# Дыра

Алексей Загуляев

Рита, потерявшая мужа и обременённая долгами, продаёт свою городскую квартиру и покупает в деревне дом. Но в первую же ночь после переезда слышит крики из заброшенного колодца на участке. Пытаясь убедить себя в том,

что ей это всего лишь показалось, днём она идёт к колодцу, однако увиденное выходит за рамки здравого смысла и вовлекает её в череду непредвиденных и опасных событий.

– Ну чего ты машешь руками? Неужели никогда не мечтала о домике в деревне? – удивлённо вопрошала свою подругу Рита. – Вставать с петухами, доить козу, потом босиком прогуляться вдоль речки, слушая, как заливаются соловьи…

– Боже упаси, – перебила Риту Лена. – Ты не представляешь, о чём говоришь. Это ты сметаны объелась. Бабушка с кувшином, коровка на заднем плане. Совсем что ли ку-ку? Ты, вообще, знаешь, кто это всё рисует? «Домик в деревне» принадлежит «Пепсико», а штаб-квартира её располагается в Нью-Йорке. И это, если ты помнишь, далеко не деревня.

– Да при чём тут вообще молоко? – возмутилась Рита.

– А при том, что фантазии это всё твои, которые тебе внушила реклама. Я выросла в деревне и знаю, что это такое, не из романтических бредней, а изнутри. Да там вкалывать надо от рассвета и до заката. И петухи, и козы, и речки, и соловьи, – всё это через годик-другой станет такой головной болью, что не захочется вообще жить.

– Не сгущай краски.

– А я сгущаю? Господи! – снова замахала руками Лена. – Какой же ты, Рита, наивняк. Самый лучший день в моей жизни – это день, когда я села наконец в поезд и уехала навсегда в город. Если бы здесь с нами обедала сейчас тётя Надя, царство ей небесное, то и она сказала бы тебе, что самым счастливым днём в её жизни был точно такой же, как у меня. В начале пятидесятых, когда деревни ещё были самыми что ни на есть деревянными, ну, то есть настоящими, прям вот как ты себе представляешь, – даже тогда все только и мечтали, как бы слинять оттуда поближе к цивилизации. Под любым предлогом. Все тогда были прикреплены к колхозам, паспортов на руках не имели. Крепостные, в общем. Прямо как в восемнадцатом веке. Никаких тебе прав на свободу передвижений. Председатель колхоза единственный мог повелевать судьбами деревенских. Иногда приезжали из городов зазывалы, и появлялась возможность получить паспорт и уехать, чтобы в городе устроиться на какую-нибудь фабрику или завод. Не хватало людей, вот и набирали по деревням молодых. Так тётка моя – сестра мамина – и сбежала, потом осела в Теплинске, сорок лет проработала прядильщицей на фабрике и ни разу не пожалела об этом. Ни разу. Только к концу жизни ностальгические нотки зазвучали в её речах, типа вот как ты – петухи, роса-коза, туман-баян… Всё смотрела советские фильмы – «Девчата» там, «Трактористы», «Русское поле». Вздыхала, слезу пускала. Но это уже от старости, я полагаю, детство своё вспоминала. Мать моя пинками выдворила меня в город к тётке сразу, как только я девять классов закончила. – Лена постучала себе по голове. – Думай, подруга. Наши предки зря из села бежать бы не стали.

Они сидели в кафе «Молочная» и ели вермишель с сосисками, запивая её из маленьких чашечек чёрным кофе.

Рите недавно исполнилось тридцать шесть, она была довольно миловидна лицом, хотя слегка в теле, на что тоже сетовала подруге. Недавно, месяца четыре назад, у неё умер муж Кирилл. Ночью, во сне, без видимых на то причин, со странной улыбкой на лице. Непонятно было, чему он так улыбался – то ли сон ему хороший приснился, то ли в последний момент он понял, что больше не придётся ему вкалывать без выходных на тракторном заводе, чтобы содержать Риту и их восемнадцатилетнего балбеса-сына, который к своим годам так и не определился по жизни. Слава Богу, хоть в армию его успели забрать, и замаячила перспектива вдохнуть полной грудью относительную свободу на ближайший год. Но не суждено было этой свободой Кириллу насладиться даже неделю. Возможно, польстился на обещания вечного наслаждения в райском месте, когда летел по туннелю в сторону света. В том, что после смерти Кирилл непременно попадёт в лучший из миров, Рита не сомневалась. Потому в душе своей в этом плане оставалась спокойной, но вот относительно собственного будущего возникало много вопросов. Шесть лет проработав пекарем на хлебокомбинате (занятие, надо сказать, тяжёлое и для мужика), Рита совсем испортила себе позвоночник, так что какое-то время не могла даже ходить. Перешла в более спокойное место – в стол заказов, где требовалось в основном сидеть у компьютера, занося в нужные графы прибывавший и убывавший товар. Но и оттуда пришлось год назад уйти, потому что и сидеть стало невмоготу. И всё это последнее время семью пришлось кормить одному только Кириллу. Денег катастрофически не хватало, особенно зимой, когда за трёхкомнатную квартиру приходилось отстёгивать на коммуналку огромную для них сумму. Долги постепенно копились, средств едва хватало на продукты и на походы к врачам, которые волшебниками не оказались, но списки лекарств составляли довольно длинные, чтобы уже с первых строчек было понятно, что на все курсы денег никак не хватит. До кучи ещё и сын стал прикладываться к спиртному и показывать свой дурацкий характер. И когда Кирилл плюнул на всё и решил больше не просыпаться, Рита осталась в полном одиночестве и в совершенной растерянности, судорожно ища для себя способы выйти из положения. И другого решения, кроме как продать квартиру и купить маленький дом в деревне, она найти не смогла. Предварительно пришлось, конечно, убедить себя в том, что свой дом – это вообще мечта любого нормального человека. Потом в этом убеждении укрепиться и уже на полном серьёзе вещать о козочках и соловьях своей самой близкой подруге, в кафе «Молочная» поедая вермишель с сосисками и запивая её чёрным кофе.

– Выхода у меня другого нет, – с грустным видом заявила Рита. – Может, ты и права. Я ведь в деревне даже у бабушки никогда не была. Я всё больше по пионерским лагерям, а родители мои без меня туда ездили. Но какие у меня теперь варианты?

– Ну вот это уже ближе к реальности, – согласилась Лена. – И нечего придумывать себе сказки. Если уж будешь искать дом, то забудь о козах. Меня бери в качестве эксперта, я тебе подберу то, что надо. Главное, чтобы вкладываться в него не пришлось. Чтобы лет восемь-десять смог бы ещё простоять и крыша не потекла. Трёшку можно продать за полтора ляма. Можно и дороже, но тогда покупателя искать долго придётся, да и с долгами не всяк рисковать станет. Дом хороший купишь, если без косяков, допустим, тысяч за восемьсот. Минус долги. Итого остаться должно тысяч четыреста минимум. Если экономить, то на пару лет хватит. Дров там поколоть или огород вспахать, – это тебе помогут за деньги со стороны. А через год сын вернётся. Может, в армии ему мозги-то на место вправят. Какая-никакая, а всё равно будет помощь. Ну… А там уж посмотришь, как оно всё пойдёт. Далеко не заглядывай. Спину поправишь, мужика себе рукастого и головастого найдёшь.

– О, ужас-то какой, – воскликнула Рита. – Представляю себе, вот с такущими руками и с головой, как у гиппопотама. Мрачно как-то всё у тебя. На стороне наймёшь… Мужика подцепишь… Не так я всё это себе представляю. Но я не знала, что раньше ты в деревне жила, ты никогда не рассказывала.

– Потому и не рассказывала, что вспоминать не хочу. Да я в лепёшку расшибусь, но чтобы назад в деревню – не, не, не. Чур меня! Чур!

– Кошмарики, – вздохнула Рита, – на воздушном шарике.

– Во-во, – сказала Лена, допивая свой кофе.

И они рассмеялись.

***

После бесконечных походов в различные организации и суды Рите удалось уменьшить свои долги с трёхсот тысяч до двухсот сорока. Сэкономленных таким образом денег хватило бы на МРТ, массажи и блокады, которыми Рита собиралась заняться после своего переезда. Можно было продать ещё и гараж – это тысяч девяносто плюсом, потому что гараж был просторный, со смотровой ямой, ухоженный и забитый всяческим хламом, среди которого знающий человек наверняка нашёл бы для себя что-нибудь полезное. Только машину продавать было никак нельзя, поскольку из деревни, где Рита присмотрела вполне приличный для беспроблемного жития домик, до города добираться приходилось далековато – шестьдесят километров, – а, учитывая, что маршрутки туда ходили только два раза в день (и то не всегда), свой личный транспорт был жизненно необходим. Автомобиль хоть и старенький – «Вольво» 2004-го года, – но отлажен был покойным Кириллом на совесть. Хорошо, что права Рита успела выправить загодя, думая одно время устроиться на работу курьером.

Лена, как могла, помогала подруге со всей этой беготнёй по инстанциям и даже дом тоже ездила посмотреть, как и обещала. Вердикт её был в целом позитивным. Крепкий бревенчатый домик на тридцать квадратных метров, обшитый металлосайдингом приятного, под древесину, цвета; новая черепичная крыша, проведённая в дом вода и канализация, электрический бойлер и шведская печка, которую подруги тут же опробовали и остались ею довольны. Сбоку пристроен был даже гараж, правда, ворота его оказались чуть узковаты, так что приходилось складывать зеркала́, прежде чем заезжать туда на машине. Но это всё мелочи, которые, по сравнению с другими преимуществами, не играли никакой роли.

Рите не верилось, что всё, вроде, срослось как нельзя лучше. Понятное дело, что обживать давно оставленное хозяевами помещение придётся ещё немало дней, но зато без долгов, с приведёнными в полный порядок документами, как бы с чистого листа и с надеждой на будущее. В заброшенном огороде Ленин муж скосил всю траву и соорудил пару грядок, куда они успели воткнуть чеснок и укроп. Только до вишнёвых деревьев в самом дальнем углу у электрического триммера не хватило длины про́вода.

И наконец, проводив своих помощников, Рита осталась на новом месте одна. Как говорится, на новом месте приснись жених невесте. А дело двигалось как раз к ночи.

Рита открыла настежь окно и выключила свет. Душная июльская ночь пахла клевером, скошенной травой и немножко прелью от не до конца просохшего дома. Громко стрекотали кузнечики, неугомонные лягушки на дальнем пруду изредка издавали раскатистое «ква», о потолок где-то слева билось всем телом какое-то насекомое, за стенами что-то шуршало и елозило. Странно, что не пищал ни один комар, – наверно, из-за жары, которая стояла весь сегодняшний день. Ни звука машин, ни пьяных голосов разбредавшейся из увеселительных заведений молодёжи, ни раздражающего баса дурацкой музыки не пойми откуда, – ничего этого здесь не было. Красота. Всё-таки Лена чего-то явно недооценила в детстве. Зачем куда-то убегать от всего этого? Впрочем, ещё двадцать лет назад тут не было ни дороги, ни возможности купить машину, чтобы ездить отсюда на работу. Да и с работой-то в те годы был очень большой напряг. Кто смог, в город тогда перебрался; а кто остался, доживал свои годы, наблюдая, как рушатся последние остатки былой деревенской жизни. Ближайший от Ритиного дом, где постоянно жила немолодая парочка, державшая кроликов и восемь ульев, находился метрах в трёхста. Остальные постройки хозяева либо навсегда оставили догнивать, либо использовали под дачи, бывая тут только набегами по большим праздникам. Народ пока что не спешил возвращаться в лоно природы, но присматриваться к такой перспективе всё-таки начинал. А козу, однако, можно было и завести. Много ли козе надо? Травы повсюду полно, заодно и косить не придётся; на зиму загончик можно смастерить прямо в сенях. Да и собаку завести тоже можно. Собака не помешает. Мало ли кому вздумается забрести в деревню, а до ближайших соседей не докричишься.

С такими мыслями, начинавшими уже походить немного на бред, Рита стала забываться туманной дрёмой, когда вдруг услышала человеческий голос:

– Эй! Люди! Помогите!

Она открыла глаза, не вполне понимая, сон это или уже явь. Привстала в постели. Вслушалась…

– Эй, – снова раздалось откуда-то со стороны вишнёвых деревьев и как бы даже немного из-под земли. – Люди, – голос явно слабел и делался тише.

Сердце Риты сначала замерло, а потом забилось со скоростью пулемёта. Уж чего-чего, а такого она никак не ожидала. Вот тебе и домик в деревне.

Она встала и подошла к окну. Даже кузнечики притихли, и лягушки больше не издавали ни звука. Звенящая, пугающая тишина окутала всю округу. Второй раз в жизни волосы на голове у Риты зашевелились. Первый раз это было года четыре назад, когда сломалась по дороге машина и она возвращалась по ночному шоссе домой, окружённая с двух сторон лесом. Тогда у самой почти обочины протрубил лось, которого она не сразу заметила. Эх страху-то было, до сих пор она этот эпизод при случае вспоминала. Вот и теперь почти так же. Но, как и тогда, молниеносно зашевелились в мозгу извилины, пытаясь найти рациональное объяснение происходящему. Но объяснение в голову не приходило. Лучше было бы, если б мужик постучал в окно. Даже это не так страшно, хотя и неприятно. Рита ещё сильнее напрягла слух. Минут пять постояла, вглядываясь в полумрак вишнёвых деревьев. Но голос больше не прозвучал. Неужели спросонья так померещилось? Дважды?

– Эй! Здесь кто-нибудь есть? – вполголоса проговорила она.

Самая дурацкая фраза из фильма ужасов, которая всегда Риту бесила. Она поймала себя на этой мысли и подумала, что ведь и правда – ничего другого в таких случаях и не скажешь…

Разумеется, ей никто не ответил.

Она закрыла на всякий случай окно. Вот тебе и жених невесте. Рита суеверно перекрестилась и вернулась в постель. Собаку завести точно надо. Сначала её, а потом уж и о козе думать.

В таком расположении духа и со спутанными мыслями о туманном будущем она всё же заставила себя уснуть. И глаза открыла только когда на часах было 9:17.

***

С утра ночной инцидент с голосом казался почти смешным. Скорее всего, посчитала Рита, это случилось от нервного напряжения, которое, хоть и не вполне осознанное, но присутствовало в первый день в новом, пока ещё чужом доме. Так с ней всегда происходило и раньше – если случались в жизни какие-нибудь важные перемены, то переживания, с ними связанные, непременно загонялись куда-нибудь глубоко внутрь. Рита знала, что настанет день – через неделю, через месяц или даже через год, – и они обязательно вырвутся наружу, только уже в более спокойное время, отчего всем окружающим будет казаться, что она впадает в депрессию на пустом месте. Особенно она боялась такого фокуса после смерти Кирилла. Кажущееся её спокойствие относительно этого события могло ввести в заблуждение кого угодно, но только не её саму. Благодушное упование на лучший мир, в который она помещала покойного мужа, было лишь ширмой, за которой прятались её отчаяние и страх. Рита понимала, что настанет минута – и она по-настоящему запаникует, начнёт плакать и вспоминать Кирилла, почти ежедневно с печеньками и цветами вымаливая у него на могилке прощение за ту любовь, которую недодала ему за восемнадцать лет их совместной жизни. А любовь была. Искренняя, преданная, пусть даже и не сквозящая в каждом слове и в каждом её поступке. Однако прошло четыре месяца – и депрессия ни разу ещё не проявилась. Возможно, это было связано с тем, что одна стрессовая ситуация наложилась на другую – на этот вот самый переезд, – и следует подождать ещё сколько-то времени, прежде чем этот коктейль из загнанных в подземелья переживаний скажет своё слово. Не то чтобы она этого сильно хотела – просто знала, что рано или поздно это случится.