Тимоте де Фомбель
Альма. Ветер крепчает

Ступай вон туда, <…>
Вслед за цветущими деревьями. <…>
Следи за цветением и поспевай за ним.
И придёшь туда, куда тебе надо,
когда все деревья отцветут.

Тони Моррисон. «Возлюбленная»[1]

Timothée de Fombelle

ALMA

Le vent se lève

Illustré par François Place

Перевод

Тимофея Петухова

French title: Alma, le vent se lève

Text by Timothée de Fombelle

© Gallimard Jeunesse, 2020

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Тимофей Петухов, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Часть первая

1. Некоторые львы – уже короли

Вот зебра без полос, стоит в жёлтой траве, а в её тени лежат двое детей.

– Гляди, какая высокая.

Это говорит Альма. Своему младшему брату, который растянулся рядом с ней.

– Гляди!

Они лежат на спинах, бок о бок, посреди бескрайней саванны. И когда солнце чуть сдвигается с места, животное делает шаг, чтобы дети оставались в тени. Оба смеются, разглядывая его. Знала бы Альма, как будет вспоминать потом прохладное плечо лежащего рядом брата, плеск его смеха.

– Видишь. Я говорила. А ты не верил, – улыбается Альма.

Мальчик не отвечает. Все зебры в их долине низкорослые, полосатые, пугливые. А эта высокая, выше, чем даже вытянутая вверх рука, когда встанешь на цыпочки. Вокруг шеи – кожаное кольцо. У неё нет полос, и она тихо стоит на месте, приглядывая за ними. Она ничего не боится.

– Где ты её нашла? – спрашивает Лам.

– Я не находила. Она сама нас нашла.

Брат замолкает, глаза его блестят.

– О чём думаешь? – спрашивает Альма.

Тишина. Он размышляет.

– Проверяю, смогу ли вспомнить день лучше, – говорит Лам.

Альма улыбается. Только что она показала ему, как залезать этой зебре на спину – держась за кожаное кольцо. Брат даже забрался следом за ней и уселся сзади, в своей синей шапочке, с которой не расстаётся. Они помчались галопом к деревьям, и газели разлетались, как бабочки. А после они оба тихонько соскользнули на траву, отяжелев от счастья.

– Её зовут Дымка, – шепчет Альма.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что вся белая.

– А что, можно давать имена всему новому?

Она отвечает гордо:

– Да. Хочешь – и называешь.

Но Альма знает, что до появления белой Дымки последней новостью в их долине было рождение её младшего брата. Когда родился Лам, ей было три, и ничего нового с тех пор не возникало на горизонте.

Их долина со всех сторон окружена скалами. В ней тепло и красиво, как в раю. Она похожа на огромную ладонь, полную лугов, деревьев и диких зверей. Раскрытую ладонь, дающую всё, что нужно для жизни: пищу, звёздные ночи и маленьких, резвящихся в ветвях забавных обезьянок. А ещё ливни, под которые они ныряют голышом, послеобеденный сон между мамой и папой, высокие травы, которые гнутся, когда пройдёт лев или дунет ветер.

Но кроме того уютного, укрытого от всего мира, ничего для них не существует. На всю долину – лишь одна их семья. Нечему взяться для новых имён – и неоткуда. Или надо тогда называть каждое пролетающее облако!

И вдруг вот она – Дымка. Стоит перед ними, точно мираж. Альма видела, как она пришла ровно год назад. И долгими днями прочёсывала долину одна, с луком через плечо, чтобы отыскать её снова, чтобы убедиться: она ей не приснилась.

Мало-помалу Альма научилась приближаться к ней и много месяцев ничего никому не говорила. Хранила её для себя одной.

– Дымка! – зовёт Альма.

Дымка склоняет к ней морду с ласковыми тихими глазами.

– Она откликается? – спрашивает Лам.

Они всё лежат. Альма, улыбаясь, перекатывается на бок, и из травы вспархивает облако крохотных птичек. Теперь она лежит к брату спиной.

– Откуда она пришла? – спрашивает Лам. – Оттуда?

Тишина.

– Аам, скажи.

Он зовёт сестру Аам. Тянет это «А», словно готовится съесть любимое лакомство, жмурясь от удовольствия.

– Она оттуда? Аам, скажи.

Младший брат тоже повернулся на бок и смотрит ей в спину. Он спрашивает снова:

– Аа-а-а-ам… Откуда она?

Даже в раю нужно рассказывать детям сказки и придумывать другие миры. Так что Альма придумала для брата страну, Которая Там. Она рассказывает про неё каждую ночь. Она наполнила её чёрными цветами, маленькими девочками, пахнущими жжёным сахаром, искрящимися в темноте лугами, крылатыми домами высотой со скалу. Она говорит «там» на языке их матери, языке легенд и песен.

Но случилось кое-что непредвиденное, от чего Альме немного не по себе. Страна, которую она выдумывает для брата, стала для него убежищем. Лам понемногу перебрался туда, на воображаемые просторы. Последние месяцы он думает лишь о них, днём и ночью.

И не хочет оттуда возвращаться.

Лам слышит, как бормочет сестра. Альма напевает, и по голосу ясно, что она улыбается. Ей нравится быть королевой созданной для него страны. Нравится рассказывать красивые и полные опасностей сказки, которые сами собой слетают с её губ.

Проходит время. Небо темнеет, нависает. Дымка стоит над ними, не двигаясь. Возле глаза у неё сидит маленькая птичка с серебристым клювом, и она не хочет её вспугнуть. Даже не моргает.

Альма всё напевает, не раскрывая рта, держа при себе свои тайны.

– Хватит… – умоляет Лам. – Хватит! Пожалуйста…

Вдруг Альма замолкает. Что-то подрагивает за спиной. С таким звуком капает после дождя с веток.

Её брат плачет.

– Лам…

Она поворачивается и прижимается лбом ко лбу Лама, между бровей. Нос брата входит в выемку на её переносице. Лица соединяются без зазоров. Уже не разобрать, чьи это слёзы.

Потому-то Альма и думает, что они всегда будут вместе. У неё есть и другой, старший брат, Сум, которого она нежно любит, но маленький Лам – вторая её половинка.

Он, к слову, перестал плакать, едва они соприкоснулись кожей.

– Она пришла оттуда? – спрашивает Лам снова.

И прибавляет:

– Ты как-нибудь сводишь меня туда, Аам?

Потом долго молчит.

– А мы? Откуда мы пришли?

Альма не отвечает. Она знает только, что родилась здесь тринадцать лет назад. Жила вместе с родителями и Сумом, росла на воле в этом огромном краю, где однажды, в свой черёд, появился и Лам.

Свобода их ограничена лишь одним законом, который отец повторяет, пристально глядя им в глаза: ничто и никто не должен попасть в долину снаружи. И ничто не должно из неё выходить. При этих словах глаза его становятся чёрными стрелами, она не узнаёт их. Они пугают. Вот почему она до сих пор молчала про Дымку. Потому что видела, как та явилась утром, в большой дождь, и она точно с той стороны: из-за этих железных полумесяцев на копытах и кожаного кольца на шее.

Альма с Ламом лежат не двигаясь и слушают, как жужжат осы, которых Дымка отгоняет хвостом. Потом мальчик отстраняется от сестры. Он поворачивается на спину.

– Всё хорошо? – спрашивает Альма.

Но Лам уже не здесь. В руке он сжимает свою синюю шапочку. И, лёжа на лопатках, внимательно рассматривает бесполосую зебру, белую, как утренний туман.

Нет. Это не зебра. Она тоньше, выше, и грива у неё длиннее. Может, ещё вчера она была там, резвилась в искрящейся траве. Лам смотрит на влажный глаз Дымки. Он хотел бы нырнуть в него и вынырнуть по ту сторону, выбраться из долины и наконец посмотреть, что же там.

Внезапно начинается дождь. Капли шипят, падая на травы и разогретую землю. Как будто на горячие угли. Первые капли сезона дождей. Всего за пару лун прольётся почти вся вода за год. Лёжа на спинах, Альма с Ламом открывают рты, чтобы первыми почувствовать на языке этот дождь, идущий на счастье.

Но вскоре они встают, потому что ливень крепчает. Надевают брошенные на траву длинные луки. Снимают с покосившегося дерева колчаны со стрелами.

Вдали антилопы бегут под защиту зелёных крон. Дымка вздрагивает, будто очнувшись.

– Ты, Дымка, стой здесь! Жди нас, мы придём завтра.

Прощаясь, они по очереди прижимаются щекой к её шее. Животное снова вздрагивает – от удовольствия? Или от холода?

Много месяцев назад, в такой же дождливый день, Дымка сбежала из мира, где таких безмятежных минут не было никогда, где свобода исчезла даже из памяти, где ей в бока впивались каблуки, чтобы она мчалась галопом за беглецами, пахнущими страхом. А здесь она открывает для себя запах земли, покой и радостные крики двух удаляющихся под ливнем детей.

Но глубоко внутри она знает, что скоро придётся вернуться.

– Не рассказывай про Дымку. Ладно, Лам? Никому.

Лам бежит бок о бок с Альмой, ослеплённый водяными каплями. Спины у обоих пересекает тетива.

– Договорились?

Он не отвечает. Он улыбается. Он знает, что ему делать. У него есть план. Ему, между прочим, уже десять лет. Ровно десять больших дождей. В такие годы звери давно охотятся одни. А некоторые львы – уже короли.

2. К остальному миру

Им так хорошо вместе, что это может длиться вечно.

Дождь идёт уже сорок дней и ночей.

Вся семья сидит вокруг огня, озаряющего и согревающего дом. Снаружи темно. И плечи, и пол укрывают меховые шкуры. Крыша над головами – ворох скошенных трав, по которым стекают волны дождя. Стены – из веток и соломы, скреплённых золотистой глиной.

Лам прижался к отцу. И заснул. Альма сидит напротив, а рядом, на корточках, её старший брат. Сум улыбается, опустив голову. Он ворошит огонь палкой, и в глазах сидящей рядом матери отражается каждая искра.

Ручьи в долине превратились в бурные реки, но их дом возвышается над саванной, он спрятался в переплетении огромных ветвей смоковницы. В объятиях этого дерева они чувствуют себя в безопасности. Как выжившие в Потоп.

Больше всего Альме нравится, что они ничего не делают и что они вместе. Вот почему время больших дождей – всегда праздник. Снаружи вода работает за них: наполняет кадки, преображает долину, перепахивает землю, лопает почки на деревьях, а они просто слушают, как поёт от сквозняков огонь. Просто чувствуют жизнь, грея белые подошвы ног.

Иногда они начинают смеяться, все вместе, безо всякой причины, просто потому что всё так чудно и так нежно, что льётся через край.

Альма думает о Дымке. Представляет, как та стоит под своей акацией. Каждый день она ходила навещать её под дождём, вместе с Ламом.

Лам научился самостоятельно сидеть на спине Дымки, вцепившись в кожаное кольцо. Он такой лёгкий, что Дымка скачет, позабыв о нём. Альма смотрит, как они вдвоём пересекают пруды, пугают маленьких глупых бородавочников, которые бросаются им под ноги. Лам почти лежит на спине Дымки, когда они несутся сквозь кусты. Они рассекают листву со скоростью ветра. А потом исчезают совсем.

Несколько часов спустя Альма принимает Лама на руки. И прижимает к себе. Ноги давят в траве белые гвоздики. Всё его тело устало, глаза горят, кожа от дождя будто вощёная.

Она говорит:

– Делай иногда перерывы.

– Зачем?

Он смотрит на неё и улыбается. Она пытается состроить строгое лицо.

– Ты рехнулся.

Лам на её руках притворяется мёртвым. А Дымка стоит поодаль, как будто она ни при чём, хотя тоже едва не валится с ног.

Альма смотрит на младшего брата: он спит у огня, прижавшись к отцу. Во всём доме лишь она знает, отчего он такой усталый.

Но вдруг она вспоминает двух львиц, которые бродят неподалёку от Дымки и охотятся для всего прайда. А ещё есть мелкие шакалы у родника. Когда вода уносит брошенные в траве останки, они нападают и на живых зверей.

Альма боится за Дымку, которая ещё не знает всех опасностей этой ослепительно прекрасной долины. Завтра она пойдёт за ней. Приведёт поближе к дому. И наконец расскажет о ней отцу. Он поймёт, как из-за этой гостьи подмывает отправиться туда, за скалы.

Но главной, самой большой своей тайны она не скажет.

Она не скажет, что знает, где именно Дымка пробралась к ним.

Альма обнаружила Дымку ровно год назад. Во время таких же плотных ливней перед летом.

Альма запыхавшись лезла вверх по камням.

Сверху вниз по скалам почти бесшумно струились водопады. Стадо буйволов, сбитое с толку наводнением, погналось за Альмой. На бегу она потеряла лук.

Буйволы нравились ей только издали: чёрная россыпь на золоте саванны. Вблизи они казались ей слишком уродливыми, горбатыми и опасными. Один из них как-то едва не убил её старшего брата, а другие порой нападали на их дом. Чтобы оторваться под дождём от этих громадин, Альма полезла на небольшой перевал, ведущий к Колючей расщелине.

Эта расщелина – единственный проход в стене скал, окружающих долину. Но она на всю глубину заполнена растениями с острейшими шипами. Ощетиненные ими деревья переплетаются с плотными колючими кустами и лианами. Несколько нанизанных на них неосторожных птиц напоминают желающим пройти о верной смерти. Расщелина – это узкий коридор между двух крутых склонов. Тридцать метров глубиной, вся в шипах и колючках, она неприступна. Поэтому ни Альма, ни её братья сюда не ходят. Они боятся свалиться вниз и кончить как те антилопы, чьи скелеты навечно белеют на дне.

Но в тот день, когда Альма взобралась на край расщелины, перед ней предстал совершенно новый вид. Сперва она, усталая и вымокшая, оглянулась назад, на буйволов, ждавших её внизу. Затем повернулась лицом к расщелине и обнаружила на месте игл и шипов водную гладь.

Ловушка из растений канула в огромном временном озере.

Она не верила своим глазам.

Из-за дождей, из-за этого потопа, расщелина превратилась в узкое озеро, уходящее вдаль меж двух крутых склонов. И в нём, прямо под Альмой, виднелась Дымка.

Альма различала её странный силуэт в прибрежной пене: она плыла и тыкалась в склон, пытаясь выбраться из воды. Альма ещё не дала ей имени, но её белую гриву уже окутывало дымное облако брызг. Слышно было только хриплое усталое дыхание. Вода начала убывать. Скоро Дымка застрянет в шипах.

Альма сразу поняла, что та пришла издалека. Явилась по волшебству ливней. Водопады и стекающие по склонам воды наполнили расщелину, чтобы она смогла переплыть эту шипастую преисподнюю – как бы паря над ней. Она пришла оттуда, с другой стороны.

Теперь копыта скребли по скале в одном и том же месте. Стон становился всё слабее и страшнее. Альма дышала вместе с измученным животным.

Вот тогда она и увидела чуть дальше груду чёрных камней. В том месте склон обвалился и образовал крутую отмель – единственный для Дымки путь к спасению.

Умей Альма плавать, она бы прыгнула в воду и притянула её туда. И всё-таки она нашла способ – начала закидывать её всем, что попалось под руку: обломками веток, камнями, вырванными из земли корнями. Их шквал заставил Дымку отплыть в сторону чёрной отмели. Этого Альма и добивалась.

Чтобы отогнать её дальше, она стала скакать на месте и орать худшие ругательства на всех языках, каким обучили её папа с мамой.

Неизвестно, что оказалось действеннее – камни, крики или прыжки. Но главное, что Дымку мало-помалу относило в нужную сторону. А доплыв до камней, она впервые сумела наполовину подтянуть себя из воды. Альма как зачарованная глядела на гриву, потом на кожаное кольцо на шее, потом на высокую белую холку без единой полоски.

Но Альма чувствовала, что та колеблется, что вот-вот соскользнёт назад. Она подняла последний камень и изо всех сил бросила его в воду за спиной животного. На сей раз Дымка выбралась целиком и поднялась по насыпи.

Оказавшись на одном уровне с Альмой, она остановилась. Она глядела на неё, отряхиваясь, и не зная, что думать об этой бешеной девочке, которая спасла ей жизнь. Затем она спустилась в долину, разогнала буйволов, лягнув их пару раз, и скрылась.

Их первая встреча, вероятно, объясняет, почему Альме не сразу удалось вновь приблизиться к Дымке.

Когда она вернулась через три дня, воды в расщелине уже не было: её место вновь занял ров с колючками. От узкого озера – ни следа.

Альма спустилась по чёрным глыбам обвала. Прежде она никогда не решилась бы на это. Она стояла на самом краю бездны. Камешки катились из-под ног. Она тихонько позвала Дымку, надеясь, что та вернулась и прячется где-то здесь.

Она заметила зазор между глыбами скал: очень низкую и глубокую пещеру шириной с могилу. И пролезла внутрь. Несколько секунд глаза привыкали к темноте.

В пещере лежали небольшая пирога и два весла. Она была очень тонкая, долблённая из ствола хлопкового дерева, с сохранившейся кое-где корой. Пирога заросла мхом. Она явно пролежала в этой норе долгие годы.

Вода и лодка… Теперь Альма знала, что несколько часов в году, в день после самых сильных ливней, существует тайный проход к остальному миру.

3. Сердце в траве

Альма сидит в доме, надёжно укрытая от дождя, и, кутаясь в шкуру, вспоминает, как год назад жизнь её изменилась. Вдруг распахнулось окно, за которым – неведомое. Сначала Дымка, потом пирога. Два окошка из их уединения.

Она начинает приглядываться к родителям, сидящим по разные стороны от огня.

Семья по-прежнему хранит молчание. Рука отца покоится на голове Лама. Нао, жена, смотрит сквозь пламя на мужа. Когда их взгляды встречаются, сперва в них светится та спокойная радость, которая превратила их дом в уютное гнездо.

Про себя Альма озвучивает разговор родителей:

«Нам хорошо, – говорит мать, – взгляни на них».

«Думаешь?»

И отец всегда улыбается кстати.

«Да. Посмотри. Какие красивые».

Нао ухитряется отвечать без слов. За неё говорят глаза. В них даже не гордость – только радостное удивление. Тёмные глаза Нао блестят, и Альма видит: она морщит нос, чтобы сдержать слёзы.

Лицо и сердце матери всегда были для Альмы как летние ночи: жизни не хватит пересчитать все звёзды. И когда смотришь на них, никак не хочется закрывать глаза, несмотря на усталость. Не хочется засыпать. Чтобы не упустить ни капли этой красоты.

И вдруг всё замирает. Взгляды родителей задерживаются друг в друге, и Альма видит, как в них встаёт знакомая ей тень. Тень пробегает между ними, когда им кажется, что на них никто не смотрит, – тень большой тайны.

«Не сейчас. Не говори им».

«Думаешь?»

«Позже. Дай им понежиться».

Альма переводит взгляд на братьев. Она одна заметила эту тайну? Она давно уже знает: что-то висит над счастьем их родителей. Прошлое порой преследует их. И тогда Альма чувствует: они вот-вот всё расскажут.

Она рассматривает лица пригревшихся у огня, одно за другим, и задерживается на Ламе, на его тонких, словно шёлк, веках. Во сне к Ламу возвращается его детское лицо. Он больше не пытается кем-то быть. Альма хочет, чтобы ночи не кончались никогда, чтобы он подольше оставался маленьким.

Она засыпает последней. Свет от углей понемногу меркнет. Но в тот миг, когда Альма проваливается в сон, она успевает прочесть на губах брата одно-единственное слово. Оно лопается беззвучно, как пузырёк: «Там».

Глаза Лама вдруг открываются, будто он давно ждал этого мига. Он оглядывается вокруг. Высвобождается из-под отцовской руки и бесшумно встаёт.

Наутро дождь прекратился.

Альма думает, что проснулась первая. Думает, что впереди обычный день. Из полумрака хижины с погасшим очагом она выходит наружу. Потягивается. Саванна поблёскивает перед ней. Альма берёт лук и спускается по тропинке среди прибитых трав.

Газели скачут в рассветных сумерках, как камешки по воде. Альме нравится свежесть начинающегося дня, когда всё заново и мир похож на мокрого, только что родившегося зверёныша. А где-то там, внизу, дождь разбросал розовые и голубые зеркала.

Вокруг занимается день. Когда она в облаке зелёных, почти невидимых птичек переходит ручьи, вода касается её бёдер. Когда вновь ступает на берег, босые ноги краснеют от земли.

Она останавливается на холме, под акацией Дымки. Её ветви расходятся в вышине подносом.

Прижав язык к зубам, Альма издаёт тихий свист. Такой тихий и ровный, что его едва слышно: он мешается с шумом ветра в траве. Этим свистом она подзывает Дымку. Альма замолкает. И оглядывает бескрайний простор вокруг. Небо лиловое. На западе, далеко-далеко, буйволы со слонами поднимаются на холмы повыше, пока небо прояснилось. Гроза ещё где-то рядом, но звери уже разбрелись по саванне.

Альма снова свистит. И прислушивается, затаив дыхание. Проснулись цикады. Дымка не идёт. Куда она делась? Альма вспоминает свои ночные тревоги. Обычно, когда Дымки нет под деревом, она прибегает на первый свист.

К Альме подходят антилопы. У них три чёрные полоски под хвостом. Это импалы – они поворачивают к Альме морды с белыми губами и смотрят так, будто что-то знают.

Альма прислоняется к дереву.

– Дымка… – шепчет она. – Где ты, странная зебра?

Она опускает глаза вниз. В траве у её ног чернеет железный наконечник. Альма наклоняется, берётся за него. Это охотничье копьё отца. Когда она его поднимает, антилопы бросаются прочь.

Она узнаёт нарисованный огнём узор на древке. Чёрная полоска обвивает копьё, как змея. Отец проходил здесь ночью. Что он сделал с Дымкой?

Альма бежит вниз с холма. Перепрыгивает ручейки, несётся сквозь всё ещё блестящие кусты. Когда она вновь оказывается на равнине, из травы торчат только её плечи и голова – а ещё лук и наконечник копья. Теперь она видит впереди высокую зелёную смоковницу. Дом уже близко. Как бы Альма хотела, чтобы Дымка вдруг появилась в утреннем свете.

– Альма?

Кто-то окликнул её сзади.

Она оборачивается и видит отца. Копьё, которое она держала в руках, уже у него. Он показывает его дочери и тихо спрашивает:

– Где твой брат?

– Кто?

– Где Лам? Я думал, это он взял копьё.

В ту же секунду Альма понимает, что всё было совсем не так, как ей представилось.

– Он не с тобой? – продолжает отец.

– Нет.

Она смотрит на отца молча и вдруг понимает всё. Это не отец забыл копьё у акации на холме. Это был Лам. Да. Он проснулся до неё. И пошёл к Дымке.

– Я напугал тебя, Альма, – улыбается отец.

Чтобы успокоить её, он сменил язык. Он говорит теперь на фанти, как в её детстве.

Он хочет взять её за руку.

– Всё хорошо?

– Да.

Она уже отвернулась, уже бежит прочь.

– Где Лам? – спрашивает отец.

– Я ему не сторож.

Альма одна забирается в дом на смоковнице. Она видит вдали Сума с матерью, которые работают на залитом водой ямсовом поле. Среди зелени они похожи на две статуэтки из обожжённой глины.

Дом пуст. Альма поднимает сложенные у дальней стены покрывала. Зовёт:

– Лам…

Иногда он снова засыпает по утрам в этом меховом гнезде. Но сегодня там никого. Только дымный запах прошедшей ночи. Выходя, Альма видит, как над ней сгущаются тучи. Может, в скалах снова идёт дождь.

Она огибает дом. Скатывается по пологой ветке к самому стволу. Здесь, в гуще ветвей, её младший брат прячет своё сокровище. Деревянную коробочку, которую он натирает жирной сажей, чтобы блестела. Только Альма знает, что внутри: два зелёных камушка, браслет из рога, череп летучей мыши размером с большой палец, семена в кожаном мешочке и другие диковинки.

Успокоившись, она опускается на колени. Коробочка на месте, между ветвей. Альма улыбается. Она знает Лама. Он не мог без неё уйти. Она берёт коробочку в руки.

Альма открывает её и тут же бросает, будто обожглась.

Дрожа, вскакивает на ноги.

Внутри пусто.

Лам ушёл. Он сбежал из их долины. Забрав своё сокровище.

И всё из-за неё. Из-за тех сказок, которые она ему сочиняла.

Вдруг всё ясно сложилось в голове Альмы. Связалось плотно и жёстко – как всегда и бывает с правдой.

Лам сбежал вместе с Дымкой – единственной, кто знает путь туда.

Холодный страх потёк внутри: от горла в живот, потом в ноги. Страх медленно разливается под кожей.

Стоя среди ветвей, Альма чувствует, что сейчас упадёт. Когда её тело ударилось о землю, ей показалось, что она видит, как катится её сердце в траве.

4. Дикая крепость

Мать подняла дочь у корней смоковницы.

– Моя хорошая… Альма… Лилим…

Она зовёт её Лилим.

Нао называет Лилим всех своих детей, когда она с ними наедине. Это самое нежное из всех известных ей слов.

Сум, её старший, подошёл следом. Он помог отнести Альму в дом. И, улыбаясь, посидел немного рядом, пока она спала. За всю свою жизнь Сум не сказал ни слова. Но улыбок у него в запасе множество.

Альма спит под крышей из трав уже не первый час. Сум убежал к отцу. Хотя уже давно день, вокруг неё – три лампы и запах горящего на фитилях масла.

– Где Лам? – бормочет Альма, открывая глаза.

Нао склоняется над дочерью.

– Отец с твоим братом ушли его искать. Наверное, бегает по саванне. Они приведут его.

– Лам…

– Не волнуйся попусту, – говорит Нао своим низким голосом. – Он как те две обезьянки с нашего дерева. Вечно кажется, что они пропали, пока хлеб в очаге не зарумянится.

Нао говорит с улыбкой. И возвращается к деревянной миске, замешивать муку с водой, но на лице у неё та самая тень. Порой Альма узнаёт это тёмное облако. К тому же Нао говорит не переставая, чего с ней никогда не бывает.

– Подожди, пока запахнут лепёшки в золе, и увидишь, как он соскочит с ветки или вылезет из норы!

– Дождь идёт? – вдруг спрашивает Альма.

– Нет. Думаю, его теперь долго не будет. Земля вся напиталась. Для воды больше нет места.

Альма трясёт головой. Взгляд у неё безумный.

– Я встаю.

– Отдохни, Лилим. Полежи немного.

Альма с трудом поднимается.

– Уже всё. Мне было жарко и холодно, но теперь прошло. Смотри. Я в порядке. Пойду помогу им найти Лама.

Нао оглядывает дочь, которая уже встала. Альма прыгает на одной ноге, потом на другой, чтобы показать: её тело держится крепко. Но видно, что губы у неё подрагивают, а на лбу – капли холодного пота.

– Смотри. Уже всё. Я в порядке.

Нао не пытается её удержать. Она знает, как упряма дочь.

На языке народа око слово «альма» означает «свободная». Но это особая свобода, которой нет ни в одном другом языке. Редкое слово, неприступная вольность – такая свобода, что пропитывает всё существо, навсегда. Отец Альмы говорит, что в его краях такое имя могло бы означать «клеймённая калёным железом свободы». Но всё это клеймёное-калёное ничего ей не говорит. В языке её матери, языке око, «железа» нет вовсе. Слова в нём – только для того, что важно. Чтобы назвать, какого оттенка каждый ночной час или как мы бормочем, когда травинка коснётся во сне нашего уха.

«И, может быть, Альма с её вольностью права́, – думает Нао, глядя на дочь. – Да, лучше она рассеет свою лихорадку по холмам, чем будет ждать здесь».

Она следит за Альмой взглядом, пока та ходит по дому.

Альма берёт лук со стрелами – их положили с ней рядом. Идёт сперва к двери, но потом колеблется секунду и возвращается. Она зарывается лицом в шею матери, в ложбинку у плеча. Они стоят, прижавшись друг к другу. Поза привычная, но голос Альмы дрожит.

– Мама.

– Возвращайся скорей, Лилим.

Нао чувствует кожей горящие глаза дочери.

– Возвращайся скорей, иначе Лам всё съест!

Альма ещё медлит немного, вжимается в укромное местечко, куда с самого детства так любила зарываться.

– Мама.

Они долго стоят так, не держась за руки, потому что у одной в руках лук, а у другой пальцы в сорговой муке. Потом они отстраняются. Позже, когда каждая из них будет вспоминать об этом – и как часто! – они не смогут сказать, сколько длился тот миг: секунду или целую жизнь.

Альма стоит над затопленной расщелиной. Вода уже опустилась на несколько метров. На склонах остались мокрые листья, и под прозрачной гладью можно разглядеть самые высокие ветки Колючего леса.

Вода убывает на глазах. До сих пор Альма бежала не останавливаясь. Дышит она часто и бесшумно. Она идёт вдоль расщелины, вглядываясь в землю под ногами. И вдруг замирает.

Вот они. Следы Дымки в грязи. Она явно пришла сюда после дождя. Но как узнать, одна или с Ламом? Альма тщательно затаптывает следы Дымки.

Теперь в грязи лишь отпечатки ног Альмы.

Она ступает по ведущим к воде камням. Здесь уже слишком твёрдо, чтобы что-то различать. Ни следа. Но и других, идущих назад в долину, тоже нет. Путь Дымки кончается здесь.

Альма стоит на отмели. На затылке, за ушами, пульсируют вены. Она смотрит на узкое озеро, уходящее вдаль змеёй.

Куда делась Дымка?

По склонам заметно, что вода отступила ещё. Ощетинившиеся джунгли всё виднее. Через пару часов долина снова закроется на год. Из-под воды встанет стена шипов.

Альма подходит к скале. Пирога на месте, в каменной могиле. По дороге Альма решила, что спустит её на воду, если найдёт доказательства, что Лам сбежал. Она пересечёт затопленную расщелину и отправится на поиски. Но как узнать, правда ли он ушёл?

Дымка их покинула. Но Лам? Может, он уже сидит на плечах отца… Да, может быть, Сум с отцом наконец отыскали его, и вот они идут втроём, а солнце светит им в спины. Они издали видят смоковницу, их дом среди зеленеющей саванны и прекрасную Нао в дверях, которая глядит из-под ладони, чтобы не мешало вечернее солнце. И Нао узнаёт машущую ей чёрную тень на плечах мужа. Может быть, качает головой и говорит сама себе: «Да это Лам! Да, он. Как я и сказала. Они нашли его. Будь проклята ночь, подарившая нам этого мальчишку!» И, смеясь, Нао, конечно, сметает рукой воздух, стирая это проклятие. А потом идёт навстречу, высоко потрясая кулаками, чтобы издали показать им свою радость, чтобы воздать хвалу хранящим их предкам. Но ещё она то и дело оглядывается через плечо, ведь как было бы здорово, чтобы и Альма вдруг появилась, с другой стороны, – для полноты счастья.

Дрожь пробирает Альму вместе с этим видением. Где всё в порядке, где Лам сидит на плечах у отца, где он уже уткнулся матери в шею, а та говорит, как всегда:

– Вот он, наш маленький сурикат. Вот и ты, Лилим.

Альма уже поворачивает назад, чтобы взобраться по чёрному каменному склону и скорее бежать домой. Лепёшки на огне, должно быть, подрумянились. Две обезьянки с их дерева дожидаются пира, цепляясь за ветки розовыми ладошками. Но в тот самый миг, в ту секунду, когда Альма оборачивается, чтобы идти домой, она замечает плывущее по воде синее пятнышко. Островок, парящий над затопленным лесом. Это шапочка брата.

Лам ушёл вместе с Дымкой. Теперь она уверена.

Они сбежали из долины вдвоём.

В тот же самый миг, давя ногами ил ручья, её отец вновь сходится с Сумом.

Нигде ни следа маленького Лама. Они ищут его уже много часов.

Вот они делят между собой новый квадрат, к востоку, будто играют в охотников. Сум удаляется размеренным бегом. Он издавал бы воинственный клич, если б мог, но с его губ ещё никогда не срывалось ни звука.

Отец за его спиной не сдвинулся с места. Он знает, что это не игра. Мози будто стал камнем посреди ручья. Взгляд его замер на скалах, далеко впереди, где они расколоты надвое.

«Расщелина. Может, там, в Колючей расщелине, ещё осталась вода».

Вот что мелькнуло в его голове.

Он направляется туда один, мелкой охотничьей трусцой, напрямик. Кусты он не огибает – он пробегает их насквозь. Ничто его не остановит. Он пересекает затопленные ложбины. Разгоняет стада зебр, подняв над головой копьё и ни разу не замедлив шага. И пока тело его бежит по холмам, мысли всё глубже увязают в страхе. Он думает, каким решительным бывает Лам: этот ребёнок способен на всё. Вспоминает, какое упрямое лицо было у него в последние дни. Почему с начала дождей он вечно где-то пропадал? Почему возвращался вечерами такой усталый? Что он замышлял?

Мози лезет вверх по склону, ведущему к расщелине. На скалах вокруг водопады почти иссякли. Может быть, там уже несколько дней как нет воды. Мози всем сердцем на это надеется. Он любит, когда долина становится неприступной, укрывая их семью от всего.

Но, забравшись на вершину, он видит, что вода ещё осталась. До первых шипов не глубже метра. Однако хватит, чтобы переплыть.

А в грязи – детские следы.

Несколько секунд он стоит над расщелиной.

И вспоминает день, когда причалил сюда под дождём. Это было так давно.

Вместе с Нао они вывели пирогу на мель, поднялись по чёрным камням. Они не знали, на какой ступили берег. Два выбившихся из сил беглеца – они знали друг друга считаные дни, но уже были одним целым.

Мози спускается ко входу в пещеру, где они провели первую ночь, почти двадцать лет назад. Они проспали в ней вместе, будто выброшенные на необитаемый остров. Наутро вся вода ушла из оврага. Долина сомкнулась за ними.

На заре, глядя на свет, Нао сказала:

– Изейя…

На языке око это значит «ладонь».

Долину назовут Изейя.

Было утро. Они совсем не знали, где оказались. Им хотелось есть и пить. Сидевший на камне вдали леопард смотрел, как они вылезают из пещеры. Однако тем утром, после всего пережитого, после мира, откуда они сбежали, Нао и Мози знали: если всю оставшуюся жизнь им придётся бороться лишь с голодом, жаждой и дикими зверями, это будет раем.

И они оказались правы, потому что, едва был построен дом на смоковнице и дети появились на свет, Изейя на долгие годы стала для них куда лучше рая.

Теперь Мози заходит в пещеру.

Вся сладость воспоминаний разлетается от его крика.

Пироги на месте нет.

Кто мог её взять, если не Лам?

Мальчик ушёл. Он покинул их дикую крепость.

5. Быть по ту сторону

Нао не слышала, как муж подошёл к дому, но спиной почувствовала его тень, когда он встал в дверях.

Она оборачивается.

Мози стоит в закатных лучах, против света. В руках у него перепачканный землёй чёрный кожаный свёрток. Это остатки его прошлой жизни, завёрнутые в плащ и перетянутые ремнём. Свёрток, который его жена хотела стереть из памяти, однако узнала сразу. Когда они прибыли в долину, Мози закопал все свои вещи.

Нао тихо встаёт. И наконец различает его лицо, несмотря на слепящее вечернее солнце. Он говорит:

– Лам сбежал. Он нашёл пирогу.

Нао смотрит на него потерянно, будто он говорит на незнакомом языке.

– Если я не пойду за ним до темноты, – продолжает Мози, – проход закроется.

Нао хотела бы не понимать летящих на неё слов, но – поздно, они уже вонзились ей в сердце. Уйти – значит покинуть долину на целый год. Вернуться до следующих больших дождей невозможно.

– Я вернусь с Ламом, – шепчет Мози. – Скажи детям, что я поручаю им беречь свои жизни. Скажи Альме… А куда делась Альма?

Нао медленно качает в ответ головой: она не знает.

– Скажи, что я верну Лама. А ещё что моё копьё остаётся ей.

Нао молча подходит к Мози. Кладёт голову ему на плечо.

– А Нао? – спрашивает она наконец. – Что мне сказать Нао?

Снова молчание. Она не отступается:

– Что я скажу Нао, когда она очнётся от этого кошмара?

– Ты скажешь ей то, что она знает сама. Пусть хранит в себе память своего народа и хранит всех своих детей. Она сильнее меня. Пусть сбережёт их живыми до моего возвращения.

Он чувствует плечом, как потяжелела голова жены. Он говорит:

– Она всё поймёт. Она знает тайну.

Нао закрывает глаза. Да, в ней хранится сокровище, которое принадлежит не ей. Память её народа. Она была последней из око. Она добралась вместе с Мози до этой долины, чтобы сберечь эту память. Ей казалось, что нет ничего важнее. Она была готова на всё.

Но, один за другим, родились дети, и этим вечером всё пошатнулось из-за маленького беглеца, которому едва минуло десять дождей.

– Каждый из наших детей, – говорит Нао, – дороже моего народа и всех наших тайн.

Мози берёт в ладони лицо жены. Держит перед собой. Целует её глаза, потом отпускает осторожно, не отводя взгляда, словно шарик, который должен сам зависнуть в воздухе.

Шаг за шагом, Мози удаляется от Нао, спиной вперёд. Он выходит из дома. Оказавшись снаружи, он на ходу срывает с колодца большую плетёную крышку. И устремляется прочь с этим подобием щита в одной руке и кожаным свёртком в другой. Нао не нашла сил выйти, посмотреть вслед уходящему воину – и крикнуть ему последнюю тайну. Ту, что сделала бы расставание ещё мучительней.

Копьё стоит у входа как стражник. Кажется, что Нао в доме одна. Но она знает, что это не так. Вот в чём та совсем новая тайна, которую она не решилась открыть Мози. Она не одна, потому что ждёт ребёнка.

Мози входит в воду. Кое-где ветки уже прорезали гладь. Свой узел он закрепил на плавучем деревянном щите, оплетённом ротангом. Он толкает перед собой этот плот и плывёт следом, держась у поверхности, чтобы не задеть уже близкие ветки. Он видит их под собой в прозрачной воде. И плывёт сквозь их лес, который будто разрастается вокруг. Он как заблудшая пташка, парящая между макушками деревьев.

Мози плывёт. Ноги работают без остановки. Всё детство он рос в речных водах, на Золотом Берегу, в землях народа фанти, чьи жизни проходят среди рек и моря. Тогда, чтобы выманить его наконец из воды, мать внушала, будто у него на спине уже проклёвывается синий плавник. Она хотела его напугать, но маленький Мози ночами спал на животе, чтобы дать плавнику отрасти. А по утрам тихонько ощупывал желобок посреди спины, будто всё было взаправду.

Начало смеркаться. Вода кажется прохладнее. Мози продолжает толкать вперёд свой плот.

Время от времени он зовёт Лама по имени и замирает. Как бы он мечтал услышать в ответ дрожащий голос.

Он так жалеет, что не научил его плавать. Он хотел защитить детей, не дать им разведать проход. Однажды Мози даже сжёг перед всей семьёй пирогу, которую Сум тайно выдолбил из ствола сухого дерева, чтобы рыбачить в кишащем карпами пруду. Рослый Сум расплакался, и, может даже, они слышали крохотный всхлип – единственный звук, когда-либо покинувший его грудь.

Но сегодня Мози хотел бы, чтобы все его дети умели плавать. Он хотел бы научить их всему, что скрывал от них.

День понемногу сменяется ясной ночью.

Мози видит, как поблёскивают на колючках бусинки воды. Темнота наполняется звуками. Летучие мыши с насекомыми порхают над возрождающимся лесом.

Порой ему кажется, будто глубоко под ним шевелятся какие-то твари. Возможно, месяца дождей хватило, чтобы здесь завелись водные духи и исполинские змеи. Мози старается двигаться как можно меньше. Он огибает колючие заросли большими петлями.

Ему хочется остановиться, лечь на спину посреди водной глади и отдохнуть под взглядом звёзд. Но он продолжает свою гонку против времени. Времени, которое беспощадно утекает вместе с водой из расщелины, вместе с последними силами из его тела.

Порой Мози пьёт чистую воду озера.

И вот среди ночи появляется попутное течение. Чем дальше он плывёт, тем больше чувствует его. Мози вцепляется в свой плот, проскальзывает между тёмными тенями, чьи когти пытаются его удержать. Плечи, руки, живот – всё в их следах. Он плывёт быстро. Старается представить, как его сын петляет в этом лабиринте на пироге. Скалы сходятся, сжимаясь с обеих сторон.

Мози прекрасно знает, куда стремится несущая его в ночи вода.

К водопадам.

Уже слышно, как они шумят вдали. Он вспоминает, как они взбирались по ним вместе с Нао, много лет назад, как нашли переправу, потом – долину и остались в ней навсегда.

Он пытается подплыть к берегу, где вода спокойнее. Но водовороты всё время выносят его на быстрину. Шум падающей воды всё отчётливее. Мози вспоминает про плоскую скалу слева, в том месте, где они с Нао, убегая, спустили пирогу на воду. Нужно плыть к ней, чтобы уйти от течения.

Впереди белеют водовороты. Мози понимает, что ему не выбраться, если не бросить плот. Одной рукой он начинает отвязывать свёрток. Но раздаётся треск, и плот застревает, нанизавшись на ветку. В последнюю секунду Мози вырывает кожаный свёрток и вместе с ним ныряет в глубину.

Там, под водой, в темноте, он плывёт вслепую. Всё вдруг стихло. Он прижимает узел к груди, ноги его, сжатые вместе, движутся в чёрной воде волной. Он повинуется инстинктам ныряльщика фанти.

Когда он наконец всплывает на поверхность и выравнивает дыхание, он уже в небольшом заливчике с тихо бурлящей водой. Плоская скала, которую он искал, прямо над ним. Мози влезает на неё, без сил. Он ползёт на локтях. Вдруг голова натыкается на ствол. Он выпрямляется, медленно встаёт.

Измождённый Мози улыбается в темноте. Не зря ему показалось, что стук был гулкий. Он молча дышит, закрыв глаза. Перед ним лежит маленькая пирога. Ламу удалось пересечь расщелину. Он жив, это точно.

Мози открывает глаза. И, наклонив голову, видит на скале тонкий слой намытой земли. Он снова приседает. На земле следы. Путаница из лошадиных копыт и детских стоп.

Пирога, ребёнок, конь.

Мози падает на колени.

И долго не может пошевелиться. В голове звучат лошадиное ржание, крики со всех сторон. И бешено бьётся сердце Лама. Они схватили его. Ему слишком знаком этот гвалт, эти оклики, которые он заглушал шумом ветра в траве саванны, журчаньем ручьёв после дождя, гуденьем долины Изейя.

И вот, медленно, он подтягивает к себе кожаный свёрток, который не бросил. Расстёгивает ремень, разворачивает широкий чёрный плащ и раскладывает на скале содержимое: штаны, тёмно-красная куртка с бархатными эполетами, сапоги, шляпа с золотой каймой, плетёный кнут, два тяжёлых пистолета. И бронзовая пороховница с пробковой затычкой.

Мози надевает мокрую одежду. Накидывает чёрный плащ, засовывает за пояс пистолеты и кнут.

Он открывает бронзовую пороховницу и насыпает немного пороха на ладонь. Даже не намок.

Запах пороха будит в нём призрак того, кем некогда, очень давно, он был. Человека, который пах кузницей и сыромятной кожей и всюду нёс с собой страх и горе. Человека, которого спасла незнакомка, женщина око, хотя он думал, что это он спасает её.

Двадцать лет назад, вступая в долину, он думал, что похоронил того человека навсегда. И вот он снова стоит в ночи на скале.

За удаляющейся фигурой следит пара глаз.

Альма не узнала отца.

Это она втащила пирогу на скалу, рядом со следами Дымки. А потом повалилась на землю и уснула, несмотря на близкий рёв водопадов.

Предчувствие разбудило её считаные секунды назад. Тело мигом очнулось, повинуясь этой силе. И вот Альма уже начеку, ноги согнуты, руки упёрлись в землю, лук на плече.

Ещё через мгновение она прыгнула бесшумно, как дикий зверь, и затаилась в тени. Она лишь успела заметить, как в кусты, где она только что спала, вошёл человек в шляпе с золотой каймой.

Что с ней такое? Альма чувствует, как всё тело жжёт от этой внезапной перемены. Она оглядывает расстояние, которое преодолела за один прыжок. В какой-то миг она успела схватить лук, достать стрелу и натянуть тетиву. Теперь она замерла неподвижно. И замечает абсолютно всё, что есть вокруг. Два дерева скрипят, касаясь стволами, над ней высоко в ветвях дышит стайка колибри. Она слышит отдаляющиеся шаги того человека. Чует гиен, спящих где-то в норе. Ничто от неё не ускользнёт.

Альма медленно ослабляет тетиву. Она вдруг узнала: нужно всего опасаться. Это чувство вошло в неё вместе с той неведомой силой. Силой, поджидавшей её у края долины. В её теле поселилась новая память.

Она думает о Ламе.

Где они прячутся с Дымкой?

И что за человек в мрачном одеянии прошёл мимо? Сколько ещё таких бродит снаружи долины? Что они ищут?

Наконец она понимает, почему отец так долго растил её в страхе перед всем, что только может быть по ту сторону.

6. Юродивый

В ту же минуту, за много тысяч километров, тем же августовским днём 1786 года паренёк без малого четырнадцати лет в полной тишине приподнимает крючок, запиравший каюту Лазаря Бартоломея Гарделя, капитана корабля «Нежная Амелия».

Паренька зовут Жозеф. Он просто вставил в дверную щель лезвие ножа и провёл им вверх. Осталось лишь повернуть ручку, чтобы втянулась врезная защёлка, и открыть. Кажется, даже слишком просто. Но разве найдётся моряк в лиссабонском порту, да и во всей Атлантике, которому придёт в голову взламывать дверь в спальню капитана Гарделя?

Каюта широкая, свет падает только от коридорной дежурной лампы. Капитан устроил себе покои в большом штабе, в кормовой части судна. На ночь окна задёрнуты шторами. Слышно лишь, как тикают закреплённые где-то в углу стенные часы.

Свет, проникший вместе с Жозефом, льётся теперь на лежащее в постели тело Гарделя. Он спит.

Жозеф закрывает дверь и направляется к нему. Похоже, сон у капитана лёгкий, но шаги мальчишки ещё легче. Во вновь наступившей темноте толстый кружевной воротник Лазаря Гарделя подсвечивает лицо своей белизной.

Жозеф смотрит на него. Между век дрожит тонкая бледная полоска, будто глаза вот-вот откроются. Дышит он бесшумно. Жозеф ждал людоедского храпа, а застал мерное дыхание ребёнка. Есть что-то детское в ужасном капитане Гарделе. Тонкая кожа, очень светлые губы. Побелевшие волосы вьются вокруг лица колечками. А в иные дни он напоминает жестокого мальчишку, играющего с пойманными мухами. Только вместо мух в его пальцах – люди: уставшие матросы, гулящие девки, темнокожие невольники.

Жозеф знает, что говорят про капитана Гарделя. Он думает о тех, кто отдал бы всё, лишь бы оказаться на его месте: с ножом за поясом, перед спящим чудовищем. Но он не поддаётся внезапному искушению: отомстить за всех них. Не для того он добирался из такой дали. На него рассчитывают в другом деле.

Жозеф тянет руку к полке сразу за головой капитана, чуть касается волос и берёт золотые часы на цепочке вместе с маленьким мешочком зелёного бархата. Он выпрямляется, последний раз прислушивается к дыханию Лазаря Гарделя. Потом бесшумно выходит в коридор. Закрывает дверь.

Часы и мешочек лежат у него в кармане.

На палубе «Нежной Амелии» ни души. И на причале – ни звука. Моряки гуляли всю ночь. Они спят. Несколько дней стоянки в Лиссабоне перед бесконечным плаванием – последний шанс потратить свои авансы. Они вернулись из трактира насквозь пропитанные португальским вином и приткнулись где попало. Из шлюпки над головой Жозефа торчит нога, на палубе валяется мятая шляпа. Даже корабельный кот лежит на спине как пьяный, посреди лужи.

И только Жозеф шагает прямо. Он точно знает куда. В животе у него лишь стакан молока и ломоть хлеба, которые он проглотил много часов назад. Вместо того чтобы уносить после содеянного ноги, он неторопливо подходит к грот-мачте.

Смолёный трос свернулся перед ним на палубе, точно удав. Жозеф узнаёт в нём шкот грота, самого большого паруса. Он толщиной с его руку, совсем новый и только что смазан дёгтем – приготовлен, чтобы поставить его завтра. Его перекинули через блок на самом верху мачты и скрутили на палубе. Жозеф берётся за конец. Он садится верхом на пушку у правого борта и взглядом распутывает лабиринт канатов, тросов и вант, натянутых над головой, как лианы в джунглях. Он не спешит.

Вдруг его взгляд замирает. Он нашёл что искал. Стеньгу, которая должна продолжить грот-мачту, подняли наверх, но ещё не установили на место. Работы прервались на ночь. Жозефу это на руку: он спрыгивает с пушки, залезает по вантам на несколько метров вверх и там связывает шкот от грота с другим канатом потоньше, который уходит в систему блоков. Затем он спускается и вяжет на конце петлю.

Жозеф просовывает в петлю обе ноги.

Затягивает скользящий узел на лодыжках.

– Вот так, – улыбается он. – Вот так!

Он снова смотрит наверх, чтобы убедиться, что не ошибся в тонкой механике своего плана. Его взгляд долго блуждает в вышине. Он раз за разом повторяет расчёты. Потому что этот мальчишка тринадцати с половиной лет не сошёл с ума, как можно подумать, глядя на его последние действия и в особенности на то, что случится в ближайший миг.

Не развязывая ног, он придвигается ближе к грот-мачте. Проверяет, хорошо ли застёгнут правый карман, где лежат часы и бархатный мешочек капитана. Вдыхает поглубже, как ныряльщик перед прыжком со скалы.

Затем выхватывает нож, выбирает один из натянутых вдоль мачты канатов и перерезает его разом.

Вверху с грохотом срывается огромная деревянная махина: это падает стеньга, увлекая за собой десять метров троса. Над Жозефом скрипят блоки. Вдруг чёрная пеньковая змея у его ног со свистом распрямляется.

Мгновение спустя Жозеф уже вздёрнут за щиколотки. Он едва не разбивается о шлюпку и взмывает над палубой вниз головой.

Он прижимает руки к груди и готовится к удару, подскочив на пятнадцать метров, как по щелчку хлыста. Перекувыркнувшись в воздухе, он без единого крика летит вниз, вновь натягивая трос.

И второй раз.

И, гораздо слабее, третий.

Всё снова стихает. Стеньга попросту пролетела вниз сколько-то метров и зависла в воздухе. Но, падая, через систему блоков вздёрнула вверх Жозефа.

Кот Геракл перевернулся в ромовой луже: ему что-то послышалось. Дурной сон? Или мышь? Но он уже засыпает снова.

Жозеф тихо качается вниз головой среди вант, в чёрном небе.

Всё превосходно.

В церкви Санта-Мария де Белем трижды бьёт колокол. Вдруг Жозефу приходит мысль, что, если всё пойдёт как задумано, он ещё долго не услышит церковного звона. Это, возможно, единственное, о чём он жалеет. Колокола и горячий хлеб. И ещё шум ветра в листве. И лесная прохлада летом, на опушке. И журчание дождя в водосточных трубах. Вот и всё, чего ему будет теперь не хватать… Может, ещё того, как поднимается от солнца пар над мокрой черепицей. Цокота подков по ночной мостовой… Может, он будет скучать об этом. Но об остальном – ничуть.

Нет. Ничуть.

Потом, если всё удастся, ему останутся только крики бакланов, а позже – скрип судна в океане, а ещё позже – шёпот африканских лесов. И это только начало.

Жозеф Март висит на канате и улыбается сам себе, точно юродивый.

7. Это ветер

Под занавески сочится дневной свет. Капитан Гардель неподвижно стоит в каюте напротив двери. Он задумчиво разглядывает висящий крючок.

– Боже.

Не разлепив до конца левый глаз, он пожёвывает язык, будто катает во рту леденец.

– Господи.

Гардель только проснулся. Он уверен, что вечером запирал дверь на крючок.

– Господи боже…

Он оборачивается проверить каюту, как вдруг в деревянную дверь трижды стучат со всей силы. Кто посмел?

Гардель распахивает дверь.

– Капитан…

На пороге стоит его старший помощник Вожеланд, весь белый. Из-за бессонной ночи, но главное – из-за того, что только что обнаружил.

– Капитан, взгляните скорее.

Гардель не шелохнулся.

– Взгляните… там, в вантах грот-мачты.

Капитан широким движением отодвигает Вожеланда и выходит из каюты. Миновав двенадцать ступеней, он поднимается на залитый солнцем ют. Пряча глаза под ладонью, он медленно привыкает к белому утреннему свету.

Вокруг него на палубе, верхом на реях или цепляясь за выбленки между вантами, три десятка матросов пристально глядят в небо. Они даже не заметили появления капитана. Гардель запрокидывает голову, ища глазами, на что они смотрят. И обнаруживает Жозефа, висящего в синей куртке на фоне белого неба, словно застывшая на конце троса капля.

Две чайки пролетели, едва не коснувшись его.

– Откуда он взялся? – бормочет капитан.

– Он тут и был.

– Я спрашиваю, откуда вы его выловили.

– Мы не вылавливали. Он сам так повис.

– Ногами вверх?

– Да.

– Кто он такой?

– Никто не знает. Ему лет тринадцать. Или четырнадцать.

– И что с того? – спрашивает капитан.

– Он лёгкий. Может, ветер дунул, – высказывает предположение матрос, которого товарищи тут же толкают в бока, чтобы помалкивал.

Капитан снова пожёвывает язык. Приложив правую ладонь ко лбу козырьком, он переводит взгляд выше. Смотрит, моргая, на вершину мачты и говорит:

– Позвать Пуссена.

Вожеланд оборачивается и кричит:

– Позвать Пуссена!

Слышно, как по толпе матросов проносится: «Пуссен!», «Пуссен!».

Кто-то свешивается в люк, ведущий на нижнюю палубу, и тоже кричит:

– Пуссен!

Потом поднимает голову и сообщает:

– Он идёт.

Паренёк вверху, кажется, спокоен. Он висит вниз головой и улыбается, когда рядом пролетает птица. Иногда стряхивает с куртки невидимое перо.

Наконец из люка показывается голова Пуссена. Он вылезает на палубу. Роста Пуссен небольшого, но каждое плечо у него как пузатая бочка, а в ухватистых руках запросто поместится пара кур из тех, что клюют что-то на корме. Направляясь к капитану, он бросает один беглый взгляд на подвешенного за ноги мальчика и второй – на верхушку мачты.

Похоже, увиденное не удивило Жака Пуссена. За свою плотницкую жизнь он чего только не повидал. Однажды на голландском судне сорвало парус, а вместе с ним улетел юнга, повиснув на одном канате. Малец два дня летел за кораблём как воздушный змей, пока ветер не стих.

Когда на памяти десятки таких случаев, вид болтающегося между вант паренька не слишком впечатляет.

– Что стряслось там наверху? – спрашивает капитан Пуссена.

– Стеньга упала. Наверное, лопнул трос.

– И по-вашему, это обычное дело? – продолжает Гардель.

– В шторм, когда волны лезут выше птиц, такое может случиться…

– Но?

– Но в августе, в защищённом порту, когда вода плоская, как ломоть ветчины, такое невозможно.

Гардель поднял бровь.

– Как ломоть ветчины?

– Да.

– Невозможно?

– Да.

– Но это случилось.

– Действительно.

Он оглядывает Пуссена, который спокойно пожимает своими борцовскими плечами.

– Скажите, Пуссен, – продолжает капитан, – если вы не в состоянии предотвратить то, чего случиться не может, что мне ждать от вас, когда случится всё то, чего не может не случиться?

Пуссен, скрестив руки, молчит. Гардель резюмирует:

– Словом, можете мне объяснить, на что вы вообще нужны?

– Ни на что, – отвечает плотник. – Прямо сейчас я вам совершенно ни на что не нужен.

– Как, простите?

– Я прибыл вчера. Ночь я провёл в трюме, закрепляя бочки с солёным мясом, чтобы они не укатывались. Но это всё. Напомню, что мой товарищ по ремеслу Бассомпьер, спустивший этот корабль на воду в Ла-Рошели, перед самым отплытием скоропостижно погиб вместе со своим подмастерьем, и то, что вы вчера нашли меня в Лиссабоне ему на замену, – это чудо.

– Чудо?

– Чудо, – скромно повторяет Пуссен.

– Чудо?

– Притом настолько удивительное, капитан, что я бы на вашем месте заподозрил неладное.

Гардель хмыкает. Этот человек только взошёл на корабль, а уже его раздражает. Он бы выкинул его за борт прямо в порту, зашив в рубашку вместе с парой двенадцатифунтовых ядер.

Но он знает, что хороший плотник – самый ценный человек на борту. Посреди океана Гардель отдаст десять своих моряков за жизнь плотника. Потому что какой толк от образцовой команды и драгоценнейших товаров, если судно спит на дне морском, а между палуб гуляют косяки сардин да рыб-клоунов?

Старпом Вожеланд, следивший за Жозефом не отрываясь, всё силится понять. Он косит. С тех пор как один из блоков прилетел ему прямо в лицо, у него не хватает глаза. Летающие во время манёвров блоки так опасны, что их ласково прозвали вдоводелками.

– То есть получается, что мальчик шлялся по палубе и зацепился ногами за шкот от грота в тот самый миг, когда стеньга свалилась с верха мачты?

– Всего-навсего, – отвечает Пуссен.

– Невероятно, – говорит Вожеланд.

– Да, невероятно, так я и сказал.

– Уберите его, – велит Гардель.

Вожеланд вздрагивает. В каком смысле убрать?

– Я сказал: уберите его с этой мачты. И бросьте портовой полиции, чтоб его на кнехт намотало! Не люблю шатунов. И все за работу.

Вот что беспокоит Гарделя. Стоянка в Лиссабоне затянулась. Они и так потеряли три дня в Ла-Рошели из-за той странной смерти плотника Бассомпьера с подмастерьем. Капитан опасается бегства матросов. Пока они не отошли от берегов Европы, некоторые из них ещё могут бросить его втихую. Он набирал их по одному, со всеми возможными уловками. Нельзя, чтобы они разбежались.

– Поторапливайтесь, Вожеланд. Мы отчаливаем.

Пуссен, поклонившись, уходит.

В ту секунду, когда капитан поворачивается, чтобы вернуться в каюту, и за миг до того, как толпа моряков начнёт разбредаться, что-то ударяется о палубу с металлическим, похожим на выстрел стуком.

Гардель застывает.

Что-то выскользнуло из куртки паренька там, наверху, спикировало вертикально вниз в полной тишине и разбилось у ног собравшихся.

Высокий матрос подбежал взглянуть.

Вожеланд подходит к леерам. И кричит ему:

– Что там такое?

Молчание.

– Это часы капитана!

Лицо Гарделя, вполоборота к корме, каменеет.

– Что он сказал? – спрашивает он.

– Это ваши часы, капитан.

Но матрос поправляет:

– Были ваши часы!

То, что он держит в руке, действительно напоминает уже не часы, а скорее круглую шкатулку для пилюль, набитую осколками и металлическим ломом.

Гардель спускается к нему по лестнице, приставленной к перилам юта. Он вырывает из рук матроса часы и вглядывается в гравировку. Да, это они. Золотые часы, которые он купил почти четверть века назад, после своего первого плавания к берегам Гвинеи. И с которыми никогда не расставался. На крышке видны его инициалы, три крупные английские литеры.

Лазарь Бартоломей Гардель семнадцать раз ходил через Атлантику по знаменитому треугольнику, перевёз тысячи рабов, тонны товаров. В этом ремесле он главный долгожитель. Часы пережили шторма, мятежи, пиратские набеги, грабежи, войны, портовых воров из Нанта, Кингстона и Бристоля, и вот болтающийся на крючке тринадцатилетний сосунок разбил их на столько кусочков, сколько островков рассыпано в Карибском море.

Гардель закрыл глаза, он даже не взглянул на Жозефа. Он сжимает в кулаке то, что осталось от часов. Весь экипаж наблюдает за происходящим: так смотрят на пожар, когда тушить его уже слишком поздно.

Тогда, будто этого мало, из кармана Жозефа падает второй предмет. Он легче, так что летит медленнее, кружась в воздухе. И едва не задевает висящую над палубой шлюпку. Все с тревогой следят за ним, словно в замедленной съёмке, – все, кроме Гарделя, который открывает глаза, лишь когда предмет ударяется о палубу у самых его ног. Бархатный мешочек раскрывается, и множество сверкающих камушков катится по доскам.

На этот раз над толпой поднимается лёгкий шум. Одно-единственное слово облетает моряков. Кто произнёс его первым, неизвестно, однако оно из тех слов, услышав которое, невозможно удержаться, чтобы не повторить его, и все эти люди, никогда не владевшие ничем, кроме гамака, ножа да тиковых портков, произносят его обстоятельно, будто на короткий миг тоже чувствуют себя хозяевами: «Бриллианты».

Да, похоже, что по доскам палубы перед Гарделем рассыпались бриллианты.

С каждым повторённым словом моряки подходят на шаг ближе к мешочку и сверкающим камешкам-брызгам.

Гардель бросается на пол. Он начинает собирать своё сокровище. Экипаж отступает. Никто ещё не видел Лазаря Бартоломея Гарделя в такой позе. Стоя на четвереньках, уткнувшись носом в палубу, он собирает разбросанные камни, один за другим. Видны только седой пучок смятых на затылке волос и полы камзола, подметающие доски. Он всё пересчитывает своё богатство в бархатном мешочке. И наконец встаёт, красный и потный. Он бормочет:

– Это моё. Он взял их у меня, но они мои.

Тут Гардель замечает устремлённые на него взгляды. Что-то в его моряках изменилось. Он чувствует, как там, где раньше был лишь страх, рождаются отвращение и зависть.

Сам не свой, Гардель приказывает:

– Подготовить судно, мы отчаливаем.

Подходит Вожеланд.

– Мы не отдаём мальчишку полиции?

– Нет. Заприте его на корме.

– Мы берём его с собой? Я думал, вы собирались никогда больше не брать юнгу на борт, – говорит Вожеланд, пока остальные наконец расходятся.

Гардель отвечает не сразу. Он стискивает зубы.

Действительно, он уже давно не нанимает на корабль детей. Но не из этических соображений и не из милосердия. Просто он заметил, что на подходе к Африке юнги заболевают и больше ни на что не годятся. Притом мальцы эти чудовищно живучие, они не умирают. А потому дорого обходятся в пересчёте на пресную воду и гороховый суп. Старые матросы, когда схватят лихорадку, по крайней мере мрут поскорее, чтобы не доставлять хлопот.

– Так что, капитан? Вы его оставите?

– Кто вам сказал, что я его оставлю? Я только велел запереть его под моей каютой. Поторапливайтесь, Вожеланд, пора сниматься с якоря.

Он поднимает взгляд на вдруг пробежавшие по небу облачка.

– И это не я приказываю – это ветер.

8. Пахнет кладом

Если смотреть сзади, своим балкончиком и фонарём «Нежная Амелия» напоминает не корабль, а скорее постоялый двор на воде. Это её корма. Вся она светлая и изысканная. Высокие окна капитанской каюты, деревянные буквы названия судна, выкрашенные красным. Между окон с крестовинами вырезаны ложные колонны. Так и ищешь глазами горшочки с настурциями и геранями или развешенное на балконе бельё.

Но прямо под теми покоями замечаешь два других окошка с закрытыми ставнями. В каждом ставне вырезано по дырке с игральную карту: это отдушины в мрачной комнатушке прямо под капитанским полом. Однако из-за августовского зноя ни глотка свежего воздуха через них не залетает. Всё равно что в мышиную норку из печи булочника. Но в то утро Жозеф, запертый на два замка, по крайней мере может прижаться к ним ухом или глазом, чтобы понять, что творится на борту.

Его бросили сюда. Отобрав куртку, жилет и рубашку. Он прислоняется голым плечом к решётке окна и слушает гул судна.

Поначалу доносятся крики чинящих мачту матросов, стук мушкелей, шум от загружаемых бочек с водой, тюков тканей, свежих припасов. Сквозь щели в досках Жозеф чувствует запах скверного табака, только что купленного мешками на бразильских судах, идущих через Лиссабон. Он представляет, как наверху идут последние приготовления, как марсовые кричат от натуги, взобравшись на мачты и реи и ставя паруса. Как скрипят блоки, когда поднимают за кормой маленькую шлюпку. Жозеф даже видел, как её тень скользнула по ставням. Теперь, должно быть, намокшее днище покачивается над фонарём и с него капает вода.

Наконец раздаются два слова. Те, с которых всё начинается:

– Отдать швартовы!

Тут Жозеф чувствует, как корабль трогается с места. Как он медленно отходит от пристани. Он прижался глазом к дырке, чтобы видеть, как удаляется берег. Жозеф замечает толпы рыбацких судов, снующих в устье реки, потом вода темнеет и синеет разом: океан! Он смог протиснуть в дырку ладонь и поймать чуть-чуть брызг. И только тогда – убедившись, что он в пути, слизнув с пальцев морскую соль, – он наконец спокойно ложится на пол и засыпает.

– Ну? И что мы с тобой будем делать?

Ставни распахнуты. Капитан Гардель сидит перед ним на сундуке. Он смотрит на только разлепившего глаза мальчишку.

– А? Что теперь с тобой делать? – повторяет Гардель, смакуя слова.

Жозеф приходит в себя. Он не понимает, долго ли спал, но точно знает, что всё решится в ближайшие секунды.

– Где моя куртка? – спрашивает он сонно. – Куда вы положили мои вещи?

Гардель улыбается:

– Они тебе больше не понадобятся.

– Почему? Куда мы направляемся?

Улыбка капитана даёт трещину. Гардель не привык, что его не боятся. Это ему странно. Малыш ещё не знает, что его ждёт.

– Не повезло тебе… – говорит капитан. – Нынче ночью ты вошёл не в ту каюту.

– Семнадцать бриллиантов и золотые часы. По-моему, каюта была что надо. Грех жаловаться. В других, кроме обкусанных трубок, ничего не найдёшь.

Не будь на окнах решётки, Гардель уже выкинул бы его за борт. Однако он решил дождаться морей потеплее, чтобы закатить акулам пир.

– Дайте мою синюю куртку, – бормочет Жозеф, как капризный ребёнок.

– Забудь о ней. С твоим блошиным ростом она никому на борту не налезет. Будут пушку ей забивать. Ты плавать умеешь?

– Настоящие моряки не умеют плавать, – говорит Жозеф. – Плохая примета. Верните мне куртку. Она мне важна как память. А часы я могу отработать.

– Раньше, чем лет через двадцать, не расплатишься.

– Я не спешу. Дел у меня никаких. Только верните куртку. Говорю, она у меня памятная.

Повторяя эти слова, Жозеф видит, как на какой-то миг во взгляде капитана мелькает искорка любопытства. У Гарделя только что родилась одна мысль. Он встаёт с сундука, подходит на пару шагов к сидящему на полу Жозефу, чтобы разглядеть получше.

– Значит, памятная… – задумчиво произносит Гардель.

Он разворачивается. Жозеф слышит, как удаляются его шаги и как закрываются дверь и три задвижки.

Поднявшись на ют, капитан подходит к штурвалу. Двум мужчинам приходится держать его обеими руками, чтобы не терять курс. Массивный компас перед ними показывает, что идут они на юго-запад. Ветер сильный. Волны высокие. Гардель любит, когда корабль ложится на борт и от его скорости на море встаёт белая пена. На спуске с волны рулевые борются против ветра изо всех сил, а затем ставят штурвал прямо, взбираясь на следующий гребень. Иногда палубу захлёстывают брызги, пугая несчастных, привязанных к курятникам на корме поросят, у которых морская болезнь.

Вожеланд, старпом, закончил руководить постановкой нижних парусов. Гардель знает, что в подобном плавании главное – скорость. Чем короче оно будет, тем выгоднее. Экипаж, товары, припасы и сам корабль – со временем всё приходит в негодность. Даже капитан не вечен. Каждый минувший день – потеря в деньгах. Лазарь Гардель сделал себе имя на скорости.

Три месяца тому назад Фердинан Бассак, самый богатый купец в Ла-Рошели, в четвёртый раз нанимал его капитаном на один из своих кораблей, и договор они подписывали в особняке Бассаков на улице Эскаль – в большом красивом доме судовладельца.

Был воскресный день. На письменном столе рядом с договором лежало стальное перо. С верхних этажей доносились звуки фортепиано. Помешивая в чашке шоколад, Бассак спросил:

– В чём ваш секрет, капитан?

– Мой секрет?

– Последнее плавание заняло у вас всего тринадцать месяцев, включая все стоянки на африканском побережье и на наших островах… И притом выходили вы из Амстердама.

Гардель чуть выждал и ответил доверительным тоном:

– Я знаю, что замедляет суда, господин Бассак… Нужно лишь не брать с собой на борт ни грамма.

– Ни грамма чего, Гардель?

Капитан выдержал паузу. Ангелик, юный счетовод судовладельца, стоял в сторонке. Синица примостилась на открытом окне. В него струился тёплый майский воздух с ароматами сирени и песочного печенья из кухонь.

– Ни грамма чего? – повторил Бассак в нетерпении.

– Кое-чего, что опаснее крыс и жучков, точащих корпус судна. Страшная напасть! Которую нужно давить на корню, едва заметишь.

– И это?.. – подхватил Бассак. – Это?..

– Сострадание, – процедил Гардель сквозь зубы.

Счетовод Ангелик вздрогнул в углу. Синица вспорхнула и улетела. Даже у Фердинана Бассака пробежал по спине холодок. Он оглянулся на дверь, видневшуюся среди книжных шкафов, боясь, как бы его дорогая дочь, посетитель, горничная или любая другая живая душа не услышала этих слов, таких чуждых его уютному кабинету, благоуханию сада и всем расставленным на полках книгам человеколюбивых философов.

И всё же Бассак и его счетовод заставили себя посмеяться над этой остротой, однако Гардель не присоединился к ним. Лицо его хранило непроницаемость.

Тогда Фердинан Бассак дрожащей рукой притянул к себе последнюю страницу договора. И поставил на ней свои инициалы. Перо едва не прорвало бумагу.

Глядя на горизонт под парусами, капитан Гардель вспоминает серебряный кувшинчик, из которого тёк, пенясь и дымясь, горячий шоколад, и хруст разминаемого в чашке сахара… Думает о туфлях с бантами, о слишком белых руках Бассака, о лакеях в коридорах. Думает о дочери судовладельца, четырнадцатилетнем создании по имени Амелия, с которой он встретился на крыльце, когда она выходила. Он хотел поздороваться:

– Мадемуазель…

И помнит, как надменно прошуршала она платьем, проходя мимо и даже не кивнув.

Однажды Гардель сам станет судовладельцем. Будет снаряжать суда, не поднимаясь с кресла. Станет соперником Бассака и всех прочих. И обойдёт их всех. Двадцать лет он откладывает на это. Однако ему нужны ещё деньги. Много денег. Иногда, по ночам, он просыпается в поту от нетерпения.

Ну а пока что он – капитан «Нежной Амелии». Полноправный хозяин на борту на долгие месяцы. Прямо перед ним юноша спускается по мачте и спрыгивает на палубу. Гардель жестом останавливает его.

– Найди мне одежду мальчишки.

– Чью? – спрашивает запыхавшийся юноша.

– Лиссабонского воришки. Где его куртка с рубахой?

– Их выиграл в кости кок.

– А я говорю, принеси мне их немедленно!

Откуда это предчувствие? У некоторых есть особый нюх, отчего они сразу держат нос по ветру, едва где-то пахнёт кладом.

9. Тысячеглавый пират

Матроса, который удаляется от Гарделя, зовут Авель Простак. Ему девятнадцать. Он весь зарделся от оказанной ему чести: приказ от самого капитана! Дело в том, что Авель новенький на судне. Он никогда не заплывал дальше речки, в которой ловил в детстве шапкой лягушек. Он из тех, у кого в волосах ещё торчит солома.

Всю жизнь ему не везёт. Скудный домишко, в двенадцать лет – смерть родителей и продажа фермы за тысячу ливров, всякие глупости, в которых он искал утешения, и вот он безграмотный, без гроша в кармане, и единственная радость – старшие сёстры, которых он обожает и которые живут коровой и двумя козами на острове Ре, среди дюн.

Однако в последние дни жизнь его определённо меняется… Сначала эти господа в трактире «Красный кот», на рассвете. Их было двое, и они решили заплатить по его долгам за карты и выпивку, тогда как у него в карманах было пусто и трактирщик грозился упрятать его за решётку.

Чудо. Два господина, которые держат его за плечо и говорят с ним так ласково. Они ругают трактирщика за то, что тот не умеет распознать честного парня.

Говорят, что он, Простак, на вид крепкий малый. И они убеждены: его ждёт большое будущее.

– Это сразу видно… По взгляду. В тебе, мой мальчик, есть тяга к большему.

Ему только и нужно, что подписать вот тут, внизу. Они расплатятся за него, а ещё предложат работу, и он повидает дальние края…

– Разве ты, Авель Простак, не мечтал о странствиях?

Пусть он скорее подпишет, прямо здесь, и они угостят его ещё стаканчиком, чтобы отпраздновать его новую жизнь. Ведь теперь перед ним – все возможности.

Авель Простак подписывает. Он обнимает их, плача от умиления. Он нанят. Ему сразу же дают двадцать серебряных. Он слышит, как они звенят в кармане жилета при каждом шаге.

А через час он видит корабль, шире и выше церкви в его деревушке. Ещё совсем рано, но на пристани Ла-Рошели уже собрались зеваки посмотреть на судно. Простак не может поверить, что это великолепие – для него. Когда он поднимает глаза на три увитые тросами мачты, голова идёт кругом. Ему выдают гамак, который нужно подвесить в носовой части. И говорят, что до отправления два часа. Так скоро? У него не хватит времени проститься с сёстрами, но его убеждают: пусть он представит, с какой гордостью они встретят его после, когда он придёт с полными руками подарков…

И очень скоро «Нежная Амелия» выходит на простор кормой к солнцу, раздвигая сияющую утреннюю пену: точно дама в белом платье идёт через пшеничное поле.

Разумеется, весь переход от Ла-Рошели до Лиссабона Авель Простак проболел. Морской болезнью. Помирал от неё в Бискайском заливе. Отчего, вероятно, особенно много думал о сёстрах с их коровой, о двух козочках среди песчаных дюн. И потому так много сморкался, прячась в гамаке, подвешенном под баком. Но теперь они отчалили по-настоящему, всерьёз, и вот капитан уже доверил ему поручение.

Перед ним – все возможности.

Котёл для экипажа кипит на плите. Кок бросает в него капусту, рубя её на четвертинки мачете, прямо на руке. Он не в курсе, что вообще-то на корабле, несущемся во всю прыть по бурному морю. К нему подходит Авель Простак.

– Я по поручению капитана.

– Как тебя звать?

– Авель Простак.

Кок темнокожий. Говорит он со страшным английским акцентом. Когда он улыбается, щёки вдруг округляются, как у поющих лягушек в брачный сезон.

– Ты, Простак, из сухопутных?

– Из кого?

– Сухопутных.

– Да, это мой первый раз.

– «Красный кот» или «Альбатрос»?

– Что?

– Они тебя в «Красном коте» подобрали или в кабачке «Альбатрос»?

Простак улыбается, решив, что его история так хороша, что её уже пересказывают.

– В «Красном коте». Кто вам рассказал?

– А у меня первый раз был в «The Old Tower» в Ливерпуле, десять лет назад. На узкой улочке, где даже двум крысам не разойтись иначе, как друг по дружке.

Кок громко хохочет.

– Точно как ты: голова пустая, карманы не лучше.

Он откладывает мачете, вытирает мокрые руки и встаёт.

– Ну, Простак, меня зовут Кук.

Он протягивает ему правый локоть, как делают все повара мира, и Авель неловко пожимает его.

– Здравствуй, Кук.

Приветливый голос, английский акцент, открытый взгляд Кука… Из-за всего этого Авель Простак даже не понял, что́ ему только что объяснили: в Ла-Рошели он попался в ловушку и половину экипажа набирали так же, как его, – ловили на удочку лести, долгов и отчаяния. Ведь разве согласится кто по доброй воле на подобное плавание?

Кук разглядывает его.

– Так что тебе нужно?

– Капитан ищет одежду воришки, – объясняет Авель. – Она ему понадобилась.

– Зачем?

Авель пожимает плечами. Он понятия не имеет – просто выполняет приказ.

– Я выиграл её в кости у Роландо, – говорит Кук.

– Знаю. Я был там.

Кук делает вид, что раздумывает, но у него нет ни малейших сомнений в том, как придётся поступить. Он слишком хорошо знает капитана.

– Забирай, – говорит Кук. – Синий свёрток рядом с дровами, сбоку от котла.

Авель берёт ком одежды и суёт себе под мышку. Кук продолжает:

– В любом случае, я попытался в них втиснуться – бесполезно. Куртка если и налезет, то только как носок.

Авель взглядывает на кока и переспрашивает с улыбкой:

– Но…?

– Sock.

Кук улыбается в ответ. Он не толстый, но пухлый, как цыплёнок для воскресного ужина. Чтобы обернуть его фигуру целиком, понадобится три такие куртки.

– Погоди, парень. Ты куда?

– Иду к капитану.

Авель замер на месте. Кук преградил ему путь.

– А рыба?

– Какая рыба?

Тут Авель Простак чувствует, как под мышкой у него что-то ёрзает. Он разворачивает свёрток из одежды и видит двух дорад. Они так тёрлись чешуёй о куртку, что в ней теперь будто серебристое гнездо. Кук забирает рыбу. И рассовывает по карманам фартука.

– Это для хозяйского ужина. Надо пользоваться, пока есть свежее. Во время перехода почти не рыбачат. Через месяц мы все будем молиться, чтобы чайка упала в котёл, – глядишь, хоть мясо в супе появится.

Капитанскую каюту заполнил запах рыбы.

Гардель разложил на койке принесённую матросом одежду. Суконная рубаха, жилет и синяя куртка. Он только что обыскал карманы. Ничего.

Единственное, в жилетном – пробка, обмотанная нитками. В саму пробку воткнута игла. Гардель прохаживается по каюте. Однако он готов поклясться, что где-нибудь зашиты золотые. И этот моток ниток выглядит многообещающе.

Капитан щупает изнанку, подшитые края. Ткань плотная, почти как картон. Ни монет, ни жемчуга, ни драгоценностей в рукавах не зашито. Только всё будто пропахло рыбным базаром. Почему от всей его одежды так несёт свежим уловом?

Он в последний раз берёт куртку, распахивает перед окном двумя руками и вдыхает поглубже. Вот откуда этот запах. Ткань пропиталась морской водой. Даже видно, где белая чешуя налипла.

Гардель зарывается носом в воротник. И тут же округляет глаза. У правого плеча, где ткань намокла сильнее, начинают проступать мелкие чёрные пятна.

Тогда он берёт со стола бритвенное лезвие и принимается распарывать плечевой шов. Портняжная работа. Лазарь Гардель делал первые шаги на флоте ещё ребёнком, под началом матроса-парусника на королевской шхуне. И пока на верхней палубе убивали друг друга, он зашивал на нижней паруса. С тех времён он сохранил умение ловить ветер, чтоб тот надувал парус как надо, и управляться с бритвой.

Несколькими движениями Гардель распорол верх куртки. Вот он убирает подкладку. И глаза его вдруг светятся. Внутри плотной ткани спрятан сложенный пополам лист бумаги в чёрных пятнах.

Капитан берёт его в руки.

В тот миг он должен бы думать, что сейчас раскроет любовное письмо, завещание старика отца, адрес двоюродной сестры, которой нужно выслать вещи в случае смерти мальчика. Обычно в одежде моряков находят что-нибудь в этом духе. Но Лазарь Бартоломей Гардель хорошо себя знает. Если уж чутьё завело его так далеко, то явно не ради благочестивой картинки или портрета какой-нибудь девчушки.

Он раскрывает листок. Чернила немного поплыли. Они пропитали ткань куртки. Рукопись вполне разборчивая, но совершенно загадочная.

Гардель пожёвывает язык и прищуривается, чтобы лучше прочесть.

Примерно посередине белого листа – одинокий рисунок бычьей головы. Концы рогов почти соприкасаются. Четыре стрелки вокруг указывают север, юг, восток и запад. Роза ветров с головой быка. Только части света подписаны наоборот. Север смотрит вниз.

Из образованного рогами полукруга глядит странный череп.

Гардель озадаченно ворчит. Три строки в самом низу пострадали от морской воды.

В первой угадывается длинная череда полустёртых букв, из которых прочесть можно только последние:

…ET-NAV-REX

Прямо под ними – два английских слова: «Help yourself». Что означает: «Угощайтесь».

Третья строка сильно выцвела. Она напоминает подпись. Гардель подходит к окошку, в которое льётся ровный вечерний свет. И видит на бумаге имя, дерзкую подпись, украшенную затейливыми чёрными узорами: Люк де Лерн.

Ноги у Лазаря Бартоломея Гарделя подкашиваются.

Шатаясь, он идёт к нише с койкой. Садится на неё.

Листок в его руках дрожит.

В этой рукописи он разглядел одну из тех загадок, которые оставляют после себя исчезнувшие пираты. Тайный путь, ведущий к их добыче. Но подпись, на которую смотрят глаза Гарделя, принадлежит самому легендарному и самому богатому из них. Ещё много бессонных ночей это имя не даст Гарделю покоя: Люк де Лерн, тысячеглавый пират.

10. Балансируя на проволоке

Середина ночи. Каюту, где заперт Жозеф Март, освещает лампа Жака Пуссена. Входя, он приветствовал Жозефа так, будто не ожидал его здесь увидеть.

Пуссен оставил Авеля Простака караулить у двери и теперь делает замеры длинной линейкой. Снаружи ветер и волны стихли. Корабль скользит в ночной тиши.

– Что вы делаете? – спрашивает после долгого молчания Жозеф.

– Высчитываю, сколько у меня уйдёт древесины, – отвечает Пуссен.

На самом деле он мог бы начать работы и с другого конца судна, но ему любопытно поглядеть на этого паренька, необъяснимым образом повисшего вниз головой на мачте, будто летучая мышь с полными карманами бриллиантов.

– Сколько древесины уйдёт на что? – спрашивает Жозеф.

– Это тебя не касается.

– Я слышал, вы сказали, что прежний плотник умер…

На сей раз Пуссен останавливается. Он смотрит на Жозефа, который сидит на полу, обхватив руками колени.

– Да, – отвечает Пуссен, – умер за несколько дней до отплытия. Его звали Клеман Бассомпьер. Его нашли в порту Ла-Рошели вместе с его подмастерьем.

– С подмастерьем?

– Которому было пятнадцать.

Пуссен присаживается, ставит лампу, поднимает стекло и начинает править фитиль, не гася огня.

– Они явно работали без продыха. Я знаю, о чём говорю. Судно не новое. Они весь остов собрали заново, заменили мачты, реи, перестлали нижнюю палубу. Даже обили корпус целиком…

– Зачем?

– Против червей с гвинейского побережья, которые дерево грызут. Одна только обивка медью должна была стоить двадцать тысяч ливров. Всё доделано. Они даже обмазали медь дёгтем. Славная работа.

Пуссен ставит стекло обратно и смотрит на Жозефа.

– Говорят, будто они напились, – продолжает он, – и упали в порту со сходней. Я в это не верю. Как и в мальчиков, повисших на рассвете в вантах…

Наверху судовой колокол бьёт четыре раза. Это сигнал к смене вахты. Одни моряки встают. Другие наконец ложатся. Вахтенные меняются, чтобы постоянно следить за курсом.

– Ну а во что вы тогда верите? – спрашивает Жозеф.

– Я не верю ни во что. Я стараюсь, чтобы корабль плыл мачтой вверх. Мне и этой заботы хватает.

Пуссен бормочет ещё что-то, чего Жозеф не разбирает, и поднимает лампу над головой.

– Какого, по-твоему, размера эта каюта?

– Не знаю, – отвечает Жозеф.

– Меньше, чем у капитана над нами. Двадцать четыре квадратных метра от силы. Сколько невольников тут можно разместить?

– Одного. И то много.

– Чего?

– Одного невольника, – повторяет Жозеф. – Меня.

– Ты знаешь, куда мы направляемся?

– Да.

– Этой зимой здесь, между переборками, их будет восемьдесят. Только женщины и дети. Ещё сотня женщин – на нижней палубе по соседству. И триста двадцать мужчин в носу, перед грот-мачтой.

– Я знаю, – вставляет Жозеф.

– Итого пятьсот.

– Знаю.

Но он знает, что знает не до конца. Эта огромная тень будет висеть над ним весь путь. Он только что попал на борт плавучей тюрьмы, на невольничье судно, которое идёт загрузиться под завязку на побережье Африки, но Жозеф делает вид, будто на борту будут одни только бочки с сахаром да мешки с кофе.

С самого начала он старается не думать о другом. Он здесь с единственной целью. И ничто его не отвлечёт.

– Чтобы уместить сюда восемьдесят женщин, – продолжает Пуссен, – я должен соорудить два помоста шириной по десять футов, вроде балконов с каждой стороны. Здесь и по всей нижней палубе невольников будут укладывать в два слоя.

И, чтобы не казалось, что он расчувствовался, Пуссен прибавляет холодно:

– Вот на что уйдёт древесина.

Жозеф таращит глаза. И так-то под потолком едва можно распрямиться. А с этими помостами придётся всё время лежать между досок.

– Семьдесят сантиметров в высоту, – говорит Пуссен, словно читая его мысли. – И так много месяцев пути.

– Это не мои заботы, – отвечает Жозеф. – Кто забрал у меня куртку?

Плотник слишком хитёр, чтобы поверить в такое безразличие. Он подносит лампу к лицу юноши.

– Зачем ты пришёл сюда, малыш?

– А вы? – отзывается голос за спиной плотника. – Признавайтесь, Пуссен. Что вы здесь делаете?

Пуссен оборачивается. Он приветствует кивком вошедшего капитана.

– Я делаю замеры. Нам не хватит дерева.

– Вы как-нибудь выкрутитесь, – отвечает Гардель. – Разберите шлюпку с лодкой, если надо. И курятник. Ну а теперь вы сию же секунду выйдете отсюда, клянусь штыковым узлом! И лампу оставьте.

Плотник ставит лампу на пол и спокойно идёт к двери.

Жозеф смотрит в полумраке на лицо Гарделя. Он только что заметил в глазах капитана искорку, которую и ждал.

Кое-что изменилось.

Дверь хлопает. Слышно, как задвигаются три засова.

Гардель кидает Жозефу ком одежды, потом наваливается спиной на дверь, сунув большие пальцы в карманы жилета.

– Тебе повезло: я отыскал твои вещи.

– Спасибо.

– Размер маловат, но хлопок хороший. Бортовой врач мог бы наделать из них бинтов. А кок хранил там рыбу.

– Ничего страшного, – говорит Жозеф. – Это на память.

Гардель улыбается:

– К слову о памяти: запах не скроешь так запросто. Рыба – тварь скользкая, зато вонь от неё стойкая. Иглу с нитками я положил обратно в карман. Придётся тебе подлатать куртку.

Жозеф берёт с пола одежду и разворачивает. Смотрит на отпоротую ткань, переводит взгляд на Гарделя – тот смеётся.

Лампа освещает капитана только по плечи. Головы не видно. Будто её отрубили и она теперь посмеивается откуда-то сверху.

Наконец Гардель подходит ближе. Он приседает и шепчет:

– Скажу тебе один секрет…

Жозеф пытается отвернуться, но капитан хватает его за подбородок и шепчет совсем близко:

– Никогда никого нельзя недооценивать. Вот тебе маленький совет, хоть он уже и не пригодится. Меня зовут Лазарь Бартоломей Гардель…

Он повторяет Жозефу прямо в ухо:

– Лазарь Бартоломей Гардель, слышишь? Вся шпана от Нанта до Сан-Доминго разбегается, услышав это имя, а ты, значит, ничего не боишься?

Жозеф молчит.

– А я, наоборот, хотя даже имени твоего не знаю и на вид ты – пустое место, поступил так, будто ты гений, будто ты бог воров.

Он повторяет:

– Бог воров, слышишь? Никого нельзя недооценивать.

Капитан встаёт, стряхивая пыль с одежды.

– И я поступил правильно. За что получу камней и золота больше, чем ты весишь.

Он спрашивает:

– Откуда у тебя тот листок?

– Какой листок?

– Кончай.

Молчание.

– Если я скажу, что вы со мной сделаете?

Гардель орёт:

– Отвечай! Откуда листок?

Жозеф и не думал недооценивать капитана. Он знает, что под черепом у этого человека хватает и пороха, и искр. Взрыв не за горами.

– Я его нашёл в Амстердаме, – говорит он, – год назад, в вещах одного моряка.

– Что за моряк?

– Самюэль Браамс. Покойный.

Гардель и бровью не ведёт. Однако Жозеф знает, как подкрепляет это имя завещание Люка де Лерна.

– Самюэль Браамс? Почему ты так уверен, что он мёртв?

– Я сам его закапывал.

– Это ничего не значит.

Жозеф поднимает бровь. Гардель продолжает:

– Браамс – он как его наставник, Люк де Лерн. И как наставник Люка – Чёрный Барт. Никто из этих троих не умирает. Двадцать раз их головы прибивали на входе в порты по всему миру. Двадцать разных голов, подвешенных за волосы, с выведенным крупными буквами именем, чтобы отбить у пиратов охоту им подражать.

Жозеф слушает Гарделя, тот заканчивает мысль:

– Настоящий Люк всегда возникает в тумане опять, под четырьмя мачтами своей шхуны…

– Он мёртв.

– Откуда ты знаешь?

– Я наводил справки.

– Зачем?

– Как и вы. Чтобы разгадать текст.

– Ну и? – спрашивает Гардель, стараясь не выдать любопытства.

– Ну и я продвигаюсь.

– В чём же, например?

Жозеф пару секунд медлит, потом рассказывает:

– Самюэль Браамс тридцать лет был старшим помощником Люка де Лерна. В конце концов их вдвоём схватили…

– Я всё это слышал, не утруждайся.

Гардель направляется к двери. Жозеф говорит быстрее:

– Люка англичане повесили в Барбадосе, но Браамса отпустили в обмен на то, что он выдаст имена десяти пиратов и где те скрываются.

– Всё это, малыш, я знаю и так.

– Но это ложь.

Капитан останавливается.

– Самюэля Браамса не отпускали, – объясняет Жозеф. – Он сбежал. Англичане решили раструбить, будто он предал друзей. Чтобы свои же его устранили.

– И что?

– Это сработало. Его прикончили в Амстердаме, когда он пытался снарядить корабль. Убийцы при нём ничего не нашли. Хотя Браамс собирался плыть за сокровищем Люка де Лерна.

– А ты?

– Я случайно оказался рядом. Мне сказали закопать его, а вместо оплаты забрать сапоги.

– Его сапоги?

– Да.

Гардель пожёвывает язык. Зажмуривает один глаз. Всё идёт не так, как он предвидел.

– Ты… Ты нашёл это в его сапогах? – спрашивает он, помахивая запиской.

– Да.

Капитан разворачивает листок и молча на него смотрит.

– Как тебя звать? – спрашивает он, подняв глаза.

– Жозеф Март.

– Так значит, ты, Жозеф Март, полагаешь, будто сможешь что-то здесь разобрать?

– Да. Со временем.

Капитан отходит на шаг, в тень. Ворчит что-то неразборчивое.

Входя в каюту, он думал разделаться с мальчишкой и остаться с этим обещанием клада один на один. Но он помнит своё золотое правило: никого нельзя недооценивать.

Жозеф Март уже год корпит над запиской Люка. Какую-то часть пути он прошёл. А вдруг он и правда тот самый бог воров? Так лучше сперва воспользоваться божком, прежде чем сбросить его с небес.

Рядом с ним Жозеф, не отрываясь, глядит на лампу. Каждое сказанное им слово могло привести к краху. Многие думают, будто искусство лжи – это искусство правдоподобия. Это не так. В самое неправдоподобное верится легче всего. Мог ли Жозеф нарочно придумать, будто нашёл завещание Люка де Лерна в сапогах покойника? Слишком нелепо, чтобы не быть правдой. И Гардель поверил.

Дверь закрывается. Капитан унёс лампу с собой. Оставшись один в темноте, Жозеф радуется тому, что жив. В его положении это уже немало. Свернувшись, он снова обнимает колени и дрожит так, будто только что перешёл бездну, балансируя на проволоке.

11. На борту

Следующим утром, на рассвете, дверь распахивается. Это Вожеланд, старпом.

– Морское дело знаешь?

– Немного.

– «Немного» – не ответ.

Вожеланд глядит на него искоса. Единственным глазом.

– Так знаешь морское дело или нет?

– Знаю, – отвечает Жозеф.

– На выход.

– Я?

– Твоя вахта – правый борт. Найдёшь Абсалона. Он на носу с врачом Паларди. Он даст тебе работу. А лично я перестаю понимать приказы капитана.

– Есть хочется, – говорит Жозеф, натягивая зашитую за ночь куртку.

– Не время ещё. Подождёшь.

Жозеф выходит, минуя Вожеланда, поднимается на один пролёт к офицерским каютам, потом ещё, по лестнице напротив.

И вот он наконец под небом с парусами, среди моря и ветра. Двадцать пять сияющих полотен. Он озирается кругом. Как будто в монастыре или женском пансионе вывесили на солнце все простыни. Три тысячи квадратных метров крепко натянутой парусины. И огромный белый флаг торгового судна реет над кормой. От ветра, от брызг взрываемой носом воды, от криков последних береговых птиц не замечаешь, как скрипят корпус и мачты. На этот корабль ушёл целый лес. Дубы, вязы, тополи – тысячи деревьев пересекают теперь океан.

«Нежная Амелия» насчитывает тридцать пять метров в длину и восемь в ширину. Жозеф ступает на шкафут – мостки, настеленные рядом с висящей над палубой шлюпкой. Кажется, он прекрасно знает судно. Жозеф поднимает взгляд к небу. Вверху, на тридцатиметровой высоте над уровнем моря, матрос сидит на мачте, точно комар на залитой солнцем простыне.

Жозеф замечает на баке двоих, о которых говорил Вожеланд. Он замедляет шаг. За их спинами виднеются плечи и волосы носовой фигуры, вырезанной из ореха и выкрашенной в неаполитанский жёлтый. Она изображает четырнадцатилетнюю Амелию, единственную дочь Бассака, летящую в ночной рубашке над волнами. В честь неё корабль и назван «Нежной Амелией».

Двое судовых офицеров смотрят, как приближается Жозеф.

– Это ты Жозеф Март? – спрашивает Абсалон.

– Я.

– Мы уже познакомились с твоей макушкой, пока ты болтался ею вниз, – шутит второй, разглядывая его.

– Кажется, у вас есть для меня работа.

– Пуссен говорит, ты неплохо смыслишь в его ремесле.

Жозеф не отвечает. С чего бы плотнику это выдумывать?

– Пока что поработаешь с ним.

– Мы будем у берегов Гвинеи меньше чем через два месяца. Нужно подготовить судно.

– Там работы хватает, – зачем-то прибавляет стоящий рядом врач.

– Спускайся. Плотник внизу.

В знак прощания Жозеф приставляет ко лбу большой палец, будто касается невидимого козырька. Он спускается с бака, скользнув на палубу через широкий открытый люк. И успевает услышать, как за его спиной те двое перекидываются замечаниями:

– Он колдун, не иначе. Как он так выкрутился?

– Не думал, что мы его увидим в живых. Гардель никого не прощает.

Шум рубанка Жака Пуссена перекрывает голоса. Жозеф ныряет в утробу судна.

– Вот и ты, – говорит Пуссен.

С ним ещё двое.

– Иди к тому пареньку с пилой. А то у него ничего не выходит.

Жозеф повинуется. Паренька зовут Авель Простак. И он рад, что ему пришли на помощь. Он не хотел, чтобы его лишали работы, которая его так устраивает. Пиля дерево, он вспоминает о родной земле и забывает наконец про жестокий океан.

Простак с Мартом встают по разные стороны от пилы. И принимаются за дело: по очереди тянут полотно на себя. А когда делают перерыв, слышат, как в трюме прямо под ними плещется в бочках пресная вода. Они переводят дух, вдыхают запах стружки и, встретившись взглядами, снова берутся за пилу.

За несколько дней жизнь на корабле вошла в свой ритм. Все на борту знают, что сейчас – лучшая часть бесконечной дороги, которая приведёт их в Африку, потом к американским островам, а затем назад к берегам Европы.

Их всего сорок. Будь это военный корабль такого же размера, их было бы три сотни. А через несколько месяцев, если всё пойдёт по плану, на борту будет под шесть сотен человек. Так что нужно пока наслаждаться простором и чистым воздухом. «Нежная Амелия» напоминает огромную стройку, которую пока ещё можно исследовать.

Однако матросы не останавливаются ни на миг. Вожеланд следит, чтобы они не выбивались из взятого капитаном адского ритма. Тереть, вощить, смолить, скрести, нести, лезть, вязать, втаскивать, обшивать, стягивать… Вдобавок спать мало, есть плохо, ежесекундно опасаясь наказания: ударов пеньковым канатом по спине.

Капитан решил идти прямым курсом на юг. Он не боится пиратов из Сале и Рабата, которые нападают на суда, проходящие слишком близко к этим пустынным берегам. Некоторые корабли благоразумно огибают их к западу от Канарских островов. Но Гардель не любит идти в обход – и осторожничать тоже. Он держит курс прямо на Африку. Он верит в десятки натянутых парусов, в подбитые медью днище и борта, что ещё ускоряет бег судна. Он верит в скорость.

Чтобы объяснить своё нахождение на свободе, Жозеф быстро разболтал про заключённый с Гарделем уговор. Он сказал всем и каждому, что работает задаром. Бесплатно служа юнгой, что иначе обходилось бы в двадцать ливров в месяц, он таким образом возместит Гарделю более трёхсот ливров к их возвращению во Францию.

Разумеется, это не покроет стоимости часов и уж тем более – нанесённого капитану оскорбления… Потому, раз уж Жозеф умеет читать и писать, Гардель настоял, чтобы тот между вахт вдобавок отрабатывал в штурманской рубке как писарь. Так говорит Жозеф всем подряд. И действительно, каждый день Жозефа Марта видят вместе с Лазарем Гарделем, как они горбятся над судовым журналом среди разложенных карт. Когда капитана вызывают куда-то, Жозеф остаётся работать один.

В остальное время он следует ритму матросских будней. Он знает, что должен раствориться в жизни корабля. Знает, как раздаются привилегии, образуются лагеря, рождается зависть, опасная для всякого моряка. Жозеф работает быстрее и лучше многих, но не забывает нарочно ошибиться, когда надо, чтобы получить свою порцию брани и взысканий. Для того и придуманы юнги, чтобы звать их недоростками и напоминать, когда они ставят паруса, что такой дохляк и кильку не поднимет.

Так что Жозеф старается не выделяться. Когда надо, делает вид, будто попивает горькую, мухлюет в карты, жутко поёт за работой.

Но главный секрет его спокойной жизни в том, что ни одной серебряной монеты не попадает ему в руки. Ни гроша. Это знают все на борту.

А раз денег Жозеф не получает, раз карманы у него всегда пусты, то он и не в счёт. Такова участь всех изгоев, бедняков и поэтов. Чужие глаза смотрят сквозь них, не замечая. Они больше не существуют.

Для моряков Жозеф – как чайка, севшая на ванты, или кот Геракл, задаром гоняющий крыс, а потом греющийся у котла Кука.

Оставаясь один на один с Гарделем, Жозеф играет уже другую роль. Он корпит над загадкой Люка де Лерна. Делает вид, будто разгадывает записку. Его единственная цель – стать для капитана незаменимым, но самое главное – оставаться таковым. Ему нужно научиться нерасторопности. Выдавать ключи один за другим, но только не всю связку целиком.

Вначале он ничего не говорит. Много недель – никакого прогресса. Гардель жутко зол. Он кричит, что от Жозефа никакого толку, что надо было вышвырнуть его за борт.

– Лупой по бумажке елозить, – кричит капитан, – это каждый может! А с такой качкой я даже без рук управлюсь!

Он хватает мальчика за волосы и вжимает лбом в морские карты.

Жозеф чувствует, что долго так продолжаться не может.

И однажды уже думает, что пробил его смертный час.

Самая ночь. Жозеф хочет встать, но не может пошевелиться. Края его гамака сшиты вместе, прямо над ним. Он вскрикивает. Теперь кто-то срезает верёвки, за которые гамак был подвешен к балкам. Он больно падает на пол, извиваясь как червь. Его волокут на палубу в этом мешке, цепляют к ногам крюк. Сквозь полотно он чувствует ветер, над ним скрипят блоки. Его поднимают и опускают в воду, точно как выбрасывают за борт тела мёртвых матросов, зашив в гамак якобы против акул. Но через несколько секунд Жозеф чувствует, что его вытаскивают за ноги. Мокрая ткань облепляет нос и рот, он не успевает перевести дух, как его снова топят. На этот раз его держат под водой дольше. Судно идёт так быстро, что его едва не срывает с крюка. После третьего раза его кладут на палубу, почти без чувств.

Капитан Гардель отсылает двух запуганных матросов, помогавших ему с этой казнью. Он вспарывает ножом гамак, как вынутый из жару пекарский рукав. Появляется лицо Жозефа Марта. Гардель встаёт на ноги. Он смотрит на задыхающегося, мертвенно-бледного мальчика у своих ног. И молчит. Ему нечего прибавить к такому предупреждению.

Оставшись один, Жозеф шмыгает носом, медленно подбирает остатки гамака, добредает до люка. Спустившись, он укрывается в маленьком отсеке возле грот-мачты, где хранятся запасные паруса. Жозеф сворачивается в этом гнезде, ещё дрожа от усталости, страха и холода.

На следующий день, под проливным дождём, он решает действовать. Пора. Если ничего не делать и дальше, будет поздно.

Десять вечера. Гардель ужинает с командным составом в корме. Рядом с ним за столом сидят Вожеланд и несколько лейтенантов, а также хирург Паларди, главный боцман Абсалон и один из двух молодых кадетов, Морель, которого иногда берут на ужин за то, что он умеет рассказывать забавные истории и почти ничего не ест, что просто превосходно.

В капитанских покоях трапезничают как следует. И не догадаться, что совсем рядом дождь хлещет в паруса, заливая палубу, или что вахта с левого борта, работающая на мачтах, мечтает о простой плошке кипятка с каплей мелассы.

В просторной каюте тепло от света ламп. Среди серебра и фарфора рядом с остатками супа высится ирландская грудинка, две сочащиеся жиром куры на маринованных каштанах и шесть открытых бутылок вина.

Лазарь Гардель умеет иногда побаловать приближённых. Он считает, что, когда наступят времена более тёмные, а главное – более постные, они воздадут ему за это с лихвой.

Полночь. Кук только что собрал грязные тарелки из-под супа. Морель рассказывает случай из жизни: как гагарка заснула на его койке во время экспедиции на Ньюфаундленд. Каюта трясётся от хохота. Врач Паларди вот-вот задохнётся.

Проходя мимо, кок наклоняется к капитану и шепчет ему на ухо:

– Мальчик ждёт вас за дверью.

Гардель не двигается с места, дослушивает вполуха, как Морель избавился от той гагарки, потом вытирает губы. И встаёт посреди гомона. Остальные продолжают перешучиваться.

– Надеюсь, это хотя бы была самка? – уточняет Паларди, чтобы подбавить смеха.

– Не представляю, – отвечает Морель. – Да и как проверить, господин врач? Я, в отличие от вас, не слушал лекций по хирургии…

Гардель обнаруживает на пороге Жозефа Марта: голова у него сырая. Мальчику явно пришлось идти на ют сквозь бурю. Тело всё ещё разбито вчерашней экзекуцией. Гардель закрывает за собой дверь, чтобы приглушить смех.

– Говори, – велит капитан, не снимая заткнутой за ворот салфетки.

– Бондарь Тавель проиграл в карты всё своё жалованье.

– Пусть хоть родную мать с детьми проиграет, мне дела нет. Ты из-за этого меня отвлёк?

– Я видел, как он положил перед собой луидор…

Капитан хватает Жозефа за шиворот. Ему плевать на их матросские драмы. Там, за дверью, его дожидаются две курицы с вонским вином, анекдоты и подливка с каштанами.

Жозеф лепечет:

– Выслушайте, капитан. Буквы на обратной стороне той монеты… Такие же, как в записке.

Гардель медленно выпускает ворот Жозефа. Они много ночей бились над этой строкой, наполовину скрытой потёкшими чернилами – самой тёмной частью загадки… Буквы, которые ещё можно прочесть, он помнит наизусть:

…ET-NAV-REX

Гардель достаёт из кармана золотой. Подносит к свету. Да, малёк прав, такие же буквы есть на всех луидорах.

– Это размер сокровища… – говорит он.

– И под чернильным пятном много цифр, – прибавляет Жозеф.

Глядя на блеск в глазах Гарделя, он продолжает:

– Возможно, я ещё кое-что понял насчёт той головы быка. Вы читали Библию?

Гардель кривится так, будто его спросили, танцует ли он ригодон или играет ли на корнете – инструменте, уже сто с лишним лет как вышедшем из моды.

– В церквях, – объясняет Жозеф, – голова быка – это знак святого Луки.

– Ты о ком?

– Святой Лука, один из четырёх евангелистов.

– Да что с тобой? Попа проглотил? От кого ты этого набрался?

– От Пуссена.

– Ты что, говоришь об этом с Пуссеном? – накидывается на него Гардель.

– Никогда. Это он рассказывает мне всякое, поучает. Он строил церкви в Италии. И бычья голова – это святой Лука…

– Люк де Лерн, – медленно кивает Гардель.

Тут он удостаивает Жозефа самой горячей и восторженной похвалы, на какую способен:

– Ладно.

Капитан разворачивается, шагает к двери, но возвращается.

– И ещё… остерегайся кока, – шепчет Гардель. – Думаю, он что-то скрывает.

– Кук?

Жозеф не может сдержать улыбки.

– Не знаю… Но предателей я чую за три мили. Каждого, кто перейдёт мне дорогу, я проучу. Раздавлю. И смахну.

Капитан удаляется.

Жозеф Март остаётся один, губы у него синие, ноги ледяные, с волос течёт. Он рад передышке, которую ему дадут эти находки, но не хотел бы, чтобы бедный Кук стал жертвой золотой лихорадки Гарделя.

Жозеф спускается в трюм. Вместо того чтобы вернуться в носовую часть, где его ждёт залатанный гамак, он берёт лампу. В этот поздний час, когда ему не надо бегать по палубе под ливнем или ползти на реи подтягивать паруса, начинается его третья, настоящая жизнь, невидимая для всех.

Между сундуками со стеклянными бусами, тканями, медными и фаянсовыми тазами он проскальзывает в двойное дно трюма, набитое бобами и галетами, рыскает среди бочек с припасами и пресной водой. Он ищет. Открывает ящики, разрывает горы мешков. Обшаривает каждый угол.

Потому что единственное сокровище, ради которого он проник на борт, совсем не на клочке бумаги и не закопано на далёком берегу. Это не богатство Люка де Лерна или ужасного капитана Кидда, Ла Бюза, Джека Рэкхема, Чёрной Бороды и всех прочих корсаров мира.

Нет. Всё куда проще.

Ещё до первого своего дня на судне он знал наверняка: четыре с половиной тонны чистого золота спрятаны где-то на борту.

12. Маленькая лошадь

Под деревьями двенадцать мужчин – они присели и разглядывают следы на земле. Долгое время они молчат. Только раздвигают траву, чтобы лучше разобрать отпечатки подков. Они хотят понять, чьи это следы и куда ведут.

Одеты они странно: в штаны с золотыми лампасами, шляпы всевозможных видов, форменную одежду всех мастей. У некоторых на плечах накидка, мешок или старое ружьё на ремне, но у многих выше пояса нет ничего, кроме тёмной кожи воинов ашанти, пришедших с холмов близ Кумаси.

Они никогда не заходили так далеко от родных земель, покинутых очень давно. Час уже поздний. Солнце заглядывает под деревья, высвечивая их.

Двое заговаривают. Один очень молод и очень самоуверен.

Он говорит:

– Это донгольская лошадь.

– Нельзя сказать точно, – отвечает другой. – У неё на копытах подковы, как у коней белокожих.

– Я могу сказать точно, – холодно возражает юноша. – Это донгольская лошадь лет четырёх или пяти, с лёгким седоком.

– Хватит, Авоши.

– Одной передней подковы не хватает.

Второй раздражается. Он – главный и на тридцать лет старше. На нём белый пудреный парик, который, по идее, должен добавлять ему солидности. Но сам парик нелепый. Так же, как и его собратья при дворах в Версале и Вене.

Остальные с восхищением оглядываются на Авоши. И правда, на левом переднем копыте нет подковы. Теперь, когда он сказал, они все это видят. Но каким чудом он может узнать возраст и породу лошади, как и вес всадника, по одним только отпечаткам копыт на земле и их глубине?

– Мы догоним её, – невозмутимо говорит главный. – Нужно только пойти по следу, когда стемнеет. А пока что поспим под деревьями.

Он поднимает взгляд на крону, не замечая прямо над собой слившуюся с корой тёмную тень, прижавшуюся к горизонтальной ветке. Альма успела зажмуриться, спрятав ослепительные белки своих глаз.

Дни и ночи она шла по следу Дымки, с луком через плечо. Когда терялась, то слушала своё тело, и оно в конце концов выводило её на след. Её не покидает новая сила, вселившаяся в неё на выходе из долины Изейя. Она помогает всегда выходить на нужную дорогу, а когда хочется есть – добывать пищу.

Порой она не узнаёт себя. Её стрелы за сотню метров попадают в летающих зигзагами мелких чибисов. Когда Альма не охотится сама, она таскает что-нибудь из кладовых диких зверей. Она умеет отличить воду, которую можно пить, от той, что убивает. Вечером она спит на деревьях, днём отдыхает на верхушках скал, чтобы просматривалась даль. А потом идёт дальше.

Она обнаружила этих людей несколько часов назад. А ещё раньше – почуяла в воздухе их присутствие. Она приблизилась к ним, переползая с дерева на дерево по верхним веткам, так что крона под её весом дрожала не больше, чем от вечернего ветерка.

Теперь они устроились в траве прямо под ней. И разворачивают пальцами листья, доставая из них почти прозрачное тесто. Они едят. Говорят между собой на языке, которого Альма никогда не слышала. Она выхватывает только некоторые знакомые слова: «долго», «усталость». И понимает, что они пока не нашли того, что ищут. На траве разложены головные уборы: шапки, треуголки, фетровые шляпы с перьями.

Молодой Авоши чистит ружьё, привалившись спиной к дереву, затем подходит к главному. Он садится рядом с белым париком, похожим на задремавшего подле хозяина зверька. Показалась полная луна. Солнце ещё медлит на горизонте. Авоши молча смотрит вдаль.

Главный раскурил маленькую трубку, сделанную из рога.

Альма – в листве прямо над ними.

– Мы шли целую луну, – говорит Авоши.

– Да, это правда.

На этот раз Альма понимает каждое слово, доносящееся вместе с запахом табака. Это один из языков, которым её научил отец.

– Главный, – продолжает Авоши, – я не понимаю. Ты ищешь много дней, а когда находишь лошадиный след, идёшь не в ту сторону?

– Я иду в правильную сторону. Мы отправимся за лошадью. Возможно, око научились верховой езде.

– Главный, если на лошади ехал око, не нужно за ним идти.

Юноша называет второго «главный», но больше в его речи не слышно никакого уважения. Он говорит с ним как с ребёнком.

– Если идти за ним, – объясняет Авоши, – ты найдёшь только его одного. Но если вернуться по следу туда, откуда он выехал, там может оказаться много других. Нужно найти их гнездо.

Главный нервно выбивает трубку о корень, вытряхивая пепел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пер. И. А. Тогоевой.

Вернуться