Владимир Гржонко
Время сурка

Автор выражает глубокую благодарность жене Наталье Бернадской за помощь в работе над книгой

© Владимир Гржонко, 2022

© «Время», 2022

Вместо предисловия

Стиль – это человек, заметил французский академик Жорж Бюффон еще в 1763 году. За это время история многое изменила в людях, но благородно сохранила сию аксиому для писательского ремесла. И сегодня можно повторить: проза Владимира Гржонко – это стиль. Он может позволить себе имитировать стиль господина Белкина – с иронией усматривая в незамысловатых его повестях судьбу маленького человека большой советской эпохи («Повести Скворлина») или различая в ночных очертаниях Гейдельберга конспирологию бомбистов Достоевского («Разочарованный странник»). Время в его произведениях раскачивается, как гигантский маятник Фуко, и потому герои могут параллельно существовать и в праистории Израиля, и в революционном Баку, и в пронзенном небоскребами пространстве Нью-Йорка («Время сурка»). Стиль уходящей в бесконечность спирали, каждый виток которой хорошо знаком и одновременно пугающе непредсказуем.

Проза Владимира Гржонко уже оценена по достоинству критиками и читателями; он – дважды лауреат Литературной премии имени Марка Алданова (Нью-Йорк), учрежденной старейшим американским литературным изданием эмиграции «Новым журналом». На его счету – романы «The House», «Свадьба», «Дверной проем для бабочки», «Странник: американская рулетка», сборник рассказов «Городу и миру», множество публикаций в американских литературных журналах.

Марина Адамович,

главный редактор «Нового журнала», Нью-Йорк

Время сурка
Роман

Посвящается двум Абрамам – моим дедам, одного из которых я никогда не видел, а второго видел, но почти не знал. А также моим внукам Еве и Яше

Глава первая
После

По шаткой железной лестнице я взобрался в самолет и, перехватив автомат поудобнее, спросил: «А где здесь Гагарин?» Происходило это, если мне не изменяет память, году в шестьдесят третьем. Гагарин все еще был главным героем страны, и поэтому никто из пассажиров маленького деревянного Ил-14 не удивился. Все, включая пилота, в ту невинную пору не отделенного от салона пуленепробиваемой стенкой, рассмеялись. Пассажиры смеялись громко, но немного нервно, как всегда бывает перед полетом. Я же тогда совсем не боялся летать, потому что не знал еще ни страха высоты, ни страха смерти, которая, как стало мне известно чуть позже, иногда бывает внезапной. В три года вообще хорошо живется на свете. Особенно когда у тебя есть деревянный автомат с круглым, выкрашенным черной, замечательно пахнущей масляной краской диском а-ля ППШ. И ты впервые в жизни летишь на самолете, управлять которым, конечно же, должен сам Гагарин.

Начав работать с пожилыми людьми, я стал лучше относиться к старости. Потому, наверное, что теперь мне самому до нее уже рукой подать. А может быть, наоборот: когда я видел сведенные артритом руки, выцветшие, обращенные внутрь себя глаза и нетвердую походку, то испытывал эгоистичную радость от того, что сам-то я еще хоть куда…

Не могу сказать, что мне нравилась сама работа. Я был мозольным оператором в специальном Центре по болезням ног на Брайтоне, возглавляемом доктором Коцем. Сюда приходили на педикюр старики со всего района. Кряхтя, они усаживались в кресло, я опускался на низенький стульчик, потом они протягивали мне свою корявую, не всегда чистую ногу с вросшими ногтями и пяточными натоптышами… Кто это придумал, что судьбу нужно читать по руке? Ноги рассказывают о человеке куда больше. Глядя на эти обычно спрятанные в ортопедические старческие башмаки конечности – либо костлявые, либо отечные, – я почти сразу понимал, кто возвышается в кресле передо мной: бывший партийный деятель, балерина, работник торговли, проститутка, домашняя хозяйка. Выпирающие косточки и скрюченные пальцы говорили о необходимости стоять на ногах целыми днями, затянувшиеся шрамы на подошвах – о босоногом детстве, а вросшие ногти и следы от срезанных заусениц – о смешных попытках угнаться за модой. Отсутствие отложения солей указывало на хорошее питание в ту пору, когда обладатели этих ног еще активно строили коммунизм. Или просто имели средства и возможность покупать качественные продукты.

Тем не менее я даже немного гордился своей работой. Получив место в этом Центре и долгими часами возясь с чужими ногтями и мозолями, я старательно убеждал себя, что я не несчастная жертва обстоятельств, вынужденная терпеть капризы и мелкую тиранию вздорных старушек, и что мое унизительное положение вовсе не унизительно. В конце концов именно мозольный оператор сыграл роковую роль в судьбе Пушкина, подставив поэта под пулю Дантеса…

А потом ко мне в кресло села она. Это случилось в жаркий майский день ровно месяц назад. Я не сразу ее разглядел. Увидел только сухонькие маленькие ступни и подумал, что работы тут будет совсем немного.

– Меня зовут Рита, – сообщила пожилая дама и, словно угадав мои мысли, добавила: – Особых хлопот, голубчик, я вам не доставлю. Обычно я пользуюсь услугами своей педикюрши, но в этот раз… обстоятельства заставили меня прибегнуть к вашей помощи.

Дама рассмеялась, и я поневоле поднял на нее глаза. Коротко стриженные волосы, сухонькие ручки с припухшими суставами, глухое платье под горло… В общем-то, если не считать странной в наши дни манеры говорить, она выглядела вполне обычной старушкой. Но глаза… глаза были совсем молодыми, живыми и острыми. На секунду мне даже почудилось, что под хорошим голливудским гримом спряталась молодая девушка, которая зачем-то вздумала меня разыграть. Но тут же опомнился: ну кто и для чего стал бы затевать столь хлопотный розыгрыш? Да и невозможно на самом-то деле так загримировать человека, чтобы это не было сразу заметно. Тем не менее меня не отпускала глупая мысль, что внутри пожилой дамы живет иное существо, приникшее к прорезям ее глаз. Так, как когда-то отдыхающие на пляже приникали лицом к дыркам в декорациях, чтобы на фотографии предстать горцем в бурке на коне или морским царем… Я сглотнул слюну и пробормотал что-то невразумительное.

– Да-а, – продолжила дама, с видимым удовольствием наслаждаясь моим недоумением, – видите ли, я, собственно, пришла к милейшему доктору Коцу по одному важному делу, связанному с его эликсиром, а он, насколько я понимаю, человек исключительно занятой, принять меня сразу не может… – она пошевелила пальцами на ноге, – и так я оказалась в этом кресле. Надеюсь, вас не затруднит… поработать со мной, пока доктор не освободится. Он совсем недолго будет занят, вот увидите…

Я не нашелся, что ответить. Эта необычная старушка отчего-то мне не понравилась. Ее фраза о недолгой занятости Коца прозвучала двусмысленно… Бурные события последних лет научили меня избегать всего, что хоть в какой-то мере могло грозить неприятностями. А от этой Риты, несмотря на всю ее вежливость, исходили волны какой-то непонятной мне, но отчетливо ощущаемой опасности. Кроме того, доктор Коц, по моим подозрениям, вовсе не был настоящим доктором. Он занимался распространением какой-то сомнительной смеси, которая будто бы лечила от всего на свете, стоило лишь помазать ею больное место. Мне должно было быть все равно: сажать за мошенничество, в случае чего, будут его. Но, как я уже говорил, любая опасность, даже отдаленная и не касающаяся меня лично, вызывала желание спрятаться куда подальше… В общем, Рита показалась мне подозрительной.

– Да не переживайте вы так, – усмехнулась она. – А то начнут у вас руки дрожать, порежете меня, не ровён час, кровь пойдет, а я не выношу вида крови и тут же впаду в истерику… Ну и кому это нужно? Вы, Павел, человек, я вижу, нервный. Вам бы не со стариками работать…

Я уставился на Риту с откровенным испугом. Откуда она знает, как меня зовут? Что это, провокация, чтобы замести Коца, а заодно и меня, и всех работников Центра? Эта моложавая старушка вполне могла сотрудничать с конторой, которую обозначают неприятной аббревиатурой. А уж эта контора, как я слышал, любит проверять работу «русских» медицинских центров вроде нашего… Ножнички, которыми я подрезал ноготь на ее большом пальце, вывалились у меня из рук.

– Ах, право слово! – Рита всплеснула руками и прижала их к груди. – Отчего вы такой пугливый? Ну кто ж не знает Павла Кижевича? Знала я и о том, что после того… прискорбного случая… вы работаете здесь, у доктора Коца. Собственно, мне нужно было с вами поговорить… Ну что вы так на меня смотрите? Секретов не существует, голубчик…

Она снова рассмеялась, высвободила ступню из моих помертвевших пальцев, аккуратно надела туфельку на низком каблуке и весело притопнула ногой. И опять мне показалось, что она сейчас рассмеется, сбросит парик и накладные морщины и окажется красивой молодой женщиной с упругим горячим телом… Ее глаза, блестящие и очень выразительные, говорили о том, что всё ей нипочем; что вот сейчас она просто играет со мной, а может выкинуть такое, от чего приличные дамы валятся в обморок, как кегли… Чуть скошенный по-ведьмински левый глаз еще и подмигивал мне то ли с издевкой, то ли, наоборот, дружелюбно. Но от этого становилось не по себе. Как назло, толстая Марина, моя напарница, сегодня не вышла на работу. Мы с Ритой были в кабинете одни.

И тут я понял, кого она мне напоминает. Однажды меня везли в похожем на школьный автобусе по территории тюрьмы на Райкерс-Айленде. Автобус шел по берегу, на противоположной стороне Ист-Ривер полыхал огнями беззаботный вечерний Манхэттен, а меня и еще парочку товарищей по несчастью везли в другой корпус на рентген: так проверяют, не проносит ли арестованный в тюрьму запрещенные предметы. Сопровождала нас тетка-надзиратель. С непонятной улыбкой она то поглядывала на меня, то шепталась с водителем, то невнятно бормотала что-то в висящий на плече уоки-токи. А глаза ее были какими-то странными, с запрятанным внутри сюрпризом. И внезапно показалось мне тогда, что везут нас не на относительно безопасный рентген, а на расстрел… может, по ошибке, может, по злому умыслу. И как ни отгонял я от себя эту нелепую мысль, она становилась все назойливее, и я уже видел, как, пустив мне пулю в лоб, эта улыбчивая тетка идет перекусить в местный буфет…

– Я ведь к доктору Коцу ненадолго: на пару слов – и сразу же ухожу. Дела, знаете ли… Кстати, не хотите ли сменить место работы?

Рита кокетливо улыбалась, и от этого нравилась мне все меньше и меньше.

– У меня и зарплата повыше, и работа почти по профилю…

Я промямлил что-то вроде того, что я бы не против, но вот… доктор обидится. Да и вообще, о какой работе может идти речь, я ведь теперь…

– Ну да, ну да, – понятливо закивала Рита, – это я знаю… Только вам все равно скоро придется искать новое место…

Я окаменел. Неужели мои подозрения оправдываются, причем самым неприятным образом? Значит, сейчас Коца арестуют за его махинации, и меня в лучшем случае вынудят давать показания против него… иначе мне, человеку с уголовным прошлым, из этой истории не выбраться…

Рита поднялась на ноги и, сунув мне визитную карточку, пошла к выходу. В дверях она остановилась, покачала головой и велела обязательно ей позвонить. Желательно прямо сегодня, еще до конца рабочего дня. Я вертел в руках кусочек картона и озадаченно смотрел ей вслед. Дверь закрылась. Тишина. Никто не заглядывает в кабинет с кряхтением и жалобами на долгое ожидание, а за самой дверью не волнуется, не колышется раздраженно нетерпеливая очередь. Странно, ко мне было записано никак не меньше двадцати человек. Куда они все подевались?

На меня навалилось ощущение абсурда, сродни тому, которое охватило меня тогда, когда неловкий полицейский никак не мог оседлать наручниками мои заляпанные кровью запястья… Тогда все самое страшное и нелепое уже случилось, оставалось только отстраненное ощущение чего-то выполненного – неприятного, неоднозначного в смысле правил человеческих и божьих, но тем не менее совершенно необходимого. Потому что – и я понял это совсем недавно – только иногда, на какие-то секунды, натяжение нити, управляющей человеческой жизнью, ослабевает по недосмотру держащего ее, и тогда человеку дано самому решать свою судьбу. Потом нить опять натягивается, и он вновь становится рабом. Рабом законов, обстоятельств, собственной слабости, наконец…

Я взглянул на карточку, которую держал в руках. По-русски и по-английски там было написано, что Маргарита Мастерс является президентом компании «Золотой кит», а также был указан номер телефона и электронный адрес. Адреса компании на карточке не было. Я еще немного повертел картонку в руках, потом сунул ее в карман рубашки и приоткрыл дверь в холл. Все кресла, в которых обычно ожидают своей очереди наши пациенты, были пусты. Я зачем-то снял белый рабочий халат и вышел из кабинета. С ужасом ребенка, которого оставили одного в пустом доме, я посмотрел туда, где у входной двери за стойкой должна была сидеть наша секретарша, милая, но глупая девушка Наташа. Наташи на месте не оказалось. И хотя за большими окнами-витринами стоял яркий солнечный день, ездили машины и ходили люди, меня охватило ощущение ночного кошмара. На цыпочках я пробрался к кабинету доктора Коца и прислушался. Услышав голоса, я с облегчением вздохнул: вот сейчас, наплевав на приличия, войду в кабинет и получу какое-никакое, но объяснение всему происходящему.

– Еще раз повторяю, я никому ничего не должен, – вибрировал за дверью голос доктора Коца. – Это вы напрасно думаете, что вам все с рук сойдет…

Коц явно пытался показать, что ему не страшно и, даже наоборот, что сам он кого хочешь напугает. Но было понятно, что боится он почти до истерики, до той степени, когда человек начинает рыдать, бухаться на колени и униженно просить… Его страх оказался настолько заразительным, что мне стало совсем не по себе.

– Ты мне, перец, пустого-то не пой, я ж тебя не первый день знаю, – произнес незнакомый голос – тихий и очень низкий. Настолько низкий, что опускался куда-то в неслышимые, но, казалось, ощущаемые кожей даже через дверь частоты. – Ты ж понимаешь, если что, так я тебя на колбасу пущу, потрох ты сучий… Потом будешь себя своим же дерьмом лечить. Только напрасно. Хрен вылечишь! Дрянь-то твоя, сам знаешь, никуда не годится, а главное, потому, что будешь ты это… как его… неоперабельный!

Обладатель низкого голоса зловеще рассмеялся, и я услышал стук: доктор Коц бухнулся-таки на колени.

– А можно… – запинаясь и всхлипывая, заныл Коц, – можно, я перед всеми извинюсь… ну как-то все это исправить можно? Ну можно же? Я готов… Только не убивайте…

Тут его собеседник, должно быть, сделал угрожающий жест, потому что Коц оборвал себя на полуслове и заплакал, высоко, по-бабьи взвизгивая. Я оторопел. Последняя фраза Коца не оставляла сомнений в том, что в его кабинете находится вовсе не представитель конторы с неприятной аббревиатурой, а кто-то куда более опасный. Дело принимало совсем другой оборот. Я в растерянности попытался сообразить, что же мне делать – вмешаться или бежать отсюда, как, похоже, сбежали все остальные – пациенты и работники Центра. С одной стороны, если Коца действительно собрались убивать, я вряд ли могу его спасти, а с другой… оставлять человека, даже такого, как Коц, наедине с убийцей как-то нехорошо…

Пока я размышлял, что предпринять, дверь кабинета неожиданно распахнулась, и я с удивлением обнаружил, что, кроме Коца, с перекошенным лицом сидящего за своим столом, в кабинете находилась только моя новая знакомая – пожилая дама по имени Рита.

– А-а, – как ни в чем не бывало сказала она, – это вы, Павел! Кроме всего прочего, я и о вас успела переговорить с доктором. Он готов вас отпустить прямо сейчас. Да, доктор?

Она повернулась к Коцу, который мелко закивал головой, но мне показалось, что более всего он сейчас хотел бы, чтобы я не оставлял его наедине с Ритой.

– Погодите, – пролепетал он наконец, подтверждая мои подозрения, – погоди, Паша… Пожалуйста…

– Да-а? – Рита вроде бы не сменила тона, но, хотя она обращалась к Коцу, у меня отчего-то сразу заныл левый висок.

– Ну так… – промямлил Коц, – я ведь… Я Паше денег должен, ну за отработанные дни… Я сейчас… только чековую книжку найду и…

– А вы, доктор, ему потом деньги вышлите. Тем более что сумма-то смешная, копейки…

– Да-да, – с готовностью закивал Коц, – я, конечно, понимаю – мало, но и вы поймите: времена тяжелые, а тут… Центр этот… слезы одни, а не доходы…

Тут Рита взмахнула ручкой, и Коц послушно оборвал себя на полуслове, как будто задохнулся.

– Хорошо, – решительно заявила Рита, – сейчас будем разбираться.

Она сделала многозначительную паузу, во время которой Коц попытался набрать в грудь воздуха, но у него ничего не получалось. Коц побледнел, а потом пошел пятнами, заметными даже на его бронзовом загаре.

– Ладно, – смилостивилась Рита, – после разберемся.

И обратилась ко мне:

– Павел, не соблаговолите ли проводить меня немного?

Рита ухватила меня под руку, и я понял, что легкая старческая ручка может быть тяжелой и неумолимо твердой, как чугун. За спиной наконец-то выдохнул Коц. Мне было слышно, как он что-то переложил на столе и, пока мы с Ритой шли по коридору, направляясь к выходу из центра, задышал громко и тяжело, как будто только что пробежал несколько миль.

На улице Рита не ослабила хватки, а уверенно повела меня куда-то в сторону пляжа.

– Вас, конечно, удивляет, что я так легко и быстро закрыла этот ваш Центр, – глядя на меня снизу вверх, заявила она. – Впрочем, знаю-знаю: после того как вас обвинили во всех смертных грехах, вы навсегда зареклись удивляться.

Когда надо мной повисло страшное обвинение в том, чего я не делал, я говорил друзьям, что теперь уж ничему и никогда не удивлюсь. Наверное, то же самое я сказал в одном из радио- или телеинтервью, которые тогда, по горячим следам, у меня брали журналисты. Сегодняшняя история не то чтобы удивила меня, нет, скорее, я просто не понял, что же, собственно, произошло и чего так испугался тертый калач доктор Коц.

– Ах, Паша, Паша… Надеюсь, вы позволите мне так вас называть? – Рита уверенно тащила меня вперед. – Я вас сейчас, можно сказать, спасла, голубчик вы мой! Да-да, именно так! Вы ведь, с позволения сказать, на Коца… э-э-э… неофициально работали, верно? То есть никакой информации о ваших трудовых подвигах там, в его Центре, не осталось?

Это было правдой. Как уголовник с «тяжелой» статьей, я не имел права работать с людьми. Да и вообще найти работу, имея за спиной такое прошлое, было довольно непросто. Поэтому когда я случайно встретил Коца и он предложил мне эту работу, я недолго думая согласился. Хотя понимал, что рано или поздно может случиться неприятность, да и платил он действительно копейки. Ну а что делать? Другой работы все равно не было. Но я и тут не удивился Ритиной осведомленности: умному человеку несложно было догадаться о моем положении у Коца. Кроме того, и другие сотрудники Центра работали, скорее всего, как и я, за наличные, то есть неофициально.

– Сегодня в ваш Центр нагрянет проверка из администрации штата… очень любознательные ребятишки. Все-то их интересует, а уж деятельность доктора Коца в особенности.

Рита хитро прищурилась и еще сильнее сжала мою руку.

– Вот, собственно, и вся история. Узнав о проверке, я тут же отправилась к вам и предупредила всех, кого могла. Девочки отпустили пациентов и сами ушли от греха подальше, ну а доктор… доктор, разумеется, остался ждать визитеров, чтобы удовлетворить их любопытство. И я подумала, что вам-то и подавно лучше не встречаться с этими ребятами…

Она безмятежно улыбалась, а ее глаза, казалось, намекали на что-то такое, чего я никак не мог понять. Да я и вообще ничего не понимал. Рассказанная мне история никак не вязалась с услышанным за дверью кабинета Коца. Хотя если вдуматься, то просьбу не убивать можно было истолковать в переносном смысле. Но все равно оставался вопрос: где же находился обладатель низкого голоса, который никак не мог принадлежать этой пожилой даме с молодыми глазами?

* * *

В моей жизни бывают моменты, когда я вполне отчетливо ощущаю, что оказываюсь игрушкой каких-то неведомых сил – и чаще всего не могу вырваться, противостоять им, хотя понимаю, куда может завести такое безволие. С возрастом этих моментов становится все меньше. Видимо, силам, искушающим меня, я становлюсь менее и менее интересным. Но иногда они все еще разыгрывают меня, и тогда я могу оценить их специфическое чувство юмора…

Никогда не забуду свою самую первую ночь в тюрьме. Сначала меня томили ожиданием в предбаннике местной санчасти, потом долго держали в крохотном вонючем помещении на приемке с десятком-другим вполне милых, если не вглядываться и не принюхиваться, сокамерников. Помню молодого поляка, беззубого тощего наркомана. На почве наших общих, как ему казалось, славянских корней он проникся ко мне симпатией и в меру своего разумения пытался рассказать о местных правилах и порядках.

В камеру, где мне предстояло провести выходные, я попал только под утро, одуревший от усталости, и уже почти не соображал, где нахожусь. Держа под мышкой тоненький кожаный матрас, следом за молодой толстой надзирательницей я прошел по коридору и попал в огромное, напоминавшее физкультурный зал помещение – камеру-пересылку. На железных шконках, расставленных головами к низким перегородкам, неспокойно спали скрытые темнотой люди.

У тюрьмы особый запах. И дело даже не в немытых телах заключенных. Тюрьма пахнет страхом и тоской… В почти полной темноте я выбрал наугад первую попавшуюся свободную шконку, кое-как расстелил матрас и, стараясь не думать о том, кто лежал на нем до меня, провалился в сон.

Но спать мне пришлось недолго. По неопытности я выбрал шконку неподалеку от ярко освещенной туалетной комнаты, поэтому стоило чьей-то фигуре загородить свет, как я мгновенно проснулся, еще не понимая, что мне может грозить. Но никакой угрозы не было. А было наваждение. Щурясь от бьющего мне в лицо света, я увидел чернокожую женщину в белой полупрозрачной длинной майке. Покачивая широкими бедрами, она удалялась от меня, но когда на секунду обернулась, то на фоне сереньких предутренних окон я разглядел и роскошные тяжелые груди с выпирающими через тонкую ткань сосками, и темные пряди волос, и лицо – удивительно красивое и печальное. Я замер, еще до конца не осознав невозможности появления такой женщины, да еще полуголой, в мужской тюремной камере. А камера спала как ни в чем не бывало. Женщина помедлила, улыбнулась и двинулась дальше, прямо в туалет, позволив мне разглядеть стройные ноги, чуть прикрытые майкой…

Ее явление было настолько нереальным – и в то же время настолько очевидным, что я приподнялся, чтобы окончательно убедиться, что это не сон. С каким-то мне самому непонятным чувством радости я подумал, что вот он ответ на бесконечно задаваемый самому себе вопрос: для чего?.. Вот оно откровение, которое, видимо, невозможно нигде, кроме тюрьмы с ее равнодушной жестокостью, с подлинным, а не выдуманным страданием… Отрезанный от нормальной жизни, в арестантской робе, пропитанной запахами чужого тела и хлорки, выброшенный сюда, как на необитаемый остров, ты перестаешь быть самим собой. Но стоит тебе в полной мере осознать, кто ты есть, как приоткрывается дверка туда и тебе позволено увидеть наяву то дивное, что мелькает иногда в предутреннем сне, а потом терзает и терзает память, пока не сотрется из нее окончательно…

Секундой позже я понял, что это было наваждение, подленькая издевка, оставляющая жгуче-кислое, подобное изжоге послевкусие. Потому что женщина, сразу перестав быть загадкой, подошла к писсуару и… Позже я часто встречал в тюрьме этих несчастных существ, застрявших между двумя полами. Так как при полном отсутствии мужского начала они обладают вполне весомыми первичными мужскими половыми признаками, или, попросту говоря, членом, то и держат их в мужских камерах… Не знаю, была ли это игра теней или просто воображение разыгралось, но в тот момент, когда эта полуженщина поднимала край футболки, она обернулась, и странная гримаса исказила ее тонкое лицо. Мне показалось, что она смотрела прямо мне в глаза…

* * *

– Ну что, – сказала Рита, – надеюсь, вам все понятно, голубчик? В таком случае приглашаю вас поработать со мной хотя бы какое-то время. Если не понравится, удерживать вас никто не будет. Но я уверена, что работа придется вам по душе. От такого предложения не отказываются, поверьте! Согласны?

Я неуверенно кивнул и спросил, когда начинать и что именно будет входить в мои обязанности.

– Считайте, что вы уже начали! – бойко заявила Рита. – Пойдемте, я покажу вам наши владения.

Глава вторая
До

Вся эта история началась с того, что я написал роман. Мне давно хотелось его написать. Оглядываясь назад, я начинаю думать, что не выбирал его тему и сюжет. Как-то так само собой получилось, что история, которую я хотел рассказать, странным образом переплелась с преданиями моей семьи. Эти предания, противоречивые и не всегда достоверные, собственно, и стали основой романа. А то, что я перенес его действие на несколько тысячелетий назад, объясняется просто: многие описанные в Библии события перекликаются с теми, которые произошли с моим прадедом, дедом, а также с их многочисленным потомством. Некоторые из семейных историй я знал с детства – и тогда же, со свойственным многим детям отношением ко времени, когда даже час кажется вечностью, решил, что раз речь идет о моих предках, то все это случилось давным-давно, в незапамятные времена.

Наверное, не существует семьи, у которой не было бы преданий, передающихся из поколения в поколение. Преданий веселых, трагических, как правило интересных только тем, что главными их персонажами являются дальние или близкие родственники. Но истории нашей семьи были необычны хотя бы потому, что в каждом поколении события раз за разом повторялись почти точь-в-точь… Менялись действующие лица, менялись времена и обстоятельства, но, так или иначе, ситуация, в которой оказывались мои предки, оставалась прежней. Как будто они рождались и жили в одном большом старом доме, принадлежавшем еще дедам и прадедам, ходили по его комнатам, спали на его кроватях, приводили в него жен и мужей, умирали в свой час, оставляя дом в наследство следующему поколению… Но каким бы оно, следующее поколение, ни было, дом всегда оставался прежним.

Позже, читая Библию, я никак не мог избавиться от ощущения, что Авраам напоминает мне моего собственного деда; по крайней мере, представлял его точно таким же, каким мне запомнился дед, – высоким сухим стариком, педантом, чистюлей и, видимо, изрядным занудой. Кроме того, в нашей родне было много Моисеев, Яковов, Исааков и Иосифов, которых я никогда не знал лично, но которые ассоциировались у меня исключительно с библейскими персонажами.

Поэтому в сорок лет, когда я почувствовал необходимость написать роман, я точно знал, о чем он будет. Я оживил в памяти те давние детские картинки, добавив к ним свой взрослый взгляд на события далекого прошлого. Разумеется, в силу того, что предания были путаными и что по непонятному мне самому легкомыслию я не задал много важных вопросов ни деду с бабкой, ни родителям, кое-что мне пришлось просто придумать. От этого роман получился не вполне реалистичным, но так проще было передать то, о чем хотелось рассказать, не смущаясь некоторыми парадоксами и несоответствиями.

История любой семьи начинается с того из предков, кого сам рассказчик считает родоначальником. В моем случае это был прадед по материнской линии – отец моей бабки, по имени Вульф. Говорят, он был богатым человеком, хотя в небольшом западноукраинском городке, где они жили, по-видимому, богачом мог считаться любой обладатель ста золотых рублей. Но как бы там ни было, а свою младшую дочь, мою бабку Лизу, он баловал как мог, вкладывал в нее душу и потакал всем ее капризам. Не знаю, какие отношения складывались у нее с многочисленными сестрами и братьями, но думаю, что они не одобряли отца и недолюбливали свою младшую сестричку, росшую, насколько можно судить, довольно своенравной девчонкой.

К началу двадцатого века, когда начались погромы, прадед Вульф уже успел женить и выдать замуж самых старших детей, но поскольку городок был маленьким, а прадед Вульф, как я уже говорил, богатым, то все дети жили рядом с ним. И когда из соседнего местечка прибежал еле живой, бледный, как стена, учитель хедера в оборванном лапсердаке и сообщил, что распаленная водкой и безнаказанностью толпа погромщиков убила у них несколько лавочников и раввина, а теперь движется в эту сторону… В общем, когда в городке началась паника, прадед Вульф встал посреди своего двора и заявил, что все семейство будет прятаться вместе – там, где, по его мнению, безопаснее всего.

Дело в том, что за городом, на отшибе, с незапамятных времен стояла маленькая католическая часовенка, построенная поляками, судя по всему, еще до восстания Хмельницкого. Прадед Вульф плохо разбирался в тонкостях различий между православием и католицизмом, но здраво рассудил, что эта часовня – последнее место, где погромщики будут искать евреев. Поэтому вся семья, наскоро собрав пожитки, побежала прятаться в подвале часовни. Беда заключалась в том, что подвал был маленьким, а семья большой. В результате разыгралась ужасная сцена, когда обезумевшие от страха братья и сестры, невзирая на крики отца, пытались доказать, что именно они должны первыми лезть в подвал, а если остальным места не хватит, что уж тут поделаешь. Мало ли подвалов в городе?..

В то время все еврейские семьи почему-то считали, что погромщикам никогда не придет в голову искать их в подвалах. Отчасти это было справедливо, потому что, добравшись до оставленного в домах и квартирах добра, бандиты часто забывали о его владельцах: видимо, жадность все же была сильнее жажды насилия и крови.

Но вернемся к прадеду Вульфу. Стоя перед часовней, семейство начало ругаться и спорить, так что все забыли, зачем, собственно, очутились на окраине города. Поминались старые и новые обиды, которых всегда хватает между родственниками: скупость одних, мотовство других, а также такое, о чем вслух и говорить-то не хочется, чтобы не позорить семью. Прадед Вульф тоже забыл обо всем и стоял как оплеванный. Он не ожидал от своих детей такой жестокости, мелочности и злопамятности. Но когда на краю городка загорелся чей-то дом и уже слышны были вопли то ли бандитов, то ли их жертв, прадед Вульф опомнился и страшно закричал на детей. Продолжая выяснять отношения, семейство стало спускаться в подвал. Оказалось, что места там значительно больше, чем они думали, так что ругаться было, в общем-то, незачем. Только и нужно было, что выбросить подальше в кусты, окружавшие часовню, несколько узлов и один сундук, который притащила толстая Двойра, жена старшего сына.

Все были уже внизу, кроме самого прадеда Вульфа и его младшей дочки, моей бабки Лизы. Она не хотела лезть в грязный подвал, чтобы не испачкать платье, подарок отца. Да и вообще не верила, что какие-то там бандиты действительно могут кого-либо убить, а уж ее-то и подавно. Лизе совсем недавно исполнилось пятнадцать, и она была настолько уверена, что этот мир хорош и справедлив, что никакие погромщики не могли бы заставить ее усомниться в этом. Кроме того, рядом с ней был отец, а отец никогда бы не позволил, чтобы с ней случилось что-то плохое. Он вообще не позволял, чтобы с ней случалось хотя бы что-нибудь. Один раз он застал Лизу наедине с Абрамом, приглянувшимся ей приказчиком из лавки, где Лиза покупала себе кружева, и даже не позволил, чтобы с ней случилось что-то, по ее подозрениям, очень хорошее. А вместо этого вытолкал красавчика Абрама взашей…

Забегая вперед, должен сказать, что с Лизой довольно скоро случилось-таки это самое хорошее: красивый, но бедный Абрам, тоже уцелевший во всех погромах, несмотря на сопротивление прадеда Вульфа, стал ее мужем и моим дедом. Лиза всегда умела добиваться своего, чего бы это ей ни стоило.

Вот и тогда, стоя у входа в подвал часовни, Лиза наотрез отказывалась лезть в эту грязную дыру и на все уговоры отца только кривила румяное розовое личико и отпихивала протянутые к ней руки. Не полезет она в подвал и всё! Какие еще погромщики, какая опасность? Что за глупость, пусть ее сестры прячутся, особенно Фаня и Софа; они такие грязнули, им все равно – что подвал, что курятник…

Прадед Вульф хотел было схватить ее на руки и силой затащить в подвал, но вовремя вспомнил, что она уже барышня, и он, даже будучи отцом, не может так ее хватать. В его просвещенном мозгу тут же всплыл образ пророка и праведника Лота и его бесстыдных, по мнению прадеда Вульфа, дочерей… На всякий случай он не делился ни с кем такими своими мыслями, но в глубине души полагал, что историю Лота, переспавшего со своими дочками, лучше бы вообще никому не рассказывать… В общем, он не смог остановить Лизу. Презрительно усмехнувшись, она пошла по дороге обратно в город.

В это время из подвала раздались причитания перепуганной до смерти прабабки. Не думая о том, что Лиза может услышать ее слова, она кричала мужу, что так нельзя, что они торчат на виду у всех и, конечно, эти бандиты тут же нападут на след семьи; что у прадеда Вульфа есть дети и кроме Лизы, и эти дети пока еще нуждаются в нем; что если у этой паршивки кое-где чешется и ей хочется быть изнасилованной и убитой, то пусть тогда ее изнасилуют и убьют, но семья из-за нее погибать не должна. И он, Вульф, просто не имеет права оставлять семью без кормильца…

– Вульф! – пронзительно закричала прабабка. – Вульф, немедленно иди сюда!

В ее крике прадед Вульф услышал знакомые нотки, которые всегда лишали его воли, и на короткое время он переставал быть самим собой – богатым человеком, главой большой семьи. Потому что именно она, его жена, родившая ему девятерых детей (и еще четверых, которые умерли), именно она всегда знала лучше, что для семьи важнее всего. И когда наступал такой момент, его в общем-то не сварливая жена вдруг превращалась в совершенно незнакомое существо, перечить которому он не мог. Но все равно, даже понимая, что жена права и что Лиза из-за своей глупости, в которой виновата его отцовская любовь, его упрямая Лиза, не желавшая подчиняться обстоятельствам, сейчас погубит все семейство… все равно прадед Вульф медлил. Он просто не мог заставить себя спрятаться в подвале и оставить Лизу одну. И тогда прабабка пустила в ход самое страшное оружие.

– Мерзавец и скотина! – кричала она мужу. – Ты любишь ее не совсем так, как любят своих дочерей приличные люди! Думаешь, я этого не знаю, сволочь ты такая?!

Прадед Вульф дрогнул. Конечно, в словах его жены было больше страха и злости, чем правды, но… Но все же что-то в них было. И опять вспомнился ему праведник Лот… он даже оглянулся посмотреть, не окаменела ли жена. Впрочем, этого можно было и не делать, потому что камни не умеют кричать так громко… А еще прадед Вульф вспомнил праотца Авраама, вспомнил и его сына, чуть было не принесенного в жертву. И снова оглянулся прадед Вульф, как будто в поисках козла, которого можно было бы подсунуть судьбе вместо любимой дочери. Но, как назло, не держали в их городке коз. И вообще никакого скота не держали. Птицу – да, держали. Гусей, уток и еще кур. Прадед Вульф ими, курами, и торговал, выращивая петухов специальным, известным, кроме него, только французам способом, позволявшим сделать из обычной птицы упитанного каплуна. Прадед Вульф сам поразился тому, о какой чепухе думает в этот страшный момент, когда любимая младшая дочь идет по дороге туда, где к небу уже поднимается черный дым и белый пух, где страшно кричат женщины… Но когда на одной чаше весов – глупая, хоть и любимая дочь, а на другой – вся семья… Вся его большая семья…

И опять дрогнул прадед Вульф. Больше не глядя вслед дочери, он суетливо, делая множество ненужных движений, полез в подвал, на ощупь ухватил ржавую железную створку двери и с силой захлопнул ее за собой, словно отгородился от всего того, что разум его не мог вынести и осознать. И только когда все они оказались в темноте и относительной безопасности, вдруг без слов заголосила прабабка, оплакивая только что потерянную дочь. Вскоре к ней одна за другой присоединились старшие дочери и кое-кто из мальчишек-сыновей. Тут самообладание вернулось к прадеду Вульфу, а вместе с ним и власть главы семейства. Он прикрикнул на жену и детей, и все замолчали, понимая, что жертва, только что принесенная их отцом, выше их слез и причитаний. А прадед Вульф, пользуясь темнотой, отер мокрое лицо, прочистил горло и вполголоса запел-забормотал молитву…

Это может показаться невероятным, но мою бабку Лизу не только не убили и не изнасиловали, но даже не ограбили, хотя на шее у нее висело всеми, и ею самой в том числе, забытое ожерелье из мелкого жемчуга – недорогое, но вполне способное привлечь внимание погромщиков. Теперь трудно сказать, что именно спасло ее. Может быть, жалость пополам с отвращением, которую вызывают даже у самой озверевшей толпы блаженненькие. Или абсолютная уверенность в том, что ее не могут тронуть, которая передалась бандитам, в глубине души знающим, что они переступили черту и что вот так, отступившись и пощадив кого-то одного, возвращают для себя иллюзию закона, если не человеческого, то Божьего. А еще может быть, что к тому моменту, когда Лиза дошла до городка, бандиты просто устали и торопились унести добычу: мало ли, появятся попрятавшиеся было городовые да и отнимут то, что им приглянется…

Кроме того, Лиза была одета, как барышня, и вела себя, как барышня, а совсем не как грязная жидовка. Она подошла к своему дому, остановилась во дворе – там, где еще недавно стояла со своим Абрамом, увидела двух полупьяных старух, тащивших по земле один из ее сундуков, и громко закричала на них. Услышав не терпящий возражений голос моей бабки, старухи в нерешительности остановились, но добычу не бросили. Тогда Лиза выскочила на улицу со страшными следами творившегося вокруг кошмара, которого она не желала видеть, и обратилась к первому встречному. На ее счастье, это был не окончательно опустившийся полуинтеллигент из спившихся учителей, случайно прибившийся к погромщикам. Она пожаловалась ему, что какие-то отвратительные тетки грабят ее дом. Полуинтеллигент оказался хоть и опустившимся, но джентльменом, к тому же довольно крепким мужчиной, поэтому старухи, увидев его входящим во двор вместе с Лизой, бросили от греха подальше сундук и, спотыкаясь, потащились через дорогу во двор к Райхманам, которых наша барышня терпеть не могла. Поэтому она только поблагодарила спасителя, вошла в разграбленный дом и стала ждать, когда вернутся остальные его обитатели.

Можно только догадываться, что почувствовал прадед Вульф, когда посреди ночи со всем благополучно спасшимся семейством вошел в дом и обнаружил там голодную и злую. дочь. Семейство испытывало смешанные чувства. Пришлось признать, что эта дура и капризуля оказалась права: ее никто не тронул, кроме того, она спасла свой сундук, в то время как вещи других сестер были украдены или безнадежно испорчены. Получается, что семья зря торчала в вонючем подвале…

Лиза окончательно задрала нос, а на следующее утро даже не приняла участия в общей уборке дома, заявив, что она и так спасла его от пожара и дальнейшего разграбления. Прадед Вульф только качал головой, стараясь не встречаться глазами с дочерью, которую, как он сам полагал, принес в жертву. Конечно, Бог спас ее, как когда-то Исаака, но кто знает, что чувствовал Авраам, чуть было не убивший сына? Прадед Вульф считал, что это было мучительное чувство вины, потому что и сам до конца жизни не мог избавиться от тяжелых воспоминаний о собственном предательстве. Он укрепился в этой мысли, когда не обнаружил в сарае своих тщательно выращиваемых каплунов и решил, что они заменили собой жертвенного козла…

Почитаемые прадедом Вульфом Мишна и Гемара трактовали поступок праотца Авраама иначе, и прадед это знал. Что было бы, думал он иногда, невидящим взглядом уставившись в молитвенник, если бы Авраам не подчинился приказу убить сына? Может быть, все сложилось бы по-другому, откажись Авраам от такого доказательства верности Всевышнему… Зачем Богу кровь Исаака? А может быть, Он хотел, чтобы Авраам, наоборот, доказал, что он не слепой раб? Да, тогда все могло бы сложиться по-другому…

Чтобы не прослыть сумасшедшим безбожником, прадед Вульф не делился такими мыслями ни с кем. Но в конце концов согласился выдать Лизу замуж за красавчика Абрама – и даже дал ей в приданое целых триста рублей. Согласился именно потому, что чувствовал себя виноватым. Виноватым и перед ней, и перед прабабкой, хотя, видит Бог, у него никогда и в мыслях не было ничего такого, о чем кричала тогда, во время погрома, его жена. Вот чтобы больше не разбираться в своих сложных чувствах, он и согласился на эту свадьбу.

Красавчик Абрам был в каком-то смысле еще и счастливчиком. По крайней мере, вся его бедная многочисленная родня была убеждена, что тут не обошлось без колдовства. Ничем другим невозможно было объяснить, что именно ему досталась самая богатая в городке невеста. Правда, поговаривали, будто характер у Лизы такой, что ее собственный отец был счастлив избавиться от нее и с радостью дал бы Абраму не триста, а все пятьсот рублей, если бы тот стал настаивать на увеличении приданого. Абрам, не имея никакого образования, кроме нескольких классов местного хедера, любил читать, но был напрочь лишен коммерческой жилки да и вообще умения зарабатывать, и к тому же испытывал непреодолимое отвращение к деньгам. Родня – как его собственная, так и Лизина, считала моего деда изрядным лентяем, каким, подозреваю, он и был на самом деле.

Молодые очень быстро потратили эти триста рублей. Как потом говорила Лиза, они прокатали их на тройках. Впрочем, она была счастлива: лишний раз подтвердилось ее убеждение в том, что этот мир создан специально для того, чтобы она могла получить все, что пожелает. Удивительно, но с каждым годом ее уверенность в этом не уменьшалась, а только росла. Некоторое время спустя Лиза родила сына, и это тоже было еще одним подтверждением ее правоты. А в мире между тем творилось несусветное: началась мировая война, потом грянула революция, потом пришли большевики… Винивший себя во всех грехах прадед Вульф на самом деле был виноват только в одном: он забыл объяснить своей любимице, что жизнь тяжела, опасна и непредсказуема. Поэтому Лиза продолжала жить счастливо – так, как привыкла жить в отцовском доме, невзирая ни на какие обстоятельства…

Так начиналась одна из историй, легших в основу моего романа. Я был уверен: рассказав их правильно, не сбившись с тона и не изменяя внутреннему чувству ритма, я достигну того ощущения, ради которого, собственно, и приступил к написанию романа. Закончил рукопись быстро, за несколько месяцев, и, волнуясь, отправил ее в Москву. Роман, согласно утверждению классика, должен был принести мне сюрпризы, и он их принес. Но не совсем такие, которые я ожидал. Роман приняли в довольно крупном издательстве, даже заплатили мне до смешного маленькие деньги, – и после множества томительных проволочек книга наконец была напечатана.

Это было странное время. Роман вышел в свет, на него появилось несколько ругательных и несколько хвалебных рецензий… А потом в литературном мире о нем начисто забыли. Как будто и не было его никогда.

Я ничего не мог понять. Моя жена и наша кошка Алиса, которые принимали деятельное участие в судьбе романа, тоже недоумевали. Обе были уверены, что роман если не гениальный, то уж, по крайней мере, талантливый… Мои надежды оказались напрасными, и постепенно во мне росло чувство внутренней пустоты. Ни жена, ни кошка не могли мне помочь, хотя обе очень старались, каждая на свой лад. Алиса щурила свои томные египетские глазки и молчала о том, что тайны, в которые она посвящена, гораздо важнее и интереснее судьбы моего романа. А жена просто любила меня и старалась, чтобы никто из друзей или родственников не ляпнул ненароком какую-нибудь бестактность…

Вот тогда в моей жизни возник Кацман – главный редактор одного из популярных журналов, выходивших в Нью-Йорке на русском языке. Кацман прочел мой роман, и он ему понравился. Понравился настолько, что Кацман предложил мне работу в своем журнале. Я никогда не был журналистом и даже не представлял себе, как и, главное, зачем пишутся статьи, в особенности политические. Просто потому, что сам никогда таких статей не читал. Мне был непонятен этот неутолимый интерес человека к деятельности известных политиков; он всегда казался мне похожим на тот болезненный интерес, с которым люди бегут поглазеть на несчастного, попавшего под трамвай. Потому что и в том и в другом случае ничего уже не поделаешь: политик останется политиком, а труп трупом.

Но Кацман сделал мне неожиданное предложение еженедельно писать для журнала небольшой рассказ с одним-единственным условием: его действие должно происходить в Нью-Йорке. Разумеется, я с восторгом согласился.

До сих пор не знаю, следовало ли мне с таким удовольствием – теперь-то я могу в этом признаться! – входить в этот мир, маленький, но столь желанный тогда мир русскоязычных газет и журналов, радио и телевидения. О, сколько там было амбиций, сколько пустого пафоса и откровенного невежества! Сколько разочарований мне пришлось пережить! Но и признание, признание тоже было. Но все это случилось позднее, а тогда я просто радовался своей новой должности штатного сотрудника популярного литературного журнала.

Глава третья
Лутия

По ночам я ухожу далеко за стан, в пустыню, сижу на своем коврике и гляжу на звезды, которые Единый подвесил так низко, что порой мне, дерзкому, хочется дотронуться до них рукой. Но ангелы Джуда, которых мне довелось узнать, рассказывали мне о том, что все это дурман, морок. На самом деле звезды очень далеко, так далеко, что не хватит деревьев в лесах и камня в каменоломнях всего Кенана и Бабеллы[1], а может быть, даже и Мицрамского царства, чтобы построить башню, способную дотянуться до жилища Единого и звезд, которые его освещают. Я гляжу на звезды и думаю, что если там, наверху, все неверно и обманчиво, то что же говорить о нас, людях – и даже о моем господине, про которого я, столько лет знающий его, не всегда могу сказать, человек ли он вообще…

Наш народ, пришедший в Кенан из-за реки Арахту – народ кочевников и пророков, великий народ, – всегда любил приукрасить свою историю. Ибо если ничего хорошего не случалось с тобой в прошлом, чего тогда ждать от будущего, кроме бед и несчастий? Так уж устроен наш народ, да и любой народ, даже неблагородное йеменское племя Джурхум, укравшее нашу удачу. Надо признать, Второй всегда ревновал господина к Первенцу, потому что, и это тоже следует признать, господин любил Первенца больше, чем Второго… Но история свивается кольцами, как старый волосяной аркан, и, как тот же аркан, завязывается узлами, путается, то и дело возвращается к началу – и вдруг оборачивается змеей, готовой ужалить меня, вспоминающего обо всем случившемся.

Разве так бывало раньше, чтобы жизнь одной семьи влияла на судьбы мира? Мира, в котором то и дело вспыхивали войны, гибли целые народы, сменялись правители, возникали и исчезали с лица земли великие города… А семья терпеливо и неутомимо, как верблюд в пустыне, несла свое великое предназначение. Правда, не просто семья, а семья моего господина – существа великого и необъяснимого. Хотя, когда речь заходила о близких ему людях, будь то друзья или враги, он вел себя как самый обычный человек… Уж я-то хорошо это знаю, потому что служу ему очень давно, с той поры, когда совсем еще молодой господин только собирался жениться. Поэтому мне известно о нем многое из того, что позже, когда все мы приняли Завет Единого, стало считаться запретным и даже постыдным, вроде мальчишеских игр с козами… В жены он взял дочку богатого человека по имени Лахадж. Кое-кто тогда утверждал, что Лахадж был пророком, но мне трудно поверить в это, потому что Лахадж преуспевал в торговле и считался одним из самых успешных купцов во всей Бабелле.

Господин в ту пору был очень беден. Родня – два брата и племянник – осталась в Уре, отец – бывший военачальник, к которому он и приехал в Бабеллу, – внезапно умер, не оставив ему никаких средств к существованию. Господину пришлось устроиться на работу в лавку в квартале Куллаб, где он продавал женщинам украшения и яркие ткани, привезенные из Мицрама. Шари, тогда еще совсем молодая, красивая и капризная младшая дочь Лахаджа, однажды увидев господина, зачастила в эту лавку. Что и понятно: на господина тогда заглядывались и девицы, и любители ласкать мальчиков, и сами мальчики… Он был красив, мой господин. Но меня, тогда еще совсем молодого, привлекла к нему не красота. Единый не дал мне возможности наслаждаться плотью. Вернее, отнял ее у меня с самого рождения… Но зато Он подарил мне способность предвидеть будущее. Впервые встретив своего господина, я сразу понял не только то, что ему предназначено стать моим повелителем и что судьба моя рядом с ним будет не из легких, но и что именно этот человек станет одним из самых великих людей на земле…

Это оказалось непростым делом – напроситься в слуги к такому бедняку, каким был тогда мой господин. Три дня я стоял перед лавкой на коленях, умоляя его взять мою жизнь. Три раза мне приходилось откупаться от стражи, которую господин звал, чтобы связать меня, ибо, по его словам, слишком устал от постоянных приставаний: он собирался жениться на богатой невесте, а всем известно, что мужчины, уделяющие много времени мальчикам, теряют способность к рождению детей.

В конце концов мне удалось убедить господина с помощью простейшего рассуждения: разве его будущему тестю, который и без того берет его в семью только по настоянию любимой дочери, не будет приятно узнать, что у зятя-голодранца все-таки кое-что есть. Например, преданный слуга. Я знал, какой скандал устроила Шари в доме своего отца, чтобы добиться разрешения стать женой моего господина. Лахадж в гневе и бессилии разбил три драгоценных наполненных розовым маслом сосуда из страны Мод, которые собирался выгодно продать розничным торговцам. С тех пор и до конца жизни он не выносил запаха розового масла, потому что оно напоминало ему о проявленной слабости. Лахадж не любил моего господина даже тогда, когда тот стал знаменитым и почитаемым. Люди редко прощают другим свои слабости. Так было, так есть и так будет. Мой господин не однажды испытал это на себе.

Свадьба была пышной: молодая на белой ослице объехала, как и положено, все восемь ворот Бабеллы, ведущие к восьми храмам. Мой господин – я видел это, сидя невдалеке вместе с остальными слугами, которых в доме Лахаджа было множество, – так вот, мой господин был очень весел на свадебном пиру, много ел, а потом запел, то и дело ударяя себя по ляжкам и ласково поглядывая на тестя, который от его взглядов морщился и брезгливо отворачивался. Торжество немного испортила сама невеста, которая в начале пира сидела с матерью и подружками в отдельном шатре. Даже мне, умеющему предвидеть многое, до сих пор непонятно, почему Шари вскочила со своего места и, скользя босыми ногами по густо залитой жертвенной овечьей кровью земле, подбежала к жениху. Что именно она говорила, я не слышал, но речь шла об одной из ее хорошеньких служанок. Скандал вышел большой: невесте не положено дотрагиваться до жениха до того, как он войдет к ней ночью. Шари, которой ни в чем не было отказа в родительском доме, пренебрегла такой мелочью, как обычай, потому что не захотела мириться с тем, что моему господину оказывали знаки внимания другие женщины. Это был первый, но далеко не последний скандал в семье моего господина.

Но все проходит… Прошел свадебный пир, прошла брачная ночь… Я знал о том, что Шари еще множество раз будет пренебрегать и обычаями, и чувствами других людей. Но как бы там ни было, а любивший свою дочь Лахадж устроил молодым хороший дом, а потом купил моему господину ту самую лавку, в которой тот работал до свадьбы. Нет, Лахадж не был пророком. Ибо даже мне, видящему чуть дальше собственного носа, было ясно, что никакого толка от этой торговли не получится. Так и случилось. Мой господин плохо умел обращаться и с товаром, и с деньгами. Даже моя помощь не могла ничего изменить. Видимо, Единый, наделив меня даром предвидения, взамен отнял не только возможность предаваться любовных утехам, но и умение торговать. То ли дело пасти скот!

Но прежде чем мы с господином занялись этим делом в замечательно спокойных и удобных землях Вирсавии, случилось так, что нам пришлось бежать из Бабеллы и перенести множество лишений. А виной этому, да простит меня Единый, была красавица Шари…

Многое из того, что случилось в жизни моего господина, называют теперь сказками те, кто по ночам спорит о нем у костров, распаляя самих себя и обжигая бороды огнем и ложью. Наверное, я единственный, кто никогда не спорит. Я не вступаю с ними в разговор даже тогда, когда они просят меня рассудить их. Если бы у меня был сын, наследник, ему бы я поведал всю правду. Но я одинок, поэтому разговариваю только со звездами, которые и без того знают обо всем.

Своенравная и капризная Шари, до поры жившая во внутреннем дворике в доме своего отца, вдруг сама стала хозяйкой; ибо мой господин, при всем моем уважении и любви к нему, не был господином ни в своем доме, ни, кажется, в своей постели. Потому что Шари, несмотря на все свои старания, никак не могла понести. Она стала настаивать на жертвоприношении богам, в особенности чтимому в Бабелле Черному Баалу, рассчитывая заслужить расположение этого кровавого идола и принести господину потомство. Сам господин очень противился этому, и я знал почему: еще у себя на родине, в Уре, он однажды увидел во сне Единого и так уверовал в Него, что вместе с такими же молодыми парнями повалил несколько священных идолов. Это мне кажется странным, потому что вынужден свидетельствовать: мой господин не стал полагаться на слово Единого, который, по его словам, велел ему идти и ничего не бояться, а бежал от гнева урийских властей в Бабеллу. Стоило ли уверовать в Единого, чтобы тут же усомниться в Его всесилии и Его обещании – и спасать свою жизнь бегством? Думаю, не обошлось здесь без Другого…

Должен признаться… это я не могу доверить никому из людей, только слушающим меня звездам… Мой господин так часто выяснял свои отношения с Единым, что даже я, обладающий даром предвидения, порой терялся в догадках, кем же он представляет себе Его: владыкой всего сущего? богатым и могущественным родственником? надоедливым попрошайкой, которому проще бросить милостыню, чем прогнать? Никогда не мог этого понять… Возможно, именно поэтому мой господин – величайший человек из живущих, а я всего лишь его старый брюзгливый слуга. А в чем его величие, я и пытаюсь объяснить – если не звездам, то хотя бы самому себе.

Шари окончательно вывела моего господина из себя, когда заявила, что Баалу нужно принести в жертву невинного младенца, которого в ту пору нетрудно было купить у черных торговцев на рынках Бабеллы. Впервые господин возвысил голос на Шари, назвав ее жалкой глупой курицей, не понимающей подлинного смысла бытия и величия Единого и идущей на поводу у тянущих из нее деньги жрецов.

– Никогда, – кричал господин так, что торговцы холодной водой останавливались перед нашими воротами, думая, что их зовут в дом, – никогда Единый не позволит нам проливать невинную кровь! Идолопоклонница! Чтобы и духу Баала в моем доме не было!

Я видел, как, отвернувшись, незаметно усмехнулась Шари. Она-то прекрасно помнила, кому принадлежит их дом. А что касается Баала, то Шари и без того не особенно любила этого злобного божка. Ходили слухи, что еще девушкой она принимала участие в ночных бдениях в храме Иштар…

К сожалению, ее усмешку заметил не только я, но и сам господин. Он увидел лицо отвернувшейся жены в привезенном на свадьбу друзьями Лахаджа редком подарке – листе бронзы, отполированном так, что в нем отражались люди и предметы. Этот бронзовый лист был приставлен к стене, и сама Шари то и дело подходила к нему, чтобы полюбоваться своим отражением. Я часто наблюдал, как она, удивленно вскидывая брови, показывала ему розовый язычок или, изогнувшись, разглядывала свою спину и бедра.

Не могу сказать, почему усмешка Шари показалось господину настолько оскорбительной, что он, разозлившись, ударил ее по лицу. Шари с грохотом стукнулась затылком о свое бронзовое отражение, а я поразился силе своего господина, о которой никогда не подозревал…

Если бы это слышал кто-либо, кроме звезд, он мог бы обвинить меня во лжи, той самой лжи, в которой обычно обвиняют всех свидетелей великих дел. Во лжи и зависти. Но нет во мне ни того ни другого. Хотя искус приукрасить прошлое, придать ему мнимой значительности иногда посещает и меня. Но я не посмею врать звездам, пусть даже моя история – всего лишь история ограниченного слуги, оценивающего своего господина по его мелким домашним делам и поступкам.

Господин и сам испугался, когда у Шари из носа хлынула кровь. Он даже протянул руки, как будто пытаясь остановить кровотечение. Но Шари успела прийти в себя и, не смущаясь тем, что кровавое пятно расплывалось у нее на груди, выскочила из комнаты. Обернувшись на пороге, она крикнула господину, что уходит к отцу, что больше не желает жить с дураком и тряпкой и что он еще узнает, чей это дом и что значит поднимать руку на дочь самого Лахаджа. Признаюсь, ее лицо с распухшим носом и окровавленными губами было пугающим, а взгляд, остановившийся на господине, острым и колючим, как копье. В тот момент легко было поверить, что она знает толк в таинственных и страшных мистериях Иштар.

Когда Шари исчезла, мой господин вопросительно посмотрел на меня, как будто сомневаясь в истинности того, что только что произошло. Благодаря своему умению видеть будущее я понимал, что, конечно, неосторожно было со стороны моего хозяина ударить молодую жену, хотя это как раз грех простительный: кто из мужчин не наказывал свою жену или наложницу? Но трижды неосторожно было дотрагиваться до любимой дочери Лахаджа, особенно препятствуя ее намерению принести жертву Баалу. Это было уже по-настоящему опасно. Я не знал, чей гнев окажется страшнее – божка или всесильного богача.

И снова должен признаться, что именно я уговорил господина бежать. Господин колебался. Что поделаешь, у великих людей бывают свои слабости: стыдно говорить, но значительно позже, когда мы, голодные и оборванные, уходили из Кенана на юг, мне пришлось самому перерезать горло двум пастухам, чтобы завладеть их шатром. Мой великий господин почему-то потерялся при виде их крови и сказал, что Единый не простит ему насилия… Правда, в ту ночь – да и потом, когда мне и другим приходилось убивать, чтобы выжить самим, – господин не отказывался ни от еды, ни от шатров, доставшихся нам столь ненавистным ему способом. Если бы он не был так велик, я мог бы заподозрить его в трусости…

Мы бежали, как только погасли все факелы в округе. Взяв только самое необходимое, мы с господином, спотыкаясь в темноте, пробрались вдоль Новой стены к мосту через Арахту и почти бегом пересекли Восточный город, чтобы без следа раствориться в Кенанской пустыне. Я знал, что отрезаю господину путь назад, в город и в лавку, но делал это, потому что так же твердо знал, что его ждет предуготовленное Единым великое будущее. Но о таком будущем хорошо говорить, оглядываясь назад, когда оно стало прошлым. А пока мы с господином плелись в полной темноте, не разбирая дороги, потому что даже звезды, мои единственные свидетели и слушатели, не были зажжены Единым.

Наконец уже под утро, когда силы наши были почти на исходе, из небольшой ложбинки на нашем пути выскочил встрепанный человек с выпученными глазами. Размахивая широким ножом, он с рычанием бросился на нас и наверняка зарезал бы господина, если бы я не преградил ему дорогу. Но этот человек не стал убивать меня. Наоборот, разглядев в лучах восходящего солнца лицо господина, он бросил нож в песок и снова закричал, на сей раз от радости. И когда ко мне вернулась способность думать, я узнал его и позволил себе рассмеяться. Во время свадьбы господина этот человек, называвший себя Нахором, примкнул к толпе, сопровождавшей белую ослицу Шари, и пытался выдать себя за брата господина. Это был наглый нищий, каких немало в бедных кварталах Бабеллы. Никакой опасности этот Нахор, даже вооруженный ножом, не представлял: он слишком дорожил своей жизнью, чтобы пытаться отнять чужую.

Вглядываясь в звезды, я чувствую, что память начинает подводить меня, заставляя выбирать из прошлого кажущиеся мне важными подробности и обходить стороной то, что помнится хуже или представляется мне, дерзкому, недостойным внимания. Вся эта история, которая разматывается, как аркан, нужна только для того, чтобы помочь мне понять самое главное, случившееся со всеми нами. То самое, что знают звезды и создавший их Единый, но не я, дерзкий раб, вынужденный мучительно размышлять столько лет… Не знаю, как сказать о нем, ибо оно не имеет не только названия, но даже определения. Это о нем теперь спорят у ночных костров жалкие бородатые мудрецы. Наверное, все наши скитания и потери были чем-то вроде долгих испытаний, которые проходит любой воин для того, чтобы однажды в один-единственный миг не дрогнуть и оказаться достойным выполнить то, что ему предназначено… Если бы я мог с уверенностью сказать, что был достойным своей скромной доли! Спустя много лет, почти на пороге смерти, которую я вижу так же ясно, как эти звезды, я понял, что жизнь каждого из нас, подчиненная воле Единого, только на крохотное мгновение отдается в руки человека, и именно на это мгновение он становится равным Ему… или окончательно теряет себя. Таких мгновений в жизни обычных людей бывает несколько, но в жизни людей великих – всего лишь одно…

Почему я вспомнил этого жалкого самозванца Нахора? Наверное, потому, что он неожиданно для меня тоже стал служить моему господину – и сослужил-таки странную службу.

Побродив несколько дней, не найдя ничего съестного и утолив мучительную жажду из мутного ручейка, неведомо откуда взявшегося в пустыне, мы поняли, что нужно либо отправляться дальше на юг, рискуя умереть с голоду, либо держаться поближе к городской стене Бабеллы, где можно было найти пропитание. Что, впрочем, тоже было рискованно: городская стража не любила оборванцев, готовых поживиться чем придется… Но господин решил иначе. Доверившись Нахору, он отправил его в город, вручил ключ от лавки и приказал принести оставшиеся там деньги… ну или хотя бы украсть на базаре какой-нибудь еды. О том, что будет с нами потом, он не говорил, но мне казалось, что я ясно вижу его желание.

Не устану повторять, что господин мой – человек великий и необычный. С этим, к счастью, не спорят даже наши бородатые болтуны. Поэтому, наверное, я часто не мог предвидеть действий моего господина и ошибался, пытаясь предсказать, как он поступит в том или ином случае. На этот раз я ошибся дважды. Нахор отсутствовал так долго, что господин заволновался. Я решил было, что он волнуется из-за отсутствия еды, ибо не мог же он беспокоиться о жизни несчастного Нахора.

Нахор появился тогда, когда я уже начал подумывать, что следующим в город придется отправляться мне. Какой смысл Нахору хранить верность моему господину? Я видел его глаза и знал, что этот человек легко мог бы найти себе службу попроще. Он вообще легко менял все, что мог поменять с выгодой для себя: друзей, верования, женщин, овец и коз… Но в тот раз Нахор верно послужил моему господину.

Не сразу я понял, что господину удалось обмануть меня в тот день, когда он ударил Шари. Ничего он не боялся, а просто хотел избавиться и от лавки, и от Лахаджа. Но это понимание пришло ко мне много позже, когда нас, слуг и друзей, у господина значительно прибавилось, и мы все вместе бежали дальше на юг. Мы вообще все время куда-то бежали. Может быть, потому, что трудно сказать, кого у нас было больше – пастухов или пророков…

А тогда мы с господином сидели за большим камнем, брошенным за ненадобностью строителями Внешней стены, я развел из сухой травы скудный костерок, и вдруг из темноты вынырнул Нахор с тяжелым свертком под мышкой. Собравшийся было прибить подлого раба, заставившего моего господина так долго голодать, я замер с поднятой рукой. Вслед за Нахором у костра появилась невысокая хрупкая фигурка, с головы до ног закутанная в плотный куннет. Господину снова удалось меня провести.

Глава четвертая
После

Сколько раз я зарекался верить пустым обещаниям и людям, убедительно их раздающим… Удивительно, какое множество людей совершенно бескорыстно лжет вам и обещает заведомо невыполнимые вещи. Этим людям почему-то важно заронить в вас зерно надежды, которому не суждено прорасти. Они рисуют перед вами заманчивые картины, а потом искренне радуются вашему недоумению… Даже зная, что такие обещания обычно заканчиваются горьким разочарованием, я много раз ловился на них. Ловился просто потому, что очень уж хотелось верить: черная полоса должна наконец-то смениться белой…

Рита была совсем непохожа на преуспевающих бизнес-леди, ухватками и манерами смахивающих на голодных пираний! Правда, непохожа она и на любительницу молодых мужчин, да и я не гожусь на роль жиголо, но… Наверное, Рита умела читать мысли, потому что резко остановилась и бросила на меня колючий взгляд.

– И-и, милай! – пропела она, умело подражая бабе из простонародья. – Да кабы я хотела с тобой закрутить… – И добавила в своей обычной манере: – Только ничего этого, голубчик вы мой, не будет. Вы уж не обессудьте. А будет у вас много работы. Как только мы попадем в офис, вы получите первое задание.

Мы прошли по знаменитому брайтоновскому променаду, называемому в народе «бордвоком», свернули к стоящему почти у самой воды многоэтажному жилому дому и вошли в подъезд. Поднялись на лифте на последний, двенадцатый, этаж, и Рита повела меня по длинному коридору. «Странное место для офиса», – подумал я. И снова, в который раз, Рита угадала мои мысли.

– Вы, вероятно, спрашиваете себя, почему наш офис расположен в таком необычном месте. На это есть как минимум две причины. Во-первых, мы не работаем с клиентами с улицы, и я не хотела бы, чтобы ко мне в кабинет врывались случайные люди; во-вторых… Ну да вы сейчас сами всё поймете.

Она распахнула дверь, и мы оказались в просторном холле, две стены которого были стеклянными. За стеклом открывался захватывающий вид на океан и далекий нью-джерсийский берег.

– Ну вот, – кивнув на окно, с гордостью сказала Рита, – видите? Это и есть вторая причина.

Оказавшись у себя в офисе, Рита сразу изменилась. То, как по-детски она похвасталась видом за окном, было смешно, но очень понятно. Я огляделся по сторонам. Справа от двери, прямо в холле, стояли стол с компьютером и высокое кожаное кресло, а слева через открытую дверь можно было разглядеть еще одну комнату, где тоже стоял стол с компьютером. Судя по тому, что монитор второго компьютера был больше, а кресло выше и удобнее стоявшего в холле, это был кабинет самой Риты. И в холле, и в кабинете возвышались стеллажи с книгами в солидных кожаных переплетах, казавшиеся более уместными в адвокатской конторе. Впрочем, мне и раньше доводилось встречать странные фирмочки, занимающиеся абсолютно всем, за что доверчивый клиент был готов им заплатить, – от риелторских или юридических услуг до стрижки собак…

Рита на секунду скрылась в кабинете и сейчас же вернулась назад, держа в руке одну из книг. При ближайшем рассмотрении оказалось, что от книги остался только переплет: внутри лежали какие-то бумаги, частично отпечатанные на принтере, а частично написанные от руки.

– Ну вот… – Рита отодвинула от себя книгу и дальнозорко сощурилась, – для первого раза поручу-ка я вам вот это… Да вы садитесь, Паша, садитесь, это теперь ваше рабочее место.

Рита кивнула на кресло перед компьютером.

– А-а, – протянул я, – а другие сотрудники, они…

– Они существуют. Их немного, всего пара-тройка человек, но зато лучшие из лучших. Вы с ними познакомитесь в ближайшее время. Сейчас они заняты, что называется, на местах, а в офисе появляются только время от времени. Да и сама я, честно говоря, бываю здесь не каждый день. Но вы, думаю, будете трудиться именно за этим столом. Впрочем, чтобы лучше вникнуть в детали, один раз вам придется, наверное, принять участие в пэ-вэ… Не удивляйтесь, у нас выработался своеобразный профессиональный жаргон. Вы его освоите довольно быстро. И, надеюсь, вникните в нюансы своей работы.

Заметив мой вопросительный взгляд, Рита рассмеялась, извинилась за рассеянность и присела передо мной на краешек стола, прижав к груди переплет с бумагами. В эту минуту она больше всего походила на добрую учительницу, начинающую свой первый урок с первоклашками.

– Так вот, – сказала она, – сначала я должна объяснить вам, чем мы тут занимаемся. Ну и разумеется, рассказать о том, над чем будете работать вы.

Пока она говорила, сходство с учительницей то усиливалось, то исчезало, и я невольно подумал, что в Рите пропадает прекрасная актриса. Кроме того, она, несомненно, была талантливым психологом. Тут же выяснилось, что она и в самом деле психолог: окончила факультет психологии МГУ и много лет проработала по специальности.

– Собственно, я до сих пор занимаюсь именно психологией, но, так сказать, прикладной. А теперь перейдем непосредственно к вашим обязанностям.

Рита немного помедлила и спросила:

– Вы по-прежнему считаете себя писателем, не правда ли?

Я неуверенно кивнул. Называть себя писателем или литератором всегда казалось мне нескромным. Но Рита не стала вдаваться в такие мелочи.

– Рада это слышать. Потому что здесь вам придется писать… – И широко улыбнулась. – Помнится, вы называли свои рассказы «враками». Вот эти самые враки вам придется сочинять для нас в большом количестве и, желательно, самого высокого качества. Только теперь это будут не романы и не рассказы, а, скорее, сценарии. Но сценарии специфические. Потому что наша фирма занимается проверкой людей… как бы это лучше объяснить? Впрочем, мой партнер Феликс, с которым вам еще предстоит познакомиться, называет это хоть и грубовато, но точно – «проверкой на вшивость». Отсюда, кстати, и аббревиатура «пэ-вэ»… Так вот, наша задача – создавать ситуации, в которых проверяемый вынужден проявлять свои подлинные качества в той области, которая интересует компанию-заказчика. Это ясно?

Видя, что я не выражаю готовности кивнуть, Рита на секунду прикрыла глаза и терпеливо улыбнулась.

– Разумеется, вы не совсем понимаете, о чем я говорю, потому что еще не отвыкли от привычных стереотипов мышления. Видите ли, существует целый ряд частных или государственных структур, руководство которых хочет получить неформальные доказательства лояльности своих работников, а то и просто их порядочности – и потому пригодности к выполняемой ими работе. Теперь понимаете? Существуют формальные способы проверки вроде полиграфа или скрупулезного изучения прошлого своих сотрудников. Но… согласитесь, что полиграф при надлежащей подготовке не так сложно обмануть, а безупречное прошлое не обязательно указывает на столь же безупречное будущее. Иначе не существовало бы шпионов-перебежчиков, а солидные директоры крупных корпораций никогда не обманывали бы своих доверчивых вкладчиков… В общем, как вы догадываетесь, спрос на наши услуги высокий. Например, детективные агентства, предлагающие своим клиентам надежную охрану, очень желают знать, насколько этим охранникам можно доверять в, так сказать, экстраординарных ситуациях. Да и вообще богатые заказчики часто хотят быть уверенными в своих людях. Я уже не говорю о мужьях и женах… – Тут Рита поджала губы и покачала головой. – Я знаю, Паша, вы сами женаты, так что не примите мои слова в дурную сторону, но с некоторых пор я отказываю ревнивым мужьям и женам: результат уж больно предсказуемый. Тем более что заказов и так больше, чем мы способны выполнить. Заказов куда более выгодных и интересных.

Кажется, я начинал понимать. Более того, о чем-то подобном мне даже приходилось слышать. Но мое уголовное прошлое… Нет, мне вовсе не хотелось заниматься чем-то подозрительным.

– Я понимаю, – тут же отозвалась на мои сомнения Рита, – вам не хотелось бы принимать участие в сомнительных акциях. Но вам и не придется это делать. Вам, Паша, предназначена другая роль… Вы будете придумывать необходимые заказчику ситуации, а другие сотрудники будут их разрабатывать. Ну что, согласны?

Я поднял на Риту глаза и снова поразился несоответствию немолодого лица и ярких блестящих глаз. Похоже, ей самой очень нравилось то, чем она занимается. Я колебался. Рита – человек странный, достаточно было вспомнить обстоятельства нашего знакомства. С другой стороны, было бы гораздо приятнее сидеть здесь в тишине и покое, вместо того чтобы возиться с чужими ногами…

– Ах, совсем забыла! – Рита состроила виноватую мину и тут же снова улыбнулась. – Я же не назвала размер компенсации, которую мы можем предложить за ваши услуги. Что вы скажете, если еженедельно мы будем платить вам?..

Она назвала такую сумму, что я чуть было не подпрыгнул в кресле. Не скрою, за такие деньги я был готов сочинять любые сценарии. Унизительная тяжесть финансовых забот мешала дышать, изматывала волю и отнимала силы. И если появилась возможность вырваться из этого состояния, пусть даже ненадолго… Да, Рита была права: ни за что не откажусь от такого предложения!

Видимо, что-то изменилось в моем лице, потому что Рита удовлетворенно кивнула головой и положила мне на колени кожаный переплет.

– Ваш первый клиент, – торжественно сказала она. – Мне показалось, что вам будет проще начать работу именно с него. Открывайте, открывайте дело, вам предстоит тщательно с ним ознакомиться.

Я послушно раскрыл дело и обомлел. Юрий Шумкин. Этого человека я хорошо знал. Высокий улыбчивый мужик, бывший совладелец радиостанции, на которой я раньше работал. Шумкин вел передачи о том, что происходит в бруклинском горсовете. Говорил при этом плохо и сбивчиво, что не мешало ему стать безусловным любимцем всех пожилых женщин в округе. Судя по листовке с его фотографией, лежащей сверху, Юрий, почему-то сменивший имя на Ури, собирался баллотироваться в Законодательное собрание штата. Надо же, язвительно подумал я, видимо, старушки оказались серьезным электоратом. Но вообще-то Шумкин всегда казался мне хоть и недалеким, но совершенно безобидным человеком. Странно, кому понадобилось проверять его на вшивость? И главное, зачем?..

– Ну вот, – Рите явно не терпелось посвятить меня в детали, не дожидаясь, пока я, как мне было велено, внимательно ознакомлюсь с делом. – Этого человека вы, конечно, знаете. И это хорошо. С одной стороны. А с другой… у вас, наверное, сложилось свое мнение о Шумкине, установились с ним какие-то отношения. Ну что ж, посмотрим-посмотрим… Так вот, о деле. Не буду пока раскрывать имя заказчика, это неважно. Вам нужно только знать, что клиент должен пройти комплексную проверку общего уровня. Этот комплекс мы для себя называем «Агент ноль-ноль-семь». У нас существует и другие проверки, более специфические, направленные на выявление конкретных человеческих склонностей и слабостей. Но о них после. Боюсь, чрезмерный объем информации собьет вас с толку. Тем более что у вас неизбежно возникнут вопросы. Например, какие средства имеются в нашем распоряжении, какие приемы использовать можно, а от каких лучше воздержаться…

Ритина лекция была прервана громким звонком в дверь. Рита чуть вздрогнула, но тут же с улыбкой перевела взгляд на вход. Я тоже повернулся и увидел, что в офис входят двое. Молодая красивая девушка с такими огромными и такими синими глазами, что и черты лица, и фигура, и детали одежды терялись в их свете. И высокий худой мужчина средних лет в старых засаленных джинсах и майке с надписью «Я тоже люблю их».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Здесь и далее по тексту автор изменил названия городов и местностей, а также некоторые имена, упоминаемые в Библии.

Вернуться