– И ты правда позволишь мне разрисовать стену?

– Да, но только ту, что над твоей кроватью.

– Идет! Пусть это будет моя стена. А потом, когда я разукрашу ее всю-всю и тебе понравится, ты попросишь меня расписать и твою стену, а я, может, и соглашусь.

– И что же ты нарисуешь?

– Пока не знаю. Посмотрю. Кабачки, пап.

– Ты нарисуешь кабачки?

– Да нет же. Дай мне кабачки, господин Многознайка. Почищу их для твоего супер-пупер-рыбного супа. А то мы так никогда не пойдем гулять.

Пока суп варился, Арес пошел в ванную – смыть с себя рыбный запах, а Роза уселась у окошка. Заметила перо на письменном столе, взяла его и положила между страниц дневника, который на днях принес отец. Пока что там не было ни строчки. За окном замелькали детские ноги, целая компания.

«Наверное, тоже на холм собрались», – подумала Роза, а вслух сказала:

– Папа, давай побыстрее, пойдем уже на холм.

Вот бы ей удалось с кем-нибудь познакомиться. В новом районе она никогошеньки не знала. Будь у нее друг, она бы позвала его в гости поиграть. Ей бы очень, очень хотелось иметь друга, с которым можно поделиться всем, о чем она думает! Нет, совсем обо всем лучше не рассказывать. Самые странные мысли стоит держать при себе. В старой школе Розу дразнили из-за отцовских историй: верит, мол, во всякие выдумки. После лета она пойдет в другую школу, уже здесь. Интересно, какие там дети? Должна же она найти новых друзей. Хотя с Хасимом никто не сравнится. Он-то верил всему, что она говорила, – и даже больше. Если бы он узнал историю Симурга, то совершенно точно предложил бы пересечь семь земель и семь морей и добраться до горы, обнимающей Землю. Только теперь Хасим живет очень далеко, а в последнее время нога Розы весит семь тысяч килограммов.

Я Никто! А ты – кто?

Хочешь, расскажу тебе небылицу?

Папа говорит, мир изменится, когда поэт начнет рыбачить, а рыбак – писать стихи. Будто мир может сразу взять и измениться – в смысле, из-за таких малюсеньких мелочей. А вот мне кажется, что это легче легкого. Мой папа и рыбу ловит, и рассказывает чудесные сказки, а по вечерам он тайком, пока я сплю, пишет стихи и прячет их под матрасом. Вообще-то с настоящими поэтами я не знакома. Даже по телевизору их никогда не видела. И все-таки мне кажется, что поэту не слишком-то сложно научиться рыбачить. Значит, это не считается. Так или иначе, папа все время пишет стихи по ночам – возможно, он верит, что это поможет изменить мир.

Меня зовут Роза, я живу в Кошачьем царстве. Если мир изменится, не знаю, каким я бы хотела его видеть. Папа говорит, у всего есть две стороны: светлая и темная. Темная сторона: мы живем на самом-самом нижнем этаже. Светлая сторона: наш дом стоит в Кошачьем царстве, а у оконца, откуда видна улица, висит клетка Карлито. Наверное, он единственный соловей на свете, который любит кошек, а кошки любят его в ответ – или, может, просто к нему привыкли. В первый день в новой квартире, как только папа повесил клетку у окна, тут собрались все соседские кошки. Ох и грозно же они мяукали, но Карлито молодец, пел не переставая. Потихоньку кошки к нему привыкли – или, может, он их зачаровал. Сейчас-то они его точно любят, я уверена. Подходят и ластятся, потираясь о решетку. Карлито заливается, а кошки урчат. Они явно заключили тайное соглашение. К тому же кошки обожают моего папу, ведь каждое утро на рассвете он кормит их свежей рыбой.

Моего папу зовут Арес, и, как вы понимаете, он рыбак снаружи и поэт внутри. Кроме меня, Карлито, поэзии и своей лодки, папа любит кошек. На заре, когда он возвращается с моря, все собираются вокруг него: Рембо, Элюар, Сапфо, Гомер, Праксилла, Вулф и Плат[4]. Пока папа не откроет пакет с рыбой, кошки хором мяучат и пытаются на него вскарабкаться. Согласитесь, имена у них совсем не кошачьи, но такие уж выбрал мой папа, и не думайте, что это было легко. Каждый раз, когда новая кошка появляется в нашем районе, он начинает ломать голову:

– Что скажешь, Роза, как мы будем ее звать?

Я злюсь, ведь что бы я ни предложила, папа все равно назовет по-своему. Имена он выуживает из своего Кирпича – толстой золотистой книжки «Антология поэзии».

Однажды я прямо-таки взорвалась:

– Давай назовем ее Никто!

А папа засиял от восторга и сказал, что ему пришла в голову замечательная идея: он вспомнил стихотворение из Кирпича про лягушку, которая сидит на болоте и напевает свое имя[5].

Такой вот ответ. Все шиворот-навыворот, задом наперед. Я притянула папу к себе: не пахнет ли горючей водой? На рыбном рынке его частенько угощают ракией, которая вообще-то не вода, а скорее спирт. Но папа ничем не пах. Он поцеловал меня в лоб, а затем поднял кошку на руки и окрестил ее Эмили Дикинсон. От радости, что обошлось без ракии, я полюбила бы новую кошечку, даже назови мы ее Абракадаброй. Ни мне, ни Карлито, ни кошкам не нравится эта дьявольская вода. Когда папа ее пьет, он про всех нас забывает.

Наша квартира – на улице Судеб. На семь ступенек ниже тротуара. Однако дорога идет под уклон, так что в моей комнате есть целое окно, которое я делю с Карлито в его клеточке. Оттуда мне даже видны красные туфли-лодочки, которые выглядывают из-под юбки госпожи Сумасбродки. Когда я впервые ее увидела, папа уже дрейфовал в горючей воде. Провонял ею насквозь и ни за что не хотел просыпаться. Сначала показались красные туфли, потом цветы на пестрой юбке. Сумасбродка почти распласталась на тротуаре, чтобы получше рассмотреть Карлито, и ее глаза яростно сверкнули. Я испугалась и спряталась за занавеску.

– Ох ты ж, а ведь тут пташка. Откуда она здесь? Ну-ка, глянем поближе. Дружище, да ты соловей! Кто же тебя запер здесь, малышок? Что за люди!

Она ударила рукой по клетке Карлито; он прекратил петь и вжался в дальний угол. Праксилла терлась о ее ноги – вот кокетка.

«Предательница, – подумала я. – Когда папа проснется, скажу ему, что сегодня тебе вкусности не положены».

Вот только в тот вечер мы все легли спать на пустой желудок. Утром меня разбудила папина песня, возвещавшая, что принцесса Утопии – то есть я – будет есть оладушки с медом. Я умирала с голоду, так что позабыла, что злюсь, и сначала ничего ему не сказала. Однако на седьмом оладушке я заставила его поклясться на Кирпиче, то есть на золотистом томе «Антологии поэзии», что он больше никогда в жизни не будет пить. Ну а потом рассказала про женщину с красными туфлями и цветастой юбкой, которая так разъярилась, узнав, что мы держим Карлито в клетке. Папа сказал, чтобы я не боялась, а на следующий день принес мне красивый дневник.

– Принцесса, пиши в нем все, что тебе хочется. И то, чего боишься, тоже записывай. Так твои страхи начнут отступать. Слова тебя защитят.

– И я могу писать что угодно?

– Что угодно. Это ж твой личный дневник.

Последние страницы я решила приберечь для ШНЧ. Это значит «Шутки-Небыль-Чепуха». В самом начале, на самом лучшем месте я записала то, что сказал папа: «Слова тебя защитят». Правда, у папы столько занимательных историй, что страницы для ШНЧ могут закончиться очень быстро, а вот начало дневника, боюсь, останется пустым. Я же мало чего делаю. Когда я рассказала об этом папе, он засмеялся, поцеловал меня и предложил записывать не только то, что я делала, но и то, о чем думаю или мечтаю. Я не хотела доставать его ворчаниями, ведь тогда он назвал бы меня принцессой Забиякой. Просто поблагодарила его, улыбнулась пошире и ушла по своим делам. С тех пор как моя нога стала тяжеленной и еле поднимается, я забыла про все мечты. Понятно, что об этом я папе уже не сказала.

А на Праксиллу я все-таки обиделась. Не буду больше с ней разговаривать.

Ты меняешься каждый миг

Роза смотрела на свои ноги. Поднимать голову не хотелось. Они с папой забрались на холм, но устали и присели поболтать на уступе.

– Розита, я хочу пойти на небольшую разведку. Ты со мной?

– Нет, пап, иди сам. Я тебя здесь подожду.

Через некоторое время показалась компания детей, а с ними собака. Когда они подошли уже совсем близко, Роза застеснялась, подтянула к себе ноги и спрятала голову в коленях. Теперь она не видела ничего, кроме своих ботинок. Зато слышала: ребята бросали собаке сосновые шишки. Они кричали и хохотали, а пес бегал туда-сюда.

Розе так хотелось познакомиться с местными детьми, и вот они рядом – а она не смеет и глянуть на них. Сейчас посмотрят на нее и будут смеяться: сидит, язык проглотив, неподвижная будто продолжение холма. Роза пыталась понять, о чем они говорят – боялась, что о ней – но судя по тому, что ей удалось уловить, обсуждали футбол и матчи. Девчачьих голосов слышно не было. Наверное, в компании одни мальчики. Роза вся свернулась, скукожилась над своими ботинками. Только бы ее не заметили, только бы не заметили. Она не знала, чего ей хочется больше: чтобы папа вернулся прямо сейчас и спас ее от этой неловкости – или чтобы он, наоборот, задержался и не увидел, как она изображает из себя памятник и не осмеливается заговорить. Лучше уж второй вариант. Через какое-то время все убегут, придет папа, а она ничего ему не скажет.

Здравствуйте, красные башмачки. Вам нравится топтать землю? Посчитаю-ка я ваши дырочки.

На соседний камень карабкалась букашка. Роза уже собралась прогнать ее, как вдруг между двух красных башмачков протиснулась морда. Она обнюхивала землю, словно пытаясь понять, что там такого интересного. Не зря же девочка, пригнувшись, сидит на этом месте. Мордаха заметила насекомое, засопела – а букашка оторвалась от камня и улетела. Растерянная мордочка уставилась на Розу. Та с улыбкой потянулась погладить ее, а собака в ответ притерлась теснее.

– Это Арья. Кажется, ты ей понравилась. А меня зовут Афина.

– Привет. Меня зовут Роза.

– Как же скучно с этими мальчишками! Только о футболе и болтают.

Роза снова улыбнулась и подняла голову: вот, значит, какая она – Афина. По виду чуточку постарше. Роза подвинулась на уступе, и Афина села рядом. Она оказалась той еще болтушкой. Всего за несколько минут выяснилось, что она родом из красивой горной деревеньки, что касается небес. Как раз там прошлым летом Афина нашла Арью, забрала ее с собой и привезла в город Афины. Скоро они снова поедут в деревню, потому что папа с мамой взяли отпуск. Сейчас она приглядывает за младшим братом, и ей приходится повсюду таскаться за его компанией. Подружки самой Афины уже разъехались на каникулы, так что их район опустел. Днем они с братом и его компанией приходят сюда, на холм. Мальчишки гоняют мяч и лазают по деревьям, а она бросает Арье шишки.

– А тебе скучно с мальчишками?

– Не знаю. Мне кажется, мальчики бывают разные.

– Покажи мне хоть одного мальчика, который умеет разговаривать серьезно, а не бегать за мячиком целыми днями.

– Я знаю одного мальчика, который любит золотую рыбку и обожает поезда. Мы с ним часто разговаривали о том, чего другие дети не понимали.

– Например?

Роза задумалась, стоит ли делиться папиными историями. Вдруг и Афина их не поймет? Она старалась подбирать слова как можно тщательнее:

– Ну, мы обсуждали истории, которые прочитали или услышали. А еще планировали, как объедем на поезде весь свет.

– Я тоже мечтаю о путешествиях. Я бы хотела исследовать самые глухие места на планете. И пережить самые опасные приключения в мире.

– Мой друг мечтает полетать на воздушном шаре.

– Это здорово. Обязательно познакомь меня с ним!

– Это не так-то просто. Он живет очень далеко отсюда. Но я позвала его на чай, и он точно когда-нибудь придет. Так что я и тебя приглашу заодно.

– Ты такая забавная, Роза. Не думай, я не в плохом смысле. Просто ты разговариваешь не так, как другие знакомые мне девочки. И дружишь ты с мальчиком, который совершенно не похож на всех знакомых мне мальчишек. И на чай меня никогда не звали!

– А я тебя зову.

– К тебе домой можно с собаками?

– Мы с папой обожаем животных. Думаю, Карлито тоже будет не против Арьи.

– А кто это – Карлито?

– Наш соловей.

– У тебя есть соловей? В клетке?

– Да, но иногда он оттуда вылетает.

– А вы не боитесь, что кошки его съедят?

– Ой, нет, кошки любят Карлито.

– Только не говори, что у вас и кошки есть!

– Они не то чтобы наши собственные. Их очень много. Живут на улице, у нас под окнами. Но папа говорит, что мы их вроде как удочерили. Мы их кормим и крестим.

– Крестите? Кошек?

– В смысле, даем имена. В купель мы их не погружаем.

– И как же их зовут, твоих кошек?

– Рембо, Элюар, Сапфо, Гомер, Вулф, Плат.

По Афине было видно, что еще чуть-чуть – и она скажет, что сроду не слыхала таких чудны́х имен. Чем больше пальцев загибала Роза, перечисляя кошек, тем шире ее новая знакомая раскрывала рот. Пожалуй, о Праксилле говорить не стоит: Роза уже и так назвала многих. Упомянуть новую кошку с абракадабровым именем она тоже не решилась.

– Что это за имена такие?

«И это я еще про Эмили Дикинсон не рассказала», – подумала Роза.

– Ну, то есть я хочу сказать, очень уж непривычные имена.

– Мне они тоже поначалу не нравились. Кроме разве что Плат. А Вулф[6], по-моему, больше подходит собаке. Правда, теперь я к ним привыкла. Это мой папа выбирал имена.

– Нет, они очень красивые, просто я раньше таких не слышала. Но, например, имени «Гарфилд» я тоже раньше не слышала, а сейчас оно кажется нормальным.

– Да, ты права. Имя Гарфилд скорее подойдет какому-нибудь волшебнику.

– Волшебнику? – Афина так и покатилась со смеху. – Ох, Роза, какая же ты смешная. У меня никогда не было такой подружки, как ты.

«Это хорошо или плохо? – задумалась Роза. – Если она останется, то хорошо, а если нет – то плохо».

– Афина, мы уходим. Есть хочется! Пойдем на площадь.

Такого поворота событий Роза не учла. «Если Афина сейчас уйдет, это не будет ни хорошо, ни плохо, – поспешно сказала она сама себе. – Это же не ее решение».

– Вы идите вперед, а я догоню. Ты с нами, Роза? Мальчишки точно будут пинать мяч, а мы можем посидеть на скамейке с Арьей и поболтать.

– Я не могу. Мне надо дождаться папу.

– А где он сейчас?

– Он пошел на…

Роза постеснялась сказать «на разведку». Афина точно решила бы, что это звучит странно и необычно.

– Он пошел на маленькую прогулку и скоро вернется.

Афина убежала, а Роза вновь задумалась над ее словами: что у нее никогда не было такой подруги. Но не успела она додумать, как Афина появилась снова и закричала:

– Как, ты говоришь, его зовут?

– Карлито.

– Да не птицу. Мальчика, который любит золотую рыбку!

– Его зовут Хасим.

– И это тоже необычно! – воскликнула, смеясь, Афина. – Вот позовете вы меня на ча-а-а-а-ай… – и она мигом испарилась, а собака умчалась за ней.

Если бы Афина дождалась ответа, Роза бы возразила, что в имени Хасим нет ничего необычного. Мама Хасима рассказывала, что у них на родине оно означает «победитель зла». И еще что-то вроде «предводителя» – Роза уже подзабыла. Возможно, для Греции оно и непривычное, но для места, откуда Хасим родом, – вполне обыкновенное.

– Ни за что не угадаешь, что у меня в карманах! – приближаясь, крикнул ей папа.

– И что там у тебя?

Арес вывернул карманы и вынул из них только помятые цветки альпийской фиалки.

– Они, конечно, подзавяли, но, если поставить в воду – оживут.

– Хватит шутить, пап. Я думаю.

– И о чем же ты думаешь, Принцесса Недосмеха?

– Я думаю, отличаемся ли мы.

– Ты от меня? Или мы вместе от всех остальных?

– Пап, ну не начинай. Ты же понял, о чем я. Мы, наша семья, отличаемся ли – ты понимаешь, в каком смысле.

– Конечно же мы отличаемся! В мире не найти даже двух людей, которые бы воспринимали жизнь совершенно одинаково.

– Ты опять за свои небылицы, пап?

– А почему ты вдруг об этом спрашиваешь?

– У меня появилась подружка.

– И она отличается?

– Скорее нет, она обычная. А вот все мое ей, наоборот, кажется необычным.

– Так это хорошо! Ведь необычное зачастую и оказывается самым интересным.

– Ее зовут Афина. У нее есть брат, он играет с мальчиками в футбол. И еще у нее есть чудесная собаченька, ее зовут Арья.

– По мне, так все это звучит просто замечательно.

– Да, я как-нибудь позову ее в гости и познакомлю с Карлито и Хасимом.

– Но теперь-то мы живем не в одном районе с Хасимом.

– Он обещал, что приедет меня навестить.

– Уверен, он сдержит слово.

– Пап, хочешь, мы назовем следующего кота Гарфилд?

– Почему нет? Если это имя ему подойдет.

Вечером, когда Роза уже соскальзывала в царство снов, папа прошептал ей:

– Доброй ночи, малышка. И не переживай, нам всем вовсе не нужно быть одинаковыми. Ведь и мы сами день ото дня разные. Ты меняешься каждый миг.

Роза хотела о чем-то его спросить, но не вспомнила о чем, а потом во сне она увидела ежа, который искал свой дом, и побежала ему помогать. Завтра надо будет спросить, что папа имел в виду.

Полная луна птиц

Роза открыла коробочку с мелками. Цветов в наборе было очень много. Она выпросила у папы разрешения покрасить стену у кровати в ее любимый оттенок: не то чтобы фиолетовый, но и не совсем розовый. Выбрала белый мелок и провела линию. А потом еще одну. Получилась дорога. Роза села на кровать и посмотрела на дорогу. А что теперь? Куда она ведет? Может, в прежний дом? Туда, где она родилась; туда, где познакомилась с лучшим другом? Или начертить новый путь – из Кошачьего царства? А куда он приведет? Может, в лес? Или лучше бы к морю – туда, где папа ловит рыбу.

Она положила мелок обратно и растянулась на кровати. Дорога была видна отлично. И все-таки: куда же она ведет? Роза вспоминала, как готовилась к сражению за право делать с этой стеной все, что душа пожелает. Честно говоря, она даже не пыталась спокойно спросить у отца, согласен ли он. Сразу начала кричать, как несправедливо, что она не может распорядиться своей собственной стеной. Она начала сыпать аргументами ровно так, как задумала, но папа лишь молчал да курил трубку.

– Ты закончила? – спросил он.

– Почти, но говори, я тебя слушаю.

– Ты выросла, принцесса.

– И?

– И конечно, твоя стена – это твоя стена, и ты можешь делать с ней все, что заблагорассудится.

– И разукрасить ее?

– Все, что пожелаешь.

Роза смягчилась: не было никаких причин затевать целую битву. Она подошла к папе, зарылась в его объятия, а его трубку сбросила на пол. Папа рассмеялся и поцеловал ее.

– Давай вставай, надо собрать табак, пока не начался пожар, – только и сказал он. – Завтра, как буду возвращаться с работы, прихвачу для тебя цветные мелки.

– Все цвета.

– Все цвета. А что ты нарисуешь?

– Увидишь, – ответила Роза, как будто уже знала, что собирается изобразить.

Ну а теперь она, лежа на кровати, смотрела на две линии. Цветов в коробочке было хоть отбавляй, а вот идей в голове – ни одной.

Со своего места она видела и настоящую дорогу за окном. За стеклом мелькнул край пестрой юбки и остановилась пара красных туфель. Хотя Розу никто не заметил бы, она все равно закопалась в подушки. Ох! Госпожа Сумасбродка: она рассматривала клетку Карлито и пыталась его найти, но тот прогуливался по комнате.

– Где ты, мой соловушка? Я принесла тебе семечки. Отборные! Где же ты?

Роза осторожно покосилась на Карлито: тот явно собрался к окну.

– Не предавай меня, Карлито. Не лети туда.

Соловей глянул на угощение и перелетел на подушку к Розе.

– Молодец, малыш! Нас не купить за пару семечек.

Цветастая юбка еще больше распласталась, прильнула к тротуару. Среди цветов показалось лицо, которое отчаянно выискивало птицу. Роза задержала дыхание и загадала, чтобы то же самое сделал и Карлито. Ей совсем не нравилась эта госпожа Сумасбродка. Из кровати Розе удавалось наблюдать за ней, оставаясь невидимой. Она была не такой большой, как казалось. И не такой страхолюдиной, как Роза себе воображала. С краснющими – цветом прямо как туфли – и, должно быть, очень длинными волосами: когда госпожа Сумасбродка нагнулась, пряди легли на тротуар.

– Видишь ее красные космы? Ведьма она. Тебя хочет превратить в летучую рыбу, а меня – в аквариум.

– Здравствуйте, а Роза здесь живет?

– Кто такая Роза? – послышался голос госпожи Сумасбродки. – Милая, ни с какой Розой я не знакома. Я ищу соловья, которого заперли в клетке.

– Значит, Роза тут. Она сказала, что живет на этой улице, но я не знала номер дома.

– Понятия не имею, о чем ты, милая. Единственное, что я знаю наверняка – и от этого я в ярости: здесь, в подвале, кто-то держит взаперти соловья.

– Он не взаперти. Его зовут Карлито. Иногда он сидит в клетке, а иногда нет. И кошки его вовсе не беспокоят, потому что они его любят. Мне Роза об этом рассказала. Это ее птичка.

– Ах вот оно как. Скажи, пожалуйста, а с кем живет эта Роза?

– С папой.

– И только?

– Может, и с мамой тоже. Не знаю. Я пока не была у нее в гостях. Погуляла с собакой и пришла сюда.

– Давай тогда постучимся. Может, ее мама дома.

Цветастая юбка отдалилась от окна, а через минуту затрещал дверной звонок. Роза закрыла уши. Она поняла, что это Афина пришла ее искать. Но госпожа Сумасбродка все испортила. Роза глубже нырнула в подушки. Она боялась эту женщину. Розу оглушила волна панических, жутких мыслей. Через пару вздохов она уверилась: эта женщина хотела забрать Карлито, а их семью наказать за то, что он был в клетке, когда она его увидела. Может, она уже все устроила так, чтобы папу посадили в тюрьму, а Роза осталась одна. Хасиму бы никто не рассказал, что приключилось. А Роза, даже если бы и хотела к нему прийти, все равно не нашла бы дорогу к его дому. Слезы побежали по щекам. Роза не знала, почему плачет. Но сама мысль, что ее могут навеки разлучить с папой, была сущим кошмаром. Она протянула руку под кровать, нащупала коробочку и положила ее рядом с собой на матрас. Подняла крышку и стала искать фотографию. Нашла и погладила.

«Мама? Где же ты, мама?»

Звонок утих. Сумасбродка и Афина устали ждать и ушли. Роза с облегчением обняла подушку и провалилась в сон. Она шла по выжженной дороге. Две прямые линии. Одна параллельна другой. А поблизости – ничего. Ни деревьев, ни домов. Только Роза, идущая меж двух прямых. Куда же, куда ведет эта дорога? Роза посмотрела наверх и увидела фиолетовое небо. А затем небо почернело. Она подумала, что это туча, но нет. Что же? Будто танцующая тень. Луна? Роза пригляделась. Сложила пальцы колечком, посмотрела в них, как в бинокль, и тогда увидела птиц. Полная луна птиц летела на юг. Роза попыталась их сосчитать. Десять, двадцать, двадцать девять. Она вспомнила папину историю про тридцать птиц, что отправились искать царя Симурга. «Одной не хватает», – подумала Роза и начала пересчитывать, но вновь получилось лишь двадцать девять. Должно быть, одна потерялась в пути. Роза вновь окинула взглядом небо. И тут крылья затрепетали в ее ладони. Она разжала пальцы – Карлито освободился и упорхнул. Он отправился навстречу другим птицам.

«Карлито, куда ты? Ты еще маленький. Ты не можешь пересечь семь земель и семь морей».

Но соловей решительно взмыл в небо. Роза знала, что птицы устремились к горной гряде, что обнимает Землю, и во сне пожелала, чтобы Карлито удалось долететь.

Сейчас – просто зритель

В центре города, недалеко от улицы Судеб, есть площадь. Там собираются дети, играют среди столиков местных кофеен. Посередине фонтан – правда, уже без воды. На углу примостился ларек госпожи Ирини[7]; она дрожит каждый раз, когда на горизонте появляются мальчишки с мячом. На полках у Ирини полно журналов, газет, шоколадок и чипсов, а по краям висят мячи и всякие игрушки-безделушки. Дети считают, что это настоящий Маленький Рай – именно так они называют магазинчик между собой.

В густонаселенном районе площадь Кекропса была единственным пространством, где могли собираться все. После полудня взрослые заглядывали в здешние кофейни, а вечером встречались за бокалом вина в соседних тавернах. Роза тоже тут бывала. Когда папа не работал по субботам, они приходили сюда поесть в «Колибри».

Роза знала, кто такая колибри. Это микроскопическая пташка, которая как сумасшедшая хлопает крылышками. Совершенно непонятно, как она связана с пиццами и макаронами, но папа объяснил: может, все дело в том, что колибри едят на лету. А пицца – уличная еда. Это, конечно, была типичная папина шутка-небыль-чепуха: он может сочинить что угодно на пустом месте. У него нашлась бы история и для господина Кыша с госпожой Горемыкой, которые живут в высоком доме напротив. Роза так их называет, потому что никогда не слышала, чтобы кто-то звал их по имени. Как они разговаривают между собой, она тоже не слышала.

Ставни их окон всегда закрыты. Единственное, что доносится до Розы: «Кыш, кыш!» Трижды в день. Господин Кыш постоянно ходит в пижаме. На краю балкона за перилами виднеется чашка с водой. Ставни распахиваются трижды в день: господин Кыш выходит, хватает чашку и выплескивает воду на кошек. Они поспешно разбегаются. Потом на балконе появляется его жена, госпожа Горемыка, берет пустую чашку, наполняет ее водой и ставит обратно. Окна закрываются, кошки отряхиваются и начинают вылизываться.

Каждый раз, когда Роза видит эту парочку, она клянется, что однажды заберется к ним на балкон, стащит чашку и будет сидеть в засаде напротив, поджидая Часа Кыш-кыш. Интересно, что они будут делать без чашки?

Папа говорит, что-то там да происходит, раз кошки идут туда, хоть и боятся воды. Кошки не глупые. Там что-то загадочное. Если там что и происходит, возражает Роза отцу, так это то, что кошки – ненасытные обжоры. Им не хватает рыбы, которой их кормят в Кошачьем царстве, вот они и выискивают какой-нибудь десерт.

Однажды, когда Роза выходила из дома, она наткнулась на этих соседей. Господин Кыш прятал хмурый взгляд под полами шляпы, а его жена – бледная, с застывшей натянутой улыбкой, – казалось, не видела ничего вокруг себя.

«Почему ты всегда такая несчастная? – хотела спросить Роза. – И почему Кыш, твой муж, всегда гоняет кошек?» Хотела, но не спросила. «Однажды я наберусь храбрости и все-таки с ней поговорю».

Роза стояла у Маленького Рая и ждала Афину. Сначала прибежала Арья и давай запрыгивать на Розу. Вскоре появилась и Афина.

– Я хочу познакомить тебя с двумя моими подругами. Они тоже живут в нашем районе. Вот увидишь, они тебе понравятся. Одна из них в следующем году пойдет в тот же класс, что и ты. Давай зайдем за мороженым, пока девочки не пришли?

Холодильник в Маленьком Рае был битком набит мороженым. Роза и Афина определились с выбором и сели на лавочку. Арья радостно носилась вокруг и искала с кем бы поиграть. Она вернулась в компании маленькой чистой собачки, совсем крошечки. Белая и пухленькая, как мячик, в розовом ошейнике, она ступала осторожно, чтобы не запачкаться. Арья самозабвенно прыгала рядом. Девочки рассмеялись.

– Ну просто Леди и Бродяга!

– Я за Арью. Вторая слишком уж кокетка.

– Кокетка-сердцеедка! Такая хорошенькая, правда, Роза?

Вскоре пришли подружки Афины, а затем и ее брат с двумя мальчиками, которые пинали мяч.

– Без мяча вы уже и шагу не можете сделать? – крикнула им Афина.

– Афина, ты же знаешь, что он нам нужен для равновесия. Без мяча будто чего-то не хватает, и непонятно, куда ноги девать, – ответил ей один из мальчиков, который был повыше остальных.

– Да, но если вы его упустите и он угодит в ларек, вот увидите, что будет. Госпожа Ирини вас прикончит.

– Не переживай, Афина. Мы же несильно бьем по мячу.

Афина подтянула Розу к себе.

– Это Костис. Он немножко старше остальных. Уже в среднюю школу ходит[8] и строит из себя умного, – прошептала она. – Как он тебе?

– Кажется хорошим, – смущенно ответила Роза.

– Ну, хотя у тебя уже есть Хасим…

– Хасим – мой друг.

– А Костис когда-нибудь станет моим.

Вот как: Афина решила, будто Хасим ее парень, но у самой Розы никогда не возникало таких мыслей. Она любила Хасима. Хотела объехать с ним весь земной шар и пережить вместе еще тысячу миллиардов приключений, но даже не задумывалась, может ли он стать ее парнем. Хасим был как минимум на ладонь ниже Розы и очень, очень худенький. Однажды они устроили водяной бой и вымокли до нитки. Папа сказал им переодеться и дал Хасиму штаны и футболку Розы. Хасим утонул в ее вещах.

Роза погрузилась в эти мысли и не заметила, как случилось страшное. Мяч Костиса с одного пинка влетел в Маленький Рай, обрушив газеты и журналы, а те посбивали и жвачки, и леденцы, и шоколадки, и кукурузные палочки, и чипсы.

Какой-то высокий мужчина – крепкий, весь в черном – сгреб Костиса за шиворот и поднял его на метр над землей. Госпожа Ирини выскочила из ларька. Она махала руками и кричала. Но это она не на Костиса ругалась, а на мужчину, чтобы поставил мальчика на землю. В этот момент принеслись пять-шесть мопедов и встали на площади. Ездоки соскочили с них и начали вопить и толкаться. Розе было плохо видно. Она поднялась на носочки и силилась понять, что происходит. До нее долетали лишь обрывки фраз, но о чем речь – неясно. Высокий орал, что пришло время очистить площади от мигрантов и беженцев и что Греция принадлежит грекам, а не черномазым, пакистанцам и прочим понаехавшим[9]. Роза, дрожа от страха, посмотрела на Костиса, который приземлился чуть ли не на холодильник с мороженым. Ей не казалось, что он какой-то особенно черный. Хасим, кстати, пакистанец, но Костис совсем на него непохож. Только волосы у него темные, как и у самой Розы. Она поискала взглядом Афину: та стояла на противоположной стороне с остальными ребятами. Роза пошла было к ним, но попала в толпу – люди выбрались из-за столиков кофеен, чтобы понаблюдать за представлением. Госпожа Ирини продолжала кричать: мол, площадь принадлежит всем детям, а ей самой такие защитники не нужны. В молодости она сражалась с немцами, так что ее не запугать, и забывать уроки прошлого из-за случайного мяча она не собирается. Высокий мужчина, который затеял весь этот скандал, поднял руку. Те, кто был с ним, затихли.

– Проблема в том, уважаемая, что они думают, будто Греция им принадлежит. Сегодня, как вы говорите, они просто дети и просто бросают мяч. А завтра они вырастут, и что нам делать?

– Тоже расти. Молодой человек, уходите. Я не настолько стара. Я помню всё. И вам эту память не вытравить. Забирайте своих парней и уходите.

– В этот раз мы уйдем, но молись, чтобы это не повторилось. Мы знаем, кто ты и чем занимаешься.

– Я и не скрываю. И буду стоять на своем до конца: как жила, так и умру[10]. Уходи, говорю тебе.

Роза слушала их в тревоге. Она увидела, как высокий дал знак своим друзьям. Все они сели на мопеды и уехали, вновь крича что-то, чего Роза не поняла.

Завсегдатаи кофеен разошлись по своим местам, бурно обсуждая происшествие. Госпожа Ирини начала собирать журналы и газеты. Роза подошла и подняла коробку с чипсами, рассыпавшимися по площади. Она слышала, как госпожа Ирини приговаривает:

– Нет, ну как же все-таки изменился мир! Что же это творится-то? Господи, помилуй. Страшно подумать, какая гроза на нас надвигается.

Роза решила, что эти слова обращены к ней. Она не поняла, о чем речь, но невольно ответила:

– Мне очень жаль.

Только тогда госпожа Ирини ее заметила.

– Почему, моя девочка, тебе жаль?

– Потому что вы были совсем одна, и никто за вас не заступился.

– Так действует страх.

– А вы не боитесь?

– Умеешь хранить секреты? Как тебя зовут?

– Роза.

– Я боюсь, но умею это скрывать. Когда я была, как ты, я делала много чего такого, что сейчас не решусь повторить. Но тогда мы знали, кто наш враг. А сейчас? Сейчас меня пугают те, кто сидит, сложив на груди руки. Простых зрителей[11]. Вот их я боюсь.

Пока госпожа Ирини говорила, газеты выпали у нее из рук. И теперь руки были свободны. Она то поводила ими туда-сюда, то прижимала к груди, то поднимала и опускала – как будто кричала, но только руками: картинка без звука. Ее руки казались Розе похожими на весла: они так же ходили вверх-вниз, но без всякой причины. Роза испугалась, как бы с женщиной чего не случилось. Она чувствовала, что должна унять это мельтешение, потянулась к госпоже Ирини и коснулась ее. И тут будто что-то произошло: руки-весла стали крыльями и обняли ее. Роза притихла, затаив дыхание, в незнакомых объятиях, а госпожа Ирини наклонилась и поцеловала ее волосы. Они вдвоем были островком у Маленького Рая.

– Малышка, ты только посмотри. Совсем я старая стала, слезы текут сами собой. Но знай, Роза, что плачу я о другом, о прошлом, о своих делах. А те парни – они не стоят ни слезинки. Давай-ка я угощу тебя лимонадом.

Роза не смогла отказать. Она взяла лимонад и попыталась его выпить, хотя он совсем ей не нравился, потому что был газированный. Ей хотелось другой, голубого цвета, но попросить его она не успела. Из этой затруднительной ситуации ее спасла Афина. Роза услышала, как та свистит из-за дерева, вежливо попрощалась с госпожой Ирини и подбежала к подруге.

– Хочешь лимонад? – спросила она.

Афина, не ответив, схватила его и выпила залпом.

– Вот спасибо. Ужасно хотелось пить. Почему ты сразу за нами не пошла?

– Меня зажали в толпе, и я не могла пошевелиться. Как там Костис?

– Ни жив ни мертв.

– А кто все эти люди на мопедах?

– Не знаю. Они уже не первый раз тут ошиваются. Однажды плеснули серной кислотой в того, кто им не понравился.

– А почему он им не понравился?

– Потому что он был немного того.

– В каком смысле «немного того»?

– Не знаю, так сказали взрослые – я сама слышала.

– А что они имеют против Костиса?

– Скорее всего, против папы Костиса.

– Он тоже немного того?

– Нет, видишь ли… Он то ли филиппинец, то ли ливанец, что-то вроде того.

– Может, кубинец или голландец?

– Может, и так, не помню. В любом случае заканчивается на «-ец». Точно не грек.

– И почему это их волнует?

– Откуда же мне знать. Будешь играть в воров и полицейских?

– Не хочу. Я пойду домой.

– Да ладно тебе, останься. Без тебя всё испортится. Я расстроюсь, если ты уйдешь. Мы же только-только вышли гулять.

– А Костис?

– Он тоже придет. Мы все вместе поиграем. Мальчишки с девчонками.

* * *

Роза предпочла бы вернуться домой. Голова стала тяжелее ноги, которая тоже разболелась. И все-таки ей хотелось увидеть Костиса. Он как раз шел в их сторону и улыбался им издалека.

– Мама велела мне возвращаться поскорее. Роза, мы даже не поговорили. Тебя ведь Роза зовут?

Другие ребята обернулись и посмотрели на нее.

«Да, меня зовут Роза», – ответила она, но внутри себя, а снаружи лишь кивнула.

– Роза, госпожа Ирини что-нибудь сказала про ущерб? Она очень злится?

– Нет, она сказала, что никакого ущерба нет, но будет здорово, если в другой раз ты останешься ей помочь. И еще – что ты не впервые пинаешь мяч рядом с Маленьким Раем.

– О, ну это на нее похоже. Мне стыдно, что я сбежал, но я дико испугался. Вдруг эти типы погнались бы за мной.

– Ты маме рассказал, что случилось на площади? – спросила Афина.

– Нет, она бы начала гундеть. Вы же знаете, какие сейчас мамы.

– Да, – подтвердили все.

– Да, – сказала Роза, а сама подумала, что вовсе не знает, какие сейчас мамы, но в который раз оставила мысль при себе.

Завтра она запишет все это в дневник.

Глазами-зеркалами

Когда я была маленькой, я не знала, что у всех детей есть мама. Думала, что и одного родителя достаточно. По правде, мой папа стоит многих. Потом оказалось, что не у всех так. А еще я поняла, что если спрашивать об этом папу, он сильно расстраивается, так что держала язык за зубами.

Однажды папа показал мне альбом с фотографиями.

– Это твоя мама, – сказал он. – Самая красивая мама на свете. Мой самый любимый человек до того, как ты появилась на свет.

Он вытащил мамину фотографию и протянул мне.

– Можешь оставить себе, если хочешь.

Я положила фотографию в железную коробочку вместе с крыльями бабочки и с говорящей ракушкой, которую принес мне папа. Ракушка попалась в его сеть.

Дни идут, и порой я целыми месяцами не вспоминаю, что ее нет рядом. Наверное, когда-нибудь я совсем привыкну. Взрослые ходят на работу, гуляют, путешествуют, исследуют мир, рыбачат, а может, сожалеют о чем-то и тоскуют, но они не плачут по маме. Мне кажется, взрослые могут вместить в свою жизнь все. И хорошее, и плохое.

День вчера был – из ряда вон. Сначала я пошла одна на площадь. Познакомилась с новыми ребятами, увиделась с Арьей и Афиной, а потом началось полнейшее безумие. Маленький Рай чуть не развалили. Это все Костис виноват. Как оказалось, он ливанец. Ну то есть он не потому виноват, что ливанец, а потому, что со всей дури пнул по мячу. Ну вот, теперь я совсем запуталась. Один мужчина и его друзья, кажется, разозлились из-за того, что Костис ливанец. Они ругались с госпожой Ирини, потому что она собирает у себя дома всех иностранцев и ливанцев. У нее есть Маленький Рай, это такой ларек, то есть она хозяйка магазинчика на площади. А еще, кажется, у госпожи Ирини большой дом. Она живет одна, и ей нужна в компания. Вот она и привечает тех, у кого нет никакого дома. В общем, всего пара шагов от Кошачьего царства – и уже все так запутано.

Но было и кое-что поужаснее этого ужаса. В смысле, самым жутким было другое. Мы с ребятами играли в прятки, а потом сидели на скамейке и болтали, и я много чего узнала, но это как раз совсем не жуткое, нет. Мы очень устали из-за всего, и я пошла домой, а на ходу размышляла, как там поживает Карлито, ведь он столько времени сам по себе. И тут я увидела госпожу Горемыку. Она шла в мою сторону, заглядывала под машины и кричала. В руках она держала открытую банку с консервами, скорее всего для кошек, и всё повторяла: «Кис-кис, где ты, мой мальчик?» Вот это было самое-самое жуткое. Почему она зовет кошек, если день и ночь шугает их с балкона? Мне показалось, что она зовет какого-то конкретного кота, потому что все кошки района следовали за ней по пятам, но она их прогоняла и не давала поесть. Где-то там я увидела и Праксиллу, которая опять побирушничала. Я была уже в двух шагах от своего дома и от дома госпожи Горемыки. Тут она резко остановилась, повернулась и увидела меня. Я испугалась. Вдруг она подумает, будто я ее преследую. Я стала смотреть в другую сторону, но госпожа Горемыка все ждала меня и потому я быстренько свернула в закоулочек.

Я пряталась за старой машиной, пока не услышала, как кто-то поет. Тогда я поднялась и попыталась понять, откуда доносится голос. И поняла. Изнутри машины. Я испугалась до чертиков. Пожилая женщина в перчатках и шапке сидела в автомобиле, среди бумажек, бутылок, книг, газет, кастрюль, одеял и других вещей. Все это выглядело как куча мусора. Женщина пела и расчесывала волосы пальцами, убирая их наверх, но получалось неаккуратно, всюду торчали «петухи». Затем она взяла чашку, покрошила туда хлеб или что-то такое и стала есть. Я поняла, что она там живет. Внутри машины. И конечно же я поняла, что мне пора дать дёру. А то получалось как-то странно. Будто я тайком подглядываю в чью-то комнату через окно. Я почувствовала, что задыхаюсь. От страха. И не могу пошевелиться. Тут она увидела меня, и ее взгляд застыл. Как будто она ворожея. Женщина начала копаться в бумажках вокруг себя. Надо было уходить. Может, она искала, чем бы в меня запустить. Но меня будто ввинтили в землю. Она нашла то, что искала, и открыла дверь. Наконец мои ноги начали шевелиться.

– Погоди.

– Простите, госпожа. Я не хотела вас потревожить. Я возвращалась домой.

– Как тебя зовут?

– Роза.

– Ты любишь помидоры?

Я кивнула, как дурочка, потому что «да» застряло у меня во рту и никак не выдавливалось. Словно у меня вся слюна от страха высохла.

Женщина протянула мне руку. Она держала маленькую бутылочку с чем-то красным.

– Это помидоры. Томатный сок. Я его сама сделала. Там на холме есть сад. Огород. Но это секрет. Возьми. Меня зовут Анна.

Я не знала, как мне поступить. Что вежливее? Брать или не брать? Я все-таки взяла бутылочку и наконец выжала из себя малюсенькое «спасибо».

Затем, будто это обычное дело, она пожелала мне доброй ночи и вернулась в свой автодом.

– Роза! – крикнула она, и я обернулась.

Она поднесла к губам палец, выглядывавший из дырявой перчатки, и сделала «тс-с-с». Я ушла, держа в руках бутылку томатного сока. Это было самое жуткое из всего, что случилось за вчерашний вечер.

Сегодня я встретила Афину. Подумала про «тс-с-с» и ничего говорить не стала, но, когда мы проходили мимо этого закоулка, Афина рассказала, что там, в машине, живет сумасшедшая. Уже десять лет. Поговаривают, что раньше она была пианисткой. Выступала в самых больших театрах мира. Я спросила Афину, почему эту женщину считают безумной. Потому что она живет в машине, ответила Афина. А я подумала, что если кто-то живет в машине, то, может, у него просто нет дома, и дело вовсе не в безумии. Но я промолчала. Не выдала Анну и не рассказала ни про сад, ни про подарок. А днем папа приготовил макароны с соусом из томатного сока. Мне было противно даже пробовать: я прямо видела, как Анна поедала свой ужин в дырявых перчатках, но папа убедил меня, что получилось чудо как вкусно, и я попробовала, и мне понравилось. Папа сказал, что надо бы послать ей рыбы, но как она ее пожарит? Поэтому стоит послать ей сразу жареную.

– Мне кажется, в этом районе живет немало странных людей.

– Да ну брось, так на самом деле во всех районах, – ответил папа. – Ты просто взрослеешь и потому лучше видишь, что происходит вокруг тебя. Наши глаза – это зеркала.

Ох, папа, и на всё-то у тебя найдется ответ.

И все же я не думаю, что в каждом районе есть по седой пианистке, живущей в машине, по госпоже Горемыке, которая мучает всех кошек в округе, но ищет одного-единственного кота, и по госпоже Ирини, у которой есть свой Маленький Рай в центре площади. Интересно, какими они все были в моем возрасте?

Я валяюсь на кровати. Папа опять читает Кирпич. А я смотрю на стену напротив, на те границы дороги, что я начертила. Но куда она ведет? И что еще нарисовать? Дорога-дорога, куда ты нас ведешь? Ничего. Никаких идей. Дорога не разговаривает, не путешествует[12]. Пора спать.

У этого путешествия нет конца

Как и каждым утром, Луиза открыла Театр в девять часов. Она выключила сигнализацию и остановилась перед фотографией пожилой женщины рядом с дверью:

– Доброе утро, бабуля. Спасибо тебе.

Затем она зашла за барную стойку и поставила вариться первый кофе этого дня. Открыла окна, полила цветы в горшках и разложила еду по мискам на заднем дворе. Услышала, как кошки бегут, а потом почувствовала, как они трутся об ее ноги.

– И вам доброго дня. Где вы бродили целую ночь?

Луиза вновь зашла внутрь и начала наводить порядок, включила музыку и, когда запах кофе окутал комнату, наполнила первую чашку. До вечера она выпьет еще немало.

Театр располагался в двухэтажном здании, в старом частном доме. Нижний этаж Луиза превратила в кофейню, а верхний – в маленький театральный зал со сценой. Каждый день у нее собирались жители района, которые хотели спокойно поработать, потягивая кофе. Деревянные столешницы, цветные стулья, газеты и книги на полках – приятная обстановка. Здесь часто назначали встречи молодые актеры, танцоры и музыканты, которые собирались выступить в театре. Луиза варила кофе, на скорую руку стряпала закуски, но, что бы ни делала, краем глаза непременно поглядывала на завсегдатаев. Как они работают, как говорят по телефону, как утопают в своих ноутбуках. Они были ей как родные. Порой, если кто-то из постоянных посетителей не появлялся несколько дней, Луиза места себе не находила, ждала с тревогой и нетерпением. Она знала, какой кофе они пьют. Знала, что им нравится. Ее заведение атмосферой напоминало скорее читальный зал, нежели кофейню, потому что его выбирали спокойные люди. И про каждого Луиза сочиняла историю. Однако по большей части она так никогда и не узнала бы, насколько верны ее догадки. Иногда достаточно было всего пары деталей, чтобы сюжет забрел в жуткие дебри – даже мурашки бежали по коже.

Дверь открылась, и на порог ступил мужчина лет пятидесяти с книгой в руках. В этот момент Луиза как раз выводила мелом на доске: «Морковный торт, пирог с апельсинами, пирог с баклажанами».

Посетитель заказал кофе и присел за самый маленький столик, у окна. У Луизы появились первые данные: он никого не ждал. Мужчина положил книгу на стол и, сунув руки в карманы, начал искать монеты, а Луиза тем временем прочла название: «Антология поэзии». Она вернулась к стойке и добавила к образу вторую деталь: это одинокий мужчина, который любит поэзию.

Она включила компьютер, чтобы узнать новости. Всё как обычно. Повседневные беды – удел большинства. В кафе стало шумно: вошли актеры, которые готовились к ближайшему спектаклю. Они поприветствовали ее, смеясь, и разложили свои записи на самом большом столе. Пока Луиза варила для них кофе, они оживленно обсуждали вчерашнюю вечернюю репетицию. Когда же она понесла чашки к их столу, разговоры стихли, будто актеры не хотели, чтобы хозяйка их услышала. Луиза сразу смекнула, в чем дело.

– Что случилось, ребята? Снова непорядок с бюджетом?

– По правде говоря, Луиза, декорации встали нам куда дороже, чем мы рассчитывали.

– Да не волнуйтесь вы! Мы найдем решение. Если надо, откажемся от живой музыки, – выкрикнул один парень.

– Я уверена, что вы справитесь, – успокоила их Луиза.

Зазвонил телефон, она побежала поднять трубку, но украдкой продолжала наблюдать за актерами. Луиза понимала их беспокойство. Несколько лет назад она сама оставила Севилью и фламенко, чтобы вернуться в Грецию. Родители умерли, когда она была еще маленькой. Вырастила ее бабушка. Попав в больницу, старушка держалась молодцом. Когда они созванивалась, убеждала Луизу, чтобы та даже не думала тревожиться о ней. Следуй за своей мечтой, внучка. Но Луизу мучили мысли о том, как бабушка, совсем одна, лежит в холодной палате. Она вернулась и на целые месяцы приросла к стулу у больничной койки. Луиза смотрела на бабушку, крошечную среди белых простыней, и вспоминала годы, что они провели вместе. Сначала бабушка делала вид, что очень злится: «Я не хотела, чтобы ты возвращалась. Мне лучше, когда я представляю, как ты танцуешь. Уезжай обратно к испанцам. Мне только тревожнее, когда вижу тебя здесь рядом в больнице». Но Луиза не уехала. «Если хочешь, бабуль, я буду танцевать здесь». Она встала, пристукнула каблуками, крикнула «Оле!»[13], и на соседних кроватях зааплодировали, а бабушка тихонько засмеялась в простынях. По ночам старушка тревожилась, что у внучки слипаются глаза, но Луиза понимала, как изнуряет бессонница, и рыла, рыхлила ночь своим шепотом, чтобы бабушке не было одиноко, – точно так, как делала бабушка, когда Луиза была маленькой. И что же – им удавалось отвлечься и посмеяться, и тогда Луиза пообещала, что, когда бабушка поправится, они вместе отправятся в Севилью.

Когда бабушки не стало, Луизе будто подрубили корни. Можно было уезжать, не думая, что оставляешь кого-то за собой. Она решила продать бабушкин дом. Покупатель быстро нашелся, но, когда дошло до подписания договора, Луиза осознала, что она не в силах уехать. В одночасье она приняла решение: останется в Греции, а свою страсть к танцам, театру и музыке будет питать тем, что превратит дом в площадку для маленьких трупп.

– Пусть мы будем голодать, зато спектакль состоится!

Парень забылся и выкрикнул эти слова еще громче. Луиза улыбнулась. Он понял, что его все услышали, и с пафосом продекламировал:

– И начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия[14].

Все рассмеялись, парень поклонился, завсегдатаи похлопали. Актеры принялись собирать вещи.

– Луиза, мы пойдем наверх. Нас ждут великие дела.

– Хорошей репетиции, ребята!

Зал вновь затих. Все вернулись к компьютерам и книгам. Сегодня Театр напоминал библиотеку больше обычного. Через две недели у этой труппы премьера. В дни спектаклей Луиза задерживалась в кафе до глубокой ночи. Наверное, стоит поскорее обустроить на втором этаже кабинет, чтобы оставаться там. Тогда можно отказаться от съемной однушки на улице Судеб. И платить лишнего не придется, и всегда будет где прикорнуть на пару часов. Обычно после представлений зрители не спешили расходиться. Если найти помощника, Луиза могла бы подавать желающим легкий ужин с вином. Место тут спокойное – разве что недавно парни в черном, какая-то банда, устроили переполох и напугали жителей. Луиза боялась, что за бедностью сюда потянется насилие, и все же она выросла в этом районе, знала его с пеленок, и жизнь здесь была мирная, всегда обходилось без подобных стычек. Вот только, когда те парни ругались с Ирини, упомянули и Театр. Узнав об этом, Луиза тут же помчалась к хозяйке ларька. У той настроение было, как всегда, боевое.

– Не надо их бояться, Луиза. Им лишь бы притеснять людей и наживаться на их несчастьях.

– Мне сказали, что они говорили про Театр.

– Ну, допустим, говорили.

– Но как Театр может кому-то мешать?

– Ой, хватит, не морочь мне голову. Ты думаешь ровно так, как они хотят, чтобы ты думала. Будь здесь твоя бабушка Виктория, она пришла бы в ярость.

Луиза рассмеялась. Она назубок знала, что последует за этими словами. Во время оккупации[15] бабушка прятала в подвале у родственников семью евреев. Ей это удалось, никто про них не прознал.

– Глупышка, да если бы эти люди понимали то, что для других просто и очевидно, они бы до такого не докатились. Думаешь, они когда-нибудь бывали в театре? Фантазия их пугает.

– Ладно тебе, Ирини, довольно мудрить.

– Дорогая, я правду тебе говорю. У кого есть фантазия – тот может вообразить себе лучший мир. Он закрывает глаза и видит то, чего жаждет. Именно это их пугает.

– Мечты людей?

– Мечты, мысли, всё. А им-то нужно другое: опущенные головы, глаза в землю.

– Ты права, Ирини.

– Для театра и для твоего фламенко нужно сумасбродство.

– Да какое еще сумасбродство…

– Прекрасное сумасбродство. Кстати, когда мы увидим тебя на сцене?

– Не думаю, что такое случится. Я не становлюсь моложе.

– Так, придется мне тебя поругать. Открой свое сердце, глупышка. Танцуй, смейся. Мне в твоем возрасте тоже казалось, что я уже взрослая. А сейчас, глядя на тебя, жалею, что не осознавала, насколько молодой была тогда. И если б моя подруженька Виктория стояла сейчас рядом, не спастись тебе от хорошей затрещины.

– Она никогда на меня руки не поднимала. Даже не замахивалась, чтобы напугать.

– Потому ты такой и выросла. Ты неженка, все витаешь в облаках, а рискнуть боишься. Поставь цель. Скажи: за год я подготовлю представление – и за дело.

– Хорошо, Ирини, я подумаю об этом. Я как раз размышляла, не переехать ли мне с улицы Судеб в Театр.

– А ты видела мою подругу Анну?

– Я проходила мимо и занесла ей апельсиновый пирог. Она когда-то давала рецепт бабушке. И знаешь, что она мне сказала? «Ты добавила слишком много сиропа, малышка. Апельсиновый пирог – он как поэзия, как искусство. Пересластишь – и все пропало».

– Анна умеет удивить. Она всегда отличалась от остальных. Она не человек – эльфийка. Святым духом сыта. Ах, если бы ты слышала, как она играет. Она касалась клавиш фортепиано и отправляла тебя в рай.

Луиза вспоминала, какими были бабушкины подруги во времена ее детства. Ирини и Анна. Тогда Анна потеряла все, что у нее было, – потому что в очередной раз доверилась незнакомцам и влезла в долги, чтобы им помочь. Сама она не принимала помощи ни от кого. В гробовой тишине объявила: «Я буду жить в машине». И добавила: «К тому же я всегда мечтала объехать весь свет в доме на колесах. Просто представьте, что я путешествую». Анна попросила Викторию лишь об одном – поставить в подвал фортепиано. Пообещала забрать его, когда ситуация изменится. Годы шли, временное становилось постоянным, Виктория ушла в мир иной, а фортепиано безмолвно стояло в подвале. Анна же продолжает свою кругосветку под окнами дома, где выросла. И нет этому путешествию конца.

Наследник птиц

– Пойдем посмотрим на актеров? – спросила Афина.

Она пожаловала с самого утра, чтобы познакомиться с кошками улицы Судеб. Роза начала представлять их. К счастью, Эмили Дикинсон снова где-то пропадала. Праксилла, напротив, не отлипала от них.

– Куда пойдем?

– В Театр.

– Здесь где-то есть театр?

– Не просто есть! Это лучший театр во всей Греции!

– Ну ты как всегда, Афина. Не преувеличивай.

– Так говорят знающие люди.

– И много ли таких знающих людей ты знаешь?

– Моя мама пересмотрела тысячу спектаклей, но в нашем Театре – самые лучшие из всех, что ей доводилось видеть.

– И как называется этот театр?

– Так и называется. Просто Театр. Я слышала, они готовят новую постановку и уже начали репетировать. Пойдем?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цитата из стихотворения «Если коснешься лиры» греческого поэта Йоргоса Сефериса, лауреата Нобелевской премии. – Здесь и далее – примечания переводчика.

Вернуться

2

Цитата из стихотворения «Рыбы кошмара» греческого поэта Мильтоса Сахтуриса.

Вернуться

3

Горная гряда из персидской мифологии. Встречается в собрании арабских сказок «Тысяча и одна ночь»: «Гора Каф, которая окружает мир и всякую землю, которую сотворил Аллах» (пер. М. Салье). Иногда упоминается, чтобы подчеркнуть, что нечто находится за тридевять земель.

Вернуться

4

Все это имена поэтов и писателей: французских – Артюра Рембо́, Поля Элюара, древнегреческих – Сапфо, Гомера и Праксиллы, англичанки Вирджинии Вулф и американки Сильвии Плат. – Прим. ред.

Вернуться

5

Отсылка к стихотворению американской поэтессы Эмили Дикинсон «Я – никто, а ты – ты кто?». Отрывки из стихотворений, которые обыгрываются в книге, вы найдете в конце.

Вернуться

6

В английском языке wolf («вулф») значит «волк». Похоже звучит и слово, которым передают лай собаки: woof («вуф»).

Вернуться

7

Слово «ирини» по-гречески значит не только имя Ирини (русский вариант – Ирина), но и «мир, спокойствие».

Вернуться

8

В Греции школьное образование делится на три ступени: начальная школа «димотико» (1–6 класс), средняя «гимнасио» (7–9 класс) и старшая «ликио» (10–12 класс).

Вернуться

9

Скорее всего, люди на мопедах и их предводитель в черном – члены греческой ультраправой националистической партии «Золотая заря». В 2020 году была признана преступной организацией, а ее участники – осуждены за преступления на этнической почве.

Вернуться

10

Отсылка к песне «Глупец» (El necio) кубинского музыканта и поэта Сильвио Родригеса, который в своем творчестве часто обращается к политическим и социальным темам.

Вернуться

11

Отсылка к стихотворению Манолиса Анагностакиса «Сейчас – просто зритель».

Вернуться

12

Отсылка к стихотворению «Ливень из позолоты» греческого поэта Никоса Алексиса Асланоглу.

Вернуться

13

Возглас, которым часто сопровождают исполнение музыки и танцев фламенко. – Прим. ред.

Вернуться

14

Уильям Шекспир. Гамлет, принц датский. Перевод М. Лозинского.

Вернуться

15

Период оккупации Греции (1941–1944) странами «оси» (Германией, Италией и Болгарией) во время Второй мировой войны.

Вернуться