Александр Ремезовский
Морской солдат

© А. А. Ремезовский, 2022

© В. В. Тараторин, иллюстрации, 2022

© ООО «Реноме», 2022

* * *

Морским пехотинцам России посвящается

Часть первая

Глава 1. Сырная седмица

21 февраля 1704 года. Село Березники, Нижегородский уезд.

В февральский солнечный день, в день начала Сырной седмицы[1], жители села Березники традиционно провожали зиму. Центром празднования Масленицы была высокая восьмиметровая деревянная горка, ледяной скат которой тянулся до самой речки, где переходил в длинную, расчищенную от снега дорожку. Вокруг горки развернулись лотки праздничной ярмарки, там продавались всевозможные сладости, а также неизменные блины с горячим чаем из самовара. Сельчане играли в снежки, пели и плясали под звуки гуслей и свирелей. Все это вызывало ликование и веселое настроение гуляющих.

Разряженные девчата с румянцем на щеках, молодые парни, мужики, ребятишки, бабы, старухи – кругом было так много людей, что казалось, в Березники съехались жители всех селений в округе.

Белокурый восемнадцатилетний юноша могучего роста, сажень в плечах, кулак с пивную кружку, одетый в темно-коричневый овчинный тулуп до колен, подпоясанный кушаком, ходил между незнакомых ему людей и с откровенным любопытством озирался по сторонам. Он прибыл в Березники накануне и был для всех еще чужаком. Засмотревшись по сторонам, он ненароком плечом задел кого-то из местных парней.

– Эй, верзила, куды прешь?! – послышался грубый голос за спиной.

Юноша обернулся. Перед ним стояли двое парней с возмущенными лицами, примерно его же возраста. Один из них был в просторной дохе из волчьего меха наружу, в норковой шапке. Другой, который и был задет, – в роскошной соболиной шубе с широким отложным воротником, каждая шерстинка на ней блестела, на голове ярко-рыжая лисья шапка с хвостом, свисающим по спине.

Увидев перед собой незнакомого крепкого молодца, оба уставились на него с любопытным прищуром. И тот, что в лисьей шапке, дерзким голосом спросил:

– Ты чего, здоровяк, глаза потерял?

– Да вроде как на месте они, – спокойно ответил юноша.

Выгнув бровь, тот окатил здоровяка с ног до головы надменным взглядом, затем вдруг, улыбнувшись, кивнул головой на высоченную ледяную горку:

– Скатиться есть охота?

Юноше пришлось высоко задрать голову, чтобы увидеть вершину горы.

– Почему бы и нет, – согласился он.

– Тогда гони копейку… и катись, – обозначил условие незнакомец.

Юноша улыбнулся, мотнул головой:

– Лишних монет не имеется.

– В таком разе, мил человек, посторонись! Не мешай другим развлекаться! – Парень повернулся к своему дружку и, указывая на толстяка в очереди на горку, кичливо бросил: – Кондрат, с энтого бери две платы! Вишь, морду какую отъел!

Взымая с каждого по монете, дружки поочередно пропускали людей на ледяную горку. Желающих прокатиться за немалую плату было в достатке. Катались они на салазках, ледянках, шкурах, катанках, латках – кто на чем.

Вдруг из-за спин ожидавших своей очереди к горке проскочил мелкий шустрый мальчуган. Но он оказался недостаточно ловок. Тот, что в норковой шапке, тут же поймал его за ворот:

– Куды без монеты?

Мальчуган повернул голову к тому, что был в соболиной шубе, и заклянчил:

– Матвей, ну пусти на горку, пусти! Ну нет у меня монетки, Матвей! Ну пусти! Уж больно хочется скатиться!

– Пшел вон! – важного вида незнакомец, которого, как выяснилось, звали Матвеем, дал подзатыльник мальчишке и грубо отпихнул его в сторону.

– Постой!.. – вдруг сказал здоровяк и протянул Матвею копеечную монету с фигурой всадника с копьем на аверсе. – Это вон… за него, – и кивнул в сторону заплаканного мальчугана.

Парни переглянулись.

Забрав монету, Матвей с легкой ухмылкой кивнул своему дружку, и тот вне очереди подвел к горке мальчугана, который со счастливым и довольным лицом шустро полез по деревянной лестнице вверх, таща за собой на веревке обледеневшую старую овечью шкуру.

– Как звать-то? – поинтересовался вдруг Матвей у здоровяка.

– Меня?.. Никита.

– Дак ты сам-то, Никита, скатишься али как?

– Я же сказал, лишних монет не имеется, – ответил юноша и не спеша растворился в гуляющей толпе.

Праздник и веселье продолжались. И вот настало время чучела Марены – повелительницы мороза, стужи и ночи, духа в облике женщины, символа обряда прощания с зимой и встречи Весны. Огромное соломенное чучело в старом ситцевом платье, украшенное цветными лентами, обвешанное разными тряпками, возвышалось на высоком шесте. Марену обложили снизу и под дружный крик толпы вскоре ее подожгли.

– Обманула, подвела, годика не прожила! Говорили семь недель, а остался один день! – кричали одни.

– Прощай Маслена! Куды дым, туды блин, туды и Масленка! – вторили другие.

Веселясь и заливаясь смехом, люди бросали в костер блины, яйца, лепешки, старые вещи. Они верили, что уничтожение чучела избавит их от всего ненужного, защитит от невзгод и болезней, ускорит приход лета и обеспечит хороший урожай.

Неожиданно со стороны большого костра прямо в глаз Никиты, засмотревшегося на танцующего медведя, прилетело вареное яйцо. Он вскрикнул от боли и закрыл лицо руками. Спустя минуту к ним прикоснулось что-то теплое, нежное и приятное. Приоткрыв уцелевший глаз, парень увидел перед собой тонкие ручонки незнакомой девушки с большими голубыми глазами, в овчинной шубке, с пестрым платком на голове.

– Христа ради, простите меня, – охала незнакомка.

Было видно, что она сильно взволнована. Девушка стояла перед незнакомым юношей, не зная, чем помочь. И вдруг торопливо слепила снежный комок и протянула его Никите.

– Так держите. Чай, поможет, – произнесла она заботливо, прикладывая снежок к глазу. – Простите меня, простите, это я бросила яйцо, дура криворукая. Хотела в чучело, да промахнулась.

Разглядывая черты прекрасной незнакомки, и уже почти не обращая внимания на боль и заплывший левый глаз, Никита попытался улыбнуться.

– Н-н-нет, не промахнулась… – пробасил он, запинаясь, – аккурат попала… в самое яблочко.

В этот миг в глазах девушки блеснули искорки, в сердце кольнуло, суета куда-то исчезла, и она скромно потупила глаза.

– А вы кто?.. И отколь в местах нашенских? – поинтересовалась девушка.

– Я-то?.. – растерянно переспросил здоровяк. – С Богородского села. Никита я… Никита Жарый.

– Жарый? Уж не сын ли Луки Фомича, кузнеца… умершего давеча?

– То был дядька мой. Сам-то я сирота с малолетства. Вот в Березники перебрался. Ныне тутось заместо дядюшки своего кузнечить стану.

– Кузнец, значится?.. – хитро улыбнулась она. – Люди сказывают, кузнецы с нечистою силою дружбу водят? Так ли это али врут?

– Врут. Нечисть огня боится и оттого в кузню ни ногой… А ты-то кто будешь, голубоглазая?

Прикрывая руками залитые щеки румянцем, девушка смутилась еще сильнее. Она бросила на парня пронзительный взгляд и, улыбаясь, с кокетством ответила:

– Ульяна я! – После чего с визгом «Эх!», кружась пустилась с подружками в хоровод вокруг большого костра.

Не успел Никита прийти в себя после неожиданного и приятного знакомства, как кто-то дернул его за рукав. Он обернулся. Перед ним стоял тот самый мальчуган, с горки.

– Дядечка, пойдем! Пойдем скорее! – взволнованно позвал он.

– Куды? – удивился Никита.

– Пойдем-пойдем! – настаивал мальчуган и потащил его за собой.

Протиснувшись через плотно собравшуюся толпу, они вышли к поляне, где вот-вот должна начаться традиционная забава – перетягивание каната. Две команды парней и молодых мужчин готовились к состязанию.

Окинув поляну любопытным взглядом, Никита почувствовал откровенный интерес и даже некий азарт.

– Ну чего вы там? В пору начинать! – послышался знакомый голос Матвея, который пестрил своей лисьей шапкой среди других. В состязании перетягивания каната он возглавлял одну из команд. – Не терпится мне кой раз задницы кому-то надрать! – кричал он команде соперников под всеобщий хохот своих дружков.

– Погодь малость! – крикнули они ему в ответ. – Нам двоих не хватает. Ищем.

Матвей подошел к стоящим в стороне саням, запряженным тройкой резвых саврасой масти лошадей вятской породы, важным видом у всех на виду скинул тяжелую соболиную шубу и для удобства участия в состязании надел легкий овечий полушубок.

Никита, наклонившись к мальчугану, поинтересовался:

– Тот, коего ты Матвеем звал, кто он?

– Он сын барина Ивана Савельича Привольского, хозяина местных владений, – быстро ответил мальчуган и умчался на поляну.

Вскоре мальчуган был уже среди парней команды, которым не хватало двух человек. Кого-то из мужчин постарше он дернул за рукав и указал в сторону Никиты. Все разом обернулись, окинули его взором, довольно улыбнулись и поманили к себе.

Никиту заметил и Матвей. Оценив невысокие шансы на победу своей команды в предстоящем состязании, если команда соперников пополнится таким здоровяком, он тут же возмутился:

– Эй, вы! Здоровяк сей не годится! Он пришлый, не нашенский!

– Нашенский!.. – вдруг послышался звонкий женский голос. Из ожидающей зрелища толпы на поляну вышла голубоглазая красавица.

Никита, узнав в девушке ту самую, от кого несколько минут назад ему прилетело яйцо в глаз, засиял в широкой улыбке.

– Так это ж Ульянка, – наклонившись к баричу и услужливо поднеся ему полную чарку медовухи, тихо произнес один из его дружков Савелий.

– Вижу, – хмурясь, произнес Матвей с ходу опустошил чарку.

– Он нашенский!.. – громко повторила девушка, подойдя ближе. – Он не чужак. Он кузнец местный, племяш Луки Фомича.

После сказанного возразить было нечем.

– Заступница… – недовольно фыркнул Матвей. Затем, переведя суровый взгляд на Никиту, неожиданно появившегося сильного участника в команде соперников, бросил: – Добро. Тогда вам хватит и одного. Этот за двоих потянет. Начинаем!

Обе команды – у Матвея было десять человек, а у соперников девять, – встав спинами друг к другу, ухватились с двух сторон за длинный канат и по взмаху судьи с ревом потащили, каждая в свою сторону. Толпа зрителей заревела. Красная лента, привязанная в центре каната, дергалась с разделительной линии на снегу то влево, то вправо. И вот команда Никиты потащила соперников за собой.

– Тяните, бездари-и! Тяните-е! – сцепив зубы, завопил Матвей.

Команда барича напряглась – и красная лента поползла за ними. Команда соперников, скользя по снегу, упиралась как могла, но красная лента неумолимо двигалась в противоположном направлении. Кузнец чувствовал сильное сопротивление. Кашлянув для очистки дыхания, набрав полную грудь воздуха, с криком «Взяли-и-и!» он опустил голову, зажмурился и потащил. И тут затрещали мускулы участников его команды. Красная лента вдруг остановилась, дернулась и уверенно двинулась в обратную сторону.

В первых рядах зрителей стоял мальчуган. Поддерживая команду Никиты Жарого, он взволнованно тряс маленькими ручонками и кричал:

– Давай, дядечка! Давай! Тяни!

Ульяна тоже внимательно следила за поединком и не сводила глаз с кузнеца.

И как бы ни кричал Матвей, как бы ни ругался, как бы ни сопротивлялась его команда, упираясь в снег ногами, коленями, падая, пытаясь удержать канат, она вскоре была побеждена, а ее участников волокли по снегу через разделительную линию состязания.

Толпа ликовала, ликовал мальчуган, сдержанно, но довольно улыбалась Ульяна.

Команда, за которую боролся Никита, впервые за последние несколько лет одержала победу в масленичных состязаниях. Парни со счастливыми лицами подходили к Никите, благодарили и хлопали его по плечу.

Команда Матвея, напротив, понуро и обиженно косилась на победителей состязания.

– Ну что, нынче утерли мы вам нос! Теперича знай наших! – крикнул один из юношей-победителей.

Матвею, отряхивающемуся от снега, этот выпад пришелся крайне не по душе. Недолго думая, он, обозленный проигрышем, подскочил к этому юноше, грубо толкнул его в грудь и хотел было ударить. Но его руку перехватил Никита. Барич обернулся и возмущенно уставился на кузнеца. Хватка была крепкой. Тут же подскочили дружки Матвея и, враждебно ощетинившись, мгновенно окружили Никиту.

– Победителей не бьют, одначе, – сдержанно произнес Никита, после чего отпустил руку Матвея.

Барич отдернул руку, остановил ею дружков своих и, сурово глянув на кузнеца, сказал:

– Вижу, силен ты.

– Таким уродился, – слегка улыбнувшись, спокойно ответил Никита.

Заметив у кузнеца под левым глазом синяк, Матвей ухмыльнулся.

– Хм… А на бойовище[2] с нами пойдешь?

– Пойду, ежели позовете, – не задумываясь, ответил кузнец.

– Добро… Приходи завтра, с селян соседней Дубровки блины вытряхивать будем.

– Приду, – уверенно ответил Никита.

Вскоре молодой барин со своими дружками уселись в сани и со свистами и криками помчались прочь.

– Спасибо тебе, мил человек, – Никиту вдруг поблагодарил юноша, которого собирался ударить Матвей. Он был моложе кузнеца, ростом ниже, худощав, но жилист. – Меня Лешкой зовут, Овечкиным.

– А я Никита, – ответил кузнец.

– Ну и здоров же ты, Никита, – признался Лешка.

Кузнец лишь улыбнулся в ответ. А спустя минуту, бросив случайный взор на толпу, он заметил Ульяну – и взгляды их встретились. Смелый и доселе решительный Никита вдруг стушевался. Он и сам почувствовал, что взгляд его задержался на малознакомой, но милой сердцу девушке дольше обычного. В знак благодарности за заступничество он скромно склонил голову. А когда поднял ее, Ульяны уже не было.

– Постой, друг! – Никита окликнул Лешку Овечкина. – Скажи-ка мне, а кто та девушка, что слово за меня замолвила?

– То Ульянка, – расплывшись в улыбке, произнес Алексей, – первая красавица на всю округу… Добрая она, хорошая… Мне как сестренка.

Никита с сияющими искорками в глазах попытался взглядом найти девушку в толпе, но ее видно не было. Перед кузнецом возник образ милой голубоглазой Ульяны, которая час назад касалась его руки, и ее нежный голосок прозвучал в его голове: «Дура я криворукая. Хотела в чучело, да промахнулась».

Глава 2. Воюем теми, кто имеется

Май 1704 года. Чудское озеро.

Весенним утром, покинув днем ранее Дерпт, по бурлящей сильным течением реке Омовже в сторону Чудского озера медленно двигалась нестройная колонна шведской эскадры в составе более десятка кораблей, растянувшихся в кильватере друг за другом. Шведы шли бестревожно, уверенно, даже не подозревая, что в районе выхода в озеро, в полумиле от мызы Уэ-Кастре, еще с вечера их ожидали русские войска. Именно в этом месте заканчивалась болотистая и низменная дельта реки.

Полковые пушки в количестве восемнадцати орудий и более семи тысяч солдат и офицеров в составе пехотных полков, под общим командованием генерал-майора Николая Григорьевича фон Вердена, прибыли накануне из Пскова по распоряжению фельдмаршала Шереметева. С самого начала войны со шведами в Пскове находились штаб-квартира и база формирования русских войск для наступления в Прибалтике.

Заприметив неприятеля, русские из засады терпеливо наблюдали за его приближением. Солдаты меж собой полушепотом переговаривались:

– Вот они, разбойнички, кои перекрыли нам Чудское озеро.

– Ишь, прогуливаются, как у себя дома.

– Небось, опять за добычей пошли по хуторам нашенским, нерусь поганая.

Русские солдаты и орудийные расчеты, скрытно расположившись по обе стороны реки, находились в боевой готовности. Они ждали сигнала открыть огонь.

Генерал фон Верден уверенно держал перед собой подзорную трубу, следя за приближением противника. И вот он медленно поднял руку… Обратный отсчет пошел на секунды…

– Огонь! – махнул рукой генерал.

– Ого-о-онь! – раскатисто повторил майор Гинтер, командовавший береговой артиллерией.

И в этот момент шквал огня батарейных орудий взорвал утреннюю тишину и обрушился на шведские корабли. Орудия, одно за другим, выпускали огненные ядра по противнику.

Шведская эскадра стала сбавлять ход, в спешке спускались паруса. Часть кораблей поспешила к берегу. Бригантина «Дорпат», идущая в эскадре первой, кормой наскочила на отмель и развернулась поперек потока. Чуть позже другое судно развернуло течением кормой к берегу. Следующее за ним судно, сносимое течением, врезалось в берег. За относительно короткое время подобная участь постигла и другие корабли шведской эскадры, включая яхту, замыкающую в арьергарде флотилию, – ее вынесло на мелководье, и она ударилась о мель.

Временное замешательство шведов довольно скоро сменилось на жесткую ответную стрельбу из всех видов корабельных орудий и мелкого ружья.

– По готовности – огонь! – скомандовал русский генерал.

– По готовности – огонь! – дублировал майор.

Началась дуэль между русскими береговыми и шведскими корабельными орудиями. Через некоторое время часть шведских кораблей была изрядно потрепана. Но и несколько береговых орудий вышло из строя. Досталось и русским пехотным частях, в их укрытия попало немало шведских ядер.

Уже около часа шел бой. Оторвавшись от подзорной трубы, генерал-майор фон Верден повернулся к находившимся рядом командирам пехотных полков – полковнику Шарфу, полковнику Вестову и подполковнику Полибину:

– Господа, готовьте солдат на абордаж!

Далее уже звучали команды командиров полков:

– Майор Ваулин! Капитан Прохоров! Капитан Смирнов! Грузите солдат на карбасы[3]!

Перед полковником Шарфом неожиданно появился один из его ротных офицеров и с тревогой доложил:

– Андрей Вилимович, тяжело ранен капитан Бугарин.

– Бугарин?.. – Моложавый для своих лет полковник занервничал. Но тут же, окинув соколиным взглядом офицеров своего полка, остановился на молодом поручике, к которому уже присматривался ранее, считая его толковым и решительным офицером.

– Поручик Бахтеяров! – подозвал он его к себе.

– Я, господин полковник.

– Капитан Бугарин тяжело ранен. Принимай, поручик, команду над ротой гренадеров, – распорядился полковник.

– Есть, принять команду над ротой гренадеров! – отчеканил офицер.

– Бахтеяров… доберись до флагмана.

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство. С божьей милостью сладим все прилежно. – Кинув два пальца к треуголке, молодой поручик поспешил к своим штурмовикам.

Засидевшаяся в ожидании своего часа пехота полка Шарфа и двух стрелецких полков бойко двинулась к берегу. В небольшой бухте, в естественном укрытии от глаз противника, расположилась пара сотен одномачтовых лодок.

– Первая рота, грузись на карбасы! – кто-то из офицеров дал команду.

Солдаты несколько разлаженно и сумбурно стали рассаживаться по лодкам.

– Шевелись, олухи! – кричал другой голос.

Один из солдат полез в лодку, оступился и упал в воду. Другие, кто был рядом, посмеялись над ним:

– Эдак, ты неуклюж, Семеныч.

Пожилой солдат встал. Воды было по колено. Нахмурившись на смех однополчан, он что-то буркнул себе под нос и опять полез в лодку.

На каждый карбас тесно усаживались до семидесяти солдат.

Меж тем перестрелка крупнокалиберных орудий между берегом и шведской эскадрой продолжалась.

– Пехоту… на абордаж! – вытянув руку в сторону вражеских судов, приказал генерал.

– Пошли, пошли!.. – в разнобой командовали офицеры. – Давай, вперед!

Первыми спешно отчалили от берега штурмовые группы гренадеров. За ними на пределе сил гребцов пошли остальные. При приближении русского десанта к кораблям противника береговые орудия замолчали. Теперь упорный бой шел между шведской эскадрой и мелкими русскими гребными судами. Неприятельские корабли осыпали карбасы градом снарядов корабельных орудий.

Русские солдаты на берегу бесперебойно продолжали грузиться на карбасы и с завидной настойчивостью и отвагой, под шквалом огня противника приближались к его кораблям. То справа, то слева между мелкими суденышками ложились шведские ядра. Некоторые попадали в цель, разнося карбасы в мелкие щепки.

– Фадеич, – совсем юный солдат, пытаясь не показывать страх, обратился к своему старшему сослуживцу, – я плавать не обучен. А ну как нас?..

Фадеич заглянул юнцу в глаза и дико заржал:

– Ха-ха-ха! Не робей, Ванька! Покуда я жив, держись меня.

– Фадеич… Гаврилка тож не плавает, – сказал все тот же солдат, кивнув на впереди сидящего в лодке. Гаврилка обернулся. В его глазах стоял страх, что подтверждало сказанное Ванькой.

– Хм… Да нешто вас барышень не подхвачу я в свои нежные ручонки, – громко пошутил старослужащий. – А покуда, ребятишки, гребите без стеснений! А что б до шведа вскорости добраться, налегай на весла, ребятки! И-и-и раз! И-и-и два!

Через мгновение в лодку попало ядро противника, аккурат где сидел Фадеич. В считанные секунды лодка ушла под воду. Ванька, Гаврилка, другие, кто еще был жив, бултыхаясь в воде, пытались ухватиться за любую дощечку, чтобы спастись. Кто-то звал на помощь. Но проходящие мимо карбасы не останавливались. Они были полны солдатами.

– Ванька!.. – звал на помощь Гаврилка. – Я тону-у-у!.. Ванька, я…

Через секунды вслед за Гаврилкой под водой бесследно скрылся и Ванька.

На глазах русских солдат тонули их однополчане. Помочь им возможности не было. Тех, кто еще был в движущихся лодках, окутал ужас и безысходность. Кто-то наспех божился трехперстно, безмолвно шевеля губами. Редкие приступы паники молодых солдат тут же пресекались офицерами или старослужащими.

Интенсивный обстрел противником не прекращался. Русские солдаты продолжали кричать, подгоняя друг друга. Гребцы налегали на весла из последних сил. Стремительно двигаясь к шведским судам, каждый в лодке надеялся, что участь быть потопленным обойдет его стороной.

Уже третий час шел бой. Вражеским огнем разбито и потоплено несколько карбасов. Однако, несмотря на потери, русские на своих утлых суденышках смело, группа за группой, приближались к шведским судам, из ружей вели по ним огонь, забрасывали гранатами. Тем, кому удавалось вплотную пристать к борту вражеского корабля, мертвой хваткой цеплялись за него и брали на абордаж: взбирались на палубу и ввязывались с экипажем в рукопашные схватки, используя огнестрельное и холодное оружие.

Некоторые шведские матросы, солдаты и даже офицеры под натиском русских войск, не дожидаясь абордажа, скидывали в воду вертлюжные пушки[4], мушкеты и второпях покидали свои корабли. Одни на шлюпках, другие попросту, вплавь, они пытались добраться до берега. Большая их часть все же прорвала окружение, пробившись через одну из береговых батарей русских, и, скрывшись в прибрежных зарослях, ушла обратно в Дерпт.

На реке же тем часом три русские лодки, потеряв убитыми несколько человек, смогли подойти к флагманскому судну эскадры, с бортов которого велся жестокий обстрел. Гренадеры, во главе со своим новым командиром поручиком Бахтеяровым, предварительно забросав шведский флагман гранатами, полезли на борт. Это оказалось не просто. Особых приспособлений, да и навыков для таких случаев у гренадеров пехотного полка не имелось. Взбирались как могли, полагаясь на смекалку, силу рук и удачу. За действиями гренадеров через подзорную трубу пристально наблюдал генерал-майор фон Верден. Он видел, как поручик Бахтеяров, а следом за ним другие, взобравшись на борт судна, схватились в рукопашной схватке с сильным противником. Он видел, как шведы, отчаянно сопротивляясь, в упор стреляли по атакующим из мушкетов. А также видел, как спустя несколько минут некоторые из шведских солдат и матросов флагмана, потеряв боевой дух, уже обезоруженные стояли на коленях, держа руки за головой.

– Ай да умницы!.. Ай молодцы!.. Близка… ох, близка виктория! – восторженно голосил генерал.

Вдруг неожиданно на флагманском корабле шведской эскадры прогремел страшный, оглушительный взрыв. Корабль разорвало на части, людей раскидало по сторонам. Даже карбасы, на которых русские солдаты приблизились к флагману, перевернулись от взрывной волны и затонули. И лишь после того как дым рассеялся, а остатки флагманского корабля стали скрываться под водой, другие шведские корабли, долгое время оказывающие яростное сопротивление, выбросили белые флаги.

После боя искали в воде живых, на обломке мачты флагманского судна удалось найти сильно израненного поручика Бахтеярова, которого взрывная волна отбросила на несколько десятков метров.

Глава 3. Подготовка потребна особая

Псков. Штаб-квартира фельдмаршала Шереметева.

Спустя несколько дней после сражения на реке Омовже генерал-майор фон Верден прибыл в Псков. С рапортом о победе над шведской флотилией на Чудском озере он вскоре предстал перед главнокомандующим русскими войсками генерал-фельдмаршалом Борисом Петровичем Шереметевым, штаб-квартира которого располагалась в просторных каменных палатах крупнейших псковских купцов Постниковых.

Николай Григорьевич фон Верден докладывал:

– Милостию Божиею и заступлением Пресвятой Богородицы виктория случилась полная, ваше высокопревосходительство. Шведский флот был взят, неприятельские люди были побиты… Как и было задумано, их мы встретили в устье реки Омовжи. Там они нас не ждали. Бой длился немногим более трех часов. В завершении баталии все новостроенные шведские шкуты были полонены, окромя одной… флагманской бригантины. Тут оказия вышла, ваше высокопревосходительство, шкут «Каролус» с капитан-командором Карлом Густавом Лешерном был подорван на воздух тайно.

Выслушав часть доклада, фельдмаршал поднял руку и остановил генерала, задумался, опустил глаза в пол. Но спустя секунды поднял высоко голову, блеснул своими голубыми глазами и с некоторым уважением к противнику произнес:

– Нежелание сдаваться врагу… Самопожертвование… Видать, Лешерну ничего более не оставалось… Что ж, для Швеции он станет героем… – покачал головой, а затем усмехнулся и добавил: – А быть может, и виновником в гибели Дерптской флотилии… Продолжайте, Николай Григорьевич.

– …Взято около сотни медных и железных пушек, полонено более сотни офицеров и матросов… А сие, ваше высокопревосходительство, – генерал протянул фельдмаршалу список, – перепись званий, взятых шведских шкут, со всем имуществом. Часть пушек шведы покидали в реку.

Фельдмаршал пробежался взглядом по списку, поднял глаза на генерала и спросил:

– Наши потери?

– Побито и ранено более двух сотен человек, – ответил фон Верден, сжав губы.

– При абордаже? – уточнил Шереметев, не отрывая взгляда от генерала.

– В большей части, ваше высокопревосходительство, – ответил генерал, – кто на воде, кто на борту вражеском. Солдаты наши на море воюют без навыков, оттого и живота не редко лишаются почем зря.

Фельдмаршал тяжело вздохнул и после небольшой паузы сказал:

– Николай Григорьевич, победителей не судят. И то есть верно… Но с лодок, – надломив бровь, сурово взглянул на генерала, – да на боевые корабли, прямо в лоб?.. Разумно ли сие?

– В году прошлом, ваше высокопревосходительство, опыт сей применим был самим государем, коий с гвардейцами на лодках абордажировал два шведских судна. И сие случилось более чем успешно.

– Хм… Николай Григорьевич, экий вы быстрый на сравнение… То государь, он сам учинит, сам же и ответствует перед собой да перед Господом Богом, – возразил фельдмаршал. – Да и солдаты наши – не ровня его гвардейцам.

– Ваша правда, Борис Петрович, но… для баталий абордажных все ж потребны солдаты особые, и обучать их воевать потребно иначе. Лишь на ура брать – понапрасну солдат губить.

– Николай Григорьевич… – задумчиво начал фельдмаршал, глядя через окно на пятиглавый Свято-Троицкий собор, – вы опытный генерал, и размышления ваши мне близки, понятны… и, видит Бог, они разумны… Важно, Николай Григорьевич, – повернулся к генералу, – не в спешке добыть победу в бою аль захватить добычи побольше, а сохранить жизнь солдатскую да орудия сберечь, при сем отстояв интересы России-матушки. И покуда ныне иных солдат нет, воевать будем теми, кто имеется.

– Так точно, ваше превосходительство!

– Отменно!.. – наконец, с легкой улыбкой сказал Шереметев. – Сего же дня отпишу в Санкт-Питербурх его величеству государю реляцию об столь успешной баталии… Он примет сию победу с превеликой радостью. Теперича Швеция полностью лишилась своей флотилии на Чудском озере. Господь Бог предоставил нам сей случай, и мы его не упустили. Успех сей, Николай Григорьевич, позволит нам начать осаду Дерпта… А вскорости и до Нарвы доберемся.

13 июля 1704 года шведы сдали русским войскам город Дерпт, 9 августа того же года был взят город Нарва.

Глава 4. Случайное свидание

Июнь. Село Березники.

Входная калитка парадного въезда усадьбы барина Привольского отворилась, и из нее вышел Никита Жарый. Озадаченным взглядом он окинул накренившиеся, почерневшие от старости ворота, почесал затылок и неспешным шагом направился по отлогому взлобку вниз. Спустился к сельским избам, прошел мимо них и вышел на пыльную проселочную дорогу, тянувшуюся вдоль местной речки. Но тут, случайно повернув голову, он увидел молодую девушку, которая, с расписным коромыслом на плечах, с полными ведрами воды, босая, шла по пыльной дороге в его сторону. Никита пригляделся и замер, разинув рот. Это была Ульяна. Розовая рубаха с короткими и широкими рукавами, прикрывающими локти, была заправлена в юбку темно-синего цвета с широкой красной полосой по низу, подол которой трепал легкий теплый ветерок. На голове девушки была повязка из синего шелка, подчеркивающая цвет ее голубых глаз. Завязанная под косой повязка закрывала лоб, а широкие ленты спускались на девичью спину, на шее висели красные бусы. Статная девушка двигалась особой поступью, плавно и легко, слегка покачивая бедрами для плавности хода. Никита ловил глазами каждый ее шаг.

Ульяна заприметила кузнеца еще издали. Подойдя же к нему, она замедлилась, кротко улыбнулась и поздоровалась первой:

– Здравствуй, Никита!.. – И проходя мимо него, чуть повернув голову, уже громче добавила: – Чего застыл-то?

Кузнец был еще растерян. Наконец, совладав с собою, он нагнал девушку, заулыбался как-то неловко и ответил:

– И тебе здравствовать, Ульяна!

Далее они пошли вместе.

– Пошто смурной такой? – поинтересовалась она, глянув на кузнеца.

– Да так, пустое.

– Хм… Пустое так пустое. В чужие тайны насильно не лезу.

Никита немного помялся, после чего поделился с Ульяной возникшей заботой:

– Да вот барин Иван Савельич собрался парадные ворота свои менять, мол, древние уже, дряхлые. Дал наказ мне сладить новые, с железными деталями да петлями, да в срок три дня. Сказал, гостей важных ожидает. К их приезду воротам должно быть… Я же не плотник, я кузнец. А он и слушать меня не стал… Вот голову ломаю, как управиться мне одному.

Внимательно выслушав Никиту, Ульяна спокойным голосом сказала:

– Это ли печаль?.. Ты энто… Лешеньку Овечкина кликни. Он молод, однако плотничать способен. Сему ремеслу обучал его мой покойный батюшка, а после почасту нахваливал. Лешка круглый сирота. Своих родителей он потерял еще в младенчестве. Его растила бабка Авдотья, пока и сама не померла по старости… Ты кликни его. С ним и сладите новые ворота для барина.

Они подошли к дому, где жила Ульяна, вошли во двор и остановились у высокого крыльца старой бревенчатой избы. Никита помог девушке снять с плеча коромысло с ведрами воды и случайно коснулся ее руки.

– Благодарствую, – мило улыбнулась Ульяна.

С интересом в глазах, полных жизни и энергии, она вдруг застыла, вглядываясь в черты лица Никиты.

– Энто мне благодарить тебя надобно… за слова добрые, за совет! – произнес в ответ кузнец, не выпуская ее ладонь из своей руки, нежно то сжимая, то разжимая ее.

Девушка остановила свой взгляд на его четко очерченных губах, с ложбинкой по центру верхней губы. Никита же, взглянув на Ульяну еще раз, почувствовал вдруг, как медленно утопает в бескрайних просторах ее голубых глаз. И вот, поборов свою робость, свободную руку он аккуратно положил на талию девушки и нежно притянул ее к себе, после чего трепетно коснулся ее губ, таких мягких и соблазнительных. Ульяна не сопротивлялась. Она закрыла глаза и почувствовала, как на фоне приятного волнения ее сердце забилось чаще обычного, легко закружило голову.

Они были так увлечены друг другом, что не заметили, как на крыльце избы появилась взрослая женщина, мать девушки Глафира Антиповна. Это была красивая чернобровая женщина, с ситцевым повойником[5] под ярко-красным платком на голове и с душегрейкой на плечах. Заметив молодую пару, она с намеком кашлянула пару раз.

Ульяна тут же резко отпрянула от Никиты и виновато опустила глаза.

– Ульяна, пора корову доить! – громко сказала женщина.

– Иду, маменька! – ответила девушка, не поднимая головы.

Никита же кивком, улыбаясь, торопливо поздоровался с женщиной, мимолетно заметив в ее взгляде доброжелательность.

Женщина мило посмотрела на влюбленных и, перед тем как вернуться в избу, сказала:

– Ладно… не торопись.

Молодые люди, застигнутые врасплох неожиданным появлением матери Ульяны, с улыбкой переглянулись.

– Пора мне, – нехотя произнесла девушка, опуская скромно глаза.

– Да и я пойду, – не желая расставаться, сказал Никита.

Медленно опустив ее руку, он двинулся к калитке задом, не отрывая влюбленного взгляда от Ульяны, и вскоре со счастливым лицом скрылся за воротами.

Глава 5. Полку морских солдат быть

Август 1704 года. Нарва. Дворец Меншикова.

Граф Александр Данилович Меншиков, в накинутом на плечи зеленом кафтане, будучи в похмельном состоянии после вчерашнего вечернего застолья, осматривал, щурясь одним глазом, внешний вид небольшого двухэтажного дома. Осматривал минут пять. Затем неторопливо подошел к новенькой осадной мортире[6], стоящей перед домом на кетеле[7] дулом кверху и до половины наполненной красным вином.

– Хм… – ухмыльнулся он, скривив бровь, – вчерась еще полная была. Эко мы пить-то.

Зачерпнув в две большие кружки похмельного средства, он осторожно поднялся по нехарактерному для этого города высокому крыльцу и вошел в дом. В центре большой комнаты за столом, заваленным чертежами, книгами и бумагами, сидел царь Петр. Он был одет по-обычному просто и удобно – коричневый сюртук и шерстяной жилет.

– Мин херц, дом-то сей добрый, токмо вот перестроить его малость надобно, – подойдя к столу, поделился своим мнением Меншиков. – Вона церкви московские, что в имениях Нарышкина, уж шибко по нраву мне. Кажись, архитектура сия барокко зовется, что ли?..

– Погоди, Алексашка, – не глядя, оборвал его Петр, сосредоточенно пытаясь что-то излагать на бумаге гусиным пером.

Меншиков, поджав губы, молча поставил перед царем оловянную кружку с вином. Сам же сел напротив. Сделав несколько жадных глотков, он закатил глаза от ощущения, притупляющего похмельный синдром. Не вытирая усы, он прикрыл их и облегченно выдохнул.

– Алексашка, – не отрывая взгляда от бумаги, начал Петр, – скажи-ка мне, любезнейший, – приподняв голову, немного прищурился, – кто у нас на реках да озерах воюет в абордаже?

– Ясно кто, мин херц, – со знанием дела ответствовал граф, – преображенцы, семеновцы, полки Толбухина да Островского.

– А бьются они как?.. Славно?

– Славно, государь!

– При том и гибнет нашего солдата немало, – добавил с досадой царь.

– Истинно, Петр Алексеич, – согласился граф. – Гибнут солдаты, и много гибнут.

– А отчего так?.. – царь поднялся с кресла, сложил руки в замок за спиной и, рассуждая вслух, стал неторопливо вышагивать по комнате. Меншиков, внимательно слушая царя, сопровождал его неотрывным взглядом. – На карбасах, да стругах воевать тягостно? – продолжал царь. – Ведаю… Но, памятуя о викториях прежних, про опыт солдат полков русских, кои не щадя живота своего многажды били шведов, думается мне, Алексашка, ни столь умением сие чинится, сколь отвагою да бесстрашием солдат наших.

– Мин херц, а как мы с тобою, давеча, в году прошлом «Астрильд» да «Гедан» абордажировали?.. Ох, славная учинилась тогда баталия, – с бравадой произнес граф.

– Аль все ж воины-то они хоть и добрые, – не отвлекаясь на воспоминания графа, Петр продолжал свои рассуждения, – токмо вот для баталий морских ныне не обученные.

– Мин херц, поди… ты никак замыслил чего? – пытаясь услышать главное, поинтересовался Александр Данилович.

– Не пора ли нам выбираться на море, на Балтику?.. – решительно произнес царь, после чего, подойдя к столу, наконец-то взял кружку с вином и сделал несколько больших глотков. – В озерах, да в проливах узких – довольно, навоевались, – продолжал он так же решительно. – Пора нам шведов бить на море. А сие, друг мой Алексашка, иных масштабов будет. Опыт баталий недавних, как то Азовский поход, оборона Котлина, да и иные… толкают меня к уразумению… – глаза его засверкали, – учинить полк морских солдат… да под единым главою. Да и на галерах средь абордажных команд порядку нет. И ежели мы хотим построить флот, сильный флот… то и полку морскому при нем быть дулжно.

Граф задумался, затем скептически произнес:

– На такую службу, государь, сколь людей добрых надобно.

– Верно мыслишь, Алексашка, – поддержал его Петр, – одних солдат для начала более тыщи понадобится. Да не просто солдат, а таких… чтоб один без оглобли мог полбазара разогнать, а оглоблю взяв в руки – весь базар.

– Хм, мин херц, сие не просто, – скептически ухмыльнулся Меншиков.

Петр, бросив на графа строгий взгляд, заявил:

– Просто, Данилыч, детишки делаются… а воинов справных воспитывать надобно.

– А с командирами, мин херц, совсем беда. Для сего сведущие в морском деле офицеры потребны… Что, опять иноземных зазывать?

– Ничего. Будут у нас офицеры… нашенские, не хуже иноземных. А капралов и сержантов, ради лучшего обучения строя и порядков, возьмем из старых солдат… Сие… – царь ткнул указательным пальцем в лежащий на столе исписанный им лист бумаги, – лишь токмо начало. – После сказанного государь подошел к открытому окну, гордо встал, опираясь рукой о подоконник, и устремил свой задумчивый взгляд куда-то… в недалекое будущее. Легкий утренний ветерок трепал его темные кудри.

Одобрительно кивая на слова царя, Меншиков украдкой заглянул в бумагу на столе и прочел отдельно выведенную в начале текста фразу «Рассуждения о начинающемся флоте на Ост-зее[8]».

– Сие было задумано ранее, и быть ему надлежит ныне, – вдруг твердо, с блеском в глазах, не оборачиваясь, поглаживая свои короткие черные усики, произнес Петр.

Глава 6. Атака на Котлин

Остров Котлин.

В среду, 14 июля 1705 года, день выдался непростой. С шести часов утра западную часть острова Котлин, именуемую Котлинской косой, которая представляла собой пустынную отмель, кое-где покрытую кустарником, беспрерывно утюжила ядрами из корабельных пушек эскадра шведского адмирала Корнелиуса Анкерштерна. В составе двадцати девяти вымпелов, разделившихся на две колонны кораблей, с севера и юга шведы вели обстрел укреплений русских войск. Русские же отвечали огнем лишь только пяти пушек береговой батареи. А более двух тысяч солдат, укрывшись в транжаменте[9] и не выдавая раньше времени своего скрытого присутствия, ждали своего часа.

Из-за окопного укрытия за артобстрелом внимательно, с прищуром наблюдал усатый капрал с характерной горбинкой на носу, из-под его треуголки выглядывал выразительный белокурый чуб донского казака. Это был Семен Глотов.

– Братушки, слухайте меня! – распорядился капрал. – Себя на явь до времени не казать. Пальбу откроем гамузом тотчас, как шведы будут у берега. А покуда, стал быть, ждем!

– Сколь ждать-то? – не терпелось солдатам.

– Сказано – до времени.

Несколько позже на первый план шведской эскадры выдвинулись бомбардирские корабли, которые стали метать на косу бомбы. Русским солдатам ничего не оставалось, как, затаившись в своих укреплениях, лишь молиться. Набравшись терпения, они слушали разрывы рвущихся где-то рядом бомб и ждали долгожданной команды к атаке.

– Видать, нынче жарко будет, – предположил Глотов, поглаживая свои усы. Тут он заметил молодого солдата, почти мальчишку, который, жмурясь, вздрагивал от каждого взрыва.

– Чаво, Травкин, боязно?

– Боязно, ваше благородие, – вжав голову в плечи, через силу выдавил солдат.

– Сие добре, Травкин. Страх, он поможет выжить. Ты, солдат, запомни одну наиглавнейшую вещь: паника на войне – к погибели, – советовал капрал.

– Ни смерть меня пугает, ваше благородие, нет… Сгинуть зазря тутось, без пользы – вот что страшит меня, – признался Евсей Травкин.

– Чудак-человек, ты что, впервой что ль? – одернул его молодой, но уже понюхавший пороху солдат Иван Шалый. Травкин кивнул головой. Бывалый солдат усмехнулся, глубоко вздохнул и добавил: – Ты энто… на рожон нынче не лезь, держись позади. Тогда, чай, дольше проживешь.

Бомбы шведских кораблей одна за другой утюжили Котлинскую косу, рвались с ужасным грохотом, столбом поднимая землю, при этом не причиняя никакого вреда надежно укрывшимся в транжаменте. И так длилось несколько часов.

– Семен, я уж бока все отлежал, – скривил кислую рожу здоровяк с широким мясистым носом и маленькими близко посаженными глазами, звали его Назар Пташев. – Я может того… по-скорому сползаю? Мне б до ветру.

– Птаха, ты энто всурьез?.. – капрал бросил на солдата строгий вопросительный взгляд. Тот, помявшись с ответом, отвел глаза в сторону.

– Мочись под себя, – посоветовал однополчанину Семак Акимович Калидко, солдат зрелых лет с большими пышными усами, самый веселый в полку. Акимыч – так обращались к нему все в силу его возраста. – Запасные портки, чай, имеются?

Некоторые посмеялись над шуткой однополчанина.

– Все шутишь, Акимыч. А ну как в морду?.. Шутник, – грубо отреагировал Пташев.

– Птаха, уймись! – насупив брови, грозно осадил своего приятеля Глотов.

На возвышенности, в некоторой отдаленности от двух берегов, за корабельным обстрелом косы внимательно наблюдали командиры русских полков, впереди всех находился пятидесятипятилетний полковник Федот Семенович Толбухин. Он командовал первой и второй батареей и двумя полками на косе.

Меткой стрельбой русские артиллеристы поручика Самуэля Гильсона все же сумели нанести шведскому флоту ощутимый урон. На нескольких кораблях возникли пожары, но особенно сильно был поврежден впередистоящий флагманский корабль. Через подзорную трубу полковник Толбухин разглядел поднявшуюся на корабле панику, моряки перетаскивали пушки с одного борта на другой. Корабль накренился. Экипаж спешно занялся ремонтом. Полковник, наблюдая за происходящим, с восторгом произнес: – Хорош Гильсон! Хорош поручик!

В полдень, после нескольких часов артиллерийского обстрела, огонь неприятеля внезапно прекратился. На флагманском корабле был поднят сигнал о начале десанта. От шведских кораблей отошли около пяти десятков гребных судов с более чем полутора тысячами солдат.

– Ваше высокородие, лодки с десантом пошли, – доложили полковнику.

– Вижу… По моей команде открыть огонь картечью с зело изрядным действием. – Толбухин продолжал держать ситуацию под контролем, не упуская из рук подзорную трубу.

Когда шведские суда были на полпути к острову, русские батареи Толбухина открыли беспрепятственный по ним огонь. Подойдя к берегу на пятьдесят-семьдесят метров, шведы попрыгали из лодок в воду, надеясь быстрее преодолеть расстояние, отделявшее их от земли, и по колено в воде пошли на штурм.

– Пехоте готовиться к атаке!.. Поднять красный флаг! – отдал приказ Толбухин.

Команда «Поднять красный флаг!» была тут же передана дальше. На открытом холме появился русский солдат с красным флагом в руках. И во время попытки закрепить древко в земле он был сражен пулей со стороны вражеского десанта.

– Где красный флаг? Где флаг к атаке? – занервничал полковник.

Капрал Глотов заметил, что в метрах пятидесяти от их военного укрепления, на песке лежал замертво солдат с красным флагом в руке.

– Знаменосца убили. Шведы уже близко. Еще чуток… и атака будет провалена. Худо, братцы, дело, – взволновано прозвучало из уст капрала. Он повернулся к Пташеву: – Назар, давай-ка…

– Ваше благородие, дозвольте мне? – вдруг прозвучал где-то рядом тонкий юный голосок.

Глотов обернулся и увидел перед собой того самого молодого солдата Евсея Травкина, который с серьезным, осознанным взглядом ждал команды капрала.

– Ведаешь ли делать чего надоть? – поинтересовался Глотов.

– Ведаю, ваше благородие.

– Совладаешь ли? – спросил капрал, зная заранее ответ.

– Совладаю, ваше благородие, – уверенно ответил солдат, подтвердив мысли капрала. – Паника на войне – к погибели. Верно, ваше благородие?

– Верно, солдат… Действуй!

Евсей Травкин надвинул на брови треуголку, ловко вылез из транжамента и, пригнувшись, мелкими перебежками, кинулся к месту, где лежал флаг. Рядом свистели вражеские пули. Добежав до флага, солдат схватил его, поднял, и в этот момент шальная пуля попала ему прямо в сердце. Русский солдат Евсей Травкин присел на землю и так и застыл с опущенной головой, крепко прижав к груди поднятый и развевающийся на ветру красный флаг.

– Флаг к атаке поднят, господин полковник! – доложили Толбухину.

Тут же затрещали барабаны. И из-за укрытия за земляной насыпью десант противника был встречен ружейным огнем русской пехоты, что стало для шведов полной неожиданностью, но все же он не остановил их. Шведы упорно, будто бессмертные, рвались вперед. Воды было по колено, но дальше – становилось глубже. Вскоре многие солдаты оказались в воде по горло, а иные и дна не доставали. Строй развалился. Началась паника. Одни тонули, другие бросали оружие, чтобы выплыть. Кто-то кинулся назад к лодкам. Некоторые лодки из-за спешки опрокидывались. А до берега, продолжая атаку, добрались лишь отдельные смельчаки. И таких было немало.

– Братушки, бей шведа! – закричал капрал Глотов и с поднятой саблей первым бросился навстречу шведскому десанту.

– Бей шведа! – подхватили русские солдаты и с примкнутыми штыками бросились за капралом на врага.

Началась рукопашная… Схватка была жестокой и кровавой. Шведы, оказавшись на суше в меньшинстве, бились отчаянно. Они дрались так, словно перед ними были их кровные враги. Некоторые, даже будучи ранеными, бились стойко, до последнего вздоха.

Солдат Иван Шалый на бегу в упор выстрелил одному из шведов в голову. Тот упал. Другого пытался проколоть багинетом[10], но этот увернулся. Выбив из рук русского солдата ружье, рослый швед схватил его большими ручищами за грудки и окровавил ему лицо ударом головы. Затем пытающегося сопротивляться солдата повалил в воду. На помощь однополчанину поспешил Акимыч. Он с лету воткнул в левый бок шведа свой багинет. Тот завыл, освободил одну руку и наотмашь врезал Акимычу, да так, что тот отлетел, лишь сверкнув пятками. При этом швед продолжал другой рукой удерживать Ивана Шалого под водой. И лишь удар багинетом в правый бок, который нанес оказавшийся рядом солдат Ефим Баймаков, смог остановить шведского здоровяка. Израненный, он выпрямился во весь свой скандинавский рост и потянул было руки к шее Баймакова, на что получил очередной удар багинетом, теперь уже в живот. И только после этого швед замертво свалился в воду. Солдат Иван Шалый тоже был мертв.

По окончании неудавшейся высадки шведского десанта зрелище было весьма впечатляющим: прибрежная водная линия кишела трупами в синих мундирах с желтыми обшлагами – более четырех сотен. Были и живые. Они еще продолжали бултыхаться в воде.

– Живых – тащите на берег! – распорядился Толбухин.

Русские солдаты бойко вошли в воду. Хватая болтавшихся в воде шведов за шиворот, за рукава, а кого и за волосы, тащили на берег. Кто сопротивлялся – убивали.

На берегу было собрано около пятисот трофейных шведских ружей.

Рослый, темно-русый солдат Гордей Тарасюк с интересом взял в руки одно из них, осмотрел, прицелился и любопытства ради даже достал пулю. Пуля выглядела, однако, как-то странно – она была рассечена на четверо и обвита конским волосом. Солдат поднял другое ружье, достал пулю из него – там пуля была такая же, взял третье ружье – то же самое.

– Семен, глянь… Энто чего такое? – не понимал Тарасюк, показывая пулю капралу.

Семен Глотов взял из его рук пулю, повертел, пригляделся и, подняв глаза на солдата, знающе произнес:

– Хм… Энтоть чтоб рана заживала худо, ежли в плоть твою попадет сея свейская пуля.

– С-с-сволочуги, – сделав свое умозаключение, гневно произнес Тарасюк и бросил суровый взгляд на пленных. – Энто они нас так ненавидят?

– А чаго ты от них хотел? Мы ж им як кость в горле, – пояснил капрал.

Труп солдата Ивана Шалого осторожно пронесли мимо полковника Толбухина и двух майоров, обсуждавших исход боя, и бережно уложили на берегу в ряд с другими русскими солдатами, погибшими при обороне острова.

– Двадцать девятый, господин полковник, – доложил капитан Стругов, кивая на труп. Лицо офицера было серым от пыли. Голова перевязана тряпкой. – Кажись, из нашенских – последний.

Полковник, сдвинув брови, окинул тяжелым взглядом погибших, обнажил голову и перекрестился.

– Урон не велик, господин полковник. Могло быть и поболее… – рассуждали командиры полков майор Гамонтов и майор Микешин, чьи солдаты также принимали участие в обороне острова, – ежели б солдаты ваши, Федот Семенович, давеча не вырыли ров перед берегом в воде.

– При обстоятельствах сих… урона не дулжно было быть вовсе, – категорично заявил полковник и не спеша надел треуголку на голову. – Разве что у воев наших опыта в рукопашной схватке маловато будет.

– Федот Семенович, а отколь вам про то ведомо было, что шведы десант свой пошлют в этом месте?

– Про то мне ведомо не было, господа, и потому солдатам моим пришлось рыть такие ж рвы и в иных местах, – объяснил Толбухин.

После такого ответа офицеры Гамонтов и Микешин обменялись удивленными взглядами и в знак особого восхищения и уважения, приподняв шляпы, слегка кивнули головами:

– Сие, господин полковник, виктория добрая!

– Зело верно, господа, виктория добрая!.. Хитрость хитростью побеждена! – гордо произнес Толбухин. – Да будет памятен шведам сей день!

Глава 7. Отбор бывалых

Октябрь 1705 года. Гродно. Лагерь русских войск.

Укрепленный у стен города Гродно, считавшегося важной стратегической точкой, военный лагерь многотысячных русских войск растянулся на несколько сот метров: армейские белые палатки, многочисленные костры, солдаты, лошади, телеги. Двадцать один пехотный полк и шесть драгунских полков, общей численностью двадцать пять тысяч человек при ста трех орудиях, представляли собой внушительную силу, готовую противостоять предполагаемому наступлению более сильной и подготовленной шведской армии по главе с королем Карлом XII.

В царском полевом шатре на военный совет собрались: царь Петр, польский король Август II, а также военноначальники русской армии – фельдмаршал Огильви, генерал-фельдмаршал Головин, генерал-поручик Меншиков, генерал-лейтенант Чамберс, князья Репнин и Голицын, другие военные начальные люди высокого чина, командующие конницей, артиллерией и войсками пехоты.

Прямо перед царем Петром Алексеичем вытянувшись во фрунт[11] стоял только что прибывший из Петербурга капитан Питер Сиверс с донесением от вице-адмирала Крюйса.

– Сказываешь, опять отбили флот шведский у Котлина?.. Уж кой раз. Зело удивляюсь я настырности шведов, так и норовят прибрать к рукам Котлин. Но не тут-то было. Крюйс, с Божьей помощью, сего не дозволит. Хвала адмиралу! Хвала всем от высших чинов до низших, морским и сухопутным за отвагу, за службу Отечеству нашему! – Царь был в восторге от услышанного доклада капитана. – О добром порядке на флоте, кой во всех делах имеется, мне слышать также зело отрадно. А поведай-ка мне, капитан, об экзерцициях[12] с флотом, о походах разных, о годности кораблей флота.

– Господин капитан-бомбардир, истины ради… – замялся Сиверс, – должен ответствовать с печалью, что за последние месяцы ни единой экзерциции с флотом не проводилось. – Он говорил на датском языке через толмача.

– Как, не проводилось?.. – царь изменился в лице, гневно вытаращив глаза.

– Не единожды, господин капитан-бомбардир.

– Как?.. Как возможно было дело сие забвению предать? – Петр был крайне возмущен. – Как обучать младых матросов навыкам морским без выхода в море?.. Учить развязывать, завязывать паруса на суше?..

– Для экзерциции все корабли и шнявы, окромя двух, негодны к ходу, – продолжал свой доклад капитан.

– Негодны, сказываешь? А что же ты мне доносил доселе? И сие есть добрый порядок на флоте? – царь был в гневе. – Сие есть неважное, нет, ужасное состояние флота! – Тут неожиданно царь сменился в лице и с прищуром посмотрел на Сиверса.

– Пойди-ка сюда, капитан.

Неуверенными шагами, словно двигаясь по краю пропасти, Сиверс приблизился к царю. В этот момент Петр схватил его своими длинными руками за отвороты кафтана и с силой притянул к себе.

– А может ты просто донос чинишь на адмирала?.. А, капитан?.. – раздраженно спросил Петр и тут же оттолкнул его. – Мне ведомо, что в Адмиралтействе Крюйса недолюбливают. Неуживчив, мол, взыскателен, по нраву крут. Ни по тому ли ты клевещешь на него?

– Ну я не есть совсем уверен, господин капитан-бомбардир, что оно так, – Сиверс стал юлить, как уж на сковороде, коряво выражаясь на русском языке. – Ан все же я думаю, сие есть правда.

– Гляди, капитан, ежели врешь, не пожалую.

Лицо царя выражало крайнее недовольство. Он нервно зашагал по шатру из угла в угол, не обращая внимания на присутствующих.

– Я каждую копейку экономлю для флота, – возмущался Петр вслух, – что можно урываю от армии, от укреплений на Котлине, от построек в Питербурхе… Серебра ныне мало. Все, кто строит суда и организует флотские экипажи, сурово будут расплачиваться за этакие упущения. – Петр взял свою длинную трубку голландского образца и стал ее нервно раскуривать, а сделав пару глубоких затяжек и немного успокоившись, продолжил: – Господа военный совет… мне ясна вся трудность положения, в коем ныне мы пребываем. Здесь, в Гродно, мы и далее следить станем за намерениями и передвижениями брата моего Карла, дабы своевременно прикрыть ему пути на восток, к Москве, да на север. Но и забывать о Питербурхе, о флоте нашем, доброй выучке младых матросов мы тож права не имеем. Сие я так разумею. Нынче тут мы собрали войско немалое. Случай – редкий. А посему велю отобрать и переписать лучших офицеров и солдат из сухопутных полков… в первый морской полк для флота Балтийского, числом в одна тыща две сотни человек. (Военачальники внимательно слушали царя.) Полк морских солдат именоваться будет, – Петр посмотрел на генерал-фельдмаршала, – именем главы военно-морского приказа графа Федора Головина.

– Сочту за честь, Петр Алексеич. – Невысокий, полноватый, гладковыбритый, в длинном темном парике, с небольшими вислыми усами мужчина лет шестидесяти пяти в знак признательности слегка склонил голову.

– Гвардейцам Преображенского полка, кои способны к пешему и морскому бою, быть ядром полка морского… Иван Иваныч, – Петр переключился на командира лейб-гвардии Преображенского полка генерал-лейтенанта Чамберса, – морскую команду гребцов-преображенцев тож сюда впиши.

– Слушаюсь! – кивнул генерал.

– Смотр учиним, господа генералы, назавтра же, – завершил указания Петр. – Ждать нам недосуг.

Военачальники исполнительно кивнули головами.

Не успело еще взойти солнце нового дня, как русские войска уже были выстроены вдоль нескончаемой центральной линии военного лагеря. Сидя верхом на любимой лошади карабахской породы бурого окраса по имени Лизетта, царь Петр острым взглядом окинул шеренги.

– Господа генералы! – давал последние напутствия Петр. – В офицерский состав полка морского отберите капралов и унтер-офицеров Преображенского и Семеновского полков, кои обучены, воспитаны и навыки боевые имеют. Солдат же отбирать молодых, крепких, с твердостью духа и отчаянным характером, с верой в Отечество и царя, и служить дабы могли они с прилежанием.

Военачальники, коснувшись своих шляп, отдали государю честь и разошлись по своим полкам отбирать нужных для морского полка солдат и офицеров.

– Мин херц, – поглаживая гриву своего коня, хитро начал Меншиков, – солдаты тут есть бывалые, с некоторыми я сам в баталиях был. Жалко их в полк морской отдавать-то.

– Полно кручиниться, Алексашка, – не отвлекаясь, произнес царь. – Прибуду в Москву, немедля отправлю тебе рекрутов. Вышколишь их шведа бить.

– Рекрутов?.. – недовольно морщась, покачал головой граф. – Была бы охота возиться, – произнес он вполголоса, покручивая короткие, щетинистые, бесцветные усы.

– Ты что-то сказал, Данилыч? – спросил Петр, сурово покосившись на графа.

– Я?.. Я говорю, мин херц, кто лучше рекрутов вышколит, ежели ни я, – заискивающе приподняв глаза, вкрадчиво произнес Меншиков. – Более-то – некому.

– То-та же, – унялся Петр.

Командиры обходили шеренги полков и указывали пальцем или кивком головы на отобранных:

– Энтого… того… и еще того – взять под перо.

Армейские писари тут же делали у себя соответствующие записи.

Немного погодя царь Петр, а за ним граф Меншиков двинулись вдоль шеренг солдат. Генералы пешим ходом последовали за ними. Царя верхом на лошади было заметно издалека. Обходя очередную шеренгу бомбардиров Преображенского полка, он иногда останавливался. Оглядывая солдат, царь сам старался увидеть в них то, что по мнению его должно быть присуще морским солдатам – отвагу и бесстрашие.

– Господин капитан-бомбардир, дозвольте обратиться? – неожиданно послышался выкрик из второй шеренги солдат Преображенского полка, мимо которого двигался царь.

Петр остановился и неторопливо обернулся.

– Кто посмел? – грозно возмутился генерал-лейтенант Чамберс, следовавший за царем.

– Иван Турков, ваше превосходительство! – также громко отозвался солдат, задрав голову в небо.

– Выйти из строя! – приказал Чамберс.

Из строя на три шага вперед вышел невысокий, среднего роста, коренастый солдат средних лет.

– Да ты как посмел, солдат? – продолжал возмущаться генерал.

– Погоди, Иван Иваныч, – прервал его царь.

Он повернул лошадь и, приблизившись к гвардейцу, окатил его холодным взглядом с головы до ног.

– Ну, говори, солдат, – с любопытством произнес царь.

– Господин капитан-бомбардир, прошу вашего дозволения быть записанным в полк морских солдат! – стоя на вытяжку и высоко задрав голову, громко отчеканил солдат.

Петр ухмыльнулся и утвердительно произнес:

– Ты ростом не вышел, солдат.

– Зато в руках силен, господин бомбардир, да в ногах крепок, – настаивал на своем гвардеец.

– Силен, говоришь… – глаза царя сверкнули азартом. – А с царем своим совладаешь?

– Может, не стоит, господин бомбардир? – осторожничал гвардеец.

– Мало что дерзок, так ты еще и духом слаб? – прикусив ус, начал хмурить брови царь.

– Петр Алексеич, дозволь… солдата энтого проверить? – вдруг послышались слова Меншикова.

Петр удивленно посмотрел на графа.

– Алексашка, казнокрадством заниматься и меряться силами с гвардейцами Преображенского полка есть ни одно и тоже.

– То наговоры пустые, государь, злые языки. А что же до гвардейца сего, так я ни сам, государь, есть кому проверить хвастовство евоное. – Граф слегка обернулся и через плечо крикнул: – Федька!

– Тут я, ваше сиятельство! – с легкой хрипотцой откликнулся находившийся среди генералов унтер-офицер.

Царь Петр окинул оценивающим взглядом меншиковского унтер-офицера. Это был крепкий, широкий в плечах, высокомерный, средних лет мужчина. Одобрительно кивнув, царь повернулся к гвардейцу.

– Свалишь его с ног, – твоя воля, солдат, но ежели ни свалишь – в железо одену за дерзость этакую да хвастовство. – И царь махнул рукой.

Унтер-офицер ловко скинул с себя епанчу, с бравадой подошел в упор к солдату и крепко схватил его за грудки. Гвардеец своими руками тут же обхватил руки унтер-офицера, скрутил их в замок, затем изловчился, схватил его за мундир, приподнял и с полуоборота швырнул на землю. Унтер-офицер, словно мешок картошки, рухнул навзничь.

– Ух! – вскрикнул, скривившись, царь. – Кажись, больно ему пришлось.

Гвардеец протянул руку унтер-офицеру, чтобы помочь тому подняться. Но тот от помощи отказался. Встав и отряхнувшись, унтер-офицер, виновато опустив голову, исподлобья зыркнул на Меншикова.

Граф гневно бросив взгляд на своего подопечного, недовольно фыркнул в его сторону:

– Пшел прочь.

Петр сурово посмотрел на гвардейца и, сменив гнев на милость, слегка улыбнулся:

– Солдат, повтори имя свое.

– Иван Турков, господин капитан-бомбардир! – отчеканил гвардеец.

Царь повернулся к генералу-лейтенанту Чамберсу.

– Иван Иваныч, в морской полк его. Но прежде батогов ему с дюжину за нарушение субординации.

Подмигнув солдату, Петр двинулся вдоль шеренги Преображенского полка дальше.

– Встать в строй! – недовольным голосом скомандовал генерал Чамберс не скрывающему улыбки солдату и следом вполголоса выругался: – Черт знает что.

Спустя два дня царь Петр в своем полевом шатре вновь собрал военный совет. Среди генералов и других военачальников находились верные с давних времен слуги царя бомбардиры Преображенского полка сержант Михаил Щепотев – тридцати лет от роду, худощавый, крепкого телосложения, ладно слаженный голубоглазый блондин, – и того же возраста темноволосый Автомон Дубасов. Оба гвардейца были ростом под стать царю, только в плечах раза в два шире.

– Мишка, может, и нам в морской полк податься? – полушепотом предложил Дубасов. – Чай, сходились бы там.

– Хм… Предложение-то, вестимо, заманчивое, – рассуждал также тихо Щепотев, – да и опыта – сундук до краев.

– Так и я про то же, – продолжал подогревать ситуацию Дубасов.

– Хорошо бы. Да что-то сумленье меня берет, что царь отпустит, – скептически произнес сержант.

В это время царь Петр внимательно изучал карту, развернутую на столе в центре шатра. Приподняв голову и бросив взгляд на собравшихся, царь строго спросил:

– Все в сборе?

– Все, Петр Алексеич, – ответил фельдмаршал Огильви.

– Добро. – Царь бодро поднялся со стула и теперь уже внимательно окинул взором присутствующих. – Господа генералы, чины высокие! Нынче войска наши остаются под Гродно на зимние квартиры. В нынешнюю зиму, по имеющимся ведомостям, великих действий швед не замышляет, а посему посредине месяца декабря мы с малой свитой и полком морских солдат отбываем в Москву. С собой иметь трофеи, добытые преображенцами у шведов. Далее из Москвы полк морской двинется в Питербурх. Управу же войсками, что остаются под Гродно, передаю фельдмаршалу Огильви. Указ сей мною подписан.

Все посмотрели на пятидесятичетырехлетнего выходца из старинного дворянского шотландского рода, который, важно задрав подбородок, с надменным взглядом стоял по правую руку царя. На нового главнокомандующего русской армии ревностно, с раздражением покосился граф Меншиков.

– Федор Алексеич, – царь повернулся к фельдмаршалу Головину, – со мной поедешь. Нынче же отпиши Крюйсу, быть в готовности ему морской полк принять. По надобности дополнит его матросами, край – рекрутов сыщет. (Головин исполнительно кивнул головой.) Вкупе к сему передай вице-адмиралу, ежели и впредь дела великой важности по флоту забвению придавать станет, живота может лишиться. Ибо не добро – брать серебро, а дела делать свинцовые… Вернусь ко флоту, сам буду свидетельствовать оное. И ежели найдется что не так, с адмирала за сие будет спрошено.

– Будет исполнено, Петр Алексеич, – ответствовал Головин, склонив голову.

– Добро… Все свободны, – распорядился государь.

Генералы и другие высокие военные чины не спеша стали покидать царский шатер. А царь вернулся к своей карте и продолжал что-то прикидывать, бубня себе под нос.

Бомбардиры Щепотев и Дубасов перед выходом из шатра затормозили и несколько неуверенно, переглядываясь друг с другом, повернулись к царю. Петр заметил это.

– Никак просить чего желаете, господа преображенцы? – лишь подняв глаза, поинтересовался царь.

– Желаем… господин бомбардир, – как-то неуверенно ответил Дубасов, оглядываясь на Щепотева.

– Ну, валяйте, – выпрямившись, царь был весь во внимании.

– Мы… енто… – замешкался Автомон.

– Чего енто? – Царь посмотрел строго.

– Господин бомбардир, – вырвалось у Щепотева, – мы тутось на досуге раскинули умишком… Может, и нам в полк морской?.. Авось сгодимся.

Царь улыбнулся, подошел к бомбардирам, заглянул одному в глаза, другому.

– Вот за что любы вы мне, други мои, так это за ум ваш и радение… Тебе, Автомон, добро свое даю, ступай в полк морской, ибо без воев таких, тяжко там придется… – Затем повернулся к Щепотеву. – А ты, Мишка, погодь пока. Поручение к тебе имеется. К Шереметеву в Казань поедешь. Про то в Москве обсудим. – Царь похлопал сержанта по плечу. – А теперича ступайте.

Преображенцы молча переглянулись и тут же покинули царский шатер.

Глава 8. Вице-адмирал Крюйс

Санкт-Петербург. Фрегат «Дефам».

По длинному деревянному «свежеиспеченному» пирсу твердой поступью двигался высокий, крепкого телосложения мужчина лет пятидесяти, с большим красным родимым пятном на правой щеке. Это был командующий Балтийским флотом вице-адмирал Корнелий Крюйс.

Приблизившись к двадцативосьмипушечному фрегату «Дефам», который находился на зимовке у крепости Санкт-Петербург, вице-адмирал ступил на шаткие сходни и, слегка переваливаясь из стороны в сторону, поднялся на борт корабля. Перед вступлением на верхнюю палубу он повернул голову в сторону трепетавшегося на гафеле флага с косым Андреевским крестом и по традиции отдал честь, коснувшись правой рукой треугольной шляпы с перьями. На шканцах его встретил вахтенный офицер, что-то доложил. В момент доклада вице-адмирал неторопливым, но строгим взглядом окинул обстановку на корабле. Экипаж, как обычно, трудился в поте лица. Шла малая приборка. Удовлетворившись увиденным, приняв доклад, вице-адмирал одобрительно кивнул и неторопливо зашагал к себе.

Войдя в каюту, Крюйс бросил усталый взгляд на двадцатилетнего юношу среднего роста, разбирающего доставленную недавно почту. Заметив адмирала, молодой человек спохватился и в секунду был уже рядом.

– Холодает, – произнес вошедший и, дернув плечами назад, скинул зимний тулуп.

– Да, ваше превосходительство… – проворно подхватив тулуп и шляпу, ответил Андрей Остерман, который уже два года как служил секретарем у командующего флотом. – Кофе не желаете, Корнелий Иваныч?

– С великим удовольствием, – облегченно ответил адмирал.

Расположившись в просторном низком кресле, Крюйс расслабился. Сдвинул на затылок большой парик, достал из расшитого золотом обшлага рукава адмиральского мундира большой платок, вытер им лоб, поправил длинные, густые волосы, после чего надвинул парик обратно.

– Корнелий Иваныч, – на столик, у кресла адмирала, Остерман опустил поднос с кружкой индонезийского кофе и тарелкой с кренделями, – посыльный был, письма привез… от их царского величества и от генерал-адмирала Головина.

– Ну и что же ты помалкиваешь? С этого и надобно начинать, – строго сказал Крюйс. – Наперво от государя… открывай и подай его мне.

Остерман взял свиток, на котором почти каллиграфическим почерком был указан адресат: «Господину вице-адмиралу», сорвал красный сургуч с вензельной печатью государя и передал письмо адмиралу.

Крюйс неторопливо развернул свиток и тут же погрузился в текст царского послания.

– Что?.. Экзерциций с флотом не было?.. – вдруг вспылил адмирал, не отрываясь от письма. – Нет внимания должного для выучки младых матросов? – Он затряс головой, нервно засопел. От негодования глаза его побежали по стенам каюты и сквозь зубы вырвалось: – Ах, Сиверс… Ах, лжец этакий, черт его дери… желает очернить меня в глазах государя! Хм… Он токмо июля в девятый день ко флоту прибыл. Да и в деле, когда шведа мы били, его тож не было. Он не ведает, о чем доносит… Видать, по наслышанному. – Адмирал нервничал. – Шельма… Ничего, господь все видит. Государь приедет, истину самолично засвидетельствует…

– Ваше превосходительство, а это от генерал-адмирала, – секретарь протянул другое письмо.

– Читай, – нервно отмахнулся адмирал, а сам взял кружку и стал осторожно сдувать жар с ароматного кофе.

Остерман сорвал сургуч, развернул послание и стал читать, дотошно выговаривая каждое слово:

– Благороднейший господин вице-адмирал, мой драгоценнейший благодетель!

Мне надлежит по указу Его величества один морской полк иметь, а посему тебя прошу, изволь сие сочинить, дабы состоял он в тысяча двухстах солдатах и всем, что необходимо, ружьем и прочим. Изволь ко мне отписать обо всем, что для этого потребно; сколько всех человек и какова нехватка. Если великая сочинилась убавка, то потщимся рекрутов сыскать.

Федор Головин. Из Гродно, ноября в 16 день 1705.

Заслушав послание, Крюйс застыл в раздумье, лицо его было сурово. Он вспомнил свою встречу с Головиным еще в ноябре 1704 года.

– Федор Алексеич, памятуя предписания их величества, – говорил тогда Крюйс, – думается мне, в зависимости от корабля и потребностей капитана посадить на всяк корабль по три сотни солдат абордажных команд, на галеру же – сотню с двумя десятками, да с первым каподискалой[13].

– Корнелий Иванович, вы на флоте ведаете что к чему более, нежели я. Оттого и не могу не согласиться с вами, – одобрил предложение Головин. – Извольте сие именно так и учинить, но прежде, мой друг… – сделал акцент, – дождемся на то воли государя.

Задержавшись в своих воспоминаниях, Крюйс, не отводя взгляда от кружки кофе, словно разговаривая сам с собою, рассуждал вслух по-русски со скандинавским акцентом:

– Единый полк… Хм… Наконец-то, просветление снизошло на Петра Алексеича! Сему следовало учиниться ранее. Ныне-то корабельные солдаты организации потребной не имеют. Дело-то сие верное… Да вот беда, – задумался, – где людей столь разом сыскать?

Адмирал вновь воспользовался платком, вытирая выступивший на лбу от волнения холодный пот, затем провел ладонью по морщинистому лицу, тяжело вздохнул. Немного успокоившись, спросил:

– Посыльного-то накормили?

– Накормили, Корнелий Иваныч, – ответил секретарь.

– Хорошо… Что там еще? – поинтересовался Крюйс у Остермана по поводу корреспонденции.

– Разное, ваше превосходительство, по большей части – рапорта с жалобами.

– Небось, опять как всегда – пьянство, воровство, драки?

– Так и есть, Корнелий Иваныч.

– Ладно, с рапортами сими разберемся, успеется. А покуда бери бумагу, перо да чернила, государю ответ писать будем. И еще, подай-ка мне роспись о солдатах – умерших да больных. Сие надобно вписать в ответное письмо для адмирала Головина.

Часть вторая

Глава 1. Кузнечных дел мастера

Январь 1706 года. Село Березники.

В сельской кузнице, которая располагалась на окраине села Березники поодаль от изб, кипела работа. Местные жители старались обходить стороной это место. Они считали, что здесь водится нечистая сила, с которой знаются сельские кузнецы.

Полумрак без единого окна мастерской освещал лишь свет простенького кирпичного горна. В воздухе висел едковатый запах каленого железа.

Никита Жарый, который уже третий год как трудился местным кузнецом, сумевший своим умением и мастерством завоевать признание и уважение односельчан, что-то подсказывал Лешке Овечкину, начавшему осваивать одно из древнейших ремесел каких-то полгода назад. В деле Лешка был старателен, что Никите нравилось.

Два молодых кузнеца, с запущенной щетиной на лицах, трудились не покладая рук. В тесной кузне стучал тяжелый молот об однорогую наковальню, работали клещи, зубило, в дырах наковальни гнулись пруты, шкрябал терпуг[14].

Наконец, закончив работу, Лешка взял в руки готовое изделие и восторженно произнес:

– Чудно!.. Потапыч останется довольным.

– А то как иначе, – ответил Никита, жадно отпив воды из ковша.

Лешка крутил в руках кованый напольный светец[15], напоминающий куст с завитым стеблем и разветвляющимися побегами – рогульками.

– Да, Никита, мастер ты добрый, – говорил он, не отводя глаз от изделия. – Мне бы так.

– Ты энти глупости брось. Без твоей помочи, Лешка, у меня бы так ни сладилось.

– Ну зажигать и раздувать огонь да двигать мехи́ – дело нехитрое.

– Не прибедняйся… – улыбнулся здоровяк. – А что же до мастера… то говорить об сем нынче рановато. Вот дядька мой, Лука Фомич, да, вот он был мастером. Сноровка, верность глаза, точность удара, чуткость и сила руки – учил он… До сего мне еще ох как далече. Но одно мне ведомо точно. В деле нашенском кузнечном наиважнее что?..

– Что?.. – с жадным любопытством переспросил Лешка.

– Уметь чувствовать металл, суметь покорить его. И ежели ты сего добился, вот тогда ты и есть мастер кузнечного дела. А кузнец есть кто?

– Кто?

– Кузнец есть всем ремеслам отец.

– Хм… Энто как? – удивился Лешка.

– Как?.. – Никита присел на лавку и взглядом покосился на огонь в печи. – Сказывал мне как-то дядька мой одну старую легенду.

В памяти Никиты Жарого возник образ пожилого седовласого, с густой пышной бородой кузнеца, его строгое и в тоже время доброе морщинистое лицо.

– Давным-давно, еще до Рождества Христова, – рассказывал старый кузнец, – далече от мест сих построили люди невиданных размеров Иерусалимский храм. Царь Соломон, так звали царя ихнего, устроил пиршество. Позвал он всех мастеров, кои храм сей строили, да спросил у них: «Ну и кто ж средь вас самый наиглавный? Кому более других обязаны мы за сей чудо-храм?»

Первым заговорил каменщик. Он поднялся и, гордо глядя на стены сооружения, молвил:

– Великий царь, мы каменщики. Стены, воздвигнутые нашими руками, арки, своды прочны. И во славу тебя, великий правитель, простоят они века.

– Хм… – усмехнулся плотник, поднимаясь из-за стола. – Неотделанный красным деревом да ливанским кедром, уж поверь мне, великий правитель, храм бы не был так хорош.

Не заставил себя долго ждать и землекоп. Не глядя в сторону каменщика и плотника, задрав подбородок, он возразил:

– Ежели б не вырытый нами котлован под фундамент храма, грош цена словам сих хвастунов.

Посмотрел на мастеров царь Соломон. А сказывают, мудрый он был.

– Скажи-ка мне, каменщик, твой инструмент кем сделан?

Тот удивился неожиданному вопросу царя, но все же ответил:

– Кузнецом, великий правитель.

Плотнику царь задал тот же вопрос.

– Кузнецом, – не раздумывая, ответил плотник.

Царь повернулся к землекопу.

– Ну а каков будет твой ответ?

– Да, великий правитель, и лопата, и кирка – дело рук кузнеца, – был ответ землекопа.

Выслушав мастеров, царь Соломон молча встал и поманил рукой скромно стоящего в стороне человека. Тот неуверенно подошел к царскому столу.

– Наиглавнейший строитель храма сего… есть кузнец сей! – гордо, с восклицанием озвучил Никита речения мудрейшего из царей и в завершение своей истории добавил: – Опосля всего царь усадил кузнеца за стол подле себя и поднес ему чашу полную вина.

– Здорово! – заслушавшись, произнес Лешка. Он был в полном восторге от легенды.

– Такое вот, Лешка, у нас с тобою ремесло. – Никита встал с лавки, не спеша подошел к двери, приоткрыл ее. На улице начинало темнеть. – Ой!.. Мать честная, заговорился, – спохватился вдруг он. – Мне ж пора.

– Куды пора, Никита? – полюбопытствовал подмастерье.

– Не твоя забота. Молод еще, – нервно ответил Никита, торопливо умываясь и приводя себя в порядок.

Лешка почувствовал себя неловко за свое чрезмерное любопытство.

– А как же Потапыч? – пробубнил он, неторопливо прибирая инструмент на свои места.

Никита заметил обиженную реакцию Лешки, почесал затылок.

– Ммм. Да я энто… Ульяну на реке ждать обещался, – сказал здоровяк, как бы оправдываясь за грубый ответ.

Лешка поднял голову, посмотрел на друга и расплылся в улыбке.

– Эх я, сено-солома, мог бы и сам догадаться… Счастливый ты, Никита, – по-доброму завидуя другу, произвес молодой паренек.

– Счастливый, сказываешь? Хм… Ежели я запоздаю, ох, не видать мне энтого счастья, – вновь заторопился Никита. – Ты энто… сам тож сбирайся. (Лешка удивленно посмотрел на Никиту.) Довезешь меня до реки, а сам засим к Потапычу поедешь. Да гляди, светец не позабудь.

– Добро, – ответил довольный Лешка. – Я скоренько.

Глядя на суету своего подмастерья, Никита лишь усмехнулся и качнул головой.

Глава 2. Красавица Ульяна

Стоял теплый январский вечер. Почти над горизонтом висело солнце, лучи его освещали небосвод, окрашивая его в яркие, разноцветные, насыщенные тона.

В теплом и сухом хлеву пахло свежим коровьим молоком. Закончив вечернюю дойку, Ульяна заботливо обтирала мхом корову, ласково приговаривая:

– Марфушка, кормилица ты наша. Наша Марфушка красивая, умная. Да-да, по глазам твоим вижу, что все понимаешь, оттого и умная. – Девушка заглянула в небольшое деревянное корытце. – Ой, водицы-то у тебя совсем мало. – Налила почти до краев. – Пить нашей барышне дулжно быть вволю. (Потянувшись к воде, корова лениво погрузила свою морду в деревянное корытце.) Ульяна с Никитушкой вскорости встретятся, да с колодца для нашей Марфушки водицы принесут… свежей водицы, чистой.

Наполнив кормушку сеном, девушка вышла из хлева и с дойником[16] парного молока поспешила в дом. Поднявшись по крутым ступеням на крыльцо и войдя в сени, она услышала разговоры за дверью: спокойный голос своей матери и звонкую речь знакомой ей женщины.

– Глафира, Ульянка твоя уж больно хороша. И для кого ж ты бережешь экую красавицу? Чем Матвей ей ни пара? Жених под стать. Отец его Иван Савельич из знатного роду – человек важный. А как живут Привольские, чай, тебе самой ведомо, нужды ни в чем не имеют: не дом, а палаты, хозяйство великое, сундуки мехами забиты, прислуги ни счесть. Жить твоя дочь будет как у Бога за пазухой. Кто барствует, тот и царствует, – убеждала женщина. – Скажу тебе по тайне великой, Матвей уж давно на твою Ульянку глаз обронил, ни о кой другой и слышать не желает. Люба она ему, ох как люба. Ай, повезло твоей дочурке. Да и ты сама, Глафира, безбедно жить станешь. Чай, после смерти мужа-то одна намыкалась. А свадьбу какую сыграем, по старому обычаю, – всей округе на зависть: подвенечное платье невесты с золотым и серебряным шитьем, бисером да тесьмой, поезжане со всадниками, свечники с фонарями, девки-плясицы, пышный каравай на богатом рушнике. А княжий стол и столы для гостей, накрытые белой скатертью, будут ломиться от изобилия блюд и хмельных напитков. И так три дня, как положено, а может, и более… Глафира, ты лишь слово замолви… А Ульянка тебе противиться не станет.

Хозяйка дома работала на прялке: левой рукой она ловко подавала пряжу к острому концу веретена, а правой – прокручивала колесо. Выслушав молча навязчивую речь Евдокии, лишь изредка поглядывая на нее, Глафира тяжело вздохнула и спокойно, но уверенно ответила:

– Евдокия… не люб ей Матвей. И неволить дочь свою я не стану.

– Что ты заладила «не люб да не люб»? – с возмущением продолжала убеждать сваха. – Ее дочери случай, чай, редкий выпал, а она все «не люб». Поживет немного, полюбит, еще благодарить тебя будет.

– Пущай Ульяна сама решает, за кого ей замуж иттить. Ей жить. Пойдет за Матвея – пущай, а ежели Никиту выберет, я супротив не буду.

– Никиту?.. Энто кузнец-то который? – Евдокия развела руками и запричитала: – Господь с тобою, Глафира, ты ж не глупая баба. Мужик – лапотник. Ульянке он вовсе ни пара. Что он способен дать твоей кровиночке? Разве что… в прислуги ей сгодится.

Тут в избу вошла Ульяна. Глафира улыбнулась дочери.

– Здравствуй, теть Евдокия! – поздоровалась вежливо девушка.

– Здравствуй, Ульянушка! – заискивающе ответила женщина. Ее округленное лицо расплылось в хитрой улыбке.

– Маменька, я на речку, за водицей, – сказала девушка, оставляя дойник с молоком.

– Вот что удумала. Чай, поздно уже. Глянь в окно-то, скоро стемнеет, – забеспокоилась мать.

– Проглядела я, маменька, – Ульяна хитро и в тоже время виновата опустила голову, – у Марфы-то водица кончилось. Я скоренько – до речки и обратно.

– Доча, умоляю тебя, не задерживайся нигде, чтоб я не волновалась.

– Хорошо, маменька.

Ульяна взяла два пустых ведра, коромысло, вернулась в сени, переобулась в валенки, надела полушубок, повязала на голову с гладко причесанными волосами, заплетенными в косу, теплый платок, рукавицы и довольная от предвкушения скорой встречи с возлюбленным покинула двор.

– Ах, какая невеста, – произнесла сваха вслед Ульяне. – Ой, Глафира, гляди, не упусти жениха завидного для своей дочери-красавицы.

– Нет, Евдокия, дочь свою замуж выдавать силком супротив воли ее я не стану.

Глава 3. Не тронь, ежели не свое

Держа ведра в левой руке, а коромысло в правой, Ульяна торопливо, двигаясь вдоль сугробов, приближалась к колодцу, что у речки. Где-то впереди послышался звон колокольчиков, из-за поворота показались сани. Их богатое убранство переливалось разными цветами при ярко-красном свете заката. На хомутах были навешаны лисьи хвосты. Выкрики, громкий смех разносились по всей округе. Ульяна остановилась в некотором замешательстве, вглядываясь вперед. В санях ехали четверо подвыпивших парней, они возвращались с гулянки из соседнего селения.

– Сто-ой!.. Тпру-у!.. – крикнул один.

Сани резко остановились около девушки. Узнав Матвея Привольского, Ульяна оробела. Она знала его приставучую натуру, а также вседозволенность, которую он проявлял даже будучи трезвым. Но сегодня от него разило вином за версту.

– Ульяна?!. Здравствуй, красавица! – воскликнул Матвей, не ожидая встретить девушку в столь позднее время.

– И вы будьте здравы! – скромно ответила Ульяна, опустив глаза.

– Чего одна-то? Гулять не с кем? Айда с нами, повеселимся! – У Матвея немного заплетался язык.

– Для веселья время позднее. Мне бы водицы набрать, да обратно домой к маменьке спешить, – после сказанного Ульяна попыталась уйти.

– Постой! Куды пошла? – возмутился Матвей. – Чай, перед тобою барский сын, а не холоп безродный. Али не разглядела?

Он потянулся к Ульяне, грубо схватил ее за руку и привлек к себе.

– Отпусти! Отпусти, тебе сказано! – девушка пыталась вырваться из рук молодого барина.

– Нет, постой! – Матвей был настойчив. Похабно улыбаясь, он продолжал держать ее за рукав.

– Уйди прочь! – вскрикнула девушка и выдернула руку. Освободившись, она бросила ведра, коромысло и побежала в сторону своего дома.

– Давай за ней! – крикнул Матвей, испытывая некоторый азарт.

Сани рванулись за девушкой. Сравнявшись с Ульяной, Матвей с дружками на ходу подхватили девушку и затащили в сани. Ульяна громко закричала.

– Гони! – Матвей махнул рукой.

Сани было рванулись, но тут же… неожиданно встали как вкопанные. Лошади дико заржали.

– Отчего встали? – заорал возмущенный Матвей, продолжая удерживать сопротивляющуюся Ульяну. – Чего там?

На их пути, на фоне уходящего за горизонт вечернего солнца, поперек дороги стояли розвальни – низкие и широкие крестьянские сани с расходящимися врозь от передка боками, запряженные одной лошадью. Из людей рядом не было видно никого. Бросив еще несколько пьяных шуток, шумная компания притихла и насторожилась.

– Что за чертовщина? – негромко произнес Матвей, всматриваясь вперед.

– Далеко ли спешите, господа? – пробасил кто-то слева.

Привольский вздрогнул и резко повернулся. Перед ним стоял кто-то большой в темном.

– А ты еще кто? – испуганным, но дерзким голосом громко поинтересовался барич, пытаясь при бледном свете заката разглядеть лицо.

– Никита! – вдруг вырвалось из уст Ульяны.

– Так это ж кузнец… Никита Жарый, – подсказал Кондрат, один из приятелей молодого барина.

– Никитка?.. – удивился барич.

– Верно, барин, я это, – ответил Жарый, почти нависая своей могучей фигурой над Привольским.

Дружки со своим баричем пришли в замешательство, но девушку продолжали удерживать.

– И пошто ты тутось? – голос Матвея выдавал его беспокойство. – Твои розвальни?.. Убирай отседова! Дай дорогу!

Но Никита, как будто ничего не услышав из сказанного, твердо произнес:

– Ты энто, барин, Ульяну-то отпусти.

И тут вдруг дружки Матвея спохватились и дружно завопили:

– Эй, кузнец, да ты никак рассудка лишился. Пьян, что ли?

– На кого рот свой разеваешь, сволота?

– Запамятовал, где место твое? А ну, прочь с дороги!

Бранясь, они грозно размахивали руками и даже пытались привстать в санях.

– Сидеть! – неожиданно кто-то осадил их с другой стороны саней.

Дружки обернулись. Там с вилами в руках стоял молодой парнишка в полушубке.

– Лешка? – узнал паренька Матвей. – И ты тутось? Хм… Гадать не ходи, – где один, там и другой. Чего затеяли-то, бесы?

– Ульяну отпусти, говорю, – повторил Никита более жестко.

– Ой, кузнецы, накличете вы на свою буйну голову… – надменно произнес Матвей, но руки свои от девушки все же убрал.

Никита, не отрывая взгляда от Матвея, протянул Ульяне правую руку. Она ухватилась за нее и соскочила с саней. Никита завел ее себе за спину. К ним подошел и Лешка, продолжая уверенно держать перед собой вилы.

– Рыло твое неумытое, кому поперек становишься? – небрежно и колко бросил Привольский. – На каторге гнить хошь? Но прежде батогами бит будешь, а опосля – велю ноздри тебе вырвать. Нет, обоим.

Никита, нахмурившись, сделал шаг в сторону саней и протянул было свою пятерню в сторону Матвея.

– Ну… давай! – барич лишь приподнялся и подался вперед. – Давай же, тронь меня… и быть тебе на руднике. Мы с батюшкой тебе сие враз устроим.

– Постой!.. – закричала Ульяна. – Не надо!

Протянутая рука Никиты остановилась. Он посмотрел на девушку, затем опять на Матвея. После чего опустил руку и отступил назад.

– Кузнец… ты жалкий пес, – почувствовав свое превосходство и неприкосновенность, дерзко произнес барич. – Ты меня не тронешь. Нет. Вижу, страх почуял… И более на моем пути не стой. Сгною… А теперича убирайте свои розвальни и пошли прочь, – бросил он небрежно. – А с тобою, Ульяна… позже договорим.

– Не об чем нам говорить, – уверенно заявила девушка, выглядывая из-за спины кузнеца.

– Дурная ты баба, Ульяна… ни за того ты встала, – произнес Матвей, высоко подняв подбородок. И, совсем расхрабрившись, продолжил: – Глянь на него – людишка-то без роду, без племени… Для тебя он… рылом не вышел.

Осмелевшие дружки поддержали барича ехидным смехом. Руки кузнеца сжались в кулаки, дыхание участилось, глаза налились кровью.

– Ты слышал, пес?.. Освободи дорогу! – небрежно бросил Кондрат и вдогонку сказанному хлыстом ударил Жарого.

Но Никита ловко перехватил хлыст и без труда вырвал его из рук Кондрата. Барич с дружками насторожились и лишь открыли рты.

– Прав ты, барич, негоже мне руки марать об сынка барского. – После сказанного Никита отбросил хлыст в сторону, подошел к саням, пригнулся, ухватил обеими руками оглоблю и, напрягшись, попытался приподнять правую сторону барских саней.

Вес не поддавался. Матвей с дружками, сменив страх на веселье, все еще находясь в санях, стали забавляться над затеей Никиты.

– Не надорвись, кузнец!

– А ты зубками, зубками! – шутили они.

– Лешка, а ты чего зенки пялишь, подсоби Никитке, а то у него, чай, кишка тонка, – издевался Матвей. – Как бы не надорвался.

– Ха-ха-ха! – заливались смехом дружки.

– Говоришь, кишка тонка? – сцепив зубы, вполголоса произнес Никита. – А вот мы нынче и поглядим, у кого она тонка. – Никиту раздражали насмешки. Он опять пригнулся, напрягся и с ревом раненого медведя рванул сани вверх. Полозья оторвались от снега. Лошади, почуяв неладное, дико заржали. У Матвея и его дружков округлились глаза. Смех исчез. Они застыли.

– Не смей!.. Стой!.. Стой!.. – кричали они, выпучив глаза. – Ты что ж творишь-то, ирод? Не смей!

Ульяна смотрела на происходящее, прикрыв ладонью рот. Достаточно высоко приподняв правую сторону саней, Никита перехватился с оглобли на полозья. Среди дружков началась паника, с воплями и криками они стали хвататься друг за друга, затем почти все разом свалились с саней в снег. Лошади попытались сорваться с места. Кузнеца было уже не остановить. Завалив сани на бок, он толкал их дальше, пока не накрыл ими всю барскую свору.

– Во как! – выдохнув, произнес Лешка, почесывая затылок.

Никита выпрямился, расправил плечи, отдышался, отряхнулся от снега, взял за руку Ульяну и со словами «Пошли отсель» беззаботно направился к своим розвальням. Лешка, с любопытством оглядываясь, разинув рот, двинулся за Жарым.

– Ирод!.. Супостат!.. Пес смердящий! – доносились возмущенные выкрики из-под саней.

Первым высвободился Матвей. Вся морда его, как и весь он сам, были в снегу, вид был измученным. Нахлобучив криво шапку, он бросил злобный взгляд в сторону удаляющихся розвальней.

– Все, кузнец, кончина твоя настала, – через стиснутые зубы вырвалось у барича.

– Матвей, подсоби! – кто-то из дружков просил о помощи. – Матвей!

– Сами выбирайтесь, бестолочи, – фыркнул Матвей и со злости пнул ногой по саням.

На краю села, где располагалась местная кузница, розвальни остановились.

– Я так испугалась, – призналась Ульяна, прижавшись к Никите.

– От Привольских теперича нам достанется, – беспокоился Лешка.

– Пустое. Мы, чай, не из пугливых. А, Лешка? – подбадривал его Никита. – Ежели встретишь девку с ведрами пустыми, удачи не видать. То не нам, то Матвею беспокоиться надоть.

Ульяна, не отрывая глаз от Никиты, тихо улыбалась, чувствуя себя защищенно и уверенно.

– Ну, Никита., и здоров же ты! – Лешка был еще под впечатлением. – Так вот, запросто с санями…

– Лешка, ты энто… ступай на отдых, – заботливо произнес Никита. – День выдался трудный. А Потапыча я сам навещу. Вот Ульяну до дома довезу, а после и к нему наведаюсь.

– Добро. Тогда пошел я, – согласился Лешка, почувствовав себя здесь лишним, и ловко соскочил с розвальней.

Неожиданно его за рукав взяла Ульяна. Он обернулся.

– Спаси Бог тебя, Лешенька, – поблагодарила она его. – Ты смел да отважен.

Молодой кузнец скромно пожал плечами и, опустив глаза, расплылся в улыбке.

– Как ремесло кузнечное? – поинтересовалась девушка. – Небось, тяжко приходиться?

– Ремесло не коромысло, плеч не оттянет, – ответил Лешка. – Ой, постой, Никита… – спохватился вдруг он и шустро полез за пазуху. Вытащив оттуда небольшое кованное изделие, протянул его Жарому. – Третьего дня как Потапыч забыл его в кузнице нашей.

Никита взял изделие в руки и окинул профессиональным взглядом. Им оказалось калачевидное однолезвийное кресало[17], размером в три дюйма, богато орнаментированное мудреными завитками.

– Добрая вещица, – оценил изделие Никита.

– Добрая, да не нашенская. Вернуть надобно. Потапыч, небось, обыскался уже… Ладно, голубки, езжайте.

Никита, дернув вожжи, крикнул:

– Но-о!.. Пошла, родимая!

И розвальни помчались далее. Лешка тяжело вздохнул и некоторое время смотрел им вслед, пока те не исчезли за дальним поворотом.

Глава 4. Обида барича

Барские сани с шумом ворвались в просторный двор усадьбы барина Привольского, которая расположилась на возвышенном месте, на западной окраине села Березники. Двор усадьбы был обнесен высоким, без единого зазора частоколом из заостренных сверху толстых тесанных бревен, плотно скрепленных друг с другом. Во дворе было несколько строений. Сани остановились у господского дома.

За широким массивным столом, при свете сальных свечей сидел пожилой мужчина в расшитой шелком тафье[18] на голове и внимательно читал толстую книгу. Слегка нахмурив густые брови над глубоко сидящими глазами, он сосредоточенно двигал указательным пальцем вдоль строк. Суховатые, бледные губы, которых между рыжеватыми с проседью усами и курчавой бородой почти не было видно, негромко, по слогам произносили слово за словом. Это был Иван Савельевич Привольский.

Вечерний покой и тишину прервал его сын Матвей, который шумно, запыхавшись, появился на пороге господского дома. Он был дико зол и растерян.

– Клавка… квасу подай! – недовольно буркнул Матвей сенной девке.

– Худо выглядишь. Аль приключилось чего? – поинтересовался отец, неохотно отрываясь от чтения. – И что за наряд на тебе?

– Ох, изведу я сего иуду, житья ему ни дам… – не отдышавшись, сквозь зубы начал Матвей. – Где одноглазый?

Клава принесла Матвею ковшик с квасом. Он жадно припал к питью.

– Чего стряслось-то? – вставая из-за стола и поправляя на себе теплый бархатный халат с трогательными кисточками на концах пояса, озабоченно любопытствовал Иван Савельевич. – Лица на тебе нет.

Матвей небрежно вытерся рукавом и продолжил:

– Мы малость выпили, с гулянки домой возвертались. А они средь тьмы на нас, словно вороны черные… Вилами грозились, сани опрокинули. Отец, прикажи сыскать их.

– Да кого сыскать-то? Толком объясни. Кто обидчики твои? – уже настойчиво спрашивал подошедший к сыну барин.

– Кузнецы-безбожники: Никита Жарый, шельма этакий, да Лешка Овечкин, поддувало евоный. Вот они-то беспредел и учинили, бесы проклятые.

– Кузнецы?.. Хм… Чего ради им трогать тебя? – уточнял барин. – Они, чай, люди смирные, дело свое знающие – колдуют в кузне своей, почитай безвылазно.

– Смирные? Отец, люди, кои с не́честью водятся, меня живота чуть не лишили, а ты мне допрос чинишь? – Матвей начал злиться на отца. – Вели сыскать их… обоих. Ежели не веришь мне, дружков моих поспрошай. Они все видели.

– Дружков? Энто тех, с коими ты кутишь да деньги отцовские на ветер пускаешь? Сколь уж было говорено тебе, почаще Библию читай. – Иван Савельевич указал рукой на открытую книгу, лежащую на столе. – По стиху в день хотя бы… Священные тексты трудны, да… А ты почитай да поразмысли, об чем прочел. Ты у меня единственный сын, единственный наследник. Тебе дулжно быть надежей моей, продолжателем дел моих, а не кутилой беспечным.

Барич после отцовских слов замолчал, насупился.

– Ладно… Сыщем мы твоих обидчиков, – успокаивая сына, сказал барин, затем громко крикнул: – Кузьма!.. Где Кузьма?

Через минуту дверь широко распахнулась и в барские хоромы, хромая на левую ногу, вошел здоровенный мужик, служащий у Привольских приказчиком. Правый глаз его был перевязан черной тряпкой.

– Звали, барин? – пробасил вошедший.

– Звал, – ответил Привольский-старший. – Возьми стремянных и найди-ка мне Никитку-кузнеца.

– Сего безбожника, пса шелудивого сюды вези, – добавил грозно Матвей. – Да, и подмастерья его Лешку тоже сыщи.

– Понял, барин, – ответил Кузьма.

– С Никиты спрос особый будет, – продолжал негодовать Матвей, вышагивая по дому из угла в угол. – Он, словно медведь дикий, сани перевернул, нас в сугроб завалил, да еще надсмеялся надо мною. Сего ему я не прощу. Батогами велю бить, ноздри вырвать. А после и на каторгу заслать положено. – Матвей вдруг бросил взгляд на Кузьму, резко остановился и грозно крикнул: – Ты еще тутось, истукан одноглазый? Ступай и делай, что велено!

Кузьма тут же вышел и закрыл за собой дверь.

Глава 5. Неудачная шутка

У дома Ульяны розвальни кузнеца остановились. Никита с полными ведрами воды и девушка с коромыслом в руке вошли во двор и остановились у крыльца.

– Ой, Никитушка, неспокойно мне как-то, – переживала девушка. – Матвей-то человек мстительный, каверзы чинить удумает. А отец его, Иван Савельич, всякие прихоти сына своего ублажать готовый.

– Ничего. Пущай не трогает не свое, – уверенно ответил кузнец.

– Ой-ли! Твое что ль? – кокетничая, спросила Ульяна.

– А то чье ж?.. Мое… Нынче же летом свадьбу-то и сыграем, – уверенно продолжал он.

– Ух ты… скорый какой. А меня спросить про то забыл? – поинтересовалась Ульяна. Она пристально посмотрела кузнецу в глаза, ожидая услышать признание.

Никита как-то растерялся, откашлялся, слегка поморщился, затем исподлобья взглянул на девушку.

– Ульяна… ты энто… замуж-то за меня пойдешь ли, коли позову? – в голосе кузнеца звучала неуверенность.

– А ты позови, а там и поглядим, – с легким кокетством ответила девушка.

Неожиданно открылась дверь, и из дома вышла сваха Евдокия. Она увидела Никиту, который все еще держал в руках ведра с водой, и Ульяну. Лицо женщины напряглось, затем, хитро улыбнувшись, она повернулась в сторону открытой двери дома и в сени громко произнесла:

– Славно мы поговорили, соседушка. Рада я за наших молодых. Матвей с Ульяной будут доброй парой. На днях сватов жди.

Никита замер. А Ульяна от удивления аж рот приоткрыла.

Спускаясь по крыльцу, Евдокия, все также хитро улыбаясь, небрежно обронила:

– А-а… Ульянушка, к прислуге привыкаешь?.. Умничка.

Ульяна не знала, что ответить. Она лишь, как и Никита, растерянным взглядом проводили Евдокию до калитки, за которой та исчезла. Кузнец в полном недоумении повернулся к Ульяне:

– Энто она чего сказала-то?.. Матвей?.. Он что, свататься к тебе собрался?

– Может, и собрался… – шутя ответила Ульяна. – А ты что, никак ревнуешь?

Никита нервно поводил глазами по сторонам, потом вдруг вспомнил про ведра с водой, которые до сих пор еще были в его руках. Опустив их громко на крыльцо, аж вода плеснула через края, он тяжело вздохнул и, пытаясь скрыть свое недовольство, произнес:

– Вот еще. Шибко надоть… ревновать.

– А я вот возьму и выйду за Матвея, – хитро прищурив глазки, дразнила девушка Никиту.

– Эх, Ульяна… негоже так: играешь с одним, а замуж собираешься за другого.

Девушка расхохоталась в ответ.

– Да то все не так, Никитушка, – улыбаясь, ласково говорила Ульяна, пытаясь свести все к шутке.

– Пойду я… Видать, тутось делать мне нечего, – сурово пробасил кузнец. – Не ровен час, сваты наедут. Мешаться не привык. – Махнув рукой, он повернулся и уверенно пошел к калитке.

– Никитушка, постой!.. Никита! – позвала девушка возлюбленного.

Но Никита не реагировал на слова Ульяны. Девушка догнала его у калитки.

– Да постой же, глупец ты этакий… – Ульяна положила свои руки на широкую грудь кузнеца и умиленно, снизу вверх посмотрела ему в глаза. – Экий ты упрямый. Ты мне люб. И никто более, окромя тебя, мне не надобен.

– Все шутишь?.. Видать, Матвей прав был, для тебя я… рылом не вышел.

После сказанного Никита обиженно убрал руки Ульяны, развернулся и молча исчез за калиткой.

Евдокия в это время стояла тихо за высоким забором и все слышала. Жарый, выйдя быстрым шагом на дорогу и не заметив женщину, уселся в свои розвальни, хлестнул вожжами лошадь и погнал в сторону окольной дороги, что за селом, где располагалась местная харчевня. Женщина проводила Никиту прищуренным взглядом и хитрой усмешкой.

Глава 6. У каждого своя забота

В пяти верстах от Березников, на краю большого заснеженного поля, через которое пролегала во всякое время года накатанная дорога, у березовой рощи, разместился небольшой, немного покосившийся, с виду невзрачный постоялый двор. Местные знали об этом уютном месте, любили его, вечерами коротали там время. Чужаки, оказывавшиеся в местах сих, крайне редко проезжали мимо, не заглянув. Постоялый двор славился харчевней с дешевой простой едой, гостеприимством хозяина да местной медовухой, старинный рецепт ее приготовления держался в тайне.

Дверь в харчевню со скрипом открылась. На пороге появился Никита. Хмурым взором окинул небольшой зал. Людей в теплой избе было немного: несколько местных да кто-то из проезжих. С кем-то из знакомых Никита поздоровался скупым кивком головы. У высокого прилавка, за которым стоял мелкий, но жилистый мужичек лет шестидесяти, лысоватый, с морщинистым лицом, кузнец остановился.

– А, Никита?.. Доброго времени суток! – поздоровался с ним хозяин постоялого двора.

– Не совсем оно и доброе, Потапыч, – стянув с головы шляпу, вяло ответил Жарый.

– И то правда, – согласился мужичок-хозяин, не проявляя обычную приветливость и словоохотливость.

– Потапыч, дай-ка мне медовухи, да поболе, – уныло попросил кузнец. – Быть может, тогда сей вечер и подобреет.

– А харчей? – предложил Потапыч. – Пироги есть, с рыбой.

Никита мотнул головой: – Не-а. Медовухи.

– Никита, а как там светец мой? – поинтересовался старик.

– А… светец… – вспомнил Жарый. – Справили. Можешь забирать, во дворе, в розвальнях моих его найдешь. – Но слов благодарности кузнец уже не слышал. Он неторопливо двинулся за дальний стол, одиноко стоявший в полуосвещенном углу зала.

– Макар! – окликнул Потапыч молодого чернявого парнишку, который обслуживал столы.

Никита расположился за большим грубым дубовым столом. Следом появился Макар с сальной свечой и глиняным кувшином, полным медовухи. Приветливо улыбнувшись и поздоровавшись, юноша ловко наполнил чарку кузнеца подогретым хмельным медом и удалился. Никита взял полную чарку и враз отхлебнул до половины. Минут через пять к столу Жарого подошел Потапыч.

– Никита, за светец благодарствую, – без особой радости произнес он. – У меня к тебе еще просьба имеется. Мне б ажурные решетки справить для окон харчевни… от людей лихих.

– Не сегодня, Потапыч… После обсудим. Ах, да, – кузнец полез за пазуху, достал кресало и положил его на стол перед стариком.

Потапыч, увидев свою потерянную вещицу, растерянно улыбнулся:

– Как?.. Никита, ты где нашел его?.. Я уж обыскался, было думал, посеял с концами… Благодарствую.

Со второго подхода Жарый опустошил чарку, вытер рукавом уста и ответил:

– Лешку благодари. Пропажу твою он сыскал в кузнице нашей.

Вертя в руках кресало, старик сказал:

– Сие ж память от дядьки твоего, Луки Фомича. Энто его изделие.

– Дядьки моего?.. – удивился кузнец. – Хм… То-то я гляжу – рука мастера.

– Да, Лука Фомич был мастером… И человеком был сурьезным, но отзывчивым… Царствие ему небесное, – произнес Потапыч и перекрестился. И тут легкая улыбка его сменилась озабоченным выражением лица. Неторопливо взяв кувшин, он гостеприимно наполнил чарку гостя сладким напитком до краев.

– Сам-то пошто не весел? – поинтересовался Никита, заметив уныние на лице пожилого мужчины. – Чего приключилось-то?

Потапыч понуро присел напротив кузнеца и уперся локтями в стол, подперев лоб. Спустя секунды он поднял голову, грустными глазами нашел в зале Макара, который суетился между столами, обслуживая гостей, и тяжко произнес:

– Макара – старшего сына моего… в рекруты забирают… – Тяжело вздохнул. – А с меньшеньким Гришкой, инвалидом от роду, с хозяйством сим мне не управиться. Да и мамка их… кой уж год хворает тяжко, почитай с постели сама уж совсем не встает. Как я буду без Макара?.. Боязно даже помыслить об энтом.

– Потапыч… ежели чем могу подсобить тебе… ты скажи, – пытался поддержать старика Никита.

Пожилой мужчина посмотрел кузнецу в глаза, тяжело вздохнул и, слегка улыбнувшись, ответил:

– Никита, большой ты человек. И душа твоя большая, добрая. Ты выслушал меня… и на том благодарствую. – После этого он не торопясь встал из-за стола и, немного сутулясь, поковылял к своему прилавку.

Никита какое-то время пристально следил за Макаром, затем уставился на горящую на столе свечу… после чего вновь взялся за медовуху.

Глава 7. Коварные планы

Войдя в дом барина Привольского, сваха Евдокия обратила лик в красный угол, перекрестилась двуперстно на Спасителя.

– Мир дому вашему, Иван Савельич! – негромко возгласила женщина, поклонившись большим обычаем. – Доброго здравия, Матвей Иваныч!

– А… Евдокия, не до тебя нынче, – невесело встретил ее Привольский-старший.

– Что ж так, Иван Савельич? Аль случилось чего? – забеспокоилась женщина.

– Пошто явилась-то? – грубо поинтересовался молодой барин.

– Пошто явилась… – обиженно повторила женщина. – Поговорить пришла… За тебя, Матвеюшка, да за Ульяну поговорить.

– Говори, коли есть что. – Привольские застыли в ожидании.

Евдокия не торопясь присела на скамью у стола, стянула с головы шерстяной платок, окинула виноватым взглядом барина с баричем и тяжело вздохнула.

– Батюшка, свет мой, Иван Савельич… ты прости меня Бога ради, прости меня бабу глупую… – завыла Евдокия, опуская глаза. – Не мочно мне вразумить Глафиру. Не пойдет Ульяна за Матвея. Люб ей Никита-кузнец, дюже люб… Я женщина, я энто вижу.

– Отец, нынче что, день худых вестей? – завопил барич, затем гневно набросился на женщину: – Ты явилась в наш дом, абы поведать нам про то, что ты глупая баба?.. Быть может, батюшка мой тебе денег мало посулил да блага всякого за сватовство твое лживое? А? Стерва ты старая…

– Прости, Матвеюшка, виноватая я… – напуганная Евдокия, каясь, сползла со скамьи и опустилась на колени.

– Молчи, глупая старуха, молчи, – продолжал возмущаться Матвей. – Не желаю слышать сего. Не ты ли первая сваха в окру́ге? Дело, наказанное тебе, не великое и тебе оно ведомо. Ульяна должна быть моей женою. Слышишь?

– Да как же сие изладить-то, Матвеюшка? – женщина была в растерянности. – Я уж и так, и этак пробовала. Ей кузнец люб, да так люб, что ради него она на все готовая.

Барин молча супился, терпеливо слушал слова Евдокии.

– Лепечешь ты без умолку, да токмо в речах твоих толку нет. Долой с глаз моих! – не сдержался барич. – Убирайся прочь!

– Матвей, постой! – одернул его Привольский-старший и посмотрел на женщину: – Встань!.. Так ты сказываешь, она на все готовая… кузнеца ради?

– Готовая, Иван Савельич, на все готовая, – поднявшись с колен, Евдокия подтвердила сказанное.

– Ну что ж… Добро… – хитро улыбнувшись, произнес барин, и следом твердо добавил: – Будем готовить сватов.

– Отец?.. – Матвей удивленно посмотрел на отца.

– Ежели Ульяне люб сей кузнец, – начал излагать свои размышления барин, – и дабы желает она избавить его от вечных скитаний по каторгам, ей дулжно замуж иттить за тебя, Матвей. А кузнецам лишь всыпем батогов числом заслуженно да отпустим на все четыре… Ульяна же с тобою останется на веки вечные.

– Как энто, отпустим? – возмутился барич.

– Да погодь ты, – осадил его Иван Савельевич. – Сие обсудим опосля.

– Отец, а ежели Ульяна противиться станет? – поинтересовался Матвей.

На вопрос сына барин уверенно ответил:

– Ежели супротив воли нашей пойдет, не видать ей более кузнеца, в Сибири сгинет окаянный.

– Хм… Отец… мудрость твоя стоит похвалы! – Матвею пришлись по душе слова отца.

– Евдокия, – барин строго глянул на сваху, – завтра же поутру явишься к Ульяне и передашь ей: кузнеца, мол, мы не тронем, ежели она за Матвея замуж пойдет… Поняла?

– Да, мой батюшка, все поняла, все сделаю, – покорно ответила женщина, и собралась было уходить, пятясь задом к двери.

Неожиданно на пороге появился приказчик Кузьма.

– Ну и где кузнец? – сурово спросил Иван Савельевич.

– Барин, на кузне его нет. А мальчишку, евоного подмастерья, мы привезли. Но он сказывает, что не ведает, где кузнец нынче, – ответил Кузьма.

– Лжет! – истерично закричал Матвей, нервно тряся руками. – На дыбу его!.. Враз расколется. Ну что застыл как истукан? На дыбу, тебе сказано!

Кузьма посмотрел на Ивана Савельевича и, хмуро сдвинув брови, произнес:

– Барин… ни палач я и быть им… не приучен.

– Кузьма, ты ж из солдат… на войне, чай, был, – Матвей напомнил ему о его государевой службе в прошлом. – Руки, небось, по самые локти в крови.

– На войне – то иное… – сдержанно отвечал Кузьма, – Там швед – ворог наш… Там не ошибешься… а тутось…

– Гляжу я на тебя, Кузьма, и мнится мне, что швед тебя не токмо глаза лишил, но и мозгов тебе, видать, поубавил. А может, их, мозгов-то, и не было вовсе?.. А?.. С Никиткой мне должно поквитаться… за стыд учиненный спросить надоть, сурово спросить. Пес этакий в глазах невесты моей… меня позору придал. – Барич подошел к приказчику в упор и заглянул в его единственный глаз. – А посему, Кузьма, всю округу наизнанку выверни, а кузнеца мне сыщи где хошь, а не то… последнего глаза лишишься…

Кузьма сурово посмотрел на молодого барина. Левая скула его непроизвольно задергалась.

– А чего Никиту искать-то? – неожиданно вмешалась Евдокия. – Он в харчевне, у Потапыча.

– В харчевне? А ты почем знаешь? – поинтересовался барин.

– Сама видала, как он от избы Глафиры, расставшись с Ульяной, прямиком поехал в сторону окольной дороги, – ответила женщина. – А там ничего окромя хозяйства Потапыча и нет боле.

– У Потапыча, сказываешь?.. – переспросил Иван Савельевич. – Хорошо… Ступай, Евдокия, ступай! – и выпроводил женщину за дверь.

– Вот он где, сукин сын, – злобно процедил сквозь зубы Матвей.

Не отходя от двери, барин повернулся к приказчику:

– Кузьма, ты все слыхал?

– Да, барин, слыхал.

– Тогда ступай же и делай, чего велено.

– А мальчишку-то куды? – спросил перед уходом Кузьма.

– В подклеть[19] его! – сведя зубы, судорожно выдавил Матвей. – Пущай покуда там посидит. С ним я и сам как-нибудь управлюсь.

Кузьма кивнул головой и вышел в сени. Не успев закрыть за собою дверь, он услышал короткий диалог барина со своим сыном.

Оставшись вдвоем с отцом, Матвей вновь вернулся к разговору, который его крайне беспокоил:

– Отец, ежели Ульяна будет моей, то Никитку отпускать никак нельзя. Где бы он ни был, но покуда он жив, жизни мне не даст.

– Дурень ты. Кто ж ему ее оставит, жизнь-то? Хм… – ухмыляясь, ответил Иван Савельевич. Затем, полубоком повернувшись к иконе Спасителя, перекрестился: – Прости меня грешного, Господи!

Во дворе усадьбы Привольских в ожидании стояло несколько всадников. Через расписное слюдяное окно Матвей наблюдал за Кузьмой, который хромая спустился с крыльца и дал какие-то указания стремянным. Связанного Лешку утащили в подклеть.

Кузьма не спеша залез на коня и грозно буркнул:

– К Потапычу! В его харчевню!

Стремянные следом за приказчиком рванули в указанном направлении.

Часть третья

Глава 1. Предрешенный поворот судьбы

Наступали сумерки. Выпавший за день снег сверкал в лучах заходящего солнца. Воздух был чист и прозрачен. Легкий ветерок скидывал с клонящихся веток деревьев хлопья снега. На небо медленно выползала загадочная луна, освещая не только белоснежные покровы и темные деревья, но и силуэты пяти всадников, мчащихся по заснеженной дороге. Комья снега так и разлетались из-под копыт лошадей. Выехав на большое поле, всадники заприметили вдали свет в окошках постоялого двора и двинулись к нему.

Дверь в харчевню привычно открылась со скрипом. Первым вошел человек в военной одежде в чине сержанта. Это был Михаил Щепотев. За ним вошли еще четверо служивых. Это были рослые, усатые гвардейцы. На каждом была короткая суконная темно-зеленого цвета походная епанча[20], черная шляпа с загнутыми с трех сторон краями, обшитая белым галуном, на шее – галстук из белого трипа. Гвардейцы окинули взглядом зал. Свободных столов не было. Кто-то из присутствующих пил, кто-то ел, кто-то просто вел пустопорожние беседы с соседями. И только в дальнем углу гвардейцы заприметили стол, за которым одиноко сидел мужик. Никто из служивых и не догадывался, что этим мужиком был местный кузнец Никита Жарый. Изрядно подвыпив медовухи, он спал уже как полчаса, уткнувшись головой в стол. Гвардейцы двинулись к нему. Сержант же подошел к высокому прилавку.

– Здорово, хозяин! – поздоровался он хриплым голосом с пожилым мужчиной, тщательно протирающим полотенцем чарки.

– И вам не хворать, господин служивый! – ответил Потапыч, окинув привычным оценивающим взглядом незнакомца. – Захаживайте… Чай, устали с дороги-то, продрогли?

– Нам бы поесть чего посытнее да лошадей напоить, – произнес Щепотев, выпирая большую острую нижнюю челюсть. – А ежели свободный угол найдется – до утра останемся.

– Гостям мы завсегда рады. Угол для вас имеется, да и поесть чего-нибудь сыщем, – приветливо ответил Потапыч. – Позвольте полюбопытствовать, издалека ли путь держите и далече ли?

– Из Москвы мы… в Казань едем. Малость вот заплутали в местах ваших. Уж шибко много снега намело. Дорогу верную подскажешь?

– Чего ж не подсказать-то… Небось, не ради удовольствия по дорогам нашенским рысачите.

Подойдя к столу, за которым спал кузнец, один из гвардейцев сперва толкнул его в плечо… Затем приподнял его белые кудри, нависшие над лицом. Глаза были закрыты.

– Похоже, он пьян, – предположил один из гвардейцев.

Толкнув кузнеца в бок, другой согласился:

– Похоже на то.

– А ну-ка, братцы, раз-два, взяли, – предложил третий.

Недолго думая, служивые, взяв спящего под руки, стащили его со скамьи и усадили на пол у стены.

– Тяж-ж-желый детина, – прохрипел кто-то из гвардейцев.

Заметив возню у стола в дальнем углу харчевни, Потапыч, открыв широко глаза и прикрыв рукою рот, на мгновенье застыл. В ту же сторону обратил свое взор и сержант Щепотев.

– Садись, братцы. – Гвардейцы, скинув епанчу и предвкушая хороший ужин, свободно, расслабленно разместились за широким столом.

Неожиданно разговоры за другими столами и какие-либо передвижения в зале харчевни прекратились. Присутствующие затаили дыхание, сосредоточив внимание на дальнем столе.

– Сказывают, медовуха в местах сих славная, – восторгался один из гвардейцев.

– Хорошо здесь, – добавил другой, – доброе местечко, тихое.

Один из них обернулся и обратил внимание на глядящие на них десяток пар глаз.

– А чего энто они уставились на нас? – удивился он. – Что не так?..

Не успев договорить, гвардеец вдруг почувствовал, как какая-то сила схватила его сзади за ворот мундира и приподняла над скамьей. Спустя мгновение служивый столкнулся лбом со своим соседом, да с такой силой, что в глазах заискрило.

– Ты что же делаешь, сукин ты сын? – кому-то возмущенно закричал гвардеец, сидевший напротив. Но пару секунд спустя очередной служивый перелетел через стол и своим телом свалил возмутившегося гвардейца. Вслед туда же полетела и деревянная скамья. Гвардейцы были в замешательстве. Но быстро опомнившись, они все разом бросились на неожиданно проснувшегося подвыпившего кузнеца. Началась драка. Она была не на шутку. Гвардейцы подскакивали к Никите один за другим и в таком же порядке отлетали в разные стороны. С соседних столов люди повскакивали и отпрянули назад, подальше от бойни.

Сержант Щепотев, все еще находясь у барной стойки, с любопытством наблюдал за развернувшейся «баталией». Неравная борьба длилась несколько минут. Жарый, не ведая усталости и боли, лихо орудовал здоровыми кулачищами, а также предметами, попадавшимися ему под руку. Столы, скамьи, посуда – все шло в дело. Потапыч же, хозяин харчевни, лишь молча жмурился и вздрагивал, глядя на погром.

Гвардейцы начали было сдавать. И в тот момент, когда силы их покинули и все они лежали на полу, с трудом подавая признаки жизни, Никита, окончательно протрезвев, встал, широко расправил плечи и грозным басом произнес первую фразу:

– Не гоже, господа служивые, трогать спящего кузнеца…

– А государевых людей – наипаче, – неожиданно прозвучала фраза у него за спиной.

Никита неспешно обернулся, и в этот самый момент промеж его глаз впечатался чей-то увесистый кулак. Кузнец застыл, зашатался. Его лицо скривилось, глаза сбились в кучу, ноги подкосились, и он грохнулся на пол. А перед ним, невозмутимо потирая свой кулачище, стоял сержант Михаил Щепотев.

Гвардейцы, кряхтя и постанывая, стали подниматься, помогая друг другу. Стыдясь за свои действия, которые привели их к полной конфузии, они воротили лица в сторону, отводя глаза от сурового взгляда командира.

– Лихо он вас потрепал, – сказал сержант с легкой ухмылкой, окидывая взглядом каждого.

– Ваше благородие… мы то…

– Да ежели б у нас… – бухча под нос и говоря что-то невнятное, перебивали они друг друга.

– Что, с одним мужичком управиться не смогли?.. И сие лучшие гвардейцы войска русского… Видать, государь наш перехвалил вас. А?.. Гвардия?

– Михайло Иваныч… – кто-то попытался было возразить.

– Молчите, конфузники, сам все видел… Поднимите его, – сержант указал взглядом на кузнеца.

Один из гвардейцев с опаской попытался подступиться к Никите – пихнул его ногой в бок, после чего взял его за рукав.

– Эй, мужик, слышь… вставай давай.

– Не тронь, – фыркнул Никита, отдернув руку. – Сам управлюсь.

Он медленно поднялся, опираясь на дубовый стол. Суровым взглядом нашел сержанта. Посмотрел на него пронзительно и, потирая место удара, поинтересовался:

– Чем энто ты меня так?

– Вот энтим, – спокойно ответил Щепотев, демонстрируя свой кулак.

– Кулаком?.. – с удивлением переспросил здоровяк, и недоверчиво добавил: – Нет… чем-то иным.

– Кто таков будешь? – поинтересовался сержант.

Никита молчал, недоверчиво поглядывая то на сержанта, то на его гвардейцев.

– Да это кузнец наш тутошний, Никита Жарый, – вмешался подоспевший Потапыч. – Господа служивые, вы не серчайте на него. Он молодой покуда, одначе кузнец добрый, дело свое знает: и косу поправит, и замок смастерит, а кому и лошадь подкует.

– А сам-то пошто молчишь? – опять сержант задал вопрос кузнецу.

– А я… и не молчу вовсе, – неохотно пробубнил Никита, поглядывая исподлобья через белые кудри.

– Жарый, говоришь? – повторил Щепотев. – Фамилия-то… – под стать кузнецу. Из крепостных что ль?

– Хм… Мы люди свободные, – гордо заявил здоровяк, – обыватели сельские. А сами-то кто будете?

– Сержант Щепотев, лейб-гвардии Преображенский полк, – запросто представился сержант. – А сии господа – мои верные соратники… А ведомо ль тебе, обыватель сельский, что бить государевых людей есть государственное преступление, кое подлежит наказанию?

– На то была причина, – коротко ответил Никита.

– Какая такая причина? – усмехнулся сержант.

– Невежества не терплю. – Никита косо поглядел на гвардейцев. – Да и зачинщиком был не я…

Сержант с легкой усмешкой обвел взглядом своих бравых солдат. Вид стоявших перед ним преображенцев был такой, словно они только что вернулись с поля боя, – потрепанные, лохматые, побитые.

– Знать, потревожили тебя? – сержант продолжал допрос кузнецу. – А ты тотчас в драку?

– Пущай глядят… кого тревожат.

– Ух ты каков… Уж больно грозен, как я погляжу… Годков тебе сколь?

– Пошто тебе мой возраст, господин служивый? – Никита бросил подозрительный взгляд на сержанта.

– Да ладно, не кобенься, – поддел его сержант.

– Давеча… двадцать было.

Щепотев поднял перевернутую скамью, приставил ее к столу и сам присел. Кивком головы поманил Никиту. Скамью напротив тут же подняли гвардейцы, и все не спеша расселись.

– Хозяин, медовухой-то угостишь? Да поесть чего, – пробасил Щепотев.

– Сию минуту, господа служивые. (И – сыну:) Макар! – спохватился Потапыч.

– Значится, сие так, Никита-кузнец, – с серьезным выражением лица начал сержант. – Хочу тебе совет верный дать: кузнечить – дело-то оно, вестимо, доброе, токмо вот думается мне, на государевой службе пользы от тебя будет поболее… В рекруты пойдешь?

– В рекруты?.. – округлив глаза, удивился неожиданному предложению Жарый. – Хм… Эт за какие такие пороки?

– Пороки?.. Ну, во-первых, ты руку поднял на государевых людей. Это ли ни порок?.. А во-вторых, скажи-ка мне, мил человек, про Питербурх город ты слыхивал? Сие новый город, что на реке Неве.

– Нет, господин служивый, не слыхивал я ни про город сей, ни про реку. Да и, признаюсь, говорить об энтом – мне без интересу, – ответил Никита, пытаясь закончить этот спонтанный разговор. – Пойду я, пожалуй. Поздно уже.

– …В Питербурхе сем нынче полк морской учиняется, абордажников значит, – продолжал сержант. – Попасть туда – честь, да не каждому она дана. Тебя же… возьмут, ежели пожелаешь.

– Эт чего вдруг? – усмехнулся Жарый.

– Ни вдруг… По воле государя нашего таких удальцов, как ты, в сей полк и велено набирать.

– Хм… Так уж и возьмут? – задумался Никита, прищуренным взглядом уставившись на сержанта.

В этот момент вдруг скрипнула дверь харчевни, и в зал вошло несколько человек во главе с Кузьмой, приказчиком барина Привольского. Вошедшие хищным взглядом пробежались по залу и в дальнем углу заприметили кузнеца.

– Прочь сумленье, человече! – возмутился один из гвардейцев. – Наш сержант зазря слов на ветер не бросает.

– Сам государь-батюшка в нашем сержанте веру имеет, – добавил другой.

– Да погодьте вы… – осадил гвардейцев сержант. – Мы, как видишь, люди военные, сами на службе государевой, знаемо про что толкуем.

Никита посмотрел на гвардейцев, о чем-то подумал, перевел дыхание и равнодушно произнес:

– Господа хорошие, благодарствую за совет добрый… Как оно там, на реке вашей – мне про то не ведомо. А посему останусь я тутось, в Березниках. Даст Бог, буду кузнечить и далее. Работы, чай, невпроворот.

– Эй, кузнец!.. – вдруг рядом послышался грозный голос. (Жарый приподнял голову и за спиной сидящего сержанта увидел Кузьму.) – Мы за тобою.

– Чего надоть? – сурово бросил Никита.

– Сбирайся. К барину поедешь. Там обо всем и сведаешь.

– Это кто ж посмел перебить наш разговор задушевный? – не оборачиваясь, иронически возмутился сержант.

– А… – махнул рукой Никита, – Кузьма, приказчик барина Привольского.

– Кузнец, давай по-доброму, а не то силком утащим, – решительно заявил Кузьма.

– Барина Привольского говоришь?.. – переспросил сержант, глядя на Жарого, и, слегка повернув голову, добавил: – Ни тот ли сие Привольский, кой задолжал казне государевой за торговлю мягкой рухлядью[21]?

– А ты кто есть такой, чтоб барина моего в том упрекать? – возмутился Кузьма, уставившись в затылок сержанта. – А ну-ка, встань и обернись! – потребовал он от сидящего к нему спиной незнакомца. – Не привык бить в спину.

Щепотев хитро улыбнулся, слегка подмигнул правым глазом кузнецу, поднялся и не торопливо повернулся к Кузьме. Они были одного роста. Их глаза оказались на одном уровне.

– Признал?.. – наконец оборвал затянувшуюся паузу сержант. – Али как?

Лицо Кузьмы оставалось напряженным. Затаив дыхание, он с трудом выдавил:

– Сержант?.. Михайло Иваныч? – в его басе звучало волнение. Единственный глаз нервно задергался.

– Здорово, Кузьма!

– Братцы, так это ж Кузьма… Кузьма Трофимов! – узнал его один из гвардейцев.

– Верно, он чертяка, – подтвердил другой.

Тут Кузьма грозно свел брови и, слегка повернувшись к своим людям, строго распорядился:

– Ступайте к лошадям и ждите во дворе!

Те меж собой переглянулись и тут же послушно покинули харчевню. Убедившись, что никого из них в зале не осталось, Кузьма повернулся к Щепотеву.

– Не чаял, командир, что встречу тебя уж более, – радостно процедил Кузьма, расплывшись в кривой улыбке.

Два больших человека по-дружески тепло обнялись.

– Я сам рад встрече, друг ты мой сердешный, – искренне радовался сержант. – Давай к нам за стол.

Широкое грозное лицо Кузьмы непривычно умиленно сияло, он жадно разглядывал своих старых добрых товарищей-однополчан.

– Здорово, Кузьма! – приветствовали они его.

– Мое единственное око явно лукавит, – взволнованно, с надрывом произнес Трофимов, чуть было не проронив слезу. – Неужто я вновь средь вас, братушки.

– А то как же! – радовались неожиданной встрече гвардейцы.

Никита Жарый с явным любопытством наблюдал за случайной встречей бывших сослуживцев.

Подали несколько чарок медовухи, пироги с рыбой, квашеную капусту, из закуски.

Михаил Щепотев встал, поднял чарку и произнес тост:

– Ну что, братцы, за опору трона государева! За гвардию!

– За гвардию! – вскочив со своих мест, поддержали гвардейцы тост командира.

Все громко чокнулись полными чарками, пропустили по паре глотков, стали закусывать.

– Хороша зараза, – довольно чмокая, произнес сержант, вытирая рукавом губы.

– Верно сказывают люди, славная здесь медовуха! – хвалили гвардейцы.

– Сержант, коим ветром надуло-то вас в края здешние? – поинтересовался Кузьма.

– Проездом мы. А путь держим в Казань к фельдмаршалу Шереметеву, – ответил Щепотев, наворачивая пирог с рыбой.

– Что так? Никак восстание башкир сему причина?

– Не без того, – кивнул сержант.

– Хм… Наслышан. Чай, в соседях живем, – ухмыльнулся Кузьма. – Иноверцы лишь ослабу узреют, враз бунт учинят.

– Окромя них есть и иные бунтари… свои, – пояснил Щепотев. – В Астрахани стрельцы опальные, солдаты гарнизона местного да работные люди бунт учинили. Якобы за правду, за христианскую веру. Немецкое платье не по душе им пришлось, да бритье бород не по нраву. «За старину» встали.

– Иноземцев побили, – добавил кто-то из гвардейцев, – каких людей начальных да воеводу местного казнили.

– Вот государь и послал Шереметева с войсками чинить промысел над мятежниками, – закончил сержант.

Приоткрыв рот, Никита Жарый только и успевал, что крутить головой из стороны в сторону, с интересом узнавая из уст государевых людей о событиях за пределами Нижегородского уезда.

– Зная тебя, Михайло Иваныч, чай, не просто в те края ты путь держишь, – любопытствовал бывший преображенец. – Туды сколь лошадей сменить надобно, сколь ямских станций миновать.

– То верно, Кузьма, путь-то не близок… – И, наклонившись ближе к старому сослуживцу, Щепотев тихо ответил: – Указ государя имею для фельдмаршала. – И тут же, сменив тему, опять в голос: – Да что мы все про нас? Ты сам-то, Кузьма, как? Откуда в местах сих? После конфузии под Нарвой за тебя я более и не слыхивал.

Кузьма взял чарку медовухи, залпом осушил ее, провел своей огромной пятерней по лицу, громко отрыгнул и сделал довольно продолжительный выдох.

– Спрашиваешь, как я?.. Получив тогда под Нарвой ранения… полку Преображенскому… да что полку, – с досадой махнул рукой, – армии русской… я стал более не надобен… И вот уж четвертый год как у барина Привольского приказчиком значусь. А куды еще податься инвалиду войны?.. А Преображенский наш… порой и поныне мне снится.

– Постой, Кузьма, а до кузнеца-то какое дело у тебя? – вдруг сержант вспомнил про Никиту Жарого и кивнул в его сторону.

Кузьма посмотрел на кузнеца тяжелым взглядом.

– Он… Матвея, сынка барина Привольского, да дружков евоных тутось помял малость, – объяснял Кузьма. – Барин в гневе, распорядился сыскать обидчика да к нему доставить.

Щепотев повернулся к кузнецу и шутливо поинтересовался:

– Никита, ты пошто сынка барского обидел?

– Не трогал я его и дружков евоных тож не трогал, – отрицал кузнец, пожимая плечами. – Всего-то навсего сани опрокинул.

– Сани? – удивленно переспросил сержант.

– Так и есть. Никита умудрился опрокинуть запряженные барские сани. Ими же барича с его людьми-то в сугробе и подмял, – пояснил Кузьма.

Преображенцы посмотрели на кузнеца, от удивления широко округлив глаза.

Никита, не придавая этой теме особого внимания, словно разговор был не о нем, скромно продолжал трапезничать.

– Небось, было за что? – уточнил Щепотев, продолжая удивляться кузнецом.

– Было, – жуя, ответил Никита. – Пущай девок чужих не лапает.

– Никак твоя попалась? – любопытствовал сержант.

– То была невеста моя, – буркнул себе под нос Никита.

– А-а… невеста?.. Похвально! – одобрил сержант. – А дружков его пошто?

– Так уж вышло… – пожал плечами Жарый. – Но пальцем я никого не трогал.

– Да уж… (И – гвардейцам:) Повезло же вам, братцы, что кузнец вас столом дубовым не подмял. Чай, синяками не отделались бы.

– Да ладно, – застыдился Никита.

Одноглазый Кузьма пристальнее пригляделся к бывшим однополчанам, заметив неладное.

– Братцы, а чего энто у вас? – поинтересовался он, кивая на их лица. – Чего было-то?

Гвардейцы заерзали на месте, подкашливая, и, переглядываясь друг с другом, стали стыдливо воротить свои морды да прятать глаза.

– С кузнецом вашим знакомились, – иронично ответил сержант.

– Энто как? – не совсем понял Кузьма.

– Молча, – пояснил ближайший из гвардейцев, потирая ссадину на переносице.

Кузьма толстым указательным пальцем сперва указал на него, затем поочередно обвел взглядом остальных – у каждого гвардейца были свежие синяки да ссадины, – после чего, не сдержавшись, вдруг разразился диким хохотом. Преображенцы поначалу не поняли, что так развеселило их бывшего однополчанина. Но после, приглядевшись друг к другу, они также рассмеялись. Никита же, глядя на гвардейцев, почувствовал себя неловко.

– Ну что, братцы, делать-то будем… с нашим новоявленным другом? – успокоившись от смеха, спросил Щепотев.

– Привольские в гневе, – пояснил Кузьма, вернувшись в серьезный настрой. – Супротив Никиты они замышляют что-то недоброе, ежели Ульяна – та, о коей сказывал он, – не пойдет замуж за Матвея… А ежели и пойдет, все одно изведут Никиту. А Матвей – человек гнусный да упрямый. Я видел его глаза… Он боится его, – кивнул в сторону кузнеца, – оттого и не отступится.

– Замуж за Матвея?.. Иж, чего удумали… – негодовал Жарый. – Не бывать сему.

– Может, барича того в рекруты, господин сержант? – предложили гвардейцы. – Холеная жизнь-то и кончится.

– Не-а. Барин откупится, с десяток других за сынка отдаст, но его ни-ни, – уверенно ответил Кузьма. – Слыхивал я, с малолетства отпрыска своего шибко ублажает старик… (Перевел тяжелый взгляд на Жарого, помялся.) Никита… Лешка-то твой… у них нынче.

– Что?.. – кузнец скривил гневную гримасу. – Как у них?

– Давеча по указанию барина я сам его привез в усадьбу. Держат они его у себя в подклети.

Никита нахмурился и, уперевшись кулаками в стол, молча привстал. Его лицо от злобы задрожало, а рука с растопыренными пальцами потянулась в сторону Кузьмы. Тот заметил это. Он смотрел Никите прямо в глаза и даже не думал сопротивляться. В последний момент кузнеца остановил сержант Щепотев. Он перехватил его руку и с усилием отвел ее в сторону:

– Отставить!.. Ты что ж творишь?.. А?.. Ты в ком врага увидел?.. Он тебе не враг… (Кивнул в сторону Кузьмы.) Он – друг.

Никита, сжав губы, со злости грохнул кулаком по столу и собрался было уходить.

– Постой! Куда ты? – поинтересовался Щепотев.

– Проучить барина да отпрыска его. – Глаза Жарого наливались кровью.

Сержант взял кузнеца за рукав.

Никита нервно дернул головой:

– Да я за Лешку… всю усадьбу Привольских разнесу к чертям собачьим.

– Не делай глупостей, Никита. Ты уже и так дров наломал. Ярость, друг мой, плохой советчик. Сей вопрос одному не разрешить.

* * *

В полутемной, прохладной, глухой подклети из толстых бревен, освещенной несколькими свечами, на дыбе, с закрученными назад локтями висел Лешка Овечкин, отплевывался кровью. Матвей с восторгом и диким наслаждением, что-то злобно бубня, пару-тройку раз ударил его по лицу. Рядом стоял один из молодых барских слуг, который каждый раз морщился и вздрагивал, когда барич наносил удар по беззащитному юноше.

– Ну что, Лешка, ты уже не так смел, как давеча на дороге? Что… нет рядом Никитки? И вилы твои куды-то подевались? Ты думал, сие тебе с рук сойдет? – И тут Матвей сильно ударил кулаком Лешку в живот.

Откашливаясь от боли и сбитого дыхания, Овечкин с трудом произнес:

– Дурак ты, Матвей, сено-солома, по-дурацки и помрешь.

– Ах ты, смерд! – еще сильнее разозлился барич и очередной раз наотмашь ударил рукой по его лицу.

Лешка потерял сознание.

– Приведи-ка его в чувства, – распорядился Матвей, с наслаждением глядя на окровавленное лицо молодого подмастерья.

Слуга окатил несчастного ведром ледяной воды. Лешка пришел в себя. Матвей подошел к нему, грубо взял его за подбородок и, глядя в глаза, с ухмылкой спросил:

– Ну… опамятовался?.. Живи покуда, а я вскорости ворочусь. И будь надежа, к утру на дыбе купно с тобою висеть и дружку твоему Никитке. Тогда душевную беседу мы и продолжим. – Перед уходом Матвей сурово бросил слуге: – Питья не давать!

Глава 2. Или в рекруты, или…

– Лешку-то пошто? – негодовал Жарый, кипя внутри.

– Сказывают, пособничал он тебе супротив Матвея, – ответил Кузьма. – Моя б воля, я бы сам барича собственными руками…

– Ну что, Никита, вот, пожалуй, и третья причина нарисовалась. Быть тебе в полку морском, – уверенно заявил Щепотев. – Ты уразумей, для тебя решение сие… есть самое верное.

– Не до того мне, – как-то неуверенно ответил кузнец. – Подумать надобно. Может…

– Торговаться, друг мой, мы не станем, – перебил сержант Никиту. – Либо назавтра с нами, либо…

В это время к ним подошел Макар, сын Потапыча, поставил на стол два кувшина медовухи и поспешил обратно к прилавку. Никита посмотрел ему вслед, затем бросил взгляд на хозяина постоялого двора, после чего повернулся к сержанту и о чем-то задумался.

– А друга моего Лешку тож возьмут… в полк сей, морской который? – неожиданно спросил кузнец.

– Друга?.. Того, что пособник твой? – спросил Щепотев, усмехнувшись.

– Он самый, – ответил Никита, глядя на сержанта с серьезным выражением лица. – Лешка – подмастерье мой, со мной трудится. Ему без меня никак нельзя. Сирота он. Понимаешь? Впрочем, как и я. Лешка – моя семья, я за отца ему, а он мне за брата младшуго.

Щепотев посмотрел в глаза Никиты. Они были тревожными, но искренними.

– Вижу я, худое дело затевают Привольские. Пошто по каторгам мыкаться да здоровье растрачивать понапрасну? Добро, – согласился сержант, – слово свое замолвлю за обоих.

– И еще одно…

– Ну, сказывай.

– …Сына Потапыча, хозяина харчевни, – Никита кивнул в сторону прилавка, – нынче в рекруты забирают… Без него в хозяйстве энтом никак… Так вот. Мы с Лешкой… заместо него пойдем.

Щепотев через плечо кузнеца посмотрел на мужичка-хозяина, затем на чернявого юношу, суетящегося между столов, после – на Никиту.

– Не многовато ли просишь, кузнец?.. Хм… Наглый ты, однако… – подчеркнул Щепотев. – Тебе палец даешь, а ты по самый локоть норовишь… Ладно. Будь по-твоему.

– Ну, братцы, пора мне, – неожиданно прервал разговор Кузьма, поднимаясь из-за стола. – Привольским ведомо, что Никита в харчевне. Ежели меня скоро с ним не дождутся, Матвей сам сюды наведается.

– Прошу прощения, господа, – вмешался Потапыч, – угол для ночлега готов.

– Благодарствуем, отец, – ответил Щепотев и повернулся к старому сослуживцу: – Кузьма, ты поезжай. А мы вскорости тож нагрянем. Мальчишку-то вызволять надоть. А барину так и скажи, что люди, мол, государевы прибыли, сих мужчин в рекруты забирают. А бумагу нужную я выправлю.

– Добро, Михайло Иваныч… – Перед уходом Кузьма повернулся к Жарому: – Никита, езжайте вдоль речки, дабы на Матвея не напороться. Глядишь, авось без крови обойдется. – После чего Кузьма прихрамывая покинул харчевню.

– Ну что, гвардия, отложим трапезу на опосля, – произнес бодро Щепотев. – А нынче дельце у нас образовалось неотложное.

Гвардейцы без лишних слов встали, успевая на ходу что-то запихнуть себе в рот, и двинулись на выход, следом за Никитой.

Покидая харчевню последним, сержант Щепотев подошел к прилавку хозяина харчевни и опустил на него несколько монет:

– Сие за погром. Мои гвардейцы погорячились тут малость. Ты это, отец, попридержи-ка наш угол, мы вскорости воротимся.

Потапыч прибрал монеты и, гостеприимно улыбаясь, ответил:

– Не извольте беспокоиться, господин служивый.

– Похоже, отец, и тебе более нет нужды беспокоиться. (Не понимая, о чем речь, Потапыч удивленно уставился на сержанта.) Заместо сына твоего… в рекруты кузнец пойдет. На то была евоная воля, – объяснил сержант и, не дожидаясь ответа, вышел во двор.

Гвардейцы верхом, а Никита сидя в розвальнях ожидали сержанта. Оседлав свою лошадь, Щепотев пробасил:

– Ну что, кузнец, показывай дорогу.

Жарый резко натянул вожжи, хлестнул пару раз плетью лошадь и рванул в сторону усадьбы Привольских. Всадники двинулись следом.

Потапыч, пытаясь осознать слова сержанта, стоял у прилавка не двигаясь. Его взгляд застыл на закрытой входной двери. На его пожилом лице нервно дернулась щека, сквозь слезу пробилась легкая улыбка. Ноги затряслись, едва удерживая его старческое тело. Он оперся о прилавок, медленно опустился на табурет и взглядом нашел сына.

– Макар!.. Сынок!..

Юноша поспешил к отцу.

– Что случилось, отец?.. – обеспокоено спросил он. – Тебе плохо? Может, воды?

– Нет, сынок… все хорошо, – со слезами в глазах произнес Потапыч, взяв заботливо в свои ладони руку Макара. – Все хорошо.

* * *

А между тем Ульяне не спалось. На душе было неспокойно. Она все думала о Никите, переживала. Отдернув шторку, выглянула из-за печи.

– Маменька, вы спите?

– Не сплю, доча, – послышался ответ Глафиры.

Девушка в ночной сорочке ловко слезла с печи, накинула на плечи шерстяной платок и со свечой в руке подошла к конику – короткой и широкой лавке с подушками и одеялом, – где лежала ее мать.

– Не сплю, доча, – повторила Глафира, приподняв голову с подушки. – Гляжу, и тебе, милая, тоже не спится?

– Тревожно мне как-то, маменька, – сказала Ульяна, присев на край коника. – За Никитушку тревожно. Люб он мне, родимый.

– Ведомо мне про твои чувства к нему. Да как помочь-то вам?.. – Глафира приподнялась, прижала дочь к своей груди и стала нежно гладить ее по голове.

– Он у меня лихой такой да упрямый. А Привольские – люди злые, мстить будут.

– То, об чем ты поведала мне, они Никите не простят… не те они люди. И я за него дюже переживаю, – призналась Глафира, не отрывая взгляда от свечи. – Да тут еще Евдокия, как банный лист…

– Маменька, не пойду я за Матвея, – перебила Ульяна мать. – В петлю способнее, нежели замуж за него.

– Ты что ж такое говоришь-то? Слышал бы то отец твой покойный. Позабудь о речах таких. Может, оно все еще и сладится… – тяжело выдохнула. – Ступай, доча, спать. Утро вечера мудренее.

– Хорошо, маменька… пойду я, – сказала послушно Ульяна и полезла к себе на печь.

Глава 3. Защита нужна вам

Иван Савельевич Привольский молча, с важным выражением лица, изломив брови, изучал бумагу, предъявленную Щепотевым, раз от раза поглядывая на сержанта.

– Иван Савельич, полагаю, изложено там все понятно, – спокойным, но уверенным голосом произнес сержант, свободно разместившийся за столом в центре большой комнаты. – А посему требую немедля освободить рекрута, коего держите у себя супротив воли его.

– Господь с вами, господин Щепотев, какие рекруты? У меня лишь дворня своя. Чужих – ни единой души.

– Господин Привольский, вижу надобность напомнить тебе, что рекрут есть человек государевой службы. А некий Алексей Овечкин с сего дня является таковым. (Барин сморщил лоб, скривил бровь, нервно погладил курчавую бороду.) Посему имею право учинить обыск усадьбы сей, – продолжал сержант. – И ежели рекрут будет найден…

– Господин Щепотев, – перебил сержанта барин, – может чайку́ с дороги? Клавдия, подай-ка нам чаю, кренделей да пряников медовых. – Хозяин дома, лукаво улыбаясь, старался быть хлебосольным. – А что же до рекрутов, господин сержант… на то порядок имеется, решение мирской сходки надобно. Сие дело-то государево.

– Не ты ль, Иван Савельич, делам государевым учить меня собрался? – жестко отреагировал сержант. – Как ближний стольник государев я правом наделен в рекруты брать любого безо всякого мирского приговора… А может, заместо Овечкина в рекруты отдашь сына своего?.. Матвеем, кажись, его зовут?.. А?.. Я супротив не буду.

Барин аж поперхнулся, откашлялся, поворочал глазами, что-то прикидывая, затем, тяжело выдохнув, позвал приказчика:

– Кузьма!.. Приведи мальчонку!

– Сию минуту, барин! – Кузьма исчез за дверью.

Через несколько минут на пороге появился босой молодой паренек с окровавленным, побитым лицом в серой грязной сорочке и со связанными спереди руками. Его трясло от холода.

Щепотев лишь взглянул на вошедшего и, едва сдерживая недовольство, потребовал:

– Пущай ему руки развяжут.

Барин кивнул головой Кузьме. Руки Алексею развязали. К нему подошел сержант и посмотрел на него, как отец на сына.

– Так ты и есть Лешка Овечкин? – разглядывая истрепанного юношу, произнес Щепотев.

– А-а вы… кто? – дрожа от холода, посиневшими губами спросил Лешка.

– Я?.. Я сержант Щепотев, – улыбнувшись, ответил Михаил. – Ну пошли… Друг твой уже у нас.

– Какой такой друг?..

– У тебя много друзей? – поинтересовался сержант.

– Нет, не много, один, – дрожащим голосом произнес Лешка. На его измученном лице вдруг стала проступать легкая улыбка. – Вы про Никиту?.. Где он?

– Во дворе тебя дожидается… с моими гвардейцами.

В это время в просторный барский двор въехал верхом Матвей, а за ним его стремянные. Первое, что он увидел, были розвальни кузнеца, а у крыльца господского дома – самого Никиту в окружении нескольких людей, которых в темноте не сразу разглядел.

– А-а… Никита! А я тебя в харчевне ищу, а тебя там и след простыл. А ты вона, уже тутось. Скорый ты, одначе… Все ж сыскали тебя люди мои, – злорадствовал молодой барин. – Кузьма, а отчего не связан он? Он же буйный… Кузьма! – Он стал оглядываться по сторонам. Не найдя приказчика, гневно заорал: – Где этот одноглазый?

Кузьмы рядом не было.

– Кузнеца – в железо! – завопил Матвей. – И на дыбу его!

Стремянные соскочили с лошадей и бросились в сторону Жарого. Но дорогу им преградили четыре темных силуэта, обнажившие шпаги.

– Стоять! – крикнул один из них, выставив шпагу перед собой.

Люди барича остановились в некотором замешательстве.

– Вы кто такие? – возмутился Матвей, приглядываясь к незнакомцам в военной одежде.

– Матвей Иваныч!.. – неожиданно барича окликнул появившийся на крыльце господского дома Кузьма. – Вас батюшка кличет!

Матвей бросил нервный, непонимающий взгляд в сторону приказчика, затем опять на гвардейцев.

– Ладно… Разберемся… Оставайтесь тутось! – распорядился он своим людям и быстрым шагом устремился в дом.

Щепотев скинул с себя епанчу и набросил на плечи Лешки, затем повернулся к барину:

– Иван Савельич, ты это, сына хозяина харчевни вашей из мирского приговора-то вычеркни. Заместо него в рекруты кузнецов впиши, обоих.

Барин недовольно покрутил рыжеватыми усами и, хмурясь, молча одобрительно кивнул.

В дом неожиданно ворвался Матвей.

– Отец, что происходит? Что за люди на дворе? Прикажи схватить кузнеца! – с порога завопил он. А увидев Лешку и рядом с ним военного человека, удивлен был еще больше.

– А энто еще кто таков?

– Да постой ты, – одернул его барин. – Сие человек государев, а посему в доме нашем ему почтение.

Щепотев оценивающим взглядом окатил Матвея с ног до головы, ничего не сказал, лишь ухмыльнулся. Затем, подмигнув Лешке, они вместе направились к выходу.

– Отец, мы что… так их и отпустим? – провожая возмущенным взглядом уходящих, вопил Матвей, кусая губы.

– Угомонись, – сквозь зубы процедил барин. – Пущай уходят.

В дверях Щепотев с Кузьмой по-дружески переглянулись.

В последний момент Матвей не выдержал и в спину сержанту, ступившему на порог, вдруг крикнул:

– Эй, служивый!.. Как тебя там? (Щепотев неторопливо в полбока обернулся.) Ты человек государев, энто я понял… Но дозволь узнать. Какого лешего ты вступился за кузнеца, за Никитку? От кого его защищаешь? – и, ухмыльнувшись, добавил: – Уж не от барского ли гнева… заслуженного?

Бросив проницательный взгляд с прищуром на молодого барина, сержант мотнул головой. Затем, приподняв подбородок, насмешливо скривил рот и ответил:

– Нет… Кузнецу защита не нужна. Защита нужна вам, господа Привольские, от кузнеца… Прощайте. Авось более не свидимся.

Отцу с сыном не нашлось что сказать в ответ. Через окно Матвей волчьими глазами злобы и ненависти наблюдал за тем, как его лишали возможности отомстить.

– Ах, Никитка, ах… пес смердящий, обманул-таки, на службу государеву улизнул, – негодовал Матвей. – И отколь взялся сей служивый?

– Матвей, гляди в корень. В сем деле не все так худо, – хитро скалясь, произнес Иван Савельевич.

Сын вопросительно посмотрел на отца.

– От кузнеца-то мы все ж избавились, а Ульяна-то… осталась.

Ничего не ответив отцу, Матвей стремглав выскочил на крыльцо и злобно впился взглядом в Жарого. Кузнец в это время усаживал замерзшего Лешку в розвальни, после чего уселся сам.

– Никита!.. – послышался возглас барича. (Жарый обернулся.) Он неторопливо спустился с крыльца и подошел к розвальням. – Не забудь попрощаться с Ульяной!.. А то глядишь, не свидитесь более.

Никита косо, с прищуром посмотрел на барича:

– Гляди, Матвей, ты знаешь. Ежели тронешь ее… – удавлю!

Ухмылка с лица Матвея исчезла. Нервно поежившись, он вдруг почувствовал неприятный холодок, пробежавший по спине.

– Бесово отродье! – сквозь зубы процедил барич, провожая взглядом выезжающих со двора усадьбы незваных гостей.

Спустя несколько минут розвальни, а следом и всадники остановились у харчевни.

– Оставаться вам тут нельзя, – слезая с лошади, сказал кузнецам Щепотев. – На рассвете отправляемся. А засим передадим вас отводчикам. Они сопроводят вас до рекрутной станции. (Никита одобрительно кивнул головой.) Ну… поутру свидимся, – попрощался сержант. – И еще… Морды свои побрейте.

– Добро… Но, родимая… пошла! – Жарый дернул вожжи. Розвальни тронулись.

– Однако, братцы, славная приключилась гиштория, – сказал один из гвардейцев, глядя вслед удаляющимся саням.

– Особливо про то, как один пьяный мужик в харчевне славным воям государевым бока намял, – напомнил сержант с некой издевкой.

Гвардеец стыдливо наморщил лоб и замолчал. Другие, меж собой хихикая, тоже заворочали носы.

Вскоре розвальни исчезли во тьме сельской улицы.

– Ладно, – глядя на своих обиженных гвардейцев, сказал сержант, – айда… закончим начатый ужин.

– Верно, командир, – одобрительно поддержали Щепотева гвардейцы, направляясь за ним в харчевню.

Розвальни двигались не спеша. Лешка сидел, укутавшись в епанчу сержанта, его босы ноги прятались в большом полушубке друга. Никита управлял лошадью.

– Никита, мы, поди, уезжаем куда? – немного согревшись, спросил с хрипотцой Лешка.

– Да, Лешка, уезжаем, – с некоторым волнением ответил Жарый. И, переведя дыхание, весомо добавил: – В Питербурх уезжаем, в первый морской полк.

– В солдаты что ль? – удивился Лешка.

– Ага, – подтвердил Никита. – Да не в простые солдаты… в морские.

Лешка призадумался.

Остановившись у кузницы, Никита в спешке сказал:

– Ты энто… собери-ка покуда пожитки в дорогу и жди меня, а мне еще в одно место надоть.

– К Ульяне? – поинтересовался Лешка, слезая с розвальней.

Никита молча кивнул и поехал дальше.

Глава 4. Я возвернусь за тобою

Неожиданный стук в окно, раздавшийся поздним вечером, напугал Глафиру Антиповну. Женщина наконец-то почти заснула. Встав с коника, накинула на сорочку сарафан, взяла свечу и подошла к окну, за которым стояла ночная темень. Раздвинув белые занавески, через слюдяное окошко она разглядела Никиту. Со встревоженным лицом он что-то показывал рукой. Женщина поняла, что кузнец просит Ульяну и отмахнулась, мол, ночь на дворе и дочь спит. Никита сделал умоляющее выражение лица и прижал большую ладонь к сердцу. Глафира Антиповна не уступала. Тут к окну подошла Ульяна. Через плечо матери она увидела за окошком Никиту. Большое лицо кузнеца расплылось вширь, едва он разглядел девушку через полупрозрачную слюду.

– Маменька, идите спать, идите.

Женщина пошла к себе, недовольно ворча под нос что-то по поводу бессонницы, а тут еще ночные гости. Ульяна кивком головы показала Никите на калитку.

Наспех подставленный, дабы дотянуться до окна избы, деревянный бочонок, под ногами кузнеца, не выдержав его веса, треснул и развалился.

– Чтоб тебя! – успел произнести тяжеловес и свалился в сугроб.

Ульяна, набросив полушубок и накинув платок, вышла на крыльцо. Было морозно.

Спешно добравшись до калитки, Ульяна вполголоса позвала возлюбленного:

– Никитушка!

В проеме калитки, прихрамывая на одну ногу, чертыхаясь, появился весь в снегу кузнец. Девушка, увидев его, хихикнула, прикрывая платком рот. Затем поманила рукой в дом.

Жарый на ходу отряхнулся как мог, вошел в сени, и как-то неловко обнял девушку, боясь застудить ее набранным в сугробе снегом.

– Душа моя… – почти шепотом произнес он, – ты прости меня.

– Нет, Никитушка, то ты меня прости. Дура я, наговорила тебе глупостей.

– Ульяна… – Никита заглянул многозначительно в ее глаза, сделал паузу и вдруг неожиданно произнес: – Я за тобою. Сбирайся.

У девушки от удивления округлились глаза, сперло дыхание.

– Постой… Как сбирайся? Куда?

– У нас мало времени. Я все дорогой объясню.

Ульяна посмотрела пристально на кузнеца, пытаясь понять, шутит ли. Заметила, что он немного волнуется.

– Никитушка, об чем ты? – с натянутой улыбкой забеспокоилась Ульяна.

– Не пытай меня, милая. Сбирайся, – Никита говорил серьезно.

Улыбка с лица девушки стала исчезать. Она была в замешательстве.

– Я… не могу, – ответила она.

– Что так? – не понимал Никита.

– Да что случилось-то? Толком можешь сказать? – Ульяна начинала тревожиться сильнее.

– Нынче в харчевне у Потапыча… государева человека я повстречал. Зовет меня на службу государеву, в Питербурх. Мы поедем туда вместе. Там поженимся. Я пойду на службу, а ты будешь подле меня, станешь солдаткой… Так возможно. Тот человек, что в харчевне, обещал подсобить.

Ульяна широко открытыми глазами ласково смотрела на мужественное лицо Никиты, освещенное тусклым светом свечи, и нежно гладила его по щетинистой щеке.

– Никитушка, ты с ума сошел, какой Питербурх? А как же маменька? Я не могу ее оставить.

Никита поворочал головой… и решительно заявил:

– Тогда и я никуда не поеду.

– Что ты, милый? Поезжай, слышишь, поезжай… подальше от сих мест, коли случилась такая возможность. Да и мне спокойнее будет, – умоляла Ульяна. – Боязно мне за тебя… Привольские тебя в покое не оставят.

– Эй!.. – нахмурившись, Никита вдруг отпрянул от девушки. – Да ты никак думаешь, смалодушничал я, Матвея али отца его испужался?

– Нет, милый, нет, – уверенно ответила девушка, – я так не думаю. Это Матвей боится. И он не успокоится, покуда не изведет тебя. Меня это больше всего и пугает. Ты люб мне и дорог… И помни, я твоя навеки вечные.

– Ежели он тронет тебя… я ворочусь и удавлю его, – нахмурив брови, твердо заявил кузнец, – энтими вот руками.

– Мнится мне, про то ему ведомо, – улыбаясь, спокойно ответила девушка. – И посему тронуть меня не посмеет, побоится.

Жарый недовольно мотнул головой, осознавая, что ему придется оставить свою возлюбленную, пусть даже на время.

– Нет, без тебя я не поеду! – вырвалось у Никиты.

– Тише… – прервала его Ульяна, нежно прикрыв своей маленькой ладонью губы возлюбленного. – Ничего не говори. Поезжай… А я буду ждать тебя… Ты же за мною воротишься?

– Ворочусь… через полгода, год, но ворочусь… Верь мне!

Жарый тяжело вздохнул. Какое-то время они безмолвно смотрели друг на друга. Ульяна разглядывала лицо Никиты, пытаясь запомнить его черты. В ее любящих, тоскливых глазах стояли слезы.

– Баженый[22] ты мой. Я буду ждать тебя столь, сколь будет надобно.

Никита медленно приблизился к губам девушки и нежно поцеловал их.

– Ульяна! – неожиданно где-то за дверью послышался беспокойный голос ее матери.

– Иду, маменька! – откликнулась девушка, вытирая слезы.

Кузнец медленно, задом стал спускаться с крыльца дома, не отрывая глаз от возлюбленной.

– Я ворочусь за тобою, слышишь, – напоследок произнес Никита и скрылся за калиткой.

– Пусть хранит тебя господь! – перекрестив его вслед, вполголоса произнесла Ульяна.

* * *

Сержант и его гвардейцы не успели открыть глаза, как чуть свет кузнецы уже были на постоялом дворе.

– Выглядишь как-то худо, – заметил Лешка, глядя на Никиту. – Не выспался, что ли?

– Да я и не ложился вовсе. Мыслишки всякие тревожные покоя не давали.

Сержант, заметив бритые лица кузнецов, одобрительно кивнул. Сборы в дорогу у гвардейцев были не долгими. Вскоре неожиданно появился верхом приказчик Привольских.

– Кузьма! – обрадовался сержант, увидев бывшего однополчанина.

– Командир, я ненадолго, попрощаться, – не слезая с лошади, ответил Кузьма. – Братцы, неведомо мне, свидимся ли мы еще али как, но скажу одно: чертовски жаль, что не способно мне более… Отечеству служить купно с вами.

– Брось, Кузьма… айда с нами, – предложил Щепотев.

Одноглазый здоровяк ухмыльнулся:

– Куды мне такому?.. Не-ет, Михайло Иваныч, отслужил я свое… (Повернулся к Жарому.) А ты, Никита, за Ульяну не боись, уж как-нибудь одним глазом пригляжу я за невестою твоею.

– Благодарствую… Кузьма, ты энто… Христа ради прости меня, грешного, – Жарый стыдливо опустил голову, – что худо думал про тебя.

– Пустое, – улыбнулся Кузьма. – Прощайте, други!

– Прощай, Кузьма! – ответили преображенцы.

Бывший гвардеец дернул за поводья, и лошадь понесла его прочь от постоялого двора. В это время скрипучая дверь харчевни отворилась и на пороге появился Потапыч со своим сыном Макаром. В руках последнего был небольшой, но увесистый мешочек. Хозяин постоялого двора сутулясь подошел к Жарому и на миг застыл, чувствуя некую неловкость.

– Никита… что молвить… – начал Потапыч, – не знаю, как благодарить тебя… за Макара. – Он тяжело дышал. – Мы будем молиться за тебя… А сие… – он повернулся к сыну, – вам в дорогу. Возьми, сделай милость.

Макар подошел к Жарому, двумя руками протянул ему мешочек и, немного склонив голову, произнес:

– Спасибо тебе, Никита.

Жарый улыбнулся, взял мешочек и напоследок юноше сказал:

– Батьку береги!

– Пора нам… – прозвучал бас Щепотева. – Поехали!

– Да хранит вас Бог, – Потапыч перекрестил кузнецов в дорогу.

Глава 5. Отводчики

Январь 1706 года. Нижегородский уезд.

Шел второй год, как в России была введена рекрутская система формирования армии и флота. Доставку рекрутов к месту службы обеспечивали специальные солдатские команды, «отводчики».

В полуденное время в поместье барина Никиты Обрамцова въехали три всадника в военных одеждах. Солдатскую команду отводчиков возглавлял Яков Минский в чине поручика. Всадники остановились у господского дома, со стороны похожего на сторожевую башню. Один из солдат, что постарше, тучного вида, Тимофей Клюев слез с лошади и, взяв ее под уздцы, уверенным шагом подошел к фасадным воротам. Громко постучал в калитку. Через пару минут во дворе послышалось движение.

– Кого там с утра пораньше нелегкая принесла? – послышался голос из-за ворот.

– Солдатская команда по набору рекрутов, – громко ответил солдат. – Открывай ворота, нам надобен барин Никита Саватеич Обрамцов.

Ворота отворились. Всадники въехали в просторный двор и остановились в центре. На изукрашенное резьбой крыльцо роскошного господского дома из двери важно вышел пожилой бородатый мужчина. Шапка и шуба, накинутые наспех, овчина мехом наружу, увеличивали его и так крупную фигуру. Окинув недовольным взглядом нежданных гостей, мужчина фыркнул и спустился по лестнице к ним поближе.

– Ну я Обрамцов, – с некоторой тревогой, щурясь, произнес барин.

– Никита Саватеич? – уточнил солдат.

– Он самый. Чего шумите, людям работать не даете? Сами-то кто будете?

Старый солдат, передав поводья лошади своему сотоварищу солдату Ивашкину, подойдя к барину, представился:

– Солдат Клюев. Отводчики мы. Согласно указу государева с поместья сего дулжно нам набрать два десятка душ из крепостных крестьян.

– Ишь, чего удумали-то! – возмутился барин, размахивая руками. – Холопы-то мои, и отбирать сих у меня ни государю, ни кому другому дозволенья своего не дам. На сих мужиках у меня все хозяйство держится! Не отдам!

– Клюев, посторонись-ка! – поручик Минский подошел к Обрамцову и без всяких раздумий схватил его за грудки: – Ты что же, барин, себе позволяешь? Супротив государева указу?

От неожиданности Обрамцов чуть не поперхнулся. Вытаращив глаза, он лишь молча, недовольно надувал пухлые щеки.

– А кто ж, по-твоему, оборонять землю нашу от шведа будет да хозяйство твое, морда твоя небитая? – грозно рявкнул поручик.

Барин собрался с духом и прохрипел в ответ:

– Руки прочь, служивый!.. Да я тебя!

– Ах ты, рожа барская! – взорвался поручик, и уж было замахнулся приложиться к лицу Обрамцова.

В этот момент руку поручика перехватил старый солдат.

– Погодь, ваше благородие!

Немного успокоившись, но продолжая держать Обрамцова за ворот, Минский грозно произнес:

– Гляди, барин, не оступись. Ибо топор-то государев на каждую голову сыщется. И на твою барскую тож. Не дашь людей по воле, силком возьмем. А там… не обессудь.

В безумных глазах поручика барин увидел полную решимость исполнить сказанное.

– Ладно, черти окаянные, будут вам рекруты, – смирившись, простонал Обрамцов. (Поручик медленно отпустил его.) – Силантий! – позвал он своего приказчика. – Делай, что велят.

– Господа служивые, что прикажете? – предстал перед отводчиками барский приказчик, худощавый и длинный как каланча.

– Силантий, отбери-ка нам мужей молодых двадцати лет от роду, иль на годок-два моложе, здоровых и не увечных, – излагал свои требования поручик. – Числом два десятка душ, да ростом, гляди, чтоб под три аршина были. – Он даже рукой показал, какого именно роста, подчеркивая последние слова. – И поутру начнем осмотр.

– Все исполним, господа служивые. А покуда не желаете ли отобедать? Хлеб да соль для людей государевых, – предложил Силантий.

– Так-то оно способнее будет, – удовлетворенно ответил Минский, переглянувшись со своими солдатами.

– Прошу в дом, господа хорошие. – Приказчик повел военных за собой.

Солдаты следом за поручиком не торопясь скрылись за дверью большого дома.

– Захар, сбирай мирскую сходку, – распорядился Силантий, войдя в дом. – Аська, Ефросинья, накрывайте на стол. Гости у нас.

Во время обеденной трапезы солдат Клюев негромко спросил поручика:

– Вашбродь, для полка морского рекрутов самолично отбирать будешь?

– А как иначе, – уверенно ответил Минский, – ежели сам государь руку приложил к учинению полка сего, то и отбирать их тутось полагается мне, да по всей форме… Мне велено всего-то шесть душ набрать, остальных в пехоту на упалые места.

* * *

По окончании нехитрой утренней трапезы, вынужденно предоставленной барином Обрамцовым непрошенным гостям – отводчикам, в просторной комнате господского дома их вниманию были представлены два десятка молодых мужчин, раздетых донага. Каково же было удивление Минского, когда он увидел, что рост большей части деревенских юношей немногим превышал два аршина с небольшим. Поручик беглым взглядом окинул кандидатов в рекруты, поморщился, недовольно покосился на сидящих в стороне барина и приказчика. В их глазах увидел ухмылку. После чего вновь посмотрел на представленных юношей.

– И кто из сих молодцев годится в полк морской? – в растерянности произнес Минский. Оба его солдата пожимали плечами.

– Иные имеются? – спросил поручик, бросив взгляд на Силантия.

Приказчик покрутил седой головой и, разводя длиннющими руками в стороны, добавил:

– Иных нет, господин служивый. Таков мирской приговор.

Поручик тяжело вздохнул и, недовольно причмокивая губами, позвал солдата, что помоложе:

– Ивашкин, тащи ростомер, обмерять будем… (И – обнаженным юношам:) – Подходи по одному.

К Минскому подошел первый кандидат в рекруты, прикрывая руками причинное место.

– Чего закрываешься-то? Не девка, чай, – сурово произнес поручик.

К спине подошедшего Ивашкин приложил доску в три аршина, обитую жестью, с нанесенными делениями. Затем, приложив к темени линейку, произнес:

– Тридцать семь вершков.

Старый солдат Клюев сидел за столом и старательно записывал данные на бумаге.

– Сколь годков? – спросил юношу поручик.

– Двадцать, – покраснев, еле слышно процедил тот.

Клюев, продолжая писать, обратил внимание на барина, которому явно не нравилось все происходящее. Он сидел молча, насупившись, что-то бубнил себе под нос. Даже его кудрявая борода своим торчащим видом выказывала недовольство.

– Никита Саватеич, не серчай, указ есть указ… И еще, барин… каждому рекруту дулжно иметь при себе одежу, обувь и провиант. Окромя сего… на прогоны с тебя полтора рубля на душу да лошадей с санями.

– Лошадей?.. – У Обрамцова закатились глаза кверху от еще большего недовольства. – Лошадей не дам. Пущай пешком идут.

– Ты что ж, Никита Саватеич, хочешь, чтобы они по дороге померли?.. Нет, сего позволить нам не можно. До места мы их доставим, а после… возвернешь ты себе и сани, и лошадей своих.

– Да вы… – пытался он что-то возразить.

– Барин, – оборвал его Клюев, – не гневи поручика. Он человек бывалый, флотский. Другой раз могу его и не сдержать. Озаботься о сказанном, сделай милость.

Обрамцов перевел недовольный взгляд на поручика, который был занят рекрутами. Ворча, помянул его неласково по матушке и после утих.

– Годен! – давал заключение Минский. – Следующий!.. Имя? Сколь годков? Ох… Шибко хилый! В сторону! Следующий!.. Сие что за бельмо на глазу?

– Он слеп на левый глаз, – пояснил барин, – вам такой ни к чему.

– А правым глазом видит? – уточнил поручик, разглядывая крепкие руки и плечи юноши.

– Видит, – буркнул Обрамцов.

– Видит. Эт хорошо. Важно, чтоб прицелиться ружьем мог. Здоров! В гарнизонный полк его запишут. Следующий!

Поручик основательно, не спеша, осматривал молодых юношей одного за другим: заглядывал в зубы, проверял обширность и жилистость их плеч, проминал каждому мышцы. По завершении осмотра, обмера и переписи рекрутов, Минский удрученно обронил:

– Дьявол… Из имеющихся для полка морского в пору токмо четверо. Недоимка – двое. Где их взять, ума не приложу. И сроки на исходе.

Солдаты его, молча переглянувшись, лишь пожали плечами.

Глава 6. Я – ваше благородие

Спустя сутки в одном из попутных селений гвардейцы сержанта Щепотева встретились с солдатской командой отводчиков поручика Минского.

Поручик окинул кузнецов оценивающим взглядом. Одобрительно кивнул головой, осматривая Жарого. Но когда дошел до Овечкина, слегка скривился, поморщился.

– Худощав шибко… Со службой флотскою может не сдюжить.

– Я же так не думаю, – уверенно заявил Жарый, заступаясь за друга. – И служить государю мы будем купно, не иначе.

– Не горячись, здоровяк. – Поручик удивленно посмотрел на Никиту. – Братья, что ли?

– Что, так схожи? – продолжал сурово Никита.

– Да нет. Разные вы. Но уж больно печешься ты за него, – ответил Минский.

– Други мы, господин служивый, – пояснил Овечкин.

– Для тебя, сынок, теперича я – ваше благородие, – поправил поручик Лешку, затем глазами повел в сторону своих двух солдат. – Впрочем, как и те господа… Уяснил?

– Да, уяснил, – огрызнулся Лешка.

– И отвечать надоть не «Да», а «Так точно». Повтори.

– Так точно, ваше благородие, уяснил, – отчеканил язвительно Овечкин. – Но… в таком разе и я не сынок вам, а солдат… войска государева. И по службе флотской справлюсь не хуже других. Не извольте беспокоиться.

– Ишь ты, какой быстрый!.. Оно, может, и справишься, – Минский посмотрел на Лешку с высоты опыта своей многолетней военной службы и с полной серьезностью добавил: – Но поверь мне, сие будет ох как непросто… И еще… Солдатом ты станешь, когда освоишь по артикулам военный солдатский строй да присягу примешь на верность государю. Нынче же я вижу пред собою всего-то навсего мелкую недоросль, с не обсохшим молоком на губах, с мордой битой и не более того… А теперича, умник, кончай болтать и молча полезай в сани. Живо! – строго закончил поручик.

Лешка насупился, но перечить дальше не стал. Гвардейцы с интересом наблюдали за диалогом поручика и кузнецов.

– Клюев! – позвал поручик старого солдата. – Принимай пополнение!

– Добро, ваше благородие, – ответил Клюев. – Тогда поехали к местному кузнецу. Тутось недалече.

– Кузнецу? – удивился Никита и засмеялся. – Эт за коим еще?

– За коим?.. В кандалы заковать вас надоть, – невозмутимо ответил Клюев.

– Как каторжан, что ль? – Жарый от недоумения вытаращил глаза. Он даже немного подался назад, прикрывая спиной Лешку.

– Так положено, для порядку, чтоб не сбегли, – все так же спокойно объяснил старый солдат.

Жарый бросил вопросительный взгляд на сержанта. Но тот лишь пожал плечами и коротко произнес:

– Порядок есть порядок.

– Эй, кузнецы, то ненадолго. Покуда до рекрутной станции не доберетесь, – пояснили гвардейцы.

Неожиданно где-то рядом послышался какой-то металлический звук. И только сейчас Никита с Лешкой обратили внимание на цепи с кандалами, которые виднелись из-под рукавиц и полушубков деревенских парней, кучно расположившихся на нескольких запряженных лошадьми санях.

Никита, проявляя профессиональный интерес, не спеша подошел к ближайшим к нему саням. Со знанием дела взял в руку одно из звеньев цепи, которой был закован незнакомый чернобровый кудрявый парнишка.

– Звено-то… крупное, однако ж. Для чего такое? – полюбопытствовал Никита, осматривая цепь. – Тоньше тож сгодилось бы.

Клюев улыбнулся и так же со знанием дела ответил:

– Чтоб не мочь было повеситься…

На неожиданный ответ Жарый поморщился и удивленно покачал головой.

– Куда вы теперича с сим «новым» войском? – поинтересовался Щепотев у поручика, кивнув в сторону рекрутов.

– Указание имеется, всех даточных людей из Нижегородского уезда перво-наперво во Псков доставлять, на рекрутную станцию, а засим – кого куда, – ответил Минский, укладывая в суму бумагу, полученную от Щепотева. – Что же по этим двум, не сумлевайся, господин сержант, будут они в Питербурхе. Вскорости для продолжения службы я и сам туда направлюсь, ко флоту, в полк морской.

– Благодарствую, господин поручик, – Щепотев поблагодарил командира отводчиков и напоследок повернулся к уже бывшим кузнецам.

– Ну что, братцы, пора прощаться, – начал сержант. – Никита, а ты пошто хмурной такой? Уж не кандалы ли напужали тебя?

– Нет… Другое меня заботит… Ульяна, – взволновано ответил кузнец.

– Ульяна?.. – Михаил вопросительно посмотрел на Никиту. – Энта та, что невеста твоя?

– Она, – кивнув Жарый.

– Переживаешь? Правильно, – подбадривая, сказал сержант. – А бояться за нее не спеши. Ежели люб ты ей – дождется. А обидеть невесту твою Кузьма наш никому не дозволит. Уж поверь мне. За то будь покоен.

Жарый тяжело вздохнул и напоследок задал неожиданный вопрос:

– Господин сержант, и все ж тогда в харчевне… чем ты меня так?

– Ты об том? Хм… Сим вот, родимым, и приложился, – с улыбкой ответил Щепотев, потирая правый кулак.

– Хм… Тебе, случаем, кузнецом быть не доводилось? Уж больно рука тяжела.

– Нет, Никита, кузнецом я не был. А что имею – божьей милостью дарено, – ответил сержант, ловко взобравшись на лошадь.

– Господин, дозвольте поблагодарить вас… – произнес Овечкин. – Кабы не вы…

– Пустое, други мои. Нынче шведу даже не ведомо, коими добрыми воями вскорости пополнится флот русский. Ладно, кузнечных дел мастера, бог даст, свидимся.

Щепотев дернул за уздцы и двинулся прочь. Гвардейцы со словами «Прощайте, кузнецы! Авось еще свидимся!» двинулись следом.

– Господин поручик, куда их? – Клюев поинтересовался у Минского, кивнув на пополнение. – Тож на упалые места?

– Не поверишь, Клюев, энти двое – для полка морского, в Питербурх, – с довольным выражением лица ответил Минский. – К ним и бумага прилагается.

– Полка морского?.. – переспросил удивленно пожилой солдат. – Вот те раз!

– Теперича шесть душ, как и дулжно, – довольно произнес поручик, глядя на кузнецов. – Ну что, господа рекруты, пошто стоим? Полезайте в сани.

Никита с Лешкой вновь переглянулись и молча полезли в сани, тесня в них других даточных людей.

Глава 7. Недобор, черт вас подери!

Санкт-Петербург.

В кают-компании парусного фрегата «Дефам» за широким столом сидел вице-адмирал Крюйс и внимательно изучал развернутые документы. Затем, немного приподняв голову, сурово посмотрел на стоящих напротив морских военачальников.

– И что вы мне принесли?.. Сего недостаточно… Когда полк морских солдат прибыл из Гродно?

– Уже больше месяца как, – ответил один из офицеров.

– Прошло больше месяца. А когда вернется государь, что я ему ответствовать буду? Что полк морской до сих пор не доукомплектован? И как, позвольте узнать, я буду его величеству сие объяснять?.. Где люди, черт вас подери? – вице-адмирал стукнул кулаком по столу. – Извольте дать разумное объяснение, господа офицеры, по какой такой причине сие отсутствует?

– Ваше превосходительство, – пытался объясниться один из офицеров, – в матросах недостаток имеется по причине болезней и их большой смертности. Дабы отобрать для полка морских солдат должное число матросов, имеющиеся корабли надобно последних людей лишить.

– Своих чинов вы лишитесь и сами в полк морской пойдете рядовыми. Впрочем, нет. От таких бездарей, как вы, и там толку не будет. На галеры я вас сошлю.

– Мы за дело радеем, – пытался что-то добавить другой офицер.

– Молчать! – Крюйс резко оборвал его. – Радеют они… Матросов для сего полка наберете роту, да не кабы каких, а лучших. Государь сам лично полк принимать будет. Сие вы разумеете?.. А ежели флотских людей в достатке не будет, доберите из рекрутов, сколь будет надобно. Через пять дней жду от вас рапорт, – распорядился адмирал. – Сие ясно?

– Так точно, господин вице-адмирал! – ответили морские офицеры.

– Все. Ступайте с глаз моих, – указав офицерам взглядом на выход, Крюйс вернулся к изучению каких-то документов.

Глава 8. Рекрутная станция

Февраль 1706 года. Псков.

По извилистым, заснеженным дорогам, ведущим через густые темные леса, широкие бескрайние поля, обоз санных подвод, полный набранных даточных людей, двигался неторопливо. Мороз, метель, ветродуй не позволяли быстрее. По имеющимся указаниям обоз старался двигаться прямыми трактами. Иногда попадались участки дороги настолько заснеженные, что проехать там саням не представлялось возможным. Тогда отводчики сгоняли мужиков с подвод, и те очищали дорогу от снега по несколько десятков метров вручную. Путь из Нижегородского уезда до рекрутной станции, что располагалась во Пскове, был неблизкий. Ежедневно обоз с людьми преодолевал по двадцать с лишним верст. Каждый третий день пути отводился на отдых. Дважды в день проводилась перекличка. Спустя полтора месяца, наконец-то добравшись до города Пскова, обоз подвод, полный сбившихся от холода в малые кучки людей, въехал на огороженную частоколом территорию рекрутной станции.

– Ну что, мужички… приехали. Слезаем с саней! – устало распорядился поручик Минский.

Измученные долгой дорогой, разношерстные молодые люди, почти мальчишки, медленно поползли с подвод.

– Поживей, давай! – подгонял их Клюев.

С узелками да котомками, громыхая кандалами, они в разнобой столпились у комендантской. Внешний вид их был далек от прилежного. Изнуренные, заросшие грязью, небритые, исхудавшие, они выглядели жалкими и беспомощными.

Где-то послышались барабаны. Новоприбывшие робко оглядывались по сторонам, их взору на окраине станции открылся просторный, истоптанный в грязь со снегом плац. Сотни таких же, как они, вчерашних крестьян, в армяках да полушубках, валяных шапках да лаптях с онучами, отдельными мелкими партиями постигали азы военной науки – строевые приемы. Из разных концов плаца доносились команды унтер-офицеров:

– Раз, раз, раз, два, три-и! Раз, раз, раз, два, три-и! Держать ногу! Ногу держать!

– Ать-два! Ать-два! Рота-а-а!.. Стой! Ать-два! Кру-у-гом!.. Прямо-о сту-у-пай!

Всех ближе занималась совсем небольшая партия рекрутов. Она двигалась вразброд. Высокий белокурый капрал-иностранец, который командовал ими, постоянно кричал и ругался.

– Левой! Правой! Левой! Правой!.. Стой!.. Ать-два! Русский дурак, где есть твоя лева нога? – громко сердился он. Ткнув тростью в бедро рекрута, сердито добавил: – Это вот есть нога лева, дырявый твой башка, а это, – ткнул в другое, – есть нога права… Уяснил?

– Уяснил, – неуверенно пожал плечами молодой парнишка.

– Уяснил, ваше благородие! – поправил капрал рекрута, нервы его были на пределе. – Всем стоять на месте! А тебе, мальчишка, дулжно слушать мою команду… Нале-во!

Рекрут от волнения растерялся и замялся на месте – дернулся было повернуть налево, но в итоге повернул направо.

– Разорвать меня гром! – истерично заорал капрал. – Ты есть глупый рекрут. Совсем не хотеть меня слушать. Когда секли тебя последний раз, мальчишка?

– Вчерась, – послышался невнятный писклявый ответ.

– Вчерась, ва-ше бла-го-ро-дие! – капрал был в бешенстве. – Где говорить «Ваше благородие»? Сколь надобно повторять? – Тут он замолк, развел руками, сделал паузу. – Я устать учить тебя. А ну-ка, заголяй штаны!.. Еремей!.. – крикнул куда-то в сторону. – Всыпь этому рекруту сколь дулжно!

Тут же рядом оказалось трое крепких солдат. Один из них, мордастый, с нависшими над глазами веками, держал в руке хлыст. Сурово посмотрев на рекрута, он взглядом указал в сторону деревянного козла, который в течение дня редко простаивал, ожидая назидательного наказания очередного нерадивого рекрута. Провинившийся испуганно, мотая головой, попятился назад. Двое других солдат подхватили его под руки и силком потащили к козлу.

– Всем стоять на месте и на то смотреть! – дал команду рекрутам капрал. Сам же на время экзекуции с уставшим видом отошел к комендантской, присел на длинную широкую скамью, вытянул расслабленно свои тонкие, длинные ноги и устало буркнул: – Oh, diese Russen[23]. Они есть очень бестолковые. Му́ка с ними.

Поручик Минский, уже сидевший на другой половине скамьи, молча покосился на капрала. Отвернувшись в другую сторону, поручик вдруг смачно высморкался через палец. Капрал, брезгливо поморщившись, возмущенно уставился на беспардонного поручика. Минский же, утеревшись, вытащил из-за пазухи небольшой рожок с нюхательным табаком, взял щепотку и запихнул ее в ноздрю. То же самое проделал со второй ноздрей. После чего страстно, с удовольствием, от души несколько раз чихнул в рукав своего мундира. Тут поручик заметил, что на него пялится капрал.

– Немец, что ли? – улыбаясь, поинтересовался поручик, небрежно вытираясь рукой.

– Юрген, – серьезно ответил капрал, надув щеки.

– А я – Яков… Табачку, Юрген? – поручик протянул соседу расписной по-восточному рожок. – Трофей… турецкий.

Капрал все еще морщился, но совсем отказываться от предложения не стал.

– Обычно я курить табак. Я нюхать табак не так часто, как русские, – ответил он, предусмотрительно доставая из обшлага рукава большой белый чистый платок с кружевами. Скрупулезно протер им себе нос. И лишь после потянулся к рожку, взяв крохотную щепотку табака.

– Не боись, Юрген, бери больше, а то не продерет, – с появившимся после приема табака чувством просветления советовал поручик.

Послушав поручика, капрал с осторожностью взял табаку больше, высыпал на боковую сторону кисти другой руки и поочередно каждой ноздрей вдохнул его.

– Не спеши чихать. Почувствуй аромат, – подсказывал Минский.

Капрал задержал дыхание, поднял голову и прикрыл глаза в предвкушении обещанного удовольствия. Вдруг в этот момент с плаца послышались вопли рекрута, раздетого до исподнего и получившего первые удары хлыстом. И тут немца разорвало чихом. Да так сильно и продолжительно, что поручик, обеспокоенно глядя на него, на вздрагивающие бесконтрольно тело и руки, стал переживать, как бы сей затянувшийся чих не закончился для немца беспамятным состоянием. Наконец, отчихавшись в искомканный, теперь уже влажный платок, капрал с трудом перевел дыхание.

– Жив, Юрген? – пытаясь понять состояние капрала, беспокоился Минский.

Немец выпученными, прослезившимися глазами, с дико расширенными зрачками, уставился на поручика и в ответ лишь кивнул головой.

Поручик выдохнул с облегчением.

– Ну и табачок у тебя… Яков, – выдавил из себя с хрипотой капрал.

– Хм… Что верно, то верно. Табачок-то отменный, из бычьих рогов.

Немец продолжал таращить глаза, утирая платком все лицо.

– Правду в народе нашем сказывают: что русскому хорошо, то немцу – смерть.

От услышанного Юрген сжал тонкие губы, высокомерно задрал голову и недовольно ею повертел:

– Это не есть правда, Яков… Я пил русскую водка, много пил. И я остался жив… Скажи мне, Яков, откуда ты?

– Я-то?.. С флота Азовского…

Юрген с пониманием качнул головой и лениво перевел взгляд на плац, где закончилась порка юного рекрута. Тот, утирая слезы и слюни, сполз с деревянного козла, с трудом оделся, накинул полушубок и с опущенной головой, шмыгая носом, вернулся обратно в строй. Немец насупил брови и, тяжело выдохнув, с отчаянием произнес:

– Это подлое мужичье меня сводить с ума.

– Темные они, Юрген, – объяснил поручик, пряча рожок с табаком в карман.

– Хм… Темные? Почему темные? – не понял немец.

– Народ темный, говорю. Где право, где лево – сея азбука им не ведома. Вот про десницу там али про шуйцу они знают… – начал было объяснять поручик.

– Что есть десница? – поинтересовался Юрген. – Что есть шу-ца?..

– Шуйца, – поправил его Минский. – Шуйца – лева рука, а десница – рука права.

Капрал поморщился и мотнул головой:

– Нет, это есть сложные русские слова… Армию русскую делать надобно не словами, ее надобно делать, как у нас в Пруссии, – палкой. И когда он сломается, следует взять другую.

– Муштра, палка – оно, вестимо, для дисциплины да для порядку армейского дело-то нужное, – согласился Минский, – но и сметливость в армии – не помеха… Я тебе так скажу, Юрген, про море, про службу морскую мне ведь много чего ведомо. Слыхал я как-то про то, что у вас, где-то в Европе, кажись, то было в Португалии, в недалекие времена на флот набирали людишек разных. Многим средь них тож было невдомек – что есть лево и что есть право. А нужда была ставить таких рулевыми… на корабле. Так вот. Дабы рулевой понимал команду верно, перед ним справа вешали чеснок, а слева – лук. И когда рулевому говорили «Руль чеснок», он крутил руль вправо. То же самое чинилось и с луком, когда надобность была крутить влево. Хоть ночь, хоть день, где какой запах – рулевой не путал, потому как ориентир был. Во как на флоте бывает, Юрген.

– Это есть очень интересная гиштория, Яков. Но Россия – ни есть Португалия. – Капрал повернул голову и брезгливо посмотрел на рекрутов, прибывших с Минским. – Что этакое способно придумать с этим вот мужичьем? Им дай ружье, и все одно они останутся мужичьем… – И тут же сам ответил: – Нет, Яков, без палки – никак не способно. Ежели солдат боится палки меньше, чем вражескую пулю, – это есть плохой солдат.

Вдруг рядом послышался возмутительный тон Лешки Овечкина, который бойко объяснял кому-то из своих же вновь прибывших что-то по поводу какой-то Волчьей горы:

– Эх ты, сено-солома! Я ж говорю тебе, от Березовки до Дубровки верст десять, а то и поболе. А ты мне опять свое – она за Волчьей горой… За Волчьей горой – Дубовка, а не Дубровка, – усердно объяснял он.

Минский заострил внимание на первых сказанных словах Овечкина и тут же повторил их:

– Сено-солома, сено-солома… – Затем, повернувшись к капралу, озвучил пришедшую ему в голову идею: – Юрген, а что, ежели сено – энто лево, а солома – право? Мужичкам нашим деревенским слова сии ведомы всем. Чай, не спутают. Левой-правой! Сеносолома!

Капрал, немного задумавшись, глядя в глаза поручика, повторил:

– Левой-правой! Сено-солома! Хм… Что ж… хорошо, Яков. Я это буду пробовать. – Заинтересовавшись идеей, вскоре капрал покинул общество поручика и нехотя, через силу, направился к своим «заскучавшим» по муштре рекрутам.

– Клюев! – поднимаясь со скамьи, Минский окликнул старого солдата.

– Я, вашбродь!

– Давай перекличку!

– Слушаюсь!.. (И – новоприбывшим рекрутам:) Внимание всем! Слушай команду! – сурово загорланил Клюев, доставая из кармана кафтана изрядно помятый список. – В две шеренги… станови-ись!.. Ровнее!.. Перекличка!..

– Арсеньев!

– Я!

– Троегубов!

– Я!

– Белозеров!

– Я!

– Овечкин!.. Овечкин! – дважды крикнул Клюев.

– Эй, ваше благородие! Едрит твою налево. Овечкин! – рявкнул Минский, уставившись на Лешку, который с невеселым любопытством разглядывал неуклюжие действия рекрутов в поле.

Никита ткнул Лешку локтем.

– Я! – наконец-то откликнулся Овечкин.

– Что, не терпится оказаться средь них?.. Потерпи чуток. Вскорости окажешься, – «утешил» его поручик.

– Жарый! – продолжал Клюев.

– Я! – пробасил Никита.

– Глебов!

– Я!

– Скоблев!

– Я!

Перекличка продолжалась…

– Бамбуров! – вдруг кто-то в стороне в чине майора недовольным голосом окликнул незнакомого полноватого поручика.

– Я, господин комендант! – отозвался тот.

– Ты на кой ляд привез недорослей? – майор вытянул руку и пальцем указал на пятерых, тощих до ужаса, совсем юных мальчишек, с испуганным видом стоящих у барака. – Ты в своем уме, поручик? Им всего-то по четырнадцать годков.

– Ваше высокоблагородие, дак иных-то не было, – стал оправдываться поручик. – Недоимка и так велика.

– Ты что, совсем дурак? Ежели твоя голова полетит, хрен с нею. А свою подставлять мне недосуг. Отправляй их обратно, – сурово распорядился майор.

– Так я, – пытался возразить поручик.

– Отправляй, тебе сказано! – настойчиво повторил комендант рекрутской станции.

– Слушаюсь! – недовольно проворчал поручик.

Закончив с Бамбуровым, майор подошел к Минскому.

– Яков, у тебя что?

Минский достал бумаги по даточным людям и передал их коменданту. Майор прищурился и суровым взглядом бегло окинул прибывшую партию рекрутов, затем уткнулся в бумаги.

– А энто что? – поинтересовался он, увидев среди бумаг незнакомую форму документа.

– Сие, господин комендант, сержант лейб-гвардии Преображенского полка Щепотев ходатайствует по тем двоим – записать их в морской полк графа Головина.

– Щепотев? – майор задумался и тут же, вспомнив своего старого знакомого сержанта, хитро усмехнулся: – Михайло, что ли?.. Ну, сержант, сукин сын, всюду поспевает… Ладно, добро. Теперича, поручик, слушай меня. Жди кузнеца. Закончит с рекрутами Бамбурова, прибудет к твоим оковы сбивать. Затем всех раздеть донага, помыть – вонище как от свиней – и к лекарю на осмотр. Ну и покормить бы их. Истощали, чай, дорогой-то. Глазеть на них страшно. Уяснил, поручик?

– Так точно, господин майор… Клюев, Ивашкин ко мне!

* * *

На следующий день поручик Минский, покидая со своими солдатами рекрутную станцию, услышал вдруг со стороны плаца громкий голос уже знакомого ему унтер-офицера:

– Сено-солома! Левой-правой! Сено-солома! Левой-правой! Сено!.. Сено!.. Левой!.. Левой!..

Устремив взгляд в поле, поручик без труда нашел группу рекрутов, с которой занимался Юнгер. К левой ноге каждого рекрута был привязан пучок сена, а к правой – пучок соломы. В этот раз недовольный голос немца доносился значительно реже, нежели днем раньше.

– Сено-солома… Хм… Кажись, получилось, – удивленно покрутил головой поручик.

Старый солдат Клюев тоже услышал где-то за бараками странные команды. С любопытством заглянул за угол.

Оказавшийся рядом солдат Ивашкин пригляделся и расхохотался:

– Тимофей, ты глянь, энто чего там… навязано-то?.. Хохма, да и только.

– Ивашкин, ты что, глухой? Что навязано?.. Слышишь?.. Сено там и солома. – пояснил поручик, сидящий уже верхом.

– Для чего энто, ваше благородие? – не понимал Ивашкин.

– Для пользы ради, – улыбаясь, кратко ответил Минский.

И вдруг с плаца до него донесся такой истеричный вопль, что резнуло ухо: «Ереме-ей!..» Поручик присмотрелся. Перед строем рекрутов вновь появился мордастый, с нависшими веками солдат с хлыстом в руке. Улыбка с лица поручика тут же исчезла, и он обреченно произнес:

– Что палка, что сено-солома, – все едино, муштра. Поехали.

И вскорости три всадника, завершив свою работу отводчиков в нынешнем рекрутском наборе, покинули пределы рекрутной станции, держа путь на Санкт-Петербург.

Глава 9. Указ для фельдмаршала

16 января 1706 года. Казань.

Генерал-фельдмаршал Шереметев с уставшим видом сидел за столом в просторной избе своего временного штаба в Казани и знакомился с указом царя Петра. Перед ним стоял сержант Щепотев. Поодаль за ним, у входа, – денщик фельдмаршала Зубов.

– …Ныне посылаю к вам указ с сержантом господином Щепотевым, – прочитав вслух одну из первых строк, фельдмаршал приподнял глаза и подозрительно покосился на сержанта, – коему велено быть при вас на некоторое время. И что он вам будет доносить, извольте… м-м-м, чинить… – Шереметев нервно закашлял, бросив исподлобья недовольный взгляд на сержанта. – Ему и при нем четырем солдатам провиант и конский корм велите давать в достатке. – Закончив читать одно послание, фельдмаршал неторопливо развернул другое. Его читал он не спеша, уже про себя, лишь шевеля губами. Видно было, как он что-то в письме сосредоточенно перечитывал дважды.

Ознакомившись с посланиями, Шереметев наконец-то оторвался от бумаг. Протирая неторопливо глаза, удрученно произнес:

– И сие мне заместо отдыха в Москве, о коем просил я государя. – Вновь покосившись на Щепотева, поинтересовался с явным недовольством: – А тебя, господин сержант, государь никак приставил ко мне бдить за действиями моими?

– Ваше высокопревосходительство, я слуга государев и делаю, что мне велено, – ответил сержант.

– Ну-ну… – глубоко вздохнул фельдмаршал, пряча письма в кожаную суму. – Зубов! – окликнул он денщика, стоящего у входа. – Распорядись-ка господина сержанта и его сотоварищей поставить на довольствие. – Шереметев вновь посмотрел на сержанта. – Ступай покуда. Будет нужда, позову.

Щепотев козырнул, развернулся и исчез за дверью.

– В Казани живу, яко в крымском полону… Ох, не по душе мне воевать с соотечественниками, тем паче с простым людом. За сие карательное дело бог не вознаградит, – недовольно ворчал фельдмаршал. – Зубов, собери-ка, голубчик, военный совет. И еще… за сержантом сим распорядись-ка, чтоб приглядывали.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! – отчеканил денщик.

Часть четвертая

Глава 1. Прибытие в морской полк

Февраль 1706 года. Санкт-Петербург.

Стоял морозный день. Сугробами лежал февральский снег. Настойчиво дул с переменной силой пронизывающий ветер. По новоустроенным улицам молодого города, под вооруженным конвоем из четырех солдат, уминая хрустящий снег, двигалась группа рекрутов с полста душ. Дикими, испуганными глазами, с неясными мыслями и в тоже время с явным любопытством, озирались они по сторонам, оказавшись в Санкт-Петербурге впервые: одноэтажные, реже в два этажа новые деревянные постройки (жилые дома, склады, бараки), разбросанные поодаль друг от друга, на соседнем острове на земляном валу громоздилась бревенчатая городская крепость, а за ее стенами возвышались шпили с крестами деревянной церкви Святых первоверховных апостолов Петра и Павла. А чуть дальше виднелись мачты русских кораблей, пришвартованных на зимнюю стоянку в морской протоке. Впечатление от увиденного было смешанным. Больше всего поражало несчетное количество работных людей. Кругом шла стройка: стучали топоры, визжали пилы, дымили костры. Рабочие были повсюду. Их лица были голодные и измученные. Несмотря на крепкий мороз и ледяной ветер, они таскали камни, бревна, землю. Дохлые от бескормицы лошади из последних сил тянули сани, груженные камнем, лесом. Где-то поблизости Лешка Овечкин услышал крики – крики, которые издают от боли. Пригляделся. Солдаты-стражники били батогами кого-то из работников, били жестоко, долго.

– Видать, бежать пытался, – предположил шедший рядом Авдей Горбушкин – светловолосый, с узким лицом, худощавый, среднего роста рекрут, сын духовника.

Следом за рекрутами слаженным строем двигалась сводная команда матросов, набранная с разных кораблей для полка морских солдат.

На самой окраине восточной части города, за безымянным ериком, где стояла основная часть русской армии, у одного из длинных бараков – в недавнем прошлом старая деревянная шведская казарма – несколько офицеров, ежась от холода, пристально, оценивающим взглядом встречали пополнение для первого полка морских солдат. Среди них был красавец с тонкими усиками и умным взглядом – решительного вида офицер, капитан Емельян Бахтеяров.

– Внимание всем! На месте-е стой! Ать-два! – скомандовал поручик Минский, остановившись у барака перед ожидающими их офицерами. – Нале-ево!

Матросы слажено выполнили команду. Рекруты замешкались с поворотами.

– Рекруты, команда для вас! Стать по-прежнему! Слушай меня! Нале-ево! – давал команды поручик. – Одни поворачивались налево, другие направо, третьи просто топтались на месте, крутя головами по сторонам. – Экой балаган в строю. Отставить! Стать по-прежнему! Кому сия команда неведома?.. Повторяю… Нале-ево!

Слаженности среди молодежи не было. Переминаясь с ноги на ногу, они ежились от холода.

– Лешка, – сказал вполголоса Никита, – кончай ворон считать.

– Озяб я чего-то, – еле произнес Овечкин, – зуб на зуб не попадает.

Офицеры с суровыми лицами терпеливо наблюдали за происходящим.

Один из них – грузный, с большими усами, важного вида, в чине майора – вдруг недовольно произнес:

– Похоже, муштра на рекрутной станции не пошла им впрок. Видать, тамошние унтера-иностранцы никак не могут найти подход к русскому мужику, окромя как через палку. – Кашлянул в кулак и, поеживаясь от холода, покосился на Бахтеярова:

– Капитан, командуй!

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие!

Бахтеяров сделал пару шагов вперед и громко, пытаясь перекрыть стоны морозного ветра, произнес:

– Эй, на правом фланге!.. Что, успели подзабыть, где лева нога, а где права? Желаете муштры?.. Что ж, будет вам муштра. Как только день сменит ночь, сие и учиним. Причем это касаемо и старых вояк.

Тут ропот недовольства прокатился среди матросов. Вскоре возмущенные возгласы послышались и со стороны рекрутов.

– Братцы, вы что, запамятовали? Сено-солома! Сено-солома! – вдруг среди солдат послышались слова Жарого.

– Разговорчики в строю!.. – осек его капитан, после чего поучительно произнес: – Рекруты!.. Намотайте себе на ус: ежели говорит офицер, солдат в строю нем как рыба… А теперича слушай мою команду!

Новоприбывшие, переглядываясь, еле заметно покачиваясь то в влево, то вправо, все разом вдруг сквозь зубы зашипели:

– Сено-солома, сено-солома, сено-солома.

– Нале-е-во!.. – рявкнул капитан.

С поворотом у рекрутов вновь вышла оказия, но было уже намного лучше. Майор посмотрел на капитана и, проявляя снисходительность, одобрительно кивнул, но тут же добавил:

– И все же муштра им потребна, капитан.

– Поручик, продолжайте! – Бахтеяров передал команду Минскому.

– Сми-ирр-на! – скомандовал поручик и тут же поспешил к командиру полка с докладом о прибытии пополнения.

Усатый майор отмахнулся:

– Ладно, поручик, не морозь их, запускай в барак!

– Слушаюсь! (И – прибывшим:) Во-ольно! Внимание! Слушай команду! В барак по одному… сту-пай!

Спотыкаясь, запинаясь, толкая в спину впереди идущего, рекруты второпях двинулись в помещение. За ними стройно, гуськом друг за другом потянулись матросы.

– Поручик, а чего это они такое говорили? – поинтересовался майор, не отпуская с лица суровость. Другие офицеры с неменьшим интересом ожидали ответ.

– Вы про сено-солома, ваше высокоблагородие?..

Майор кивнул и тут же добавил:

– Не по уставу.

– Это так, для пользы, ваше высокоблагородие! – бойко ответил поручик.

– Ну ежели для пользы, то ладно… И еще, поручик, для дисциплины ради тебе пару дней быть при роте неотлучно.

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – отчеканил Минский.

Большая часть флотского барака уже была занята прибывшими накануне из Гродно солдатами из разных пехотных полков. Увидев скукожившихся от мороза рекрутов, еще в гражданском, они оживились.

– А сие что еще за явление Христово? – с издевкой выпалил курносый солдат Ефим Баймаков.

– Никак молодняк к нам в пополнение, – заметил его сосед Тихон Елизарьев.

Оказавшийся здесь же капрал Семен Глотов, привычно проведя согнутым пальцем по густым рыжеватым усам, тяжело поднял глаза и сурово окинул взглядом вновь прибывших.

– Новоприборные[24], – пояснил он.

Капрала окружало несколько его однополчан из полка полковника Толбухина.

– Мне так мнится, господа хорошие, что службу государеву придется нести нам не токмо за себя, но и за сих желторотых, – ядовито высказался Назар Пташев. Грозно прищурив и без того маленькие глаза, упершись руками с раздвинутыми локтями в бока, здоровяк нарочно встал на пути движущейся колоны вновь прибывших. Рекруты, озираясь по сторонам, двигались сумбурно, толкаясь, наступая друг другу на пятки. Кто-то из них случайно задел плечом выставленный локоть Пташева.

– Эй, ты, недоросль, стоять! – сурово окликнул солдат рекрута. Тот попытался обернуться, но получил удар ногой в спину. Рекрут упал. Подняв голову и бросив исподлобья запоминающий взгляд на обидчика, юноша (им оказался Авдей Горбушкин.) молча проглотил слюну, встал и с оглядкой двинулся дальше.

– Небось, прям от мамкиной титьки оторвали, – щурясь, шутил Акимыч, старый полковой хохмач. – Глянь-ка, братцы, молоко-то на губах молодецких по сию пору не высохло.

Рекрутам ничего более не оставалось, как терпеть словесные издевательские нападки.

Неожиданно в поле зрения бывалых солдат пехоты попали следовавшие за рекрутами матросы. Лица их были серьезны, обветрены. Они спокойно, без суеты двигались друг за другом, невозмутимо оглядываясь по сторонам, оценивая обстановку.

– О!.. Никак флотские пожаловали, – сказал кто-то из толбухинцев.

Метнув недовольный взгляд, капрал Глотов вдруг нахмурил брови:

– А энтих кто сюды звал?

– Хм… Их тоже к нам? – пробасил Гордей Тарасюк, который был самым крупным из толбухинцев. Даже самый большой размер армейского мундира ему был явно тесноват.

– Чай, флотские-то… погреться заглянули. А может, их еще и чаркой вина угостить да девку пышную сладить? – продолжал шутить Калидко.

– С молодняком мы погутарим опосля, а вот к флотским интерес имеется особый. – Белокурый капрал злобно прищурился.

Матросы стали располагаться в левой части барака. К ним присоседились рекруты.

– Эй, флотские! Корабли-то свои где посеяли? Али шведы отняли? – скалясь широким ртом, крикнул Тарасюк.

– Они, чай, их на мель посадили, – шутил Баймаков. – Небось, там их и покидали.

– А может вас как дерьмо волна на сушу вынесла? – подначивал Пташев.

– Эй, ребятки, а вам на воде-то легше до того, как справите нужду, али после? – не мог не пошутить Акимыч.

Солдаты, забавляясь, наперебой выкрикивали в адрес матросов дурные шутки и неприятные слова. Матросы сдержанно молчали, не вступая в словесную перепалку.

– Вы хоть порох-то нюхали, флотские, – продолжались выкрики солдат, – али токмо палубу драить и способны?

Вдруг, не выдержав словесных нападок, матрос Андрей Калугин ответил:

– Эй, пехота, вы зубы-то зазря не скальте. Порох нюхали не менее вашего, а вот палубу драить и вам, бог даст, доведется, коли к флоту посватались!

– Гляньте, братцы, они заговорили, – съязвил Елизарьев и развел руки. – А я уж грешным делом подумал, что нам немых матросиков подкинули. Эй, а может, вы нас еще и плавать обучите?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сырная седмица – Масленица, последняя неделя перед Великим постом.

Вернуться

2

Бойовище – кулачные бои на Руси.

Вернуться

3

Карбас – парусно-гребное, беспалубное, промысловое и транспортное судно среднего размера. Иногда использовалось в составе шхерного флота для перевозки грузов и десанта.

Вернуться

4

Вертлюжная пушка – небольшое поворотное орудие, устанавливаемое на борту корабля с помощью шарнира (вертлюга), который обеспечивал свободное вращение орудия в двух плоскостях.

Вернуться

5

Повойник – старинный головной убор русских замужних женщин в виде повязки, надеваемой под платок.

Вернуться

6

Мортира – артиллерийское орудие с коротким стволом для навесной стрельбы.

Вернуться

7

Кетель – место для установки мортиры.

Вернуться

8

Ост-зее – Балтийское море.

Вернуться

9

Транжамент – военное укрепление.

Вернуться

10

Багинет – прообраз ружейного штыка.

Вернуться

11

Вытянуться во фрунт – встать навытяжку по стойке «Смирно».

Вернуться

12

Экзерциции – военные упражнения (учения) для обучения солдат, матросов.

Вернуться

13

Каподискала – в русском флоте XVIII в. должность офицера, командующего абордажной командой.

Вернуться

14

Терпуг – небольшой брусок из стали с насечкой, служащий напильником.

Вернуться

15

Светец – приспособление для укрепления горящей лучины, своего рода осветительный прибор.

Вернуться

16

Дойник – специальный сосуд (ведро), в который доят молоко.

Вернуться

17

Кресало – стальная пластинка для высекания огня из кремня.

Вернуться

18

Тафья – круглая шапочка, плотно покрывающая голову по маковке, или по темени.

Вернуться

19

Подклеть – полуподвал, нижний этаж избы, летнее неотапливаемое помещение, в котором размещалась кладовая.

Вернуться

20

Епанча – широкий безрукавный длинный плащ с капюшоном, форменная одежда русских солдат и офицеров XVIII века.

Вернуться

21

Мягкая рухлядь – пушнина, т. е. шкурки соболя, песца, лисицы, бобра, куницы, белки и т. д.

Вернуться

22

Баженый – любимый, от слова «бажать» (желать, хотеть).

Вернуться

23

Oh, diese Russen (нем.) – Ох уж эти русские.

Вернуться

24

Новоприборные – рекруты, набранные на военную службу.

Вернуться