Александр Буховцов
Змей, умеющий говорить

Глава 1

Большая рыба с непропорционально маленьким хвостом и короткими плавниками медленно плавала в мутной воде. Лениво поворачиваясь то направо, то налево, она смотрела почти человеческими глазами. Мелкие рачки, обрывки водорослей, медузы с изорванными бурей телами, длинная мурена, оскалившая пасть, кружили вокруг большой желтой рыбы. Солнечные лучи упирались в мириады мириадов песчинок, подвешенных в воде, и не проникали на глубину, туда, где плавала желтая рыба. Волнение воды усилилось. Отчаянно взмахивая короткими плавниками, желтая рыба пыталась справиться с течением, подхватившим ее и повлекшим наверх к солнечному свету.

– Вставайте, господин, – смутно знакомый желтой рыбе голос донесся откуда-то сверху. – Валяется, как деревянный чурбан, а потом будет говорить, что я вовремя не разбудил. Вставайте, господин, – не сдавался голос.

Человек застонал, вынырнул из сна и сел на узкой кровати. Его левая рука болезненно онемела, а голову заполнила густая муть.

– Подай вина, – попросил человек хриплым голосом и сплюнул на пол. – Проклятье… Зачем ты меня разбудил?

Нервно плясавший маленький язычок пламени, вырывавшийся из носика глиняного светильника, выхватил из сумрака руку, протянувшую деревянную кружку с разбавленным водой вином. Отпив несколько крупных глотков, человек опустил ноги на земляной пол. Массируя левую сторону груди и левую руку, он морщился от боли, красные воспаленные глаза смотрели из-под припухших век на плясавший язычок пламени.

– Хорошо бы сдохнуть во сне… Погрузиться на грязное дно мутной реки и больше не слышать твой мерзкий голос, и не видеть эти мерзкие рожи. Эти хари… Зачем ты меня разбудил посреди ночи?

– Убийство.

– Убийство… – человек отпил из кружки. – Ну и что!? Кто-то не хотел расставаться с вещами, поножовщина в харчевне или ревнивый муж свою благоверную забил до смерти? – человек поставил кружку на пол, тяжело повалился на кровать и со стоном опустил голову на грязную подушку.

– Обескровленный труп. Ни капли крови. Как хорошо выжатая мокрая тряпка.

– Опять!? – человек встал с кровати, взял светильник и осенил себя крестным знамением глядя на образ Христа Спасителя, висевший над кроватью, зашептал слова молитвы. Помолившись, он опустил светильник на стоявший около кровати маленький деревянный стол топорной работы, поднял кружку с вином и протянул ее стоящему во мраке комнаты разбудившему его человеку.

– Выпьешь, Фемел?

– Вы же знаете, что я не пью вино, господин.

Человек достал из-под подушки большой нож варварской формы, в кожаных ножнах, повесил его на пояс, завязал шнурки сандалий и накинул на плечи шерстяной коричневый плащ.

– Я готов… – со вздохом проговорил человек.

– Я тоже, – ответил Фемел, поправляя кожаный пояс, стягивающий его далматику. – Я провожу Вас, господин Герман.

– Конечно, проводишь! Между прочим, где это произошло?

– На постоялом дворе, недалеко от Бронзовых ворот.

– Идти далеко.

Ущербный месяц плохо освещал столицу мира. Дома в четыре этажа стояли так близко друг к другу, что из окон напротив можно было поздороваться за руку. Нечистоты, выплескиваемые из окон, давно уже не впитывались в землю, а стекали в низинки, ямки, канавки и образовывали зловонные лужи.

Несмотря на поздний час, когда добропорядочные граждане обязаны были находиться дома и имели право покидать жилище только в двух случаях: призвать лекаря, для спасения тела, или священника, для спасения души, в столице мира было достаточно людно и шумно. Беженцы с западных окраин империи не хотели жить в пригороде, справедливо опасаясь дальнейшего продвижения войск запада и пытались добыть, всякими правдами и неправдами, хотя бы уголок за городскими стенами и под крышей, соглашались на любую цену. Большие и маленькие площади, и достаточно широкие улицы были заселены обездоленными, не нашедшими себе другого жилища. Они сваливали свой скарб в кучи около стен домов. Овцы лежали рядом с вещами, их ноги были связаны, они жалобно блеяли, ослы орали дикими голосами, верблюды флегматично молчали. Дети плакали или развлекали себя нехитрыми играми. Женщины разводили небольшие костры для приготовления пищи, перебирали вещи, занимались детьми. Мужчины собирались в кружки, с важным видом о чем-то беседовали. Старики безучастно наблюдали за происходящим. Кражи, грабежи, изнасилования, убийства стали обычным явлением.

– Найти убийцу в этом столпотворении все равно что найти отца ребенка портовой потаскухи, принимавшей по сорок клиентов в день. Может быть это досадное недоразумение: брился человек и неосторожно перерезал себе горло? Такое случается сплошь и рядом… Что думаешь, Фемел? – с надеждой спросил Герман.

– Я думаю, что магистру уже доложили.

– Да… Наверняка уже доложили. У нашего магистра сотни пар глаз и столько же пар ушей по всему городу. Пусть процветает дом магистра Антония, пусть он служит многие годы на благо империи и нашего великого, солнцеподобного василевса! Правильно я говорю? – сказал Герман и сплюнул на сторону.

– Вне всякого сомнения, господин.

– Сколько же их, а… Расползлись по всему городу как саранча, сжирающая все на своем пути. Саранча размером с человека, а вместо крыльев у нее баулы, корзины и узлы, набитые всякой дрянью. Старая и молодая саранча, высокая и низкая, худая и тонкая, мужская и женская. Саранча на любой вкус… – ворчал Герман зыркая по сторонам. – Вы что же это делаете, сограждане!? Зачем вы овцу режете прямо на улице? – Герман остановился около длиннобородых, закутанных в длиннополые грязные одежды мужчин с вымазанными овечьей кровью руками. Они разделывали овцу на снятой с нее шкуре бросив ее внутренности на середину дороги. – На этих кишках кто-нибудь может поскользнуться и упасть. Вам не кажется, что ваше поведение несколько недальновидно? – продолжал возмущаться Герман.

– Иди куда шел, а то и тебе кишки выпустим! – один из длиннобородых вытащил из-за широкого пояса кривой кинжал и перебрасывая его из руки в руку сделал шаг в сторону Германа. Гортанный говор выдавал в нем горца.

– Не опозорим “многоглазых”, – сквозь зубы проговорил Герман, медленно вытаскивая свой нож из ножен. Мельком глянув на Фемела, он увидел, что тот уже стоит в боевой стойке с ножом в руке.

Несмотря на численное превосходство, горцы замахали руками, загалдели, оттащили своего вооруженного товарища к стене дома, около которого они разделывали овцу, и убрали овечьи кишки с дороги.

– Благодарю вас, сограждане. Благодарю вас! – Герман прижал левую руку к груди и отвесил поклон. Спрятав оружие, он и Фемел отправились дальше.

– И эти дикие животные тоже ромеи, такие же, как и мы, мой дорогой друг, – сказал Герман освещая путь факелом.

Невдалеке плясали серые тени, выворачивали ноги, взмахивали руками, хрипло выдыхали невнятные звуки из черных раззявленных ртов.

– Ааа… бей… падаль… на… сука…ааа… на… – плясали тени на перекрестке трех улиц, кружа хоровод.

– Покой и порядок! – Герман громко выкрикнул обычный для мирной жизни призыв-напоминание ночной стражи, совершавшей обход города в ночное время. После наплыва беженцев ночная стража в город не выходила.

Серые тени остановили танец и быстро растворились во тьме кривой узкой улицы.

– Так мы и до утра не доберемся. Над кем это они кружили? Посмотри, – приказал Герман Фемелу.

– Это женщина, – ответил Фемел склонившись над лежащим на земле телом. – Закрывала голову руками, но помогло это мало. Лицо в крови и синяках, и скоро так распухнет, что родная мать не узнает.

– Жива?

– Кажется да… – Фемел перевернул женщину на спину и приложил ухо к ее груди. – Жива. Дышит. Оставим ее здесь?

– До утра она может не дожить, да и эти могут вернуться. Давай подхватим под руки и дотащим до башни у Бронзовых ворот, а там кликнем лекаря и… Ладно, не будем терять время. Взяли!

– Нет, – сказал Фемел, – вы держите факел, тащить вдвоем будет неудобно. Лучше я взвалю ее себе на плечи. Быстрее будет.

– Как хочешь. Нужно быстрее выбираться из этих закоулков, похожих на разбойничий притон или вражеский лагерь. Того и гляди пырнут ножом исподтишка. До Средней улицы рукой подать.

– Да, до нее не далеко, – ответил Фемел с натугой взвалив себе на плечи бесчувственное тело женщины. – Тяжелая и какая-то… костлявая. У нее под туникой доспехи, что ли!?

– Потом поговорим, Фемел. Пошли.

Пройдя шагов триста Фемел остановился перевести дух и аккуратно спустил женщину на землю.

– В сознанье не пришла? – спросил Герман.

– Нет. И дышит как-то хрипло. Не знаю, долго ли она протянет.

– Где-то здесь, недалеко, живет лекарь. Смотри, над той дверью пучок сушеных трав.

– Над какой дверью? – спросил Фемел.

– На той стороне улицы, – ответил Герман. Сейчас… – он перешел улицу и осветил деревянную дверь, обитую железом. Над закрытым квадратным смотровым окошком был закреплен небольшой пучок высохших полевых цветов.

– Откройте! Нужна помощь! Откройте! – Герман колотил в дверь свободной рукой. – Если не откроете, я сорву дверь с петель! – угроза была пустой, массивная дубовая дверь, обитая железом, могла выдержать и удары тарана.

Спустя продолжительное время дверца смотрового окошка открылась, и из него высунулся блестящий кончик арбалетной стрелы.

– Я лекарь Афинодор из Харакса и, клянусь седой кудрявой бородой великого Гиппократа, мраморный бюст которого стоит у меня в смотровой, эта стрела пробьет твой головной мозг, в наличии которого у тебя я сомневаюсь, и ты умрешь почти мгновенно. Вместо того, чтобы будить меня, лекаря Афинодора из славного города Харакса, а также и моих соседей, иди и утопись в реке Ликос, и пусть твое тело всплывет в Элевтерийской гавани, а потом снова уйдет на дно, чтобы быть съеденным крабами и донными рыбами. Я почти не покидаю больницу, в которой, не смыкая глаз, лечу больных, убогих и увечных, а таковых сейчас великое множество, и, как только мне выпала свободная минутка для того, чтобы сомкнуть уставшие глаза в собственной постели, как сразу же какой-то недоумок начинает стучать в дверь и орать дурным голосом. Что тебе от…

– Нужна срочная помощь! Женщина умирает! – перебил лекаря Герман.

– Какая еще женщина? Я вижу здесь только тебя, и должен заметить, что ты мне очень не нравишься! И дверь я тебе не открою, пока не взойдет солнце! Убирайся, пока цел!

– Хорошо, я сейчас уйду, но тело несчастной, которая не дождалась твоей помощи, я положу на пороге, и пусть все соседи, о покое которых ты беспокоишься, увидят, как жестокосерден лекарь Афинодор из Харакса.

За дверью воцарилось минутное молчание.

– Хорошо! Сейчас я открою дверь. Но если ты плел лукавые речи для того, чтобы убить и ограбить меня, пусть твоя черная душа попадет на самое дно серного адского озера и мучается там в его кипящих водах бесконечное число лет. Пусть…

– Да открывай ты уже эту треклятую дверь! – закричал Герман, окончательно потеряв терпение.

Кончик стрелы исчез, дверца смотрового окошка захлопнулась, лязгнул засов и дверь отворилась, заскрипев давно несмазанными петлями.

На пороге появился старик в белом ночном хитоне и белом тюрбане на голове. Его седая борода была аккуратно подстрижена.

– Где же эта женщина, которой нужна срочная помощь? – спросил лекарь. Небольшой арбалет он положил на столик изящный работы, стоявший около двери, в руках он держал зажженную масляную лампу.

– Фемел, неси ее сюда, пока господин лекарь не передумал.

Взвалив бесчувственное тело на свои плечи, Фемел медленно перешел улицу.

– Несите ее в смотровую, – распорядился лекарь.

– А где она? – спросил Фемел, повернувшись боком, чтобы пройти в дверь.

– Сейчас я провожу вас, а ты, – лекарь обратился к Герману, – затуши факел, оставь его у входа и проходи в дом. Не забудь закрыть дверь на засов.

Герман воткнул рукоять факела в отверстие бронзового кулака, прикрепленного к стене справа от входной двери, и пошел за лекарем по коридору, пол которого был выложен мрамором, а стены выкрашены в красный цвет. Замыкал шествие Фемел с бесчувственным телом на плечах.

– Заносите ее сюда, вот на эту кушетку, – распорядился лекарь. – Света маловато… Сейчас я зажгу еще одну лампу. Осторожнее клади ее! Возможно, у нее сломаны ребра, а вы несете несчастную, как мешок с капустой. Да что же ты стоишь в стороне, помоги своему товарищу! – приказал лекарь Герману. – Вот так! Хорошо. А теперь мне нужна вода и ветошь. У той стены стоит кувшин с водой, большая глубокая тарелка и чистые тряпки, несите все это сюда, – распорядился лекарь и сел на стул, стоявший около низкой кушетки. – Очень хорошо. Выливай воду из кувшина и смочи кусок ткани. Так… Сейчас я оботру ей лицо. Ага… А что там у нас во рту… Один зуб выбит, все в крови… Там же на столе, где ты взял кувшин с водой, стоит фляга с травяным настоем, неси сюда.

– Какая из них? – спросил Герман. – Их здесь пять штук.

– Кожаная фляга. Да, именно эта. Сейчас я волью ей в рот несколько глотков целебного настоя. Глотает, это хорошо, – женщина натужно закашляла. – Ага… Кровь из трахеи, значит сломанные ребра повредили легкие. Это ваша вина, тащили ее как мешок с капустой! Нужно разрезать одежду чтобы осмотреть. Подайте нож, короткий и тонкий, на том же столе.

Герман сделал знак глазами Фемелу: «ты принеси этот треклятый нож».

– Сейчас аккуратно разрежем и… А это что такое!? – удивлено воскликнул лекарь Афинодор.

Под одеждой на теле женщины был закреплен широкий, в несколько раз шире обычного, пояс для хранения денег. Судя по покатым бокам пояса, он был плотно забит монетами.

– А по виду обычная нищенка, – сказал лекарь. – Впрочем, настали такие времена, что удивляться чему-либо не приходится. Где он отстегивается?

– Давайте я вам помогу многоуважаемый лекарь Афинодор, – сказал Герман и ловко отстегнул пояс. Он открыл один из клапанов пояса и осторожно высыпал на ладонь несколько серебряных монет.

– Кем, вы говорите, вам приходится эта женщина? – спросил лекарь.

– Это моя жена Апрелия, – быстро ответил Герман.

– Зачем же вы ее отправили в поздний час с такими деньгами? Это было очень странное и безрассудное решение. И… подозрительное.

– Вы правы, господин Афинодор. Мы, то есть я, моя жена Апрелия и мой племянник Фемел собрались уехать из города, предварительно распродав все наше достояние. Апрелия нарядилась в нищенку, нам казалось, что так безопаснее. Она должна была нести деньги. Так получилось, что Апрелия вышла из дома раньше, а я и мой племянник несколько замешкались. Так вышло. Моя несчастная жена попала в засаду, устроенную моими врагами, которые прознали о нашем отъезде с деньгами из города. Но все это не важно! Вы лучше скажите, она выживет?

– В этом нет никаких сомнений. Пояс с деньгами защитил ее внутренние органы, но у нее сломаны несколько верхних ребер. Синяки и ссадины на лице, руках и ногах – это мелочи. Я наложу на ее грудь тугую повязку, а на ссадины целебную мазь. Чтобы вы понимали, мазь, которую я собираюсь использовать, состоит из пятидесяти пяти ингредиентов. Эту мазь изобрел мой дед, который тоже был лекарем, но не в столице мира, а в моем родном городе Хараксе. Я не чета моему деду, хотя кое-что и смыслю в медицине. Вот мой дед, лекарь Досифей, был настоящая величина! – Афинодор встал со стула и подошел к шкафу, стоявшему в смотровой. – О чем это я? Ах, да… мой дед…Где же эта мазь? Вот же она. Полюбуйтесь на эту баночку для мази. Она из слоновьей кости. Какая тонкая работа! – Афинодор взял баночку, вернулся на свое место и начал аккуратно втирать мазь в раны. – Мой дед передал мне многие секреты врачебного ремесла. Впрочем, ремесло, это не подходящее слово. Более подобающим словом будет – искусство! А как вы думали!? Именно искусство.

– Господин Афинодор, я хочу преподнести вам в дар пятьдесят пять кератиев, по числу компонентов вашей чудесной мази, – Герман достал из пояса пятьдесят пять серебряных монет и поставил их стопками на столе.

– Вы что, не слушали, что я вам говорил? – возмутился Афинодор, продолжая обрабатывать раны. – Это не моя мазь, а моего деда, великого лекаря Досифея. Я обратил внимание на наличие у вас неприятных для собеседника отрицательных черт. Вы все время перебиваете и не желаете слушать. Впрочем, это одно и тоже. Вы бы… забыл, как вас зовут…

– Меня зовут Герман.

– У меня прекрасная память! Я помню, что вас зовут Герман. Какое все-таки у вас варварское имя. Так вот! С наличием этих отрицательных черт вы не смогли бы работать лекарем. Настоящий лекарь, это хорошо настроенный, очень сложный и прекрасный инструмент. Инструмент, настроенный на точное определение, то есть диагностику заболевания. А для того, чтобы точно диагностировать, необходимо два умения. Первое – не перебивать и второе – умение слушать! Впрочем… это, возможно, одно и тоже.

Герман и Фемел переглянулись.

– Мой дед…

– Прошу простить меня, господин Афинодор, что я снова вас перебиваю, но могу ли я попросить вас утром отправить мою бедную жену в больницу, ту, в которой вы работаете, где она сможет находиться до своего полного выздоровления. Я заплачу любую сумму, в пределах разумного.

– Нет, нельзя. Больница рассчитана на сто мест, а больных, которым посчастливилось находится там на излечении, сто двадцать. Несчастные лежат на соломе в коридорах, и ваша жена там не поместится.

– Очень жаль… Но, возможно, я смогу оставить ее у вас до утра. Мне и моему племяннику требуется решить некоторые вопросы, связанные с выездом из города. Необходимо найти лошадь или мула, и телегу, для того чтобы перевезти мою несчастную жену.

– Это пожалуйста. Утром придет служанка. Она посидит с вашей женой, до вашего возвращения. Я вас провожу к выходу.

– Эта сумасшедшая ночь когда-нибудь закончится? – спросил Герман у Фемела, когда они оказались на улице.

– Ночь как ночь, ничего необычного, – ответил Фемел.

– Тогда в путь. Кто обнаружил труп? – спросил Герман, освещая дорогу факелом и внимательно глядя под ноги.

– Хозяин постоялого двора, – ответил Фемел. – Он и кликнул воинов, как будто уже не было поздно, и они могли кого-то схватить. Бежал по улице в ночном хитоне, вопил во все горло, колотил руками и ногами в городские ворота. Стража решила, что начался штурм. Бросили несколько зажженных факелов со стены, кто-то уже наложил стрелу на тетиву. Одним словом, битва шутов и фигляров.

– Ты допросил стражников? – удивился Герман.

– Около четырех часов назад, – ответил Фемел.

– А хозяина постоялого двора?

– К моему сожалению, на тот момент это было невозможно. Он был бледен, как некрашеное полотно, таращил глаза и открывал рот, словно выброшенная на берег рыба, а сказать ничего не мог. Я приказал двум воинам проводить его домой и дать ему немного неразбавленного вина, если таковое найдется. Легче найти бродягу без вшей, чем неразбавленное вино на постоялом дворе.

– Фемел, я давно хотел тебя спросить, ты пишешь стихи?

– За кого вы меня принимаете, господин? Я честный человек! – возмутился Фемел.

Вдоль стен шныряли крысы размером с крупную кошку. Считалось, что они приносят пользу, поедая отбросы.

– Да… перебрал я вчера, – пробормотал Герман. – Вино было, как мне показалось, со странным привкусом. Что он туда добавляет?

– Кто?

– Этот шарлатан Евлагий. Да, ты его знаешь. Он живет на чердаке нашего дома. Лысый как колено, с большой бородавкой на правой щеке. Выдает себя за аптекаря, а сам травит честных граждан, подмешивая всякую дрянь в вино. Сволочь… Но тебе это не понять. Ты же у нас трезвенник! Ты почему не пьешь вино, еретик?

– Я не еретик. Вы же знаете, мне нельзя пить из-за слабого здоровья.

– Обратись к нему, к этому аптекарю Евлагию. Он приготовит какую-нибудь мазь от твоей болячки из жира ужа с добавлением яда скорпиона и пота столетней старухи.

Фемел промолчал.

– Не хочешь разговаривать, ну, и ладно.

Какое-то время они шли молча, но похмельная хандра, мучавшая Германа, не позволяла надолго держать рот закрытым.

– Я вдруг понял, что ни разу не видел тебя, посещавшим бордель или… церковь. Ты евнух или все-таки еретик? Или все разом? Да, что же ты молчишь, исчадие ада!? В пекло и тебя, и всех твоих родственников до третьего колена!

Наконец они вышли на широкую, мощеную булыжником улицу, ведущую к Бронзовым воротам.

– Я знаю, почему твои руки покрыты красными пятнами. Выглядят они, кстати сказать, довольно мерзко, и, наверняка, нестерпимо чешутся. О чем это я? Ах, да! Господь поразил твою кожу из-за твоего невыносимого нрава. Вместо того, чтобы угождать своему начальнику, то есть мне, трепетать передо мной и заискивать, вместо всего этого, ты назвал меня деревянным чурбаном. Ты думаешь, я не слышал, как ты обозвал меня в моем же доме!? Напрасно, очень напрасно тебе даровали свободу. Рожденный рабом и умереть должен в рабском состоянии. Свобода вскружила тебе голову. Ты думаешь, что…

– Вон Бронзовые ворота, – перебил Германа Фемел. – От ворот до первого перекрестка, затем направо и через двести шагов – постоялый двор. Клоповник, где все это произошло, называется “Хрустящая корочка”.

– Я надеюсь, ты приказал воинам, никого не впускать и не выпускать?

– Да, господин. Как я вам уже говорил, хозяина постоялого двора от Бронзовых ворот до “Хрустящей корочки” проводили двое. Они же должны охранять постоялый двор до нашего прихода. Вы желаете сначала поговорить со стражниками? Тогда поднимемся в башню.

– Нет. Пойдём на постоялый двор.

Глава 2

Пеньковая веревка обвила ножку кровати сложным узлом. Натянутая как струна, она опоясала потолочную балку и свисала за ее край на один локоть. На веревке, привязанный за ноги, висел труп человека с перерезанным горлом. Его ладони касались пола.

– Молодой совсем… – пробормотал Герман присев перед трупом на корточки. – Что видишь Фемел?

– На полу нет крови. Доски недавно скоблили и на их желтой поверхности не скрылась бы и капелька крови, не говоря уже о потоке, льющемся из перерезанного горла. Но ее нет.

– Но ее нет… Куда же она делась? Что говорил хозяин постоялого двора насчет криков и прочего шума доносившихся из комнаты этого несчастного?

– Никто не кричал, – ответил Фемел.

– Никто не кричал и руки у несчастного не связаны, значит он не сопротивлялся. Почему?

– Может быть он знал убийцу, – ответил Фемел. – Но, когда тебе режут горло, поневоле будешь сопротивляться.

– Пожалуй… – согласился Герман. – Если бы убийца подкрался к нему сзади и внезапно перерезал горло все было бы в крови. Нет, он подвесил его за ноги к потолку, подставил какую-то посудину под голову, взял этого несчастного за волосы и оттянул его голову назад и вверх, и аккуратно перерезал горло. Судя по краю надреза, убийца сделал это тонким острым клинком, или бритвой.

– Или убийцы, – добавил Фемел. – Мы не знаем сколько их было.

– Верно, друг мой, верно. Мы не знаем… – Герман встал и подошел к столу, стоявшему у окна. – Одна чашка, одна тарелка… ел он в одиночестве. Сколько постояльцев проживало в этом клоповнике? – спросил Герман у Фемела.

– Пятеро. Один сбежал. Все проживали на втором этаже. На первом этаже – хозяин постоялого двора с женой. Слуг у них нет.

– Итого, пятеро постояльцев, включая убитого, а комнат шесть. Почему хозяин ее не сдавал?

– Сейчас я у него узнаю, – ответил Фемел.

– Да, и еще… Найди какой-нибудь мешок и сложи в него посуду со стола, есть кое какие мысли… Кроме того, отпили ножку кровати и перережь веревку, идущую от узла, мне нужен узел.

– Я понял, господин. Но сначала я выбью пыль из хозяина этого клоповника.

Спустя пару минут с первого этажа раздались вопли и мольбы о пощаде.

– Неужели сложно было заткнуть ему рот какой-нибудь тряпкой… – проворчал Герман выходя из комнаты.

Герман прошел по узкому коридору, ориентируясь на звуки ударов и крики, спустился на первый этаж по шаткой, отчаянно скрипящей лестнице и оказался на грязной кухне. Пожилой человек стоял на коленях, закрывал ладонями разбитое в кровь лицо и умолял о пощаде. Смуглая кожа, большой нос и лукавые, несмотря на весь ужас происходящего, глаза-маслины выдавали в нем грека. Фемел ничего не спрашивал, методично и спокойно избивал хозяина постоялого двора, приводя его в нужную степень готовности.

– Что ты делаешь!? – закричал Герман и безуспешно попытался защитить хозяина постоялого двора от продолжавшего избиение Фемела. – Имей уважение к его сединам!

– Спаси меня! Убивают! – хозяин постоялого двора встал на карачки и пополз к своему спасителю.

Фемел отвесил хозяину удар ногой под рёбра, отер кровь со своих рук льняным платком и отошёл в угол кухни.

– Успокойся, несчастный! – сказал Герман, присел на корточки и обнял хозяина постоялого двора руками, как квочка закрывает своими крыльями цыплёнка увидев в небе коршуна. – Перестань рыдать и назови свое имя.

– Спаси меня! – продолжал надрываться хозяин. Он пускал кровавые пузыри из носа и вытирал крупные слезы, бегущие по щекам. – Это разбойник! Это демон, а не человек! Меня! Старика! Позор! Какое унижение! Где стража!?

– Не бойся, несчастный! Если ты честно ответишь на мои вопросы, клянусь тебе святой Софией, он не убьет тебя, а если нет… От вида крови он приходит в исступление! – сказал Герман ласково гладя хозяина по голове.

Злобно сверкая глазами Фемел, пошевелился в углу, и хозяин закричал от ужаса закрыв лицо окровавленными руками.

– Все скажу, но пусть он уйдет!

– Я не могу ему приказывать… – ответил Герман. – Скажи мне, как тебя зовут?

– Аполлоний! Имя мое – Аполлоний!

– Откуда ты родом, Аполлоний? – тихим голосом спросил Герман.

– Из Афин, мой господин! Вот уже двадцать лет я живу в столице мира, и если вы меня пощадите, то проживу еще тридцать!

– Вытри свои сопли, подтяни слюни и хорошенько вспомни, что вчера произошло в комнате, которая расположена аккурат над твоей кухней. Не советую темнить Аполлоний. Не советую. Или это ты убил того несчастного, который висит вниз головой без единой кровинки в теле? Отвечай, куда кровь дел? Обжарил с чесноком и скормил другим постояльцам? – все тем же тихим голосом спросил Герман.

Вокруг сидящего на полу хозяина постоялого двора образовалась лужа мочи.

– Да будь ты проклят! – с отвращением прошипел Герман и отошел от Аполлония на несколько шагов.

– Милостивый господин, да разве ж я мог!? Это же не коза, купленная на рынке! Это же человек!

– С тебя станется… – проворчал Герман.

– Клянусь Богом, это не я!

– А кто тогда?

– Милостивый господин, я как увидел этот смертный ужас, это изуверство, я чуть из окна не выпал, когда кричал и звал на помощь! Доходы падают, налоги растут, а тут такое! Хорошо, что другие постояльцы не сбежали, кроме одного негодяя, который улизнул и не заплатил за последние два дня, а у меня, к сожалению, не было возможности гнаться за ним. Этот плут, этот пройдоха побежал в сторону пригорода, а я, наоборот, к городской стене. Я как честный человек и гражданин хотел остаться охранять проклятый труп, словно он мог сбежать, но потом я подумал, что нужно задержать убийцу и высунулся из окна, призывая на помощь. Смотрю и вижу спину этого негодяя, который не заплатил. Я ему кричал, да, где уж там. Он только раз оглянулся и дальше бежать. Добрые люди попытались его задержать, но он сунул одному и другому кулаком по рожам, они и отстали. А потом я выбежал из дома и побежал к городской стене.

– А у него было что-нибудь в руках?

– В руках… – задумался хозяин. – Он и правда, что-то прижимал к груди. Но со спины я не увидел, что именно. За что, господи, ты караешь меня так строго!? За что!? Вино я почти не разбавлял, масло почти не горчило, мясо почти не воняло, клопы в постелях почти не кусались, солома в матрасах почти не сгнила! За что, господи, ты послал мне такое тяжкое испытание!?

– Кто он? Тот, кто сбежал…, кто он? – продолжал допрос Герман.

– Так чтобы точно, то я не знаю. Судя по виду, – обычный горожанин, но деньги у него водились. Заплатил мне два золотых за проживание и питание, а при нынешних ценах этого хватило только на неделю. Я пытался подробнее расспросить, но он поведал мне только, что спасается от военной опасности с запада. Вот и всё. Два золотых… два золотых!

– Вот эти золотые и будут тебе, как покойнику на глаза, платой Харрону.

– Не губи меня, милостивый господин!

– Хватит причитать. Вспоминай, как он выглядел.

– Обыкновенно выглядел… два глаза, два уха, рот и нос.

– Волосы какого цвета?

– Рыжие, как у собаки, и лоб все время был закрыт повязкой.

– А шрамы или татуировки?

– Не замечал… Он редко выходил из своей комнаты. Жена моя забирала грязную посуду и приносила ему еду. Вот и все, мой господин. Может быть он общался с кем-нибудь из постояльцев, не знаю…

– Что можешь сказать об убитом?

– Пьяница и развратник! Господи, прости мне эти слова о покойном, но повторю их еще раз: пьяница и развратник!

– Чем он зарабатывал на жизнь?

– Играл в кости в портовых харчевнях. Обирал моряков и торговых гостей. Негодный человек, прости меня, господи. А денег у него было иногда… – Аполлоний закатил глаза. – Я столько никогда не видывал, а потом пусто! Полный кошель, а потом пусто! Но в его последние дни деньги у него были – это точно!

– Когда ты зашел в комнату убитого, кошель с деньгами не попался тебе на глаза?

– О, нет, мой господин! Я так думаю, – Аполлоний перешел на шепот и воровато оглянулся, – что этот негодяй, сбежавший в ночи, и кошель с золотом украл, и убийство совершил!

– Ясно. Как звали убитого?

– Димитрий.

– А сбежавшего постояльца?

– Ерофей из Никеи, мой господин.

– Ясно. Еще несколько вопросов, мой друг Аполлоний… Зачем ты среди ночи пришел к Димитрию? Ты что-то услышал или увидел? Что тебя обеспокоило, мой друг, Аполлоний, что заставило тебя покинуть теплую постельку? – спросил Герман, ласково поглаживая Аполлония по голове. – У тебя такой чистенький ночной хитон, дорогой мой Аполлоний. Чистенький и гладенький, приятно посмотреть.

– Он из льна, мой господин, поэтому гладкий, – ответил хозяин постоялого двора, со страхом глядя на стоящего у стены Фемела.

– А сзади твой хитон в грязи и пыли, как будто ты вытирал им пол, лёжа на спине. Фемел, – обратился к помощнику Герман, – когда ты его бил, он падал на спину?

– Нет. Я ударил его в живот, и он упал на колени. Затем я нанес ему несколько ударов в голову правой рукой, а левой держал за шиворот.

– Это точно?

– Совершенно точно. Я за это ручаюсь.

– Значит ты мне лжешь, мой друг Аполлоний. Оторви ему голову, Фемел, – приказал Герман.

Отделившись от стены, Фемел ударил ногой в лицо сидящего на полу хозяина постоялого двора. Охнув он опрокинулся на спину и потерял сознание.

– Не убил? – спросил Герман.

– Нет, – с видом знатока ответил Фемел. – Минут десять полежит, а потом очнется и зальет все слезами. А что не так с его ночным хитоном?

– Когда я осматривал комнату убитого, заглянул под кровать. Там кто-то недавно лежал, судя по местами стертой пыли и сметенной паутине. Переверни на живот эту сволочь, давай осмотрим его спину. Ну, вот… – сказал Герман Фемелу, осмотрев грязный ночной хитон хозяина постоялого двора. – Это не уличная грязь, это пыль, копившаяся под кроватью годами.

– Когда он очнется, я выбью ее из него до последней пылинки, – злобно проговорил Фемел.

– Я думаю, это не понадобится. Он и так все расскажет. Всегда рассказывают. Бывают, конечно, случаи… уникальные, но не в этот раз. Помнишь, мы отдали Черепахе молодую служанку? Она прислуживала в доме патрикия Кирилла, обвиненного в заговоре против солнцеподобного. Патрикий, помнится, сознался сразу во всем, Черепаха ни разу до него не дотронулся, не успел просто, а вот служанка… Она держалась долго. Очень долго. До самого перехода из жизни временной в жизнь вечную. Черепахе очень нравится, когда не сдаются.

– Да, я ее помню.

– Я всех помню. Всех до единого. И этого буду помнить. А ты будешь его помнить?

Фемел отрицательно покачал головой.

– Ну да… ну да… Приходит в себя.

Хозяин постоялого двора застонал, открыл глаза, перевернулся на живот, встал на карачки и пополз к выходу.

– Друг мой, ты куда собрался? – спросил Герман.

– Спасите! На помощь! – кричал хозяин постоялого двора не переставая ползти к выходу.

– Друг мой Аполлоний, ты неправильно нас понял. Мы не желаем тебе зла. Просто мы любим правду. Правда она как… чистое небо над безмятежной поверхностью моря, как нежные руки любящей матери, как свежеиспеченный хлеб для голодного. Все любят правду. Аполлоний, перестань ползти. Если ты не остановишься, мой друг Фемел отпечатает свой сандалий на твоей печени.

Аполлоний остановился, сел, закрыл лицо ладонями и горько заплакал.

– Вот и молодец. Какое приятное общество собралось на твоей кухне, Аполлоний. Три друга, я бы даже сказал, три брата. Аполлоний, мой желудок вдруг напомнил мне, что я пропустил вчерашний обед. Не хочется пропустить сегодняшний завтрак. Что скажешь, Аполлоний? Накормишь своих новых друзей? Ну ты что… обиделся что ли? Давай, Аполлоний, возьми одну из своих сковород и сжарь что-нибудь, и еще бы не плохо хлеба, овечьего сыра с зеленью и… вина, чтобы запить все это. Какая из твоих сковород самая чистая?

– На моей кухне все чистое! – сказал хозяин постоялого двора перестав плакать. – Всю эту проклятую посуду я натираю песком четыре раза в день. Четыре раза! Я себе пальцы стёр в кровь. На моих ладонях такие огромные мозоли, что я уже не могу почувствовать нежность груди моей любимой супруги, когда обнимаю её. Я искалечил себя! И ради кого!? Ради этих сволочей, которые таскают падших девок, играют в кости, а потом перерезают себе горло и подвешивают свое мертвое тело за ноги!

– Я полностью с тобой согласен. Давай я помогу. – Герман подошел к хозяину постоялого двора и помог ему встать на ноги. – Я очень тебя понимаю, очень. Я целый день бегаю по городу, как лошадь на ипподроме. К вечеру ноги опухают так, что становятся похожи на кувшины. А иногда, посреди ночи вваливается такой как он, – Герман скосил глаза в сторону Фемела, – и будит меня без всякого сожаления. Посмотри какого цвета мои глаза, – Герман оттянул вниз нижнее веко правого глаза. – Посмотри. Видишь? Он красный как закат.

– Ты мне рассказываешь о ногах! Это мне ты рассказываешь о ногах!? Посмотри на мои! – задрав подол ночного хитона Аполлоний выставил вперед свою левую ногу. – Посмотри на эти огромные вздувшиеся жилы. Видишь? У тебя такие же!? Я уверен, что таких жил у тебя нет и не будет еще лет десять бегай ты по городу хоть круглые сутки напролет.

– Шикарные у тебя жилы! В забеге они обошли бы мои на целый круг.

– А как их выворачивает в непогоду! – Аполлоний закатил глаза. – О, как их выворачивает на погоду! Городской палач не сможет их вывернуть так, как их выворачивает в непогоду!

– Раз уж мы заговорили о ногах, так может быть поджаришь нам две свиных ножки. А? Очень тебя прошу.

– Нет, мой господин, лучше я поджарю вам на оливковом масле свиную печень с луком и посыплю ее свежей зеленью. Помнится, вы хотели свежего хлеба с сыром… все это есть у меня. Будьте дорогими гостями на моей кухне.

– А что насчет вина?

– Есть! Есть отличное вино! Цветом как драгоценный рубин!

– Как темный рубин?

– Как самый темный рубин на всем свете!

– Отлично, – Герман хлопнул в ладоши. – Давай я почищу и нарежу лук, мой дорогой Аполлоний.

– Не стоит беспокоиться!

– Я настаиваю. Где у тебя лук? А, вижу! И нож нашел.

Хозяин постоялого двора сунул в печь тонких сухих щеп и как только они задымили и разгорелись подкинул в топку несколько больших поленьев. На разогретом масле зашкварчала нарезанная крупными кусками печень.

– Ах какой запах… – сказал Герман. – Уютно у тебя здесь. Немного закопчено, побелить бы…

– Некогда, некогда, мой господин, – откликнулся Аполлоний. – Все суета проклятая! А я уже и не замечаю черных стен. Вам с кровью, или поджарить как следует?

– Как следует. Да, чуть не забыл… У тебя есть пила, желательно острая?

– Пила? Какая пила?

– Обычная, такая железная пила. Дерево пилить.

– Откуда, я же не плотник. Есть топор. А зачем вам?

– Острый? – спросил Герман.

– Конечно острый! Я недавно точил его. Вот он, рядом с печью.

– Фемел, – сказал Герман, – возьми топор и аккуратно подруби ножку кровати, к которой привязана веревка, мне нужен узел. Как раз успеешь к завтраку.

– Сделаю, – ответил Фемел, взяв топор и вышел из кухни.

– Аполлоний, ты все дни проводишь на кухне, а где ты спишь?

– Моя спальня рядышком. Вон за той дверью, маленькая, но уютная спальня.

– Из спальни сразу попадаешь на кухню, из кухни в спальню. Очень удобно. Это хорошо… Давай вернемся к нашему скорбному делу. Что ты делал под кроватью в комнате убитого?

Хозяин харчевни задрожал и выронил деревянную ложку которой помешивал мясо в сковороде.

– Можешь не отвечать, – продолжил Герман, – я и так знаю. Ты очень наблюдательный Аполлоний. Ты заметил, что у Димитрия часто бывают большие деньги, которые он, игрок и развратник, не заслужил, а ты, честный труженик, заслужил. Твоя голова превратилась в яблоко, в котором поселился червячок. Маленький такой червячок. Не в прямом смысле, конечно, а в иносказательном. Подскажу тебе, червячок – это мысль. И он начал грызть тебя каждый день и каждую ночь, каждый день и каждую ночь без перерыва. Грыз тебя до тех пор, пока ты не решился пробраться в комнату Димитрия и выкрасть деньги, которые он, скорее всего, хранил в своей комнате. Ну а где же ему их хранить? Димитрий, по твоим расчетам, должен был провести всю ночь играя в кости в каком-нибудь кабаке, но ты ошибся. Он вернулся раньше, в сопровождении потаскухи, и ты, услышав его шаги и пьяный смех, спрятался под кроватью. Потом, потаскуха, каким-то образом угомонила Димитрия и в комнату проник третий… то есть четвертый. Потаскуха, и этот четвертый раздели Димитрия, подвесили его ногами к потолку, чтобы кровь вытекла вся и как можно быстрее. Затем они ушли, но ушли каким-то таинственным образом, словно растворились. Я ничего не упустил?

Аполлония сотрясала крупная дрожь, но он подобрал ложку и помешивал мясо, не отрывая глаз от сковороды.

– Когда они ушли, – продолжил Герман, – ты вылез из-под кровати и завопил во все горло. По какой-то непонятной для меня причине один из твоих постояльцев сорвался из теплой постельки, выбежал на улицу и устремился в противоположную, от твоего постоялого, двора сторону. Ты чуть не вывалился из окна, когда звал на помощь и сыпал проклятья в сторону убегающего постояльца. Аполлоний, ты поднял шум сразу после ухода потаскухи и четвёртого или спустя какое-то время? Я думаю, что почти сразу поскольку если бы эта парочка вышла через дверь твоего постоялого двора, их бы заметили и попытались задержать, как попытались задержать беглого постояльца. Как они ушли? Не хочешь мне помочь, ответив на этот вопрос?

Аполлоний молчал.

– Тебя, твою жену и других постояльцев “Хрустящей корочки”, так уж сложилась их судьба, отправят в башню Велизария у Львиных ворот. Там вы попадёте в руки Черепахи. Ты слышал о нем, как и любой другой житель столицы мира. Вы будете петь как птички весной.

– За что меня в башню! Я не государственный преступник! Сжалься господин! – закричал Аполлоний, рухнул на колени и пополз к Герману. – Не губи!

– Это уже не в моей власти. Миновать башню Велизария не получится. Уж очень странное это дело. Третий выжатый труп. А тут еще западные варвары на подходе… Да… Облегчи душу, дорогой мой Аполлоний, скажи мне, как ушли убийцы? И о чём они говорили, когда выпускали кровь из Димитрия? Мы уже потеряли много времени, понимаешь? Ты можешь нам помочь. А взамен, я дам тебе два больших шарика высушенного сока лилового мака. Один шарик тебе, второй твоей жене. Вы их проглотите и безболезненно уйдете в мир иной. Соглашайся, это хороший обмен.

– Я ни в чем не виноват! Ааа… – зарыдал Аполлоний и сел на пол.

– Твою жену, я думаю, нет смысла допрашивать. Муж таится от жены, жена от мужа. Дети боятся сказать лишнее слово при родителях, родители остерегаются откровенничать с детьми. Брат не доверяет сестре, сестра смотрит косо на брата. О, Аполлоний, печень сейчас сгорит! Где тут у тебя тряпка? –       Герман снял сковороду с печи и поставил на стол, взял двузубую вилку, сел на стул и начал с аппетитом есть. – Садись, мой друг, рядом. Твой последний ужин. Можно сказать, поминальная трапеза. Не хочешь? Напрасно. Не трогают меня твои слезы, на аппетит не влияют. А знаешь почему? Потому что, мы все, адские слуги и души свои замарали так, что уже не отмоешь. Ты не злись на меня, я когда-нибудь тоже попаду в когтистые лапы Черепахи. Позже, конечно, чем ты, но тоже не миную башни Велизария. Выпьешь? Это правильно. – Герман разлил вино в две больших глиняных кружки и одну из них протянул сидящему на полу Аполлонию. – Помяни Господи душу раба твоего Аполлония и упокой его в месте, где нет ни печали, ни плача, ни скрежета зубовного, – зубы хозяина постоялого двора громко стучали о край кружки, когда он пил вино большими глотками, проливая его на ночной хитон.

В кухню вошел Фемел. Он держал в одной руке деревянную ножку от кровати с узлом, а в другой руке топор.

– Дело сделано, господин. Этого куда? – спросил Фемел у Германа пнув хозяина постоялого двора.

– Позови с улицы солдат, охраняющих этот гадюшник и пусть тащат их в башню Велизария. Пять подозреваемых должны быть переданы Черепахе. У Аполлония выяснить следующие вопросы: первый – что он слышал, в комнате во время убийства? Второй – каким образом убийцы покинули дом незамеченными? У остальных выяснить все, что они знают о сбежавшем постояльце? Может быть удастся выяснится еще что-нибудь. Оформи вопросы Черепахе как положено. Записку запечатай и прошей как положено. Все понятно?

– А где его жена? – спросил Фемел.

– За той дверью. Волоки их отсюда, видеть их больше не могу. После того, как передашь их солдатам, возвращайся сюда, поедим по скорому и еще раз осмотрим дом, особенно комнату нашего дорогого друга Аполлония. Это все. Выполняй.

Глава 3

Высокий человек стоял перед каменной тщательно выбеленной стеной и внимательно осматривал ее поверхность. Заметив маленькое красное пятнышко, он ткнул в него пальцем и из-за его спины возник подручный в красном хитоне с ведром и кисточкой в руках. Подручный макнул кисть в ведро с известью, замазал пятнышко и снова встал за спиной высокого.

– Если бы человек был совершенен, то его кровь была бы густой и вязкой как мед и не брызгала бы во все стороны пачкая стены и инструмент, – сказал высокий ни к кому особо не обращаясь. – Человек не совершенен. Ангелы безупречны, но у них нет тел. Ангела нельзя схватить за руки, привязать к колесу и узнать, как там все устроено на самом деле. Говорят, что арабы с помощью хитрых заклинаний умеют заключать бесплотных духов в медные кувшины и держать их там тысячи лет. Я бы согласился ждать тысячу лет, для приобретения такого знания. Профаны не умеют ждать и наслаждаться процессом. Им подавай информацию сразу. Не дают мне тысячу лет, – обернувшись высокий привлек внимание подручного и показал ему один палец. Подручный скрылся за дверью унося с собой ведро и кисть. Спустя немного времени он вновь вошел, волоча за шиворот человека со связанными руками.

– Здравствуйте. Меня зовут Черепаха, – сказал высокий. Его маленькая голова с покатым лбом была абсолютно лишена растительности, ни волос, ни бровей, ни ресниц. Тонкая шея с треугольным кадыком торчала из толстостенного доспеха изготовленного из кожи носорога. – Мы сможем поговорить абсолютно свободно, у моего помощника пробиты барабанные перепонки и вырезан язык. В этом круглом помещении нет лишних ушей. Я вам представился и хочу узнать ваше имя. Аполлоний? Прекрасное имя. Оно означает, что вас посвятили Аполлону древнему богу света, покровителю Трои, победителю змея Пифона. У вас прекрасное имя. Забавно, но, когда другой победитель ещё одного змея, Георгий Победоносец, наложил крестное знамение на статую Аполлона, из нее полезли демоны, скрывавшиеся в ней. Скоро мы узнаем, что скрывается в вас.

Черепаха дал знак помощнику развязать руки Аполлонию.

– С чего начнем… Пройдите, пожалуйста к этому ложу Прокруста. Прошу обратить внимание, на то, что все инструменты в этом помещении выполнены из бронзы. Прошу вас лечь. Немного неуютно лежать на бронзовой кровати. Холодно. Скоро вы перестанете замечать эту особенность металлических поверхностей. Сейчас Сурдус, так я называю своего помощника, закрепит ваши руки и ноги ремнями. Они изготовлены из мягкой кожи, не ранящей тело допрашиваемого. Мы подошли к важной части данного мероприятия. С помощью этого инструмента я прослушаю ваше сердце. Тонкий конец трубки я вставлю себе в ухо, а широкий я приложу к левой стороне вашей груди. Прошу вас не шевелиться, – Закрыв свои голубые, холодные, почти прозрачные глаза Черепаха вслушивался в биение сердца Аполлония. – Поздравляю, у вас абсолютно здоровое сердце. Видите ли, в чем дело… За долгие годы каждодневных упражнений в моей профессии я научился по работе сердца допрашиваемого абсолютно точно определять какой уровень боли допрашиваемый может выдержать и не умереть. Это сверхважная задача, получить весь объем необходимой информации, прежде чем допрашиваемый умрет. Вам прекрасно известно, что мы находимся в башне Велизария, а она, в свою очередь, находится в той части городской стены, которая спускается к морю. Акустика превосходная. На море шторм и шум волн здесь слышен так хорошо, как будто мы стоим на берегу. Поэтому рот я вам затыкать не буду. Ваши крики смешаются со звуками моря. Начнем.

Черепаха сделал знак рукой и Сурдус потянул за рычаг и привел в действие сложную систему блоков, натянувших ремни, которыми были привязаны руки и ноги Аполлония. Черепаха снова подал этот знак и ремни натянулись сильнее.

– Подождем некоторое время, пока ваши мышцы, хрящи, жилы и сухожилия привыкнут к нагрузке, а затем продолжим. Мышцы состоят из волокон, которые переплетены друг с другом точно так же, как и волокна дерева, и способны выдержать большую нагрузку. Сурдус четырежды переключит рычаг прежде, чем волокна ваших мышц и сухожилия порвутся от натяжения, суставы выйдут из пазов, в которых они вращаются, и вы превратитесь в калеку. Сурдус переключал рычаг дважды. Прошу вас помнить об этом. Солдаты, конвоировавшие вас, передали вощеную табличку, завернутую в ткань, обвязанную шнуром и запечатанную сургучной печатью. На мой взгляд, это чрезмерные меры секретности, как вы считаете? Солдаты не умеют читать, а если бы и умели, что бы они вычитали? Два странных вопроса и не более. Вы сейчас непрерывно кричите, но я знаю, что вы слышите каждое моё слово, потому что только от меня зависит как долго вы будете страдать. Итак, если вы не возражаете, я озвучу первый вопрос: каким образом убийцы покинули дом незамеченными? Для меня это всего лишь набор слов, состоящий из отдельных букв и не более. Но для вас слова этого вопроса содержательны.

По знаку Черепахи Сурдус перевёл рычаг двумя щелчками в изначальное положение.

– Ремни больше на растягивают ваши конечности, но боль не ушла. Ваше тело уже не будет прежним. Я повторю вопрос: каким образом убийцы покинули дом незамеченными? Вскорости я подам знак Сурдусу, и он приведет механизм в движение. Боль, которую вы испытаете будет сильнее чем вначале, потому что ваши мышцы уже деформированы. Но на этот раз рычаг будет переведен в третье положение. Вижу, что вам очень страшно и больно, но вы не отвечаете на заданный вам вопрос. Вам удалось удивить меня. Такое случается не часто. Вы устрица с крепкими створками. Какую тайну вы скрываете? И что придает вам силы выносить боль и страдания? По опыту знаю, что некоторые из допрашиваемых надеются на чудо. Какое-то чудесное избавление от мук. Неожиданное помилование, которое принесет гонец из дворца, или землетрясение разрушит эту башню и оковы спадут, открыв путь к свободе. Или совсем уж невероятное, вы рассчитываете каким-то образом разжалобить Черепаху. Чтобы лишить вас этих вредных для вашего здоровья иллюзий я открою вам одну тайну. Наш великий солнцеподобный василевс переспал не только с каждой знатной женщиной, обитающей во дворце, но и с прачками и кухарками. Но эта тайна так себе тайна. Об этом осведомлена вся знать столицы мира. Я вам открою настоящую тайну. Одна из женщин наградила нашего василевса веселой неизлечимой болезнью и дни его сочтены. Об этом знают единицы. Аполлоний, вы попали в узкий круг избранных. У всего в этом грешном мире есть цена. Ценой тайны, носителем которой вы стали, будет ваша жизнь. Даже если вас помилуют или землетрясение разрушит башню и оковы спадут, я вас убью. В любом случае вы умрете. Если вы обретете свободу и там, за стенами этой башни, проболтаетесь о состоянии здоровья василевса и добавите при этом, что Черепаха посвятил вас в это, то мне придет конец. А я дорожу своей жизнью, так как занимаюсь любимым делом. И еще потому, что я являюсь самым свободным человеком в столице мира. Я могу говорить все, что пожелаю. Сурдус глух и нем, а нотарию-скорописцу негде спрятаться и записать мои слова. Теперь вы понимаете, что ничто и никто вас не спасет. Вы в любом случае умрете. Вопрос во времени. Как скоро это произойдет. Я могу дозировать боль в течении многих часов, а могу прервать ваши мучения быстрой смертью. Что вы изберете?

Черепаха подал знак и Сурдус перевел рычаг на три щелчка. Спустя непродолжительное время Сурдус, по знаку Черепахи, перевел рычаг в исходное положение.

– В нашем деле самое важное, это знать меру. Меру боли. Я, своего рода, лекарь, только наоборот. Если лекарь не соблюдет меру в назначаемом снадобье, это может причинить вред больному. Лекарь старается не навредить телу, а я пытаюсь не навредить делу. Вы меня понимаете? Должен сказать, что вы держитесь хорошо. Это внушает уважение. Помню, как однажды я извлекал знания из одного прославленного полководца. За его плечами были сотни сражений, в которых он участвовал лично и многие из которых выиграл. Солдаты уважали его за храбрость и талант военноначальника. Все у него было: и красивая молодая жена, и богатство, и сыновья, почет и уважение. Было все, кроме мудрости. Соблазнился наш полководец сиянием трона и принял участие в заговоре. Заговор раскрыли, и полководец попал на прием к Черепахе. Я, помнится, посмотрел на его лицо, словно высеченное из мрамора, подумал, что доставать из него информацию придется долго, но я ошибся. Увидев мои инструменты, он начал рыдать как девчонка, ползать на коленях, хватать меня за край плаща, поливать мои сандалии слезами, и выдавать других заговорщиков. Проявилась его истинная сущность. Мерзкое зрелище. А вы держитесь достойно. Кричите, плачете, даже обделались, но информацию держите в себе. Уважаю. Когда в это помещение привели детей прославленного полководца, двух его сыновей, и одного из них подвесили на дыбе, а другого привязали к колесу, полководец начал рвать на себе волосы. А когда он услышал хруст выворачиваемых суставов сына, висящего на дыбе, то разбежался и со всей силы ударился головой об стену, запачкав ее своей кровью. Вы, наверное, обратили внимание, что в этом помещении применяют только те меры воздействия, которые не приводят к наружному кровотечению. Бывает конечно, что у допрашиваемого из носа из горла польется кровь, не без этого. Для таких случаев пол посыпан толстым слоем из смеси мелких опилок и просеянного песка. Сурдус аккуратно убирает пропитанный кровью песок с опилками и на это место засыпает чистую смесь песка и опилок. Получается очень опрятно. А в тот раз на побеленной белоснежной стене образовалось огромное кровавое пятно. Отвратительное зрелище. По прошествии какого-то времени полководец пришел в себя, но разум его оказался поврежденным. Он начал насвистывать какую-то веселую песенку и при этом жизнерадостно улыбался, периодически заливаясь смехом. Своих детей он уже не узнавал и, следовательно, их дальнейшая судьба его не заботила. Хорошо, что я, к тому моменту, уже получил всю интересующую меня информацию. Из моих слов вы могли понять, что во время допроса полководец не был связан. Почему он не бросился на меня? Его руки были похожи на корни мощного дуба, и ему ничего не стоило задушить одной рукой меня, а второй рукой Сурдуса. Как вы могли заметить, у нас нет оружия. Почему же он предпочел унижение и попытку самоубийства, а не убийство своих мучителей? Я думаю, это все из-за надежды. Надежды на какое-нибудь чудесное избавление. Нет, не вера в высшие силы способные сотворить чудо, а надежда на чудесное избавление. Согласитесь, что это не одно и то же. Надежда на чудесное избавление делает человека слабым. Мне можете поверить. В своем деле я мастер.

Иногда происходят несуразные случаи, когда ко мне приводят невиновного человека. И, как обычно, приносят табличку с вопросами которые я ему задаю. В таком случае происходит сбой системы, частью которой мы являемся и тогда я начинаю топтаться на месте. Моя задача состоит в том, что я должен узнать правду, то есть, как было на самом деле, и, если человек не участвовал в том, в чем его обвиняют, он не может мне сообщить как было на самом деле. Допрашиваемый начинает изворачиваться, выдумывать, так сказать, импровизировать на ходу. Вы можете возразить мне, что изворачиваться и выдумывать может и виновный человек и будете частично правы. Частично. Человек так устроен, что, зная, как было на самом деле, может лгать только тогда, когда допрос построен в форме беседы, а когда допрос происходит в форме медленного разрушения тела допрашиваемого, лгать не может. Ему проще сказать правду. Так вот, о несуразных случаях, когда ко мне приводят невиновного… Я думаю, что это не ваш случай. “Многоглазые” тоже люди, и могут ошибаться, но это многоопытные люди и ошибаются они крайне редко и в вашем деле они не ошиблись. Это видно по вашему поведению во время допроса. “Многоглазые”, это медвежьи собаки империи. Их применяют только против крупных и свирепых хищников. В табличке указано, что вы хозяин захудалого постоялого двора, почему же они вцепились в вас мертвой хваткой? На первый взгляд на медведя вы не похожи. А как на самом деле?

Сурдус передвинул рычаг на три щелчка.

– Сейчас вы будете испытывать боль чуть дольше чем ранее, но я буду держать ваше запястье и контролировать состояние вашего сердца. Прошло уже достаточно много времени, а мы еще не выяснили ответ на первый вопрос. Это нехорошо.

Черепаха подал знак Сурдусу развязать Аполлония.

– Вы не оставляете мне выбора, – сказал Черепаха. – Обычно дыба не используется сразу после ложа. Ваши ноги и руки висят как плети, мышцы и сухожилия разорваны. Ваши руки свяжут за спиной, затем за руки вас подвесят к потолку. На ваши ноги мы подвесим груз и ваши руки окажутся вывернутыми из плечевых суставов. Боль будет такая, что у вас появится единственное желание, умереть. Зачем я вам все это описываю? Я не получаю удовольствие мучая людей. Мне важно добыть информацию. Вы готовы к разговору? Тогда приступим.

Сурдус, подталкивая в спину, завел в пыточную жену Аполлония.

– Проходите, не стесняйтесь, – сказал Черепаха. – Не знаю, поздравить вас или посочувствовать, но можно с уверенностью сказать, что вы стали вдовой. Как человек, ваш муж еще жив, но как муж и владелец постоялого двора, он уже умер. Как вас зовут? У вас красивое имя, Нектария. Тяжелая работа оставила неизгладимый отпечаток на вашей внешности, и сразу не догадаешься, что вы еще молоды, но вы сможете найти другого мужа, если захотите, – сказал Черепаха и подал знак Сурдусу спустить Аполлония, висящего под потолком. – Постоялый двор, принадлежащий вашему мужу, станет вашей собственностью. Нектария, не смотрите на Аполлония, смотрите на меня. От вашего бывшего мужа даже могилы не останется. Еще раз повторяю, смотрите на меня. Необходимо прояснить два вопроса. Начнем с первого. Как вам известно, на вашем постоялом дворе произошло убийство, но осталось невыясненным, каким образом убийца или убийцы покинули место преступления и скрылись. Вы можете пролить свет на это обстоятельство? Смотрите на меня. Нектария, поймите, если вы пройдете через мои инструменты, вы исчезните так же, как и ваш бывший муж. Повторю вопрос еще раз: каким образом убийца или убийцы покинули место преступления и скрылись? Не знаете. Это плохо. Не нужно падать на колени, и хватать меня за одежду. Это не поможет. Встаньте. Возможно, я задаю не тот вопрос… Давайте попробуем сначала. В большинстве случаев муж и жена, это не одно целое, правая рука не знает, что делает левая. Но жены о многом догадываются. Женщина создание более хрупкое, но в тоже время и более сложное, а значит и тоньше чувствующее. Эта особенность женщин может помочь в нашем деле. Нектария, вы замечали какие-то странности в поведении Аполлония? Иногда он отрывал вас от работы на кухне и запирал вас в спальне. Интересно. Зачем он это делал, он куда-то уходил? Пока вы сидели взаперти, он с кем-то говорил на кухне. Ваша спальня далеко от кухни? Значит, фактически, это одно помещение, разделенное тонкой перегородкой, и вы слышали голоса на кухне. Сколько было голосов? Два. Один из ним принадлежал вашему мужу? А второй был мужской или женский? Женский. Так может быть, он таким образом развлекался? Ох и наслушался я разных историй в этом помещении. Вы, Нектария, не представляете, до какого скотства может дойти человек. Они просто говорили. Вы слышали, о чем они говорили? Кто она такая, не знаете и о чем они говорили, не слышали. Плохо. Как часто они встречались на вашей кухне? Последнее время часто. Голос узнать сможете? Это хорошо. Поздравляю вас, Нектария, вы будете жить дальше. После того как женщина уходила и Аполлоний выпускал вас из спальни, вы чувствовали на кухне какой-нибудь… новый запах. Чем там у вас обычно пахнет: кислым вином, чесноком, прогорклым маслом на котором жарится вонючая требуха. Ели в такой атмосфере появляется новый запах, он не остается незамеченным. Вспоминайте.

Черепаха подал знак Сурдусу и тело Аполлония начало подниматься под потолок.

– Он будет жить, – сказал Черепаха, – пока не скажет мне то, что меня интересует. Не смотрите на него. Закройте глаза. Я приказал вам закрыть глаза. Хорошо. Вспоминайте. Значит был запах. Описать сможете? Я понимаю, это сложно. Трудно подобрать подходящие слова, особенно если их мало, но нужно постараться. Запах был приятный или неприятный? Приятный. Сладкий, горький или кислый? Сладкий. Он был легкий как ветерок или цеплялся за ноздри. Легкий. Запах был фруктовый или травяной? Понятно. На какой фрукт он был похож? Дыня значит. Дыня, это не фрукт. Странный запах для женских благовоний. Нектария, вы спрашивали у мужа, что происходит? Ударил, пригрозил, что убьет. Часто бил? Не бил, только орал, а в тот раз ударил. Хороший у вас был муж, редкий экземпляр. Вы счастливая женщина, Нектария. У вас есть крыша над головой и едите вы досыта. Не потеряйте это. Что ещё можете мне рассказать о вашем бывшем муже? Он человек странный. Внешне напоминает мешок, набитый мякиной, но на допросе держится превосходно. Ты что-нибудь знаешь о его прошлом?

Сурдус, по знаку Черепахи, опустил тело Аполлония на пол. Черепаха подошел к столу и налил в бронзовый кубок воды из глиняного кувшина. Откупорив серебряный пузырек, он влил из него несколько капель резко пахнущей прозрачной жидкости в кубок с водой.

– Возьмите кубок, – сказал Черепаха Нектарии, – и напоите вашего бывшего мужа. Это не яд. Ему еще рано умирать. Мы не договорили. В этом помещении только я решаю, кто будет жить, а кто умрет и когда умрет. В этом помещении только я могу сотворить чудо. Вы когда-нибудь видели чудо? Нет? Вольете эту жидкость в рот Аполлонию и увидите. Я добавил в воду средство позволяющее не спать несколько суток, переносить большие грузы и совершать длительные переходы без отдыха. Удивительное средство. Как только Аполлоний примет его, у него откроется второе дыхание и он сможет по достоинству оценить все инструменты этого помещения. Финалом нашего общения будет бронзовый сапог. Голенище этого сапога постепенно сжимается и в конечном итоге дробит кости допрашиваемого. На себе не испытывал, но я думаю, что ощущения незабываемые. Напоить вашего бывшего мужа могу я или Сурдус, но я предлагаю именно вам сделать это. В этом есть что-то библейское. Ева дает Адаму плод познания добра и зла. После этого у Адама начинается совершенно другая жизнь. Я, как вы понимаете, исполняю роль змея искусителя… или бога. Сделайте милость, напоите его. Я практически никогда не покидаю башню Велизария и развлечений в моей жизни мало. Такие сцены доставляют эстетическое наслаждение. Подойдите к столу и возьмите кубок. Теперь посмотрите вверх, как будто молитесь. Достаточно. Медленно подойдите к лежащему во прахе Аполлонию, встаньте перед ним на колени. Нет, с другой стороны от него, иначе я не увижу вашего лица. Подождите, я присяду на стул. Погладьте его свободной рукой по голове. Нет, пока не давайте ему напиток. У вас неподходящее для такого события выражение лица. Оно скорбное. Что-то не так… Точно! Сначала Ева попробовала плод и только потом дала его попробовать Адаму. Отпейте. Смелее. Хорошо. Как на вкус? Немного горьковат. Да, я знаю. Пробовал. У вас неподходящее выражение лица. Оно должно быть радостным и… Радостный, не то слово. Ваше лицо должно быть преисполнено надежды, поскольку вы скоро будете как боги. Нектария, измените выражение своего лица, я вас очень прошу, иначе зрители вам не поверят. Соберитесь. Уже лучше. Гладьте мужа по голове и рассказывайте ему о будущей счастливой жизни. Ваши тела станут бесплотными, как у ангелов. Яркий, ослепляющий, негасимый свет будет исходить от вас. Вы познаете все тайны вселенной. Вы сможет создавать миры и разрушать старые. Соберитесь. Откуда слезы в голосе. Представьте все то, что я вам сейчас сказал и сыграйте свою роль так, чтобы очередной Адам вам поверил. Бездарная игра. Аполлоний более убедителен чем вы, Нектария. Соберитесь, иначе вы умрете в страшных мучениях! – заорал Черепаха. – Хорошо. Я подам вам знак, Нектария-Ева и начинайте. Ещё один важный момент. Ева была обнаженной. Раздевайтесь. Это не обсуждается. Нужна достоверность. Я люблю правду. Распустите волосы. У вас губы бледные. Обмакните палец в кровь вашего бывшего мужа, вон из носа немного натекло, и размажьте по своим губам. Замечательно…

Глава 4

– Да слышу я! Зачем так стучать!? – раздалось из-за входной резной двери дома лекаря Афинодора. – Проклятые засовы! Боится, что украдут его что ли… – дверь открылась, и стоящий на пороге Герман увидел пожилую чернокожую полную женщину в ярких одеждах. – Что вам угодно, господин?

– Ночью я привел в этот дом женщину, пострадавшую от разбойников, мне угодно ее забрать, – ответил Герман.

– Да, женщина имеется. Я ее напоила, накормила, и умыла. Лекарь Афинодор ничего мне не говорил, насчет того, что вы за ней придете, – массивная нижняя губа служанки накрыла верхнюю губу.

– Возможно, он покинул свое жилище раньше, чем пришли вы и не имел возможности рассказать вам о том, что я приду утром. Поверьте мне на слово, – ответил Герман.

– Ха! Если бы я доверяла каждому встречному и поперечному, то не сберегла бы девичью честь, – ответила служанка, скрестив руки на массивной груди.

– Вы абсолютно правы. Проходимцев хоть отбавляй, но я не один из них. Я могу описать вам несчастную. Она небольшого роста, лицо в синяках и ссадинах. Ее сильно избили сегодня ночью.

– Вы ее муж? – все еще недоверчиво спросила служанка.

– Я ее добрый знакомый. Я знаю, где она живет, и хочу отвести домой и передать родственникам из рук в руки. Вы сказали, что накормили ее, значит она пришла в себя?

– Прийти то она в себя пришла, да ничего не говорит, болезная. Лежит и стонет. Да и как скажешь, если губы разбиты и вместо глаз щелочки, заплыли совсем.

– Простите мне мои дурные манеры, я не поинтересовался вашим именем. Меня зовут Герман, а вас?

– А я не знакомлюсь со всякими незнакомцами! Проходите и забирайте, раз такое дело, – сказала служанка, но не посторонилась и Герману пришлось протиснуться между дверным косяком и ее необъятной грудью.

Герман прошел в приемную и увидел лежавшую на узкой кровати женщину, ее лицо утратило узнаваемость и превратилось в круглую маску лилового оттенка. Склонившись над ней, он почувствовал едва уловимый аромат спелой дыни.

– Ну, давай… попробуем встать, – Герман осторожно просунул руку под ее голову, а другой взял за плечо и помог ей сесть на кровати. – Молодец. Знаю, что все тело болит и голова как лодка в шторм, но нужно идти. Здесь нельзя оставаться. Пару дней отлежишься у меня, а потом пойдешь своей дорогой. Встаем… – прошептал ей Герман. – Простите, моя госпожа, но, возможно, у вас найдется платок, покрыть голову несчастной? Не хочу пугать прохожих ее внешним видом, – обратился к служанке Герман.

– Сейчас поищу… Вот! Я думаю, эта тряпица подойдет.

– Благодарю вас, – сказал Герман и вывел пострадавшую на улицу.

С моря дул сильный ветер принося с собой запахи соли, водорослей и горячего песка. На небе было ни облачка и солнце светило ярко.

– Сколько лет прожил в столице мира, но до сих пор поражаюсь контрасту его дневной и ночной жизни. Город похож на сердце человека, в нем и рай, и ад уживаются вместе, – сказал Герман, жмурясь на солнце. – Мы с тобой сегодня пойдем другой дорогой, я очень устал, и у меня не хватит сил отбивать тебя еще раз. Знаю, что идти тяжело, но нужно поторопиться у меня много дел.

Точильщик ножей вращал камень высекая искры из металла, водонос орал во все горло предлагая чистейшую воду “только что набранную из ручья”, продавец хвороста остановился перевести дух и присел на вязанку дров, мальчишки бегали друг за другом беззаботно смеясь, пожилая нянька куда-то сопровождала девицу на выданье, десяток латников в полном вооружении построившись по двое шли строем скорчив свирепые рожи, знатный человек в богатой одежде гордо восседал на цокающем подковами чистокровном скакуне, пастухи гнали уныло мычащее стадо коров на бойню, рабы несли зашторенный паланкин, кухарка поставив наполненную овощами корзину на голову спешила на кухню, высоко в лучезарном небе кружила стая голубей. Город жил обычной мирной жизнью.

– Твой наполненный серебром пояс у меня, я взял из него сумму необходимую для оплаты услуг лекаря. Откуда у тебя столько серебра и кто те люди, которые тебя избили? Ты похожа на служанку, стянувшую деньги у своей хозяйки. Так и было? Скажу тебе прямо, деньги ты больше не увидишь, но взамен я предложу тебе убежище, то есть – свой дом, на время достаточное… сама решишь, когда уйти. Почему ты молчишь? Язык у тебя цел. Хотя бы кивни, – женщина застонала и села на дорожную брусчатку. Герман оттащил ее к краю дороги и посадил у стены дома. – Давай отдохнем, но не долго, – Герман стоял спиной к стене, закрыл глаза и запрокинул голову. – Мне можно доверять, женщина, я не чудовище. Душа у меня замарана, но я не чудовище. Приставать к тебе не буду, предпочитаю иметь дело со шлюхами. Если ты не против, я буду называть тебя Апрелией.

Проходящая мимо женщина бросила несколько медных монет сидящей на земле Апрелии.

– Премного благодарны госпожа, здоровья вам и деткам вашим, – гнусавым голосом поблагодарил ее Герман – Может бросить собачью службу и податься в попрошайки, – сказал Герман поднимая с земли Апрелию.

– Что ты тут со своей бабой вытворяешь! А ну пошли отсюда! Положь деньги на место! – трое нищих отделились от паперти храма, стоявшего на противоположной стороне улицы. У самого крупного из них чудесным образом выросла нога и он, превратив увесистый костыль в дубину, пошел на Германа в сопровождаемый своими товарищами.

– А что такого? – удивился Герман опуская Апрелию на землю. – Ну попросил несколько медяков на корочку хлеба и глоток воды, что в этом такого? Я не знал, что это место уже намолено другими бедолагами. Сейчас мы уйдем.

– Я сейчас съезжу тебе по куполу, и ты услышишь такой колокольный звон, которого отродясь не слыхивал! Понял, нет!? – “одноногий” наступал на Германа примериваясь к удару костылем.

– Я все понял, – сказал Герман. – Кроме этих двух медных оболов, готов поделиться с вами серебряной монетой. Я честно ее заработал двумя кварталами выше по этой улице, спев жалостливую песню о любви и разлуке. К большому моему сожалению я не кастрат, иначе мой голос был бы настолько прекрасен, что и не передать словами. Держите, ребята, – сказал Герман и бросил “одноногому” серебро, которое тот проворно схватил на лету выронив при этом костыль.

Невдалеке послышался мелодичный звон колокольчиков закрепленных на остроконечных красных войлочных шапках глашатаев, доносивших народу сообщения о новых указах василевса. Их плащи были сшиты из лоскутков ярких тканей и выделяли их из толпы.

– Указ божественного солнцеликого василевса Гераклия Вулгароктона на время военной опасности пришедшей с запада касается воинов всех видов войск и ополченцев набранных в столице мира, нашем великом городе, и за его пределами. Перебежчиков к врагу, если таковых удастся вернуть, подвергать пыткам и отдавать на растерзание зверям; утративших или продавших свое оружие карать распятием на столбе; невыполняющих приказ полководца, даже если невыполнение приказа привело к удачным последствиям, отдавать на растерзание зверям; призывающих к открытому восстанию или бунту, сжигать во чреве медного быка; оставивших вверенный им пост бить палками до смерти; начальников расхищающих вверенное им военное имущество сжигать во чреве медного быка, – кричали глашатаи хором, перекрывая шум толпы. – Всем жителям столицы мира иметь вид радостный и довольный, – глашатаи двигались в толпе без остановки, как корабль с раздутым парусом по волнам.

– Ну что, ребята, договорились? – спросил Герман у “нищих”, когда глашатаи скрылись в толпе.

– Ладно, певец, – ответил “одноногий”, – катись, и дурочку с тряпкой на голове не забудь.

– Благодарю вас, господа, – ответил Герман согнувшись в глубоком поклоне, разгибаясь он поднял с земли Апрелию и потащил ее в толпу.

– Интересно, что наш божественный василевс своей непостижимой, для нас смертных, мудростью приравнял расхищающих имперское имущество к подстрекающим к бунту. Скоро бездонное чрево медного быка насытится, – сказал Апрелии Герман. – А я продолжаю тратить твое серебро на благие дела. Фемел поступил бы иначе. Ты его не помнишь. Когда он тащил тебя к лекарю на своей спине, ты была без сознания. Так вот, он поступил бы как варвар с северных земель находящихся за пределами границ империи. Они там хватаются за меч по малейшему поводу. У него эта особенность его душевного устройства чувствуется на расстоянии и внушает страх окружающим. Люди чувствуют, что он может легко воткнуть в них нож и провернуть его в ране и предпочитают не связываться с ним. А я… мне такое не по нутру. Предпочитаю откупиться.

На перевернутой вверх дном пустой пивной бочке сидел вербовщик, свесив тонкие ножки круглый, как бычий пузырь, с красной свекольной рожей и зазывал вступить в имперские войска, ради любви к родине и трехразовой мясной похлебки с чесноком. Желающих расстаться с жизнью было немного, но имена тех, кто пожелал это сделать, он записывал на вощеных табличках остро заточенным стилосом.

– Подходите сограждане, записывайтесь сами и приводите с собой друзей! Умереть за империю и нашего солнцеподобного василевса, это честь для ромея! Гарантированное трехразовое питание и денежное довольствие помогут вам выбраться из нищеты, рассчитаться с долгами, обеспечить будущее детей. Жена больше не будет грызть вас острыми словами, теща больше не будет отравлять своим ядовитым языком вашу печень, дети больше не будут смотреть на вас голодными глазами, плакать и говорить: «Папа, папа, дай хлеба!»», – орал вербовщик.

– Простите, уважаемый, – обратился к вербовщику проходящий мимо Герман, – а какого размера денежное довольствие?

– Записывайся, друг! – заорал вербовщик несмотря на то, что Герман стоял рядом. – Записывайся, и ты получишь достаточно денег, чтобы нанять лучших докторов и поставить свою бабу на ноги, я вижу, она у тебя припадочная!

– Не могли бы вы озвучить точную сумму, – не сдавался Герман.

– Да что тебе это довольствие!? – уворачивался вербовщик. – Главное – это добыча! А добыча будет знатная! Там же графы и бароны, и всякие прочие с титулами и слугами! У них даже оруженосцы ходят в расшитых жемчугом одеждах. Кошельки набиты золотом, доспехи и оружие украшены драгоценными камнями! Я бы и сам записался в войско, но здоровье не позволяет. Колени подводят. Записывайся, не пожалеешь.

– Хорошо, – легко согласился Герман, – только бабу свою домой отведу.

– Давай, давай, на долго не откладывай! Свободных мест в строю осталось мало! – орал вербовщик вслед скрывшемуся в толпе Герману.

– Вот мое скромное жилище, – сказал Герман, спустившись в полуподвальное помещение и усадив Апрелию на кровать. В неярком свете маленькой свечи комната Германа выглядела бедно, но уютно. Если бы он зажег несколько больших свечей, то можно было бы увидеть многолетнюю паутину, развешенную по углам трудолюбивыми пауками; черный лоснящийся от сажи потолок; пространство около закопченного очага было усеяно мелкими веточками и щепой разлетавшимися в разные стороны при рубке хвороста; стены приобрели серый, с желтоватым отливом, цвет; кое-где распустилась плесень. В небольшом деревянном бочонке с водой резвились личинки комара; на столе в давно немытой посуде догнивали остатки пищи; внутри стен, в сложных лабиринтах нор, копошились мыши; запах золы из очага смешивался с запахом испражнений из ведра, стоявшего у входа.

– Попрошу солому у хозяина дома и буду спать на полу, а ты, Апрелия, на моей кровати. Давненько в моей комнате не было женщин. Если бы не твое лицо, в данный момент похожее на спелую сливу, тебя можно было бы назвать идеальной женщиной, молчаливой и покорной, мечтой каждого мужчины. Живу, вот, в подвале дома, но мне здесь уютно, как младенцу во чреве матери. Правда, на освещение уходит уйма средств, окон нет. Зато не дует. И никто не заглядывает с улицы из праздного любопытства.

В дверь сильно постучали.

– Открывай, я видел, как ты заходил. Нет смысла прятаться за этой хлипкой дверью. Окон у тебя нет, сбежать ты не сможешь.

Герман тихо подошел к двери и приложил к ней ухо.

– Я слышу, как ты дышишь. Хватит этих игр.

Герман открыл дверь, на пороге стоял высокий человек с хищным крючковатым носом.

– Здравствуй, Фома, – поздоровался Герман. Высокий кивнул и потеснив Германа вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

– Я вижу, ты не один, – сказал Фома.

– Да, не один.

– Это ты так её отделал?

– Нет, я женщин не бью.

– Не бьешь? Я всегда считал тебя странным. Впрочем, может быть ты и прав. Тебе действительно нельзя бить женщин, – сказал Фома, осматриваясь по сторонам. – Затащить в такую нору хотя бы одну из них – это уже большая удача. Но я пришел к тебе не ради разговоров о слабых мира сего. Где мои деньги, Герман? Ты должен был отдать долг семь дней назад. Не отдал. Вынудил меня идти через весь город. С друзьями так не поступают.

– Не знал, что мы – друзья.

– А как еще назвать человека, который потакает твоим слабостям? Тебе и таким как ты, нравится делать ставки на ипподроме. Но у вас на это нет денег. Я понимаю и не осуждаю. Я, как настоящий друг, всегда приду на помощь и не скажу лишнего слова. Ты проигрался в пух и прах, но тебе нужны деньги на еще одну ставку, пожалуйста. Возьми, дорогой друг. Возьми, но вовремя отдай. Может быть я беру с вас большой процент? Нет. Пару монет сверху и мне достаточно. Некрасиво так поступать со своими друзьями. И то, что ты “многоглазый” не дает тебе никаких привилегий, наоборот, ты должен особенно тщательно контролировать свое поведение. Да, да, я знаю, где ты служишь.

– Если бы ты не знал, кто я, разговаривал бы не так вежливо.

– В иных случаях мои ребята вывозят должника в море на лодке, если погода позволяет, и макают головой в пенную волну.

– Вот твои деньги, – Герман расстегнул под одеждой пояс с серебром и передал его Фоме.

– Почему раньше не отдал? – спросил Фома, покачивая пояс на ладони, пытаясь по его весу определить количество серебра в нем.

– Эти монеты приплыли ко мне не так давно.

– Мне нужно пересчитать.

– Присаживайся за стол, – сказал Герман и сдвинул грязную посуду на другой край стола.

– Как ты живешь в таких условиях? Впрочем, с такими долгами… – открыв клапана карманов пояса Фома высыпал горкой серебряные монеты на стол и начал сосредоточенно составлять из них столбики по десять монет.

– Фома, к тебе есть несколько вопросов.

Фома вопросительно кивнул головой, не отрывая глаз от серебра.

– Ты что-нибудь слышал об убийстве в “Хрустящей корочке”?

– Вопрос не по адресу, – отозвался Фома с подозрением взглянув на Апрелию, молча сидящую на кровати. – Я не барабанщик.

– Фома, я тебя уважаю и не предлагаю тебе барабанить. Это…

– Ты, наверное, хочешь предложить мне барабанить не на постоянной основе, а, так сказать, разово, – сказал Фома, продолжая подсчитывать деньги. – За моей спиной меня называют Четверодневный. А знаешь почему? Меня так называют в честь Лазаря Четверодневного. Того самого, которого воскресил наш Господь. Тот, который четыре дня был мертв, а потом воскрес. Но не в том суть, что он был мертв, а потом воскрес, а в том, что после своего воскресения, он никому не рассказал, что с ним происходило на том свете. Может быть ты не заметил, что я пришел к тебе один для серьезного разговора, а ты сидишь здесь с какой-то бабой и задаешь мне странные вопросы. Кто она такая?

– Ночью я отбил ее у толпы, избивавшей ее ногами. На ней был этот пояс с серебром. Я взял его в качестве платы за убежище. Поживет у меня, пока не придет в себя. Кто она такая – мне неизвестно. Я не слышал от нее ни единого слова.

– Немая что ли?

– Не знаю. Но они ее месили ногами так, что, наверняка, убили бы. Хорошо, что мы с Фемелом проходили мимо, а иначе, к утру образовался бы еще один труп.

– Кто их сейчас считает? Мертвецы появляются, как прорехи на хитоне нищего. Куда мы катимся… Между прочим, когда ты будешь оставлять ее одну, закрывай дверь на замок, а то эта рыбка может уплыть.

– А тебе что за печаль, уплывет она или нет?

– Ну, как же… Лицо ее придет в нормальный вид и можно будет опознать. Если она была донной рыбой, я могу ее знать. Ну, вот и все, подсчет окончен, и я вынужден тебя огорчить, здесь только одна треть от твоего долга, Герман. Что будем делать?

– Часть долга я отдал…

– Отдал.

– Мне кажется, я могу рассчитывать на рассрочку дней на пятнадцать. А какие могут быть варианты? Сейчас денег у меня больше нет, а убивать меня глупо. С мертвого долги не взыскать. Ты разумный человек, Фома.

– Моя власть держится на уважении. Если я буду прощать долги и подставлять правую щеку, мне отрежут голову, сделают из черепа чашу и будут пить за здоровье нового отца. То, что для монахов хорошо – для меня смерть. Но есть еще один вариант.

– Догадываюсь, какой.

– Вот именно. Ты работаешь на меня, отрабатываешь долг и затем, будешь получать жалование в три раза больше, чем получаешь у своего магистра. Что, мало? Хорошо, в четыре раза больше.

– В чем именно будет заключаться моя работа для тебя?

– Информация. Самое ценное в нашем адском мире – это информация. Я хочу знать то, что ты сообщаешь магистру. Ну, или камень на ноги и в море.

– Я маленькая шестеренка в механизме. Я, практически, ничего не знаю. Не говоря уже о том, что это очень скользкая тропинка. Если там, наверху, станет об этом известно…не только меня будут истязать до самой смерти, но и тебя, и всех твоих корешей, запытают до смерти. Я знаю, что за тобой около тысячи человек: воры, убийцы, попрошайки, грабители, шлюхи, скупщики краденого и прочее отребье. Тысяча – это очень много. Твои люди называют тебя Четверодневный, а в наших донесеньях ты проходишь под прозвищем “василевс затмения”. Ты можешь все это потерять из-за неразумной идеи проникнуть в канцелярию магистра.

– “Василевс затмения”?

– Когда солнце становится черным, из тени выходят такие как ты.

– Понятно. Будем считать, что положено начало нашего плодотворного сотрудничества. “василевс затмения” … Это плохо. “Василевс затмения”. Проклятие! Такая известность – это, мягко говоря, очень плохо для нашего дела. Быть незаметным – это вопрос выживания и, в тоже время для того, чтобы выжить приходится карабкаться наверх, резать глотки, подгребать под себя разрозненные шайки и вот… “Василевс затмения”. Поэтому, ты мне нужен, “многоглазый”. Рано или поздно власть начнет подметать улицы города железной метлой. Это неизбежно. Мне нужен человек, который заранее сможет предупредить, что за мной идут.

– С твоими возможностями ты можешь купить любого чиновника в столице мира, зачем я тебе?

– Могу. Взятки даю регулярно. Но это все не то. Чиновникам безразлично, кто будет стоять во главе пиратского корабля, я или кто-то другой. А мне, как ты понимаешь, не все равно. Давай выпьем и пожмем друг другу руки. Я принес с собой амфору крепкого пойла. Есть чем закусить?

– Черствый хлеб и немного овечьего сыра.

– Прекрасно. Замечательная закуска. Все эти гастрономические изыски не для меня, а вот хлеб с сыром то, что нужно. И кружка крепкого. Вышитая золотом одежда, броские украшения, драгоценные камни, породистые лошади, дворцы – все это мишура.

– Зачем же лезть на верх, если не тянет к роскоши?

– Если честно, я и сам не знаю, – Фома сломал сургучную печать горлышка амфоры и наполнил кружки вином.

– Приснился мне недавно сон, – сказал Фома, держа кружку в руке и задумчиво глядя в темноту комнаты, – и моя душа потеряла покой. Забавно. Какой-то сон… а на душе пакостно. Людей вокруг меня много, а поговорить о таких вещах не с кем. В нашей большой семье такие разговоры считают проявлением слабости.

– Какой сон? – спросил Герман, отпив из кружки обжигающую жидкость.

– Сон? Ах, да. Сон… Приснилось мне, что какие-то черномазые диктуют мне что-то, а я тщательно это записываю чернилами на пергаменте, а затем учу то, что они мне надиктовали. После этого я надел зимний плащ, меховую шапку и сапоги, и в сопровождении этих черных рож вышел из дома. И была у меня во сне одна ценная вещица. Я не помню, как она выглядела, но точно знаю, что она была очень ценной, а они ее у меня отобрали. И вот стою я перед выходом из дома в окружении черномазых, такой маленький беззащитный, а они все высокие, на голову выше меня, и уходить с ними из дома не хочется, но пришлось. Заставляют они меня.

– Забудь, сон – пустое дело.

– Не скажи… Умру я скоро, и черномазые заберут мою грешную душу. Такие понятные сны приходят оттуда, – Фома поднял кружку, как бы приветствуя небо, залпом выпил ее содержимое, скривился и занюхал рукавом своего хитона. – Хорошая штука, забористая. Да… чуть не забыл. Твои долговые расписки в надежном месте, и, если что, сам понимаешь… Давай продумаем, каким образом ты сможешь мне быстро сообщить об опасности со стороны властей.

– А где ты залег на дно?

– Ты бы еще спросил, где я храню общую казну. Поступим так: в гавани Феодосия есть харчевня “Морская свежесть”. Название не соответствует внутреннему виду, свежестью там не пахнет, но дело не в этом. Хозяина зовут Влас Кривой, у него один глаз смотрит туда, а другой сюда, в общем не перепутаешь. Скажешь ему: «скоро сон станет явью», а он передаст мне. Давай еще по одной. Наливай.

Глава 5

Над столицей мире зашло солнце, в харчевне “Гусиная печень” зажгли несколько больших масляных ламп. Поддев двузубой вилкой кусок рыбы в винном соусе Герман внимательно рассмотрел его со всех сторон, отправил в рот и начал медленно пережевывать.

– Когда перерезаешь горло, как бы аккуратно не орудовал ножом, а кровавых брызг не избежать, – сказал Фемел, зачерпнув деревянной ложкой белую фасоль, обжаренную с луком. – Следы крови можно смыть водой.

– А кровь как вынести?

– В кувшине. Или в нескольких кувшинах.

– Значит, у нас, на сегодняшний день, вернее ночь, двое подозреваемых: шлюха и водонос. Вот как это могло быть: разносчик воды поднялся на второй этаж постоялого двора, продал часть воды нескольким постояльцам, они, как раз, дали показания Черепахе, что покупали воду тем вечером, затем он спрятался в комнате, закрытой на ремонт. Их будущая жертва в сопровождении шлюхи с пьяными криками и смехом, то есть их было хорошо слышно, прошли в свою комнату, там они продолжили выпивать. Предположительно, в кружку жертвы было добавлено какое-то вещество, с помощью которого его отравили или усыпили. Водонос вышел из своего укрытия и помог шлюхе подвесить жертву вверх ногами. Потом они перерезали ему горло, спустили кровь в какой-то сосуд, замыли или затерли брызги крови, если они были, и, неизвестным нам способом, покинули постоялый двор.

– Звучит правдоподобно, – сказал Фемел.

– Хозяин постоялого двора Аполлоний умер во время пытки, ничего не рассказав.

– Как это… умер? – Фемел от удивления не донес ложку с фасолью до рта.

– Черепаха, этот лысый дурак, заигрался в свои игры и упустил Аполлония. Тот сбежал от своего мучителя туда, откуда достать его никак не получится. И унес свои тайны с собой. Но это половина беды. Вторая половина состоит в том, что эпарх города уже доложил о странных убийствах с кровопусканием туда… – Герман глазами показал на потолок харчевни, – и там… В общем, есть мнение, что все это связанно с колдовством. Человеческая кровь используется в черных обрядах. Хорошо, если колдовство будет направлено против опостылевшего мужа, а если захотят навести порчу на божественного василевса или христолюбивую василиссу? И там… повелели распутать это дело в кратчайшие сроки и наказать виновных смертью, – Герман говорил тихо, но не шептал. Шептать было нельзя. В большом зале харчевни, наметанным глазом, он заметил нескольких нотариев-скорописцев, подслушивающих разговоры, и скрытно, держа руки под столом, их записывающих. Шепот привлекал внимание. – По городу уже ходят нехорошие слухи, и, если мы найдем еще нескольких обескровленных трупов, а утаить это будет сложно, горожане быстро найдут виновных в бедствиях, обрушившихся на империю и город. Для начала, перебьют евреев и венецианцев, обвинив их в подорожании продуктов, падеже скота, нашествии врагов, распятии Христа, и, кто его знает, в чем еще. Потом начнут выковыривать брусчатку, снимать черепицу с крыш и бросать все это в солдат. И это на фоне стоящей, практически под стенами города, западной армии.

– Откуда ты знаешь о докладе эпарха туда? – спросил Фемел.

– Лягушка наквакала, – ответил Герман.

Из кухни слышалось шкворчание жарящихся на сковородах потрохов. Пьяный размеренный гомон в зале чередовался со взрывами хохота. За соседним столом играли на деньги в кости. В дальнем темном углу кого-то неторопливо били.

– Несколько дней назад ограбили большой мучной склад в порту. С помощью нескольких больших лодок в течение ночи перевезли мешки с мукой на галеру и, нырнув в туман, исчезли, – сказал Фемел.

– Это только начало, – сказал Герман, отпил тощего вина из кружки и сплюнул на земляной пол, устланной гнилой соломой.

– В тебе сидит нечистый! Ты проклят! И ты проклят! И ты! И ты! Дети сатаны! Исчадия ада! Вы все одержимы! – возле прилавка на полу сидел известный в городе и далеко за его пределами юродивый по имени Власий. Хозяин харчевни пригласил его торговать вареными бобами. Несмотря на то, что большую часть бобов Власий съедал сам или раздавал бесплатно всем желающим, хозяин харчевни не прогонял его. На юродивого приходили посмотреть, спросить совета, взять благословения, а за одно пропустить кружку вина. – Этот город проклят, и вы все вместе с ним! Скоро раздадутся крики ужаса и мольбы, чтобы горы обрушились и покрыли вас, чтобы море нахлынуло и поглотило вас, только бы прекратились ваши мучения! Покайтесь пока не поздно! Обратитесь ко Господу! – Власий замолчал и начал чесать спину о деревянную стенку прилавка.

– Скажи нам слово истины, отец Власий, – раздались пьяные голоса, – давай, не стесняйся!

– Божественный василевс… божественный василевс… – ворчал Власий, обгрызая грязные ногти. – Он отец наш, а мы дети его! Дети отвечают за грехи отцов! Отвечают, я вам говорю! Мы страдаем за грехи отца нашего, божественного василевса! И ты отвечаешь! И ты! И ты! Божественный василевс развелся и женился во второй раз! Не было такого от сотворения мира, чтобы василевс грешил, а народ не постигла кара!

– Вот уже и честь василевса затронули, – сказал Герман, осматривая плохо освещенное помещение харчевни.

Юродивого слушали. Опасные развлечения опьяняли сильнее вина. Марание достоинства василевса наказывалось смертной казнью после длительной пытки. Не донесшие об этом преступлении приравнивались к соучастникам.

– Отец Власий, – пробасил хозяин харчевни из-за прилавка, – прошу тебя, не трогай василевса. Ты навлечешь на нас беду. Лучше расскажи нам что-нибудь утешительное и душеспасительное.

– Не мешай ему, хозяин, – пьяно брызжа слюной заорал один из посетителей. – Пусть еще скажет.

– Это кто там пищит? – хозяин харчевни очень быстро приходил в бешенство, а тяжесть его большого волосатого кулака была хорошо известна среди посетителей. – А я вот сейчас тебе передние зубы выбью, чтобы тебе пищать было удобнее!

– Ты не прав, хозяин, – продолжал упорствовать пьяный, – пусть святой человек говорит. Если он замолчит, тогда камни заговорят.

Выйдя из-за прилавка, хозяин харчевни за шиворот выволок на улицу перебравшего посетителя, вернулся обратно и занял свое место за прилавком.

Власий выбирал вшей из грязного хитона, количеством прорех похожего на рыболовную сеть, давил их и приговаривал: «Жирные трещат громче, тощие – тише… жирные трещат громче, тощие – тише».

– Он, случайно, не в нашем ведомстве работает? – спросил Фемел у Германа, кивнув на юродивого.

– Скольких ты видишь? – спросил Герман.

– Кого? – не понял Фемел.

– Соглядатаев.

– Одного. Вон тот, с повязкой на глазу. Все время держит обе руки под столом. На ощупь записывает, – ответил Фемел.

– А я вижу еще одного. Ничего не пишет. Наверное, память тренированная. Запишет позже.

– Как ты его определил? – спросил Фемел.

– Я часто здесь бываю и постоянно его вижу. Мне кажется, он не озабочен добыванием денег на еду и вино, проводит здесь дни напролет.

Позвякивая чешуйчатыми доспехами, в зал вошли шестеро солдат.

– Налей-ка нам вина, добрый хозяин, – сказал пентарх, – за счет заведения.

Хозяин скривился, но взял деревянный черпак и разлил вино из дубовой бочки в большие глиняные кружки.

– Лей полнее, не скупись, – сказал пентарх, наблюдая за хозяином. – Потом дольешь в бочку воды. Она у тебя волшебная, а, хозяин? Сколько не черпай, а вина меньше не становится, – солдаты рассмеялись, а пентарх хлопнул хозяина по плечу.

Ничего не ответив, хозяин харчевни поставил кружки с вином перед солдатами.

– А что, отец, – обратился пентарх к юродивому, – отсыпишь нам бобов на закуску? Они у тебя свежие? У меня брюхо ноет со вчерашнего дня. Если не свежие, то не надо.

– Кушай, хороший мой. Свежие, самые свежие, – ласково ответил Власий и наложил полную миску бобов, черпая их грязной рукой. – Ешь, пей, ничего не бойся! А придет время, дерись, как лев, защищающий своих львят. А вы, исчадия ада! Тоже хотите моих бобов? – Власий зачерпнул в ведре с бобами и размахнулся, желая бросить их в сидящих за ближайшим к нему столом, но внезапно передумал, пошел между рядами, насыпая бобы в тарелки посетителей, не обращая внимание на протесты некоторых из них, приговаривая: «Господь посылает дождь на праведных и не праведных. Ешьте, ешьте».

– За здоровье василевса! – пентарх поднял кружку с вином. – Великого теоретика войны! – Выпив вино в три глотка, пентарх с силой ударил кружкой о прилавок. – Повтори, хозяин! Давайте выпьем за новую жену василевса! Пусть ему на этот раз повезет. Он правильно сделал, что отправил первую, благочестивую, в монастырь. Благочестивая жена – это мученический венец для мужа. Если она начинает поститься, то голодать будет вся семья. Если благочестивая жена начинает молиться, то колени будут стерты и лбы разбиты у всей семьи. Мужу благочестивой жены можно отрезать свой член и повесить его на гвоздик, он ему больше не понадобится. Место ангелов на небесах, а не на брачных ложах. Надеюсь, на этот раз василевсу повезет! – слова пентарха сопровождались взрывами пьяного хохота. – Если бы за соблазнение монашек не карали так строго, я бы спал только с ними. А знаешь, почему? – пентарх подмигнул хозяину харчевни.

– Почему?

– Они все только и думают о том, как нарушить обет безбрачия и отдавались бы мне как в последний раз! – также быстро опустошив кружку, пентарх грохнул ею о прилавок. – Повтори, хозяин! У тебя лицо такое же кислое, как твое вино. Чего грустишь?

– Понятно, чего… – наливая вино ответил хозяин. – Продуктам цены не сложишь, а вы, господин, и ваши товарищи за вино не платите. Да и отец Власий сегодня особенно щедро бобы раздает, – ответил хозяин и быстро глянул на Власия, не услышал бы.

– Не думай о завтрашнем дне. Сегодня жив и слава Богу или у тебя большие планы на будущее? Если да, то напрасно. Живи днем сегодняшним, а то, не ровен час, ворвутся в город и утопят тебя в бочке кислого вина. А что? Хорошая смерть! Ты, главное, прежде чем захлебнуться, постарайся выпить как можно больше. А ты почему не смеешься? – спросил пентарх у человека с повязкой на глазу. – Все пьют и веселятся. В твоей кружке пойло все стоит и стоит. Пока я говорил, мухи, ползающие по краю твоей кружки, выпили из нее больше, чем ты.

– Я, мой добрый господин, – с дрожью в голосе ответил человек с повязкой на глазу, при этом его желтое сморщенное лицо сморщилось еще больше, – пью как все. Просто я, слушая вас, отвлекся от этого дела. Вы изволили смешно шутить, мой добрый господин.

– А ну-ка иди сюда сморчок, – пентарх грозно сдвинул брови и разбил кружку об пол. – Подойди, тебе говорят! Если я к тебе подойду, будет хуже.

Человек с повязкой на глазу встал из-за стола и семеня мелкими шажочками, пошел к пентарху, но остановился на достаточно безопасном расстоянии.

– А ну-ка, покажи мне свои руки, сморчок.

– Руки, как руки, мой добрый господин… – пробормотал человек с повязкой на глазу и показал пентарху свои ничем не примечательные руки.

– А ну-ка! – пентарх схватил правую руку человека с повязкой на глазу, поднес ее открытой ладонью к своему носу и с шумом втянул ноздрями воздух. – А ну-ка, а ну-ка… понятно! А чем ты зарабатываешь на жизнь, сморчок?

– Работаю на бойне, мой добрый господин, доставляю разделанные туши в мясные лавки. Если я чем-нибудь прогневал вас, мой добрый господин, прошу простить недостойного и жалкого человека, ничтожного и мелкого, как черная блоха.

– Ага! Возишь мясо!? А почему у тебя руки пахнут воском? Часто пишешь на вощенных табличках? А ну-ка, ребята, возьмите его за ноги и вытряхните из него все дерьмо!

Один из солдат двинул кулаком человека с повязкой на глазу в живот, а двое других схватили его за лодыжки и вздернули вверх так, что, взлетая, он разбил нос об пол и пронзительно завыл. Из складок его одежды выпал железный стилос, три вощенных таблички исписанных мелким почерком и несколько серебряных монет.

– Этим стилосом ты забиваешь скот на бойне? Или с его помощью отправляешь на убой двуногих овец? – пентарх наступил каблуком сапога на тыльную сторону ладони человека с повязкой на глазу, упиравшегося руками в пол. – Нет, пожалуй, я не буду ломать твою руку. Она тебе еще пригодиться на городской стене, там ты с мечом в руке сможешь доказать верность империи и божественном василевсу.

– Пощады! Пощады! – извиваясь, кричал человек с повязкой на глазу, в безуспешных попытках вырваться из рук двух огромных солдат. – Это ошибка!

– Разорвать его как лягушку! Вспороть ему брюхо стилосом! Повесить как Иуду!

Два десятка глоток на перебой предлагали различные способы умерщвления пойманного нотария-скорописца.

– Я сказал, нет! – гаркнул привыкший командовать пентарх, перекрыв своим голосом крики толпы. – Этот желтый сморчок умрет как мужчина, в бою, искупив все свои грехи! Тебе, писатель, вместо железного стилоса, я дам железный меч, и ты, если сможешь, распишешь им рожи врагов, карабкающихся на городскую стену. Не каждому иуде выпадает такая честь.

– Это большая ошибка, добрый господин, – хватая воздух ртом как рыба, хрипел соглядатай. От прилившей к голове крови его лицо стало багровым. – Пощады… смилуйся…

– Отпустите эту крысу, а то она подохнет раньше времени, – распорядился пентарх.

Рухнув на пол, нотарий-скорописец и не думал подниматься. Икая и сморкаясь кровью, он хватал ноги пентарха и покрывал его сапоги поцелуями.

– Тьфу ты, какая мерзость! Лучше бы тебя мать в детстве в кувшине утопила. Нечего тебе делать на городской стене. – пентарх потянул меч из ножен.

Власий, молча наблюдавший за происходящим, вдруг бросился к извивавшемуся на полу соглядатаю, схватил его правую руку и прижал к своей груди.

– Что ты делаешь, отец Власий? – меч пентарха скользнул обратно в ножны.

– Он этой рукой отправлял грешников в Царствие Небесное! Как зовут тебя?

– Василиск, – ответил плачущий соглядатай.

– Я буду молиться за тебя, Василиск, а ты молись за меня и спасемся. Оставь его в покое, воин. Он орудие в руках промысла Божия.

– Если я не заберу его на стену или не порешу прямо здесь, он и дальше будет пакостить, в этом я не сомневаюсь. Твои слова мне непонятны…, но пусть будет, как ты хочешь. Живи, слизняк, и копти небо дальше, но я, все же, подстрахуюсь. Какой рукой ты пишешь доносы?

Предчувствуя неладное, Василиск попытался спрятаться за спину Власия, но пентарх был быстрее. Схватив правую руку Василиска, он заломил ее до хруста. Коротко вскрикнув, соглядатай потерял сознание.

– Так его! Поделом! – орали пьяные глотки. – Сбрось его со стены на копья западных варваров! Пролей его сучью кровь.

– Стоило бы отрубить ему руку, но пусть будет так, как просишь ты, отец Власий. Не держи зла, радушный хозяин. Увидимся на том свете, Василиск. Уходим! – бряцая доспехами солдаты вышли из харчевни.

– Пошли, – Герман стукнул Фемела кулаком в бок. – Хозяин, если ты не против, я выброшу эту падаль за двери твоей гостеприимной харчевни, чтобы он своим видом не портил аппетит честным гражданам. Эй, друг, как тебя зовут? – обратился Герман к своему напарнику.

– Фемел. Меня зовут Фемел.

– Помоги мне, Фемел, вытащить эту мерзость на улицу, и пусть бродячие псы залижут его раны.

– Сделайте одолжение, оттащите его подальше, – согласился хозяин харчевни.

Воздух снаружи показался необычайно свежим.

– Куда потащим? – спросил Фемел.

– Прочь отсюда! Угораздило же его… Не в меру умный пентарх. Интересно, как его имя?

– Наши сумеют его опознать, – ответил Фемел. – Почему он так дерзко себя вел? Калечить соглядатая в открытую, на глазах толпы…

– Наверное, он уже мысленно умер. И это сделало его бесстрашным и… опасным. Постой, поменяемся местами, рука затекла. Свернем в переулок потемнее, – сказал Герман, – придется оказать ему помощь, как его… Василиску. Второй, который не записывал, остался цел. Знаешь, Фемел, у меня появилось стойкое ощущение, что я лошадь, вращающая жернов, хожу по кругу. Совсем недавно мы с тобой тащили избитую женщину, а сегодня вот этого… Между прочим, я привел ее к себе домой. На некоторое время…

– Кого? – не понял Фемел.

– Ту, которую мы с тобой принесли к лекарю. Ее зовут Апрелия. Но этого я к себе домой не понесу. Может быть к тебе?

– Этого еще не хватало! – не понял шутки Фемел. – И та женщина… Ты же ничего о ней не знаешь. Как можно совершенно незнакомого человека привести к себе домой и оставить там без всякого надзора.

– Если ты намекаешь, что она воровка, то для меня это не опасно. Что у меня можно украсть?

– Может быть она умалишенная, устроит пожар, и все сгорит дотла.

– Давай остановимся здесь. Разрежь ножом его плащ на две половины. Кость из его руки не торчит. Можно привязать одной частью плаща его руку к телу, а вторую часть плаща свернуть и положить под голову. Будем надеяться, что у него счастливая судьба.

– Напрасно мы оставили вощеные таблички в харчевне. Их растопчут или сожгут, – сказал Фемел, разрезая груботканый плащ Василиска.

– Я так не думаю. В этом городе каждый хозяин харчевни работает на магистра. Только поэтому он позволил нам унести этого, как сказал пентарх – писателя, с собой. Ставлю на кон десять золотых, что хозяин харчевни понял, кто мы такие и таблички он сохранит.

– А Власий?

– А что Власий?

– Он тоже работает на магистра?

– Ты задаешь этот вопрос, потому что он спас Василиска, соглядатая и предателя, втиравшегося в доверие к сотрапезникам, преломлявшим с ними хлеб, наводящим на запрещенные темы, а затем писавшим на них доносы? Видишь ли, Фемел, пентарх, глядя на мир с крепостной башни считает, что зло должно быть наказано немедленно, он уже и меч потянул из ножен, а с колокольни Власия, нужно дать грешнику шанс на покаяние. Если Василиска убить сейчас, в этом состоянии, его душа, наверное, попадет в ад. Власий смотрит на окружающий мир с точки зрения вечности. Если власть когда-нибудь дерзнет отдать такого как Власий на съедение Черепахе, тогда стены города не устоят перед западными варварами. Рухнут от рева их труб и грохота барабанов, и все мы погибнем. Благодаря таким как отец Власий столица мира стоит, а из-за таких как Василиск, армия запада приближается к его стенам.

– А мы с тобой, по-твоему, где? – спросил Фемел подложив под голову Василиска кусок свернутой ткани, – кому мы служим?

– Кому мы служим… Когда империю шатает, в образовавшиеся разломы лезут демоны, а мы, по мере сил, боремся с ними. Но методы наши похожи на демонические. И ты, и я, и Василиск растем на одном дереве.

– Ты много пьешь, совсем раскис. Это может плохо кончится для тебя. Магистр терпеть не может слабых и сломленных.

– А ты отбарабань ему на меня.

– Меня зовут не Василиск. Я Фемел и тебе об этом хорошо известно.

– Да, известно. Что-то долго он не приходит в себя. Жив он там?

– Сердце бьется.

– Очень уж у него приметная внешность для нотария-скорописца. Эта нелепая повязка, желтое сморщенное лицо. Такие как он должны выглядеть как стертые монеты. Карьера Василиска подошла к концу. Ничего другого делать он, скорее всего, не умеет, опустится на самое дно, пополнит ряды нищенствующих, и умрет или от голода, или от какой-нибудь болезни, или от ножа конкурента-попрошайки. Прощай, Василиск, мы постараемся забыть тебя, как можно скорее.

Глава 6

В камине уютно потрескивали дубовые поленья, острые языки желтого пламени поднимались, опадали, колыхались, как гребни на спине азиатского дракона. Огромный пес растянулся на полу перед камином. Во сне он охранял отару белоснежных овец, чутко прислушивался и принюхивался, нет ли поблизости волка или шакала. Лапы и хвост спящего пса подрагивали, пасть щерилась в оскале. Множество горящих свечей, стоящих на потолочной серебряной люстре и серебряных подсвечниках, прикрепленных к стенам, освещали небольшую комнату как днем, наполняя ее запахом воска. На темно-красных стенах, яркими красками, искусный художник изобразил сцены охоты: к мирно пасущемуся благородному оленю, с большими ветвистыми рогами, подбирался, пригибаясь к земле, пятнистый барс; охотник выпустил стрелу из лука, и уже успел наложить на тетиву другую, метя в вожака стаи диких гусей; разъяренный вепрь, низко наклонив большую косматую голову, угрожает большими клыками двум волкам со вздыбленной шерстью на загривках; вставший на задние лапы бурый медведь нависает над охотником целящимся коротким копьем в медвежье сердце. Мраморная облицовка пола обрамляла мозаичное изображение падающего на добычу орла над двумя скрещенными кинжалами. На резном кресле из черного дерева лицом к камину сидел эпарх столицы мира Стилиан, худощавый человек среднего роста, в его холодных голубых глазах отражались языки пламени. Много лет назад, после смерти родителей, которых унесла черная болезнь, он остро ощутил, что стал на два шага ближе к бездонной пропасти. Последние дни у него появилось схожее чувство. Огромный дом, красивые обнаженные женщины в подаренных им драгоценностях, пять чистокровных лошадей в стойлах собственной конюшни, изящная мебель из ценных пород дерева, блюда, приготовленные личным поваром, одним из лучших поваров столицы мира, – все это было привычно и естественно, как восход солнца на востоке. И самое важное в иерархии его ценностей, это, практически, безграничная власть третьего, по значимости, человека во властной вертикали столицы мира. Все это подходило к концу.

– Были катастрофически подняты цены на все продукты питания, кроме рыбы. Рыба тоже подорожала, но не так сильно, – докладывал о положении дел в городе магистр оффиций Константин, стоя в нескольких шагах от сидящего перед камином эпарха. – Но более всего выросла стоимость пшеницы и ячменя, которые являются продуктами питания длительного хранения. Жители столицы стараются запастись зерном на случай длительной осады города. Если в приказном порядке заставить торговцев снизить цены, это может привезти к исчезновению продуктов питания с прилавков, рынки города опустеют. В конечном итоге это приведет к погромам, самовольному вскрытию лавок и складов, в том числе принадлежащих империи, массовому хищению и порче имущества. Уже произошло несколько случаев, когда вскрывали склады и похищали, например, муку, но, повторюсь, такие случаи пока не носят массовый характер. По агентурным данным, в этом преступлении замешаны люди Фомы по прозвищу “василевс затмения”. Похищенные продукты питания, впоследствии были проданы на рынках города. Подавляющее большинство жителей города, пока не страдают от голода, но те граждане, которые уже сейчас голодают, могут стать источником, или, я бы сказал, плодородной почвой, для появления и развития различных заболеваний, в том числе заразных. Голод и болезни всегда идут рука об руку. Настроения в обществе не внушают оптимизма. Причину постигшей нас военной неудачи на поле боя и последовавшее за этим отступление армии, жители связывают с образом жизни знати, далеким от, скажем так, христианских идеалов. В церквях и монастырях столицы мира наблюдается массовое мироточение и истечение крови из икон и мощей святых. Священники, настоятели монастырей и епископы, с амвонов внушают прихожанам, что народу необходимо покаяться и очиститься от грехов и тогда Господь, одним словом своим, обратит поражение в победу. Священник храма, освященного в честь великомученицы Татианы, проповедовавший прихожанам, что Господь не всегда с победителями, и что Небесный Град важнее земной столицы мира, уже задержан. Гарнизон города достаточен и пополняется новобранцами, хотя и не так массово, как хотелось бы. Имеется существенная нехватка кольчуг, латных доспехов, шлемов, мечей и наконечников стрел. К большому сожалению, кузнецы города не смогут устранить нехватку этих важных видов вооружения из-за отсутствия необходимого сырья. К нашему счастью, в подземных арсеналах, есть существенный запас Белого огня, но не хватает больших катапульт, необходимых для метания кувшинов с этой субстанцией через стены города во вражеские порядки. Эвакуация пригорода идет с большой задержкой, и, можно сказать, беспорядочно. Большая часть жителей пригорода, вместе с имуществом, переправляется через пролив на азиатскую территорию империи. Постоянно происходят стычки коренных жителей столицы мира с беженцами с западных окраин, в особенности с обитателями горных районов, уклад жизни которых крайне отличается от привычного горожанам образа жизни. Самое важное, это запасы воды в подземных водохранилищах, пополняемых с помощью акведуков. Без достаточных запасов пресной воды город падет за считанные недели. Так как осенью и зимой выпало недостаточно осадков и реки питающие акведуки обмелели, уровень воды в подземных хранилищах снизился до минимально допустимого. Уровень воды в городских колодцах так же упал. Определенные вопросы есть и к городским укреплениям. Стены, воздвигнутые сотни лет назад, крепки и надежны. Построенные в период правления здравствующего василевса, местами покрылись сетью крупных трещин. Расследование показало, что это произошло в следствии проседания фундамента стен, низкого качества кирпича и раствора. Подрядчики, производившие работы на этих участках стен, арестованы, подвергнуты пыткам и дают признательные показания.

Эпарх столицы мира быстро встал и подошел к докладчику.

– Магистр, – сказал Стилиан, – укрепим стены телами подрядчиков, замуруйте их живьем.

– Будет сделано, – ответил магистр с поклоном.

– Что слышно о западных варварах и нашем войске, конном и пешем?

– Наши войска разбиты под Адрианополем и отступают. По какой-от причине преследования не было, что позволило таксиархам остановить бегство в нескольких милях от поля битвы, но обоз пришлось оставить на разграбление и, таким образом, удалось задержать западное войско. Что касается нашего флота, то большая часть галер была потоплена небывалым, для этого времени года, штормом, прежде чем встретилась с вражескими кораблями. Во избежание полного разгрома оставшиеся галеры отошли в пролив Витого рога. Предотвратить высадку на нашем берегу вражеских войск, идущих на кораблях, мы не сможем. Остановить вражеские войска, идущие пешим порядком, нам нечем. Враги достигнут стен столицы мира.

– Выход только один, дать бой на городских стенах и выдержать длительную осаду, – эпарх, с задумчивым видом подошел к открытому узкому окну кабинета. От высокого каменного забора, ограждавшего дом и апельсиновый сад, вниз по крутому склону холма и дальше, по долине, до городской стены расстилалось покрывало коричневых черепичных крыш, неказистых домов, городской бедноты и рабочего люда. За городской стеной поблескивала под лучами солнца морская гладь. – Если они захватят столицу мира, мы все потеряем. Вы это понимаете, магистр?

– Понимаю.

– А в Большом дворце не понимают. Неожиданно выяснилось, что войска, хорошо идущие строем на параде, и войска, хорошо бьющие врага, это не всегда одни и те же войска. К большому удивлению оказалось, что если красть слишком много на строительстве, то фундамент и стены покрываются трещинами и не могут выдержать ударов камнеметных механизмов. Да… – эпарх на какое-то время замолчал, продолжая смотреть в окно на крыши домов.

– Разрешите продолжить, – напомнил о себе магистр.

– Продолжайте.

– Беженцев с западных окраин не так много, как могло бы быть при подобных обстоятельствах. Западные варвары отбирают все самое ценное, бесчестят понравившихся им женщин, но, практически, не проливают крови местного населения. Предпочитают звонкую монету бессмысленным убийствам. Отбирают у одних, продавая, порой за бесценок, другим. Продают, надеясь на небывалый куш, после захвата столицы мира. Многим из подданных империи на западных окраинах выгоден такой порядок вещей. Там ожидают, если погибнет столица мира, послабления налоговых сборов и раздачу пахотных земель.

– Интересно…

– Полностью с вами согласен. Еще одной особенностью западных варваров является почти полное пренебрежение предметами искусства. Вернее… они их очень ценят, но, прежде всего, как источник цветных и драгоценных металлов. Древние бронзовые статуи, украшавшие центральную площадь Адрианополя, переплавили, и отчеканили монеты. Эта же участь постигла, например, серебряные и золотые чаши для причастия из ограбленных монастырей и церквей. Их расплавили, предварительно вынув из оправ драгоценные камни и отчеканили монеты. Имеют огромную ценность для западных варваров мощи святых. Они их отправляют в Рим, там разделяют на маленькие, я бы даже сказал, еле заметные части и продают всем желающим с большой выгодой для себя.

– Образно говоря, они из мощей святых чеканят монеты. Да… Я думаю, что надежды некоторых наших подданных на снижение налогового бремени и раздачу пахотных земель, при утверждении здесь власти Рима и всяких западных проходимцев, не обоснованы, – сказал эпарх и выпятил нижнюю губу.

– Полностью с вами согласен, эпарх. Народ темен и верит в древнюю глупость: что не делается, все к лучшему.

– Магистр, вас посещают… мысли о смерти? – спросил эпарх, глядя в окно.

– Мне по должности не положено.

– Да… по должности не положено. У вас и взгляд тяжелый. Взгляните, как золотым солидом одарите. А меня последнее время посещают. Спросит Господь на том свете, как так вышло, что православные земли захвачены иноверцами, и, что еще хуже, еретиками, а мы будем разводить руками и мямлить про неудачное стечение обстоятельств и тяжелую судьбу. Вы со мной согласны, магистр?

– Так далеко в будущее я не заглядываю. Множество каждодневных забот не позволяет мне поднять голову к небу, эпарх, – ответил магистр и поклонился.

Собака проснулась, зевнула во всю свою клыкастую пасть, посмотрела красными глазами на магистра и снова провалилась в сон.

– Вы думаете, что встреча с Господом, это далекое будущее? Ну, хорошо. Есть ли у вас какая-нибудь информация относительно Алексея Демона? Как к нему относятся западные варвары? Принимал ли он участие в битве под Адрианополем?

– Насколько мне известно, Алексей Демон участия в битве не принимал. Маркиз Бонифачо дель Монферрато не упускает его из вида ни днем, ни ночью. Алексей ест с маркизом за одним столом. На военных советах сидит рядом с маркизом по левую руку, ночью спит в шатре маркиза за ширмой. Участие в битве он принять не может, не только по причине природной трусости, но и потому что этого ему не позволит сделать маркиз Бонифачо дель Монферрато Алексей Демон нужен ему, как кукла на пальце кукольника для того, чтобы разыграть представление. Сын свергнутого василевса, законный претендент на престол, после своего триумфального возвращения на щитах западной армии, предложит западным проходимцам остаться на неограниченное время, раздаст итальянцам, французам и немцам лучшие земли и города на кормление, а под контроль венецианцев отдаст всю имперскую торговлю с востоком и западом. Алексею Демону не позволят погибнуть в бою.

– Откуда у вас эти сведения, магистр? Неужели у вас есть свои люди в стане врага?

– Да, эпарх. Старая кормилица Демона. Он к ней привязан, как к родной матери и полностью доверяет. Бежав на запад, взял ее с собой, не предвидя, что она будет работать на нас.

– На чем вы ее поймали?

– У нее есть сын Марк, ровесник Алексея Демона. Кормилица должна жить во дворце, чтобы иметь возможность кормить высокородного младенца столько раз, сколько потребуется. Ее сын жил вместе с ней во дворце. Грудного молока хватало на обоих малышей. Когда дети подросли и в молоке уже не нуждались, кормилицу не прогнали, а оставили при Алексее в качестве старшей няньки. Марк вырос и стал смышленым, и очень энергичным молодым человеком. Доподлинно неизвестно, кто-то внушил ему эти идеи, или они родились в его голове по причине неуемного нрава, но, так или иначе, он придумал забавную штуку. Обрезать края золотых монет маленькими, но острыми ножницами. Фокус, конечно, старый, но тем не менее… и делал это так ловко, что ни разу не попался. Кроме того, у него в полной мере проявился талант скульптора. Какие прекрасные бронзовые статуи он отливал в дворцовых мастерских! Я видел несколько его работ. До сих пор не могу забыть скульптуру коня, несущегося галопом. Развивающаяся на ветру грива, раздутые ноздри, бешеные глаза… как живой. Так вот, скопив обрезанием монет определенное количество золота, он перебрался за дворцовые стены в город, снял дом и наладил производство фальшивых золотых. Почему он пошел по этой скользкой дорожке, я не знаю. С его талантом скульптора и дворцовыми связями, он получил бы от жизни все, о чем другие не смеют мечтать. Наверное, темное начало в его душе доставляло больше радости и удовольствия, чем светлое. Но, однажды, “многоглазые»” постучали в его двери. Расследование было проведено тайно, без огласки. Он во всем признался. Вместо повешения Марка постригли в монахи и отправили в далекий монастырь, находящийся на небольшом острове. Марк и сейчас в пределах нашей досягаемости. После бегства Алексея и верных ему людей, среди которых была его кормилица, в Швабию, мы сумели передать ей весточку от ее любимого сына. Слезливое письмо о его горестном состоянии и бедственном положении. Жизнь монаха захудалого монастыря – не мед с орехами. Мы ее сыночку, монаху – фальшивомонетчику, непрозрачно намекнули, что приговор может быть пересмотрен в пользу пеньковой веревки, он и поплыл. Смешно вспоминать. На бумаге остались следы его высохших слез. В письме он настоятельно просил маму не убивать его отказом в помощи “многоглазым”. Она, конечно же, согласилась. Родная кровь – это не дождевая вода в луже.

– Я так понимаю, что попыток ликвидировать Демона не было?

– Таких действий мы не предпринимали.

– Почему?

– В случае отравления Алексея могли догадаться, что это сделала его кормилица, и мы потеряли бы ценный источник информации.

– Не очень-то он нам помог, этот ваш ценный источник. Вам так не кажется?

– Вы правы. В свое оправдание скажу, что жизнь – это крайне сложная шахматная партия с непредсказуемы финалом.

– С непредсказуемым финалом… – эпарх отошел от окна, подошел к креслу, стоящему около камина, развернул к магистру и сел, – прошу вас, магистр, возьмите кресло и присядьте напротив, – сказал эпарх, указав на второе кресло, стоящее около окна. Подождав, пока магистр исполнит его просьбу, эпарх продолжил говорить. – Мне сегодня вечером предстоит сложный разговор в Большом Дворце. Необходимо подобрать правильные слова и… предоставить реалистичный план по выходу из сложившегося катастрофического положения. Город, столица мира, не падет… не должен пасть, но это только половина дела. Вторая половина состоит в том, что в империи должен быть только один василевс, иначе империи не устоять. Мы выпили слишком много молока других народов и низших сословий. Они будут рады падению столицы мира. Царство, разделившееся в самом себе, падет. Обязательно падет. Алексей Демон должен перестать быть знаменем для обиженных, обездоленных, озлобленных подданных империи и западных проходимцев. Алексей Демон должен умереть как можно скорее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.