Абсурд – дело тонкое
Составитель Сергей Малышев

На каждую хорошую мысль неизбежно находится свой дурак, аккуратно доводящий её до абсурда.

Илья Ильф и Евгений Петров

Ничто так точно не отражает реальную жизнь, как театр абсурда.

Аркадий Давидович

… – это не абсурд. Это гораздо хуже, это традиция.

Сергей Лукьяненко

© Коллектив авторов, 2023

© Антон Билятинский, художник, 2023

© Антон Осинцев, художник, 2023

© Алёна Калинина, художник, 2023

© Малышева Галина Леонидовна (ИД СеЖеГа), 2023

Евгений Лукин. Любовь Лукина

Щёлк!

В психиатрической клинике меня встретили как-то странно.

– Ну наконец-то! – выбежал мне навстречу молодой интеллигентный человек в белом халате. – Как бога вас ждём!

– Зачем вызывали? – прямо спросил я.

Он отобрал у меня чемоданчик и распахнул дверь.

– Я вообще противник подобных методов лечения, – возбуждённо говорил он. – Но разве нашему главврачу что-нибудь докажешь! Пошёл на принцип… И вот вам результат: третьи сутки без света.

Из его слов я не понял ничего.

– Что у вас своего электрика нет? – спросил я. – Зачем аварийку-то вызывать?

– Электрик со вчерашнего дня на больничном, – объяснил доктор, отворяя передо мной очередную дверь. – А вообще он подал заявление по собственному желанию…

Та-ак… В моем воображении возникла сизая похмельная физиономия.

– Запойный, что ли?

– Кто?

– Электрик.

– Что вы!..

Из глубины коридора на нас стремительно надвигалась группа людей в белых халатах. Впереди шёл главврач. Гипнотизёр, наверное. Глаза выпуклые, пронизывающие. Скажет тебе такой: «Спать!» – и заснёшь ведь, никуда не денешься.

– Здравствуйте, здравствуйте, – зарокотал он ещё издали, приветственно протягивая руки, – последняя надежда вы наша…

Его сопровождали два огромных медбрата и женщина с ласковым лицом.

– Что у вас случилось?

– Невозможно, голубчик, работать, – развёл руками главврач. – Света нет.

– По всему зданию?

– Да-да, по всему зданию.

– Понятно, – сказал я. – Где у вас тут распределительный щит?

При этих моих словах люди в белых халатах как-то разочарованно переглянулись. Словно упал я сразу в их глазах. (Потом уже мне рассказали, что местный электрик тоже первым делом бросился к распределительному щиту.)

– Святослав Игоревич, – робко начал встретивший меня доктор. – А может быть, всё-таки…

– Нет, только не это! – оборвал главврач. – Молодой человек – специалист. Он разберётся.

В этот миг стоящий у стены холодильник замурлыкал и затрясся. Удивившись, я подошёл к нему и открыл дверцу. В морозильной камере вспыхнула белая лампочка.

– В чём дело? – спросил я. – Работает же.

– А вы свет включите, – посоветовали мне.

Я захлопнул дверцу и щёлкнул выключателем. Никакого эффекта. Тогда я достал из чемоданчика отвёртку, влез на стул и, свинтив плафон, заменил перегоревшую лампу.

– Всего-то делов, – сказал я. – Ну-ка включите.

К моему удивлению, лампа не зажглась.

В коридор тем временем осторожно стали проникать тихие люди в пижамах.

– Святослав Игоревич, – печально спросил один из них, – а сегодня опять света не будет, да?

– Будет, будет, – нервно сказал главврач. – Вот специалист уже занимается.

Я разобрал выключатель и убедился, что он исправен. Это уже становилось интересным.

Справа бесшумно подобрался человек в пижаме и, склонив голову набок, стал внимательно смотреть, что я делаю.

– Всё равно у вас ничего не получится, – грустно заметил он.

– Это почему же?

Он опасливо покосился на белые халаты и, подсунувшись поближе, прошептал:

– А у нас главврач со Снуровым поссорился…

– Михаил Юрьевич, – сказала ему ласковая врачиха, – не мешали бы вы, а? Видите, человек делом занят. Шли бы лучше поэму обдумывали…

И вдруг я понял, почему они вызвали аварийную и почему увольняется электрик. Главврач ведь ясно сказал, что света нет во всём здании. Ни слова не говоря, я направился к следующему выключателю.

Я обошёл весь этаж, и везде меня ждала одна и та же картина: проводка – исправна, лампочки – исправны, выключатели – исправны, напряжение – есть, света – нет.

Вид у меня, наверное, был тот ещё, потому что ко мне побежали со стаканом и с какими-то пилюлями. Машинально отпихивая стакан, я подумал, что всё в общем-то логично. Раз это сумасшедший дом, то и авария должна быть сумасшедшей. «А коли так, – сама собой продолжилась мысль, – то тут нужен сумасшедший электрик. И он сейчас, кажется, будет. В моем лице».

– Святослав Игоревич! – взмолилась ласковая врачиха. – Да разрешите вы ему! Скоро темнеть начнёт…

Главврач выкатил на неё и без того выпуклые глаза.

– Как вы не понимаете! Это же будет не уступка, а самая настоящая капитуляция! Если мы поддадимся сегодня, то завтра Снурову уже ничего не поможет…

– Посмотрите на молодого человека! – потребовал вдруг интеллигентный доктор. – Посмотрите на него, Святослав Игоревич!

Главврач посмотрел на меня и, по-моему, испугался.

– Так вы предлагаете…

– Позвать Снурова, – решительно сказал интеллигентный доктор. – Другого выхода я не вижу.

Тягостное молчание длилось минуты две.

– Боюсь, что вы правы, – сокрушённо проговорил главврач. Лицо его было очень усталым, и он совсем не походил на гипнотизера. – Елизавета Петровна, голубушка, пригласите сюда Снурова.

Ласковая врачиха скоро вернулась с маленьким человеком в пижаме. Он вежливо поздоровался с персоналом и направился ко мне. Я слабо пожал протянутую руку.

– Петров, – сказал я. – Электрик.

– Снуров, – сказал он. – Выключатель.

Несомненно, передо мной стоял виновник аварии.

– Ты что сделал с проводкой, выключатель?! – Меня трясло.

Снуров хотел ответить, но им уже завладел Святослав Игоревич.

– Ну вот что, голубчик, – мирно зарокотал он, поправляя пациенту пижамные лацканы. – В чём-то мы были не правы. Вы можете снова включать и выключать свет…

– Не по инструкции? – изумился Снуров.

– Как вам удобнее, так и включайте, – суховато ответил главврач и, массируя виски, удалился по коридору.

– Он на меня не обиделся? – забеспокоился Снуров.

– Что вы! – успокоили его. – Он вас любит.

– Так, значит, можно?

– Ну конечно!..

Я глядел на него во все глаза. Снуров одёрнул пижаму, посмущался немного, потом старательно установил ступни в положение «пятки – вместе, носки – врозь» и, держа руки по швам, запрокинул голову. Плафон находился как раз над ним.

Лицо Снурова стало вдохновенным, и он отчётливо, с чувством сказал:

– Щёлк!

Плафон вспыхнул. Человек в пижаме счастливо улыбнулся и неспешно направился к следующему светильнику.

1982

Михаил Афонин

Этюд в розовых тонах

Это розовое растение теперь везде. У выхода из подъезда, на дорогах и тротуарах, в магазинах и на площадях. Когда я проснулся, оно уже росло. Я даже цветочки видел. И листочки. И себя в отражении. Это я в витрину нашего магазинчика с гордым именем «Продукты» пялюсь. Стекло тоже розовое, из-за отражения всего этого растущего безобразия. Ну и рожа! А чего скрывать? Ну… Было вчера… Мы с Серёгой всегда по пятницам в состоянии, чтобы с утра в субботу со страданием в голосе промычать «ну… было вчера». Хотя, кому я вру? Утро субботы у меня бывает в воскресенье. Частенько. Суббота – не для нас с Серёгой, в принципе. Нет этого дня недели, хоть из календаря убирай. Серёга так обычно по воскресеньям и предлагает. Пятничный вечер отменяет следующий день. Как вам? Потом мы смеёмся, потом… Точно! Надо ему позвонить. А вдруг у меня горячка цвета простыней в гостинице с пятью звёздами. Отдыхал я как-то в такой. Без Серёги. Поэтому почти всё помню.

– Серёга, ты это розовое видишь? – я обычно с ним не здороваюсь, когда звоню.

– А то! Нравится?

– Не, не думаю.

Я действительно так не думал. Первое, что пришло в голову, как я сказал – всё, допились мы с другом. Страшная мысль. До мурашек. Посмотрел на руки – не дрожат. Значит – не всё потеряно. К слову, алкоголиком я себя не считаю. К тому же, сразу брошу, как только женюсь. Или, во всяком случае, кардинально сокращу количество. Буду так, «для дома, для семьи», пятьдесят граммов коньяку по праздникам. Просто пока не имею подходящей дамы сердца. Барышни у меня дома бывают периодически, как бы. Но не вести же их всех под венец?!

Я хотел ещё что-то сказать, но услышал гудки. Этот гад бросил трубку. А поговорить?

Так…

Похоже, у меня таки реально не делириум тременс. Или он у нас с Серёгой коллективный. Пойду-ка я, вернусь в свою палату… Ой, в квартиру. Ещё часиков десять посплю. Откуда вернусь? С улицы, конечно. Выбегал, понимаете ли, когда увидел розовые перемены. Зачем, спрашивается? Инстинкт, наверное. Неправильный, конечно. Как в голливудском кино, когда герои от опасности не убегают, а идут посмотреть, что же это там такое зловеще щёлкает зубами и кричит, мол, – «сейчас всех съем». А вдруг и эта розовая флора опасная и всех ест? Хотя, нет. Люди ходят, машины ездят. Это я ещё из окна видел.

Дома я достал из холодильника пиво и сделал большой глоток. Это обычно помогает. Мне. Серёга, например, от головной боли ситро «Буратино» употребляет, за пиво не берётся. Я даже завидую.

Обычно, я сказал, мне помогает, но не сегодня. Всю набранную в рот жидкость я, сделав громкое «фру-у-у», выплюнул в раковину. Читаю на бутылке – «Жигулёвское», а на вкус, – как «Буратино». Кто подменил? Не сам же я себе такую подлянку устроил?

Серёга, конечно. Кто же ещё? Шутник хренов. Как он вообще эту гадость пьёт? Не бережёт себя.

Но в магазинчик я не побежал. Лень. Да и больше в это розовое не хочу. Посплю, само всё пройдёт. И то, что после вчерашнего, и остальное, что на улице. Я надеюсь. Но только лёг – звонок в дверь.

– Ждал? – в прихожую ввалился Серёга. В чёрном полиэтиленовом пакете с вызывающей надписью «BMW» что-то призывно звякнуло. Ласково так, аж ушам приятно. Не «брямц-брямц» и даже не «дзынь-дзынь», а «треньк-треньк». Как этот музыкальный инструмент называется, что в форме металлического треугольника? Не помню, но на таком и я бы смог сыграть. В оркестр что ли устроиться? В симфонический.

– Ты понял? – Серёга поставил пакет на пол, будто содержимое стоит не меньше миллиона.

– Понял…

– Ничего ты не понял! Ты не в курсе, как я погляжу. Продемонстрирую…

Серёга подбежал к окну, резко раздвинул занавески и распахнул створки.

– За ремень меня придержи. Руки не трясутся? Страхуй.

– Сам такой! – я отодвинул Серёгу. Смотрю, розовое растение снаружи, подобно плющу, взобралось по стене дома прямо до моего окна. А ведь шестнадцатый этаж, не шутка. Я ещё когда на улицу выходил, специально посмотрел. Оно по зданию уже расползлось, но находилось где-то на уровне четвёртого. Там, в квартире под номером тридцать два живёт Светка. Мутили мы с ней когда-то. Лет пять назад. Если что, я бы и сейчас не против. Но она внезапно стала недоступной во всех смыслах. Ни по номеру телефона, ни вообще. Я даже пару раз заходил, жал кнопку звонка. Но Светка не открывала. Только её младшая сестра кричала через дверь, мол, Светки нет, уходи, козёл. Это четвероклассница-то! И кто её таким словам научил? Это раз. И почему это я козёл? Это два. А там и три, и четыре, и даже восемнадцать с половиной. Ответов у меня всё равно нет.

Тем временем Серёга, всё-таки оттеснив меня от подоконника, высунулся на улицу по пояс, предварительно положив мои руки себе на ремень:

– Держи, друг!

Когда Серёга всунулся обратно, в руках держал три розовых листочка. Два отложил, один понюхал:

– Сейчас, друг мой, я явлю тебе чудо! Какой вискарик хочешь больше всего? Не отвечай, читаю мысли, – Серёга поводил руками над моей головой, как фокусник или какой гипнотизёр. И название сразу сказал. Шутник, блин. Типа, не знал, что я люблю, но пью всегда не это, а что-то другое. Что угодно, но не этот виски. Почему? Да из-за Светки же. Она его предпочитала. С колой, правда. Мы с Серёгой считаем, подобное извращением. Ибо при такой цене, а это вторая причина, почему я его не покупаю, разбавлять благородный напиток химической бурдой – кощунство, как минимум. За такое на костре жечь положено. Всех. Но не Светку. Ей можно.

А чудо таки случилось. Розовый лист исчез. На его месте в руке Серёги появилась бутылка виски. Того самого. Выходит, желания исполняются? Что за цветик-одноцветик?

– Колу заказывать будете? – Серёга ехидно взял второй листок.

– Колу – не будем. А что в пакете звенело? – я почти не удивился произошедшему сейчас прямо на моих глазах. Почему-то. Вчерашнее, видать, сказывается. Всё по барабану, как минимум. И башка трещит.

– А пакет… – после этих слов и второй лист в руке Серёги растаял.

Появился… пакет.

– Что ты наделал? – Серёга чуть не плакал. – Всем в день всего по три листка обналичить можно. Мои три – вон они, звенели в прихожей. Слышал? Зачем заставил думать о пакете?

– Я не заставлял – это раз. Есть ещё третий лист, закуску закажи, раз такие чудеса теперь – это два. Что в пакете, второй раз спрашиваю? Не упьёмся?

– Посуда там! Я вчера, когда вчерашние три желания загадывал, был малость… Чего я рассказываю, если ты был не лучше? А то и хуже…

– Но-но! Попрошу, Сергей, не передёргивать! – я сделал серьёзное лицо, но не стал напоминать, что и вчера, и всегда, до дома сопровождаю я его, а вовсе не он, соответственно, меня.

– В общем, сосредоточиться я не мог, – Серёга сходил в прихожую, принёс пакет. Там оказалось три стакана. Точно таких, из каких мы пили в баре. Квадратные, красивые.

– Слушай, а ведь я вчера ничего не загадывал. У меня, выходит, сейчас шесть?

– Сгорают неиспользованные, – Серёга почесал затылок. – Ты выгляни, отрасли?

– Кто?

– Дед Пихто!

Но я уже понял, о чём говорит друг. Открыл окно, но листья вырасти не успели. Сколько прошло? Пара минут? Серёге пришлось бежать на улицу, срывать розовые листочки для меня.

– И это… Нам с тобой хватит, – Серёга кивнул на виски. – Пожелай мне новые кроссовки, а? Я сам себе не закажу, жаба задушит. И джинсы. И куртку.

Я посмотрел на друга. А ведь он действительно поистрепался. Без работы не просто давно, а «Давно» с большой буквы. Ищет себя. Так, вроде, принято говорить про бездельников? Нет, я друга не винил, не злился, не обижался. Всегда угощал и буду угощать. Мне зарплаты хватает, а семьи нет, я говорил.

– Какие кроссовки хочешь?

Серёга быстрым жестом вытащил из заднего кармана вчетверо сложенную страницу журнала о спорте. Сейчас, правда, рекламы в них больше, чем по теме.

– Эти!

Губочка не дурочка у дружбана моего. Я цену посмотрел и присвистнул. Но тут же вспомнил, что плачу не я, а розовый лист.

– Башмаки за две тысячи и девяносто девять долларов моему другу, пожалуйста, – я говорил с розовым листом, будто с продавцом в магазине.

Кроссовки появились, листок исчез. Отлично! Размер я мысленно сказал, конечно. Сорок второй, как у меня.

– Круто, – Серёга примерил обновку и сразу снял.

– Чего снял-то? Оставался бы уже в них.

– А штаны как надевать, голова? Мне вот такие, – из другого кармана Серёга вытащил ещё одну страницу журнала.

Стоимость меня теперь не смущала вообще от слова «совсем». Брюки на пару сотен дороже кроссовок, тоже не из дешёвых. И вот они, у меня в руках.

– Надевай, не свети труселями! – в ожидании обновки Серёга уже успел снять старые штаны.

Я подождал, пока друг оденется. Джинсы сидели, как влитые. Это я так загадал или растение расстаралось?

– Куртку какую? Доставай образец.

– Нет образца. Слушай и представляй. Чёрная. Кожаная. Косуха. Понял? Вся в заклёпках чтоб. Короче, как у твоей Светки была. Помнишь? Только мужскую.

Я действительно помню Светкину куртку. Серёга пускал по ней слюни. По куртке, не по Светлане. И уверен, выпросил бы вещь, но размер маловат. Точнее, слишком мал на моего друга. А Светке куртка шла. Хулиганистый такой вид получался. «Лук», как говорила сама Света. «Чеснок», как Серёга отвечал ей каждый раз.

Интересно, где сейчас она, Светка, не куртка, с кем?

В дверь позвонили. Открывать помчался Серёга. Наверняка, чтобы продемонстрировать новые джинсы с кроссовками общей стоимостью четыре штуки баксов, с копейками. Хотя, если тут такие чудеса, кого он сможет этим удивить?

– Это к тебе, – Серёга вернулся в комнату и многозначительно подмигнул.

Из-за спины Сергея вышла… Света. Она выглядела виновато, но потом опомнилась:

– Ты чего не заходишь? Я жду уже почти пять лет! – Светка залепила мне пощёчину. Не больную, но неожиданную.

– Ладненько, голубки. Оставлю вас… Поворковать, – Серёга с сожалением посмотрел на виски, который, как он уже догадался, придётся оставить нам. – Давай куртку, как договаривались, и я пошёл.

Только сейчас я сообразил, что у меня в руке пусто. В том смысле, что розовый листок исчез. А что появилось?

Да ладно!

Я поцеловал Светку в щёку, усадил на диван, а сам потянул Серёгу на кухню:

– Как назад отыграть?

– Что отыграть?

– Листка нет, Светка есть. Не дошло?

– Как листка нет? А куртка?

– Светка тут, а не косуха с заклёпками. Я о ней подумал, когда лист в руках держал.

– Ах ты, шалунишка! Ну, пользуйся, раз сумел. А куртку завтра тогда. Или, я сам сумею. Может быть. Даже – скорее всего.

Серёга, ухмыляясь, пошёл в прихожую:

– Вы тут не скучайте. Я завтра загляну. Часиков… В пятнадцать. Нормально?

– Останься, я тебе говорю. Не хочу так!

– Так попробуй по-другому. Камасутру скачай, потренируйся, – Серёга заржал, как конь, а я заглянул в комнату.

Светка сидела на диване. В телевизор пялилась, щёлкала пультом. Без одежды. Совсем. Вот просто сидела, и всё, как так и надо. Оно-то надо, конечно. Но не так.

– Не уходи, я сказал! Друг ты мне или… – я зашипел, как змея, чтобы на диване не услышали.

– Друг, конечно. Но что тебя смущает? Ты же хотел?! – Серёга тоже заглянул в комнату.

– Думаю, эта Светка – не Светка. То есть, Светка, но не та. Не такая, то есть. Но она. Понял?

– Нет, но полностью с тобой согласен. «Такая» Светка не пришла бы. Но раз «не такая» тут, то почему бы и нет? Я не понимаю тебя, друг. Хоть убей.

– Посиди пока. Я быстро.

Я слышал, как Серёга ставит на плиту чайник, а сам в это время занимался Светкой. Нет, не в том смысле, не в камасутровом. Я велел ей одеваться и уходить. И она… Оделась и ушла. Я ждал истерику, если честно, но не случилось. Повезло.

Я дал себе минуты три прийти в себя. Напрягают как-то эти события. На всякий случай посмотрел в окно. Нет, розовые листья не отрасли. Глянул вниз, увидел Светку. Она уже успела спуститься и сейчас качалась на качелях, на детской площадке. Смотрела вверх, на меня. Я это понял, скорее, чем увидел. Высоковато, чтобы разглядеть. Фантазия дорисовала Светке на лице преданный собачий взгляд и слёзы. Она всего этого не заслужила.

Ничего не говоря Серёге, я побежал на улицу.

– Ты домой иди. Поспи. Суббота ведь, – я сел на вторые качели, рядом со Светкиными.

– Не хочу.

– Ну, сорви лист, загадай себе что-нибудь. Нужное и приятное. Порадуй себя. Ты же девочка!

– Я сегодня всё потратила, – Светка продолжала отрешённо раскачиваться.

– На что? Если не секрет. Что загадала?

– Пиццу, колу и чтобы соседи сверху не сверлили.

Я понял, что нормального разговора всё равно не получится и вернулся домой.

– Слыш, Серёга, – мы пили чай. Виски так и остался пока нетронутым. – Как ты узнал, что загадывать можно? Вчера ни ты, ни я об этом даже не догадывались.

– Так и растения вчера не было, вроде.

– А теперь – есть. Так как?

– Не поверишь.

– Поверю. Вещай. Можешь даже в развёрнутом виде.

– Могу и в развёрнутом, но разворачивать нечего. Пришли мы с тобой вчера к моему дому, вечером. Ты ушёл, а я остался, – Серёга начал издалека.

– Это я и без тебя помню.

– Я спать пошёл. Разделся, лёг.

– Так… Давай лучше не развёрнуто, а кратко. Что-то я погорячился с развёрнутостью. А то, смотрю, до утра затянется, а к сути не придём.

– А куда спешить? Завтра себе по миллиону долларов наколдуем, на работу в понедельник не пойдёшь, – Серёга говорил так спокойно, что складывалось впечатление, будто он живёт в этом новом для нас обоих розовом мире всю жизнь.

– А чего не по десять?

– Что десять?

– Подзатыльников! Миллионов зелёных, конечно.

– Можем и по десять. И по сто можем.

Серёга замолчал. Я проследил за его взглядом и понял, куда он смотрит.

– Нет. Виски останется закрытым, пока не расскажешь, – я хлопнул по столу открытой ладонью. Серёга аж подпрыгнул.

– Проснулся я ночью, – продолжил мой друг. – Что-то в окно стучит. А ты по столу больше не стучи. Голова, как колокол. «Буратино» бы. Открываю иллюминатор, а там розовое растение это. Только я не понял, что оно розовое, конечно. Ночь ведь.

– Снова разворачиваешь? – я поставил перед другом открытую бутылку его любимой газировки.

– Ух ты! Это я в холодильник тебе сунул. Сохранил для друга? Уважаю! – Серёга выпил содержимое одним глотком, а я не стал упрекать его подменённой наклейкой. Пусть не радуется, что шутка сработала.

– Дальше давай.

– Дальше я сделал стаканы и лёг спать. Утром проснулся – увидел всё вот это, – Серёга махнул рукой в сторону окна.

– Как догадался, что можно загадывать желания, спрашиваю. Каким образом?

– Тьфу ты, глупый. В интернет залез, – там и прочитал, – Серёга смотрел меня как на идиота. А я его ещё больше зауважал. За что? За тягу к знаниям. Невзирая на состояние, он первым делом пожелал изучить да узнать. А вот я сразу на улицу помчался. И кто из нас умнее?

Разгадка оказалась банальной до истерики. Как я сам до интернета не додумался?

– А тебя ничего не смущает? – я налил нам ещё чаю.

– Что может смущать? Жили так, теперь будем жить иначе. Делов-то. Работу искать не стану, разве что.

– Типа, раньше искал. Смотри. Если все теперь всемогущие, в пределах трёх желаний, конечно…

– И что?

– А то! Где летающие автомобили, шикарные дома? Где? Почему люди себе этого не нажелали?

– Вот тут, друг, самое интересное. Все загадывают разную чушь. На работу попасть, там вкусно пообедать, потом быстро примчаться домой. Примерно так. И всё!

– Да ладно!

– Сам почитай. Никто и не думает о джинсах и кроссовках, допустим. Они их покупают за деньги. Деньги тоже не загадывают. На работу ходят.

– Да ладно! – снова воскликнул я.

– Это общество неизлечимо больно. Точно тебе говорю. Что-то здесь не так.

Мой друг – тот ещё философ. Диоген. Только безбочковый. Само розовое растение ему «так», а остальное «не так»? Нет, всё «не так», изначально.

– Слушай, а может быть мы умерли, и это наш рай? – Серёга, не прекращая философствовать, дотянулся-таки до бутылки вискаря и теперь наливал в свои стаканы. Я не возражал. Ситуация – без допинга не разберёшься.

От созерцания льющейся жидкости меня отвлёк тихий шум за входной дверью. Я прислушался и услышал тихое подвывание. Щенок прибился, что ли? Как он попал на шестнадцатый этаж?

Нет, не щенок. Светка. Она сидела под моей дверью, скребла дверь и тихонько подвывала. Ну, как «тихонько»… На кухне в квартире слышно слабо, а так – на весь подъезд. Что люди подумают? Придётся завтра один лист тратить, чтобы не помнили никакого воя. А с другой стороны – какая разница? Пусть помнят.

– Я колу принесла, – Светка показала пластиковую ёмкость с красно-белой наклейкой. Там плескалась ещё примерно половина от изначального объёма.

– Проходи. Там Серёга на кухне, – я закрыл дверь и остановился. Нужно немного подумать. Что дальше? Светку теперь куда?

Как отменить моё случайное желание? Интернет полистать? Не найду. Если Серёга, спец в этом деле, ничего такого не видел, я тем более нужного не встречу.

Я вошёл на кухню. Светка моментально включила на мобильном медленную песню, не помню какую, и стала раздеваться.

Я застыл, не в силах произнести ни слова. На стул легла Светкина футболка, бюстгальтер, джинсы. Серёга, гад такой, и не думал останавливать девушку. Напротив, наблюдал с интересом.

Раздеться до конца я Светке не позволил. Серёга разочарованно вздохнул.

– Стой! Света, не нужно. Одевайся и садись с нами. Колу себе налей. Серёга, плесни даме вискаря. Будем думать.

– А чего тут думать? Я всё знаю. Мы с тобой боги. Остальные должны нам служить. Тебе – Светка вот, например. Мне – кто угодно другой. Другая. Не другой. Ты же понял, что я хочу сказать?

– Да понял. Не парься. На Светку смотри.

Одетая Света сидела и будто нас не слышала. Иначе, давно бы что-нибудь спросила. Или рассмеялась бы на Серёгиным заявлением о нашей божественной сути.

– А как предусмотрительно я сделал три стакана? А? – Серёга наливал содержимое бутылки, Света разбавила в своём стакане виски колой.

– Света, ты хорошая. Иди домой, пожалуйста, – я посмотрел на часы. Начало второго ночи уже.

Светка не уходила. Тогда я раскрыл окно, сорвал три листа. Отрасли, к счастью. Не пришлось вниз бегать. А пришлось бы – Серёгу бы отправил. Пусть бесплатный стриптиз отрабатывает.

– Не трать на это, пусть сидит! Не мешает ведь, – Серёга понял, что я хочу сделать.

– Хочу, чтобы Света ушла домой спать, – я смотрел, как листок тает в руках.

Когда дверь за Светкой захлопнулась, я начал излагать пришедшие в мою светлую голову мысли. Единственный, но благодарный, слушатель – Серёга.

– Значит так. У всех есть по три желания…

– Ежедневно, – вставил Серёга.

– Ежедневно, – я согласился с другом. – Но все загадывают какую-то чушь. Почему?

– Почему? – повторил вопрос Серёга.

– Вот это – главная загадка. Что не так, и почему мы додумались, а остальные тупят? И другими людьми тоже никто не управляет, хотя это легко и просто. Вот, как со Светкой.

– Мы самые умные, – Серёга потряс пустой бутылкой. – Закажи ещё парочку. Ящиков! Твои листы сегодня пропьём.

– Умник. Свои пропивай!

Вискарик я всё-таки заказал. Одну бутылку. Не нужно ящиками. Лишнее.

– Дай-ка я всё-таки в интернете пошарю. Может, что и найду.

– А я в магазин, – Серёга резко встал, показывая готовность пулей метнуться туда и обратно.

– В какой? У нас всё есть.

– В канцелярский, – удивил меня друг. – Денег займи, у меня ни копья.

Но это для Серёги нормально. Деньги у него не водятся. А когда появляются, долго не задерживаются.

Я включил свой старый, на ладан дышащий, если так говорят о технике, ноутбук. Браузер, поиск. Потом искать передумал и зашёл на форум, где обычно бываю. Там и пообщаться, и пошутить, и с девушкой познакомиться. Вы же не думали, что у меня в голове только Светка?

Что там пишут, интересно? Вот кто-то заказал растению доставку суши, восемь порций, из японского ресторана. Кто-то приобрёл в интернет-магазине седло для велосипеда. Пишут, оплатили курьеру. Очень удобно, говорят.

Люди расходуют по три желания так бездарно, что у меня аж свело скулы. Мир во всём мире нужно загадать в первую очередь. Обратной силы, отменившей бы прекращение всех войн, как мы знаем, нет. Вот и жили бы все долго и счастливо. А я почему это не заказал? Пожелаю обязательно! Чуть позже. Если не забуду.

Кликнул на медицинскую тему форума. Люди желают лекарства. Потом делятся эффективностью. До излечения, быстрого и бесповоротного, без лекарств, не докумекал никто. Да почему же все такие глупые?!

Может, три желания в день – это мало? Так нет же. Нужно просто голову включать. Вот, допустим, тратишь ты лист на путешествие на работу. Да? Так соберись компанией, потратьте один на всех. Это сегодня. Завтра так сделает другой, послезавтра – третий… Идея понятна? Коллективно, если скооперироваться, можно экономить собственные желания. Обеды тоже, кстати, можно загадывать сразу на всю контору. Снова экономия.

В дверь позвонили. Я испугался, что вернулась Светка и снова начнёт раздеваться. Раньше этого сильно хотел, а теперь страшусь. Странно, да? Но это был запыхавшийся Серёга:

– Без меня всё не выпил?

Вот, значит, что его волнует. Я, признаться, о вискарике и забыл. Человеческая глупость и неорганизованность не давали мне покоя.

– Я себе три сорвал, – Серёга выложил на подоконник розовые листочки. – Можем на двоих что-нибудь загадать. Если хочешь, конечно.

Видите? Даже Серёга додумался до коллективизма. В этом направлении, как я понял, на всей планете думали только мы, я и он.

– Показывай покупки, – я откупорил бутылку и налил содержимое в квадратные стаканы.

Из пакета «BMW», Cерёга, по всей видимости, захватил его с собой – экономный, друг достал толстый блокнот и шариковую ручку.

Быстро опустошив стакан, я наливал «на два пальца», Серёга стал что-то писать в свежеприобретённой записной книжке. Наше молчание длилось не менее сорока минут. Я успел принять душ и даже побриться. Серёга от трудов не отвлекался ни на секунду.

– Ты стихи там пишешь? Поэтом стать решил? – наконец я не выдержал.

– Какие стихи? А! Ты о строчках про любовь-морковь? И не думал. Я план составил. Ровно на сто дней.

– Какой план? Ты стал что-то планировать? Вот это номер! Действительно, мир изменился.

– Вот! – Серёга развернул блокнот и показал мне. Там, под каждой датой – это, как выяснилось, был ежедневник – красовались цифры от одного до трёх. А напротив цифр…

– Ты все желания на три месяца вперёд расписал? Ну ты дал!

– Учёт и планирование – наше всё. Бесконтрольно получатся только стаканы.

Я намёк понял и снова налил.

Ежедневник я, с разрешения друга, пролистал.

– Слушай, а почему в некоторые дни у тебя по два желания записано? Третье не придумал?

– Это для форс-мажора. Вдруг понадобится что-то срочно. Понял?

Надо же. Серёга действительно изменился.

– Чего сидим? Нальём и загадаем ещё. Угощаю! – Серёга отложил блокнот и потёр руки, как муха лапки.

И он действительно заказал. Не одну, конечно. И еду заказал. Но не полный холодильник, а одну большую пиццу.

– Серёга, даром лист потратил! Пицца – хорошо, но мало.

– Да, стратил, – Серёга схватился за голову. – А всё потому, что мало выпили.

– Поддерживаю!

Мы ещё долго сидели на кухне. Потом я вызвонил Светку, она примчалась мгновенно. Меня уже ничего не смущало, кстати. Вот она, волшебная сила односолодового! Серёга потратил ещё листик, и теперь мы стучали стаканами вчетвером – пришла Маринка, продавщица из магазинчика «Продукты» у моего дома. Не знал, что друг на неё запал.

Четвёртый стакан загадала Светка. Я не успел её остановить. Лист на такую мелочь! А ведь и все так, все люди нашей замечательной, но глупой планеты.

– Мы можем всё! – кричал Серёга.

– Да! Мы цари и боги! – отвечал я.

Мы радовались, как дети. А вот наши дамы нас не понимали. Куда им? Они обычные, как все, а мы постигли суть мира, оплетённого розовым исполнителем желаний.

– Светка! Я люблю тебя! – я обнимал теперь уже свою девушку, как я решил. Она, естественно, не против. Да и кто спрашивал?

– Маринка! – обнимал свою подругу Серёга. – Я тебя не люблю, но эта ночь – наша. А захочешь – и следующая. А потом ещё на неделе можем увидеться.

Мы с Серёгой сдвинули стаканы… Треньк!

* * *

Я смотрел на друга, а он на меня. Вокруг нас уже не было моей кухни. Мы сидели… В баре, куда ходили в прошедшую пятницу, в день, точнее, вечер и часть ночи, когда началось розовое волшебство.

– Не понял. А где вискарик и девчонки? – Серёга держал в руках стакан. Он сунул язык в содержимое и отставил в сторону. Я сделал то же самое. Да, не односолодовый, а та бурда, что мы обычно заказываем.

– Всё закончилось почти не начавшись. Что это было, Серёга? – я понял, что чудесам пришёл конец.

Но друг не слышал. Он выбежал на улицу. Отсутствие, впрочем, продлилось буквально секунд десять.

– Ничего розового. Ни-че-го! Как же так?! Я даже с Маринкой не успел. Это несправедливо!

– Жизнь вообще несправедливая штука, друг, – я пододвинулся к чуть не плачущему Сергею и положил руку ему на плечо. – У нас был шанс. Или возможность. Или ещё что, не знаю… Но мы всё профукали.

– Не всё! – внезапно Серёга взбодрился, встал и принял позу памятника Пушкину, каким тот стоит в Петербурге на площади Искусств перед зданием Государственного Русского музея.

Я не понимал, что Серёга хочет этим сказать:

– Поясняй. Я что-то торможу.

– Внимание на джинсы и кроссовки. А? Как тебе?

Только сейчас я обратил внимание, что на Серёге те самые штаны и кроссовки из каталога.

– Ну что, мальчики, наговорились? По домам?

Глаза Серёги полезли на лоб. Он смотрел мне за спину, а я узнал голос.

– Света?

– А кого ты ждал, гуляка-казанова? Ни на секунду оставить нельзя. Хорошие джинсы, Серёжа. К ним бы ещё куртку, как у меня была. Косуху с заклёпками, – Светка поцеловала меня в губы. – Пойдём?

– Куда? – я наконец-то смог говорить.

– К нам домой.

– К нам?

– А к кому? Я вызвала такси. Имею право забрать супруга в ложе для исполнения супружеского долга, – Светка показала безымянный палец на правой руке. На нём сверкало обручальное кольцо. Именно такое, как я когда-то представлял, что надену ей в день нашей свадьбы. На моём правом безымянном тоже блестело. Да ладно!

– Ну, пора, значит пора, – Серёга всё быстро понял. Или сопоставил. Розовое оставило каждому из нас то, чего мы хотели больше всего на свете.

Светка понюхала наши с Серёгой стаканы:

– Как вы это пьёте? У нас дома есть односолодовый. Может, к нам, Сергей. Я обещала Марине из магазина вас познакомить. Ещё не поздно, запросто ей позвоню. Набирать?

– Звони! – воодушевлённый Серёга почти танцевал под попсовый мотив, заигравший из скрипучих колонок над барной стойкой.

А утром… А что «утром»? Утром начался новый день. Другой, не похожий на все остальные.

Юлия Бадалян

Бездна смотрит на тебя…

«Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя» – слышала она в детстве от бабушки. Поучая внучку, бабушка вкладывала в это изречение Ницше несколько иной смысл, чем философ, предупреждавший борцов с чудовищами. Она предостерегала девочку от уныния и бездеятельного отчаяния. И девочка, теперь уже взрослая женщина, старалась, встречала повороты своей судьбы стойко. Цепенея в первые мгновения, быстро овладевала собой и хладнокровно составляла план действий. И не успокаивалась, пока не исполнит его. Всё это время внутри неё будто бы жил стальной стержень, не дававший ей потерять себя. Расползтись бесформенной массой, забыть о том, что делает её самой собой. Заглянуть в бездну.

А может зря? Вот она – чёрненькая, чавкающая, приветливая… Придёт время, и она улыбнется тебе беззубым ртом безумия, дохнёт пылью небытия. Придёт время… Оно уже пришло? Тёмное, вязкое, беспросветное. Время отчаяния. Много ли нужно одинокой тридцатилетней женщине, чтобы впасть в него?

Ей было нужно много – и она это получила. Смерть, сначала мужа, потом любимого младшего брата, непоправимая ссора с сестрой, долги… Не все ли равно, что привело её на край?

А там, на краю… Интересно там. Ведь там бездна.

* * *

Всё началось с того, что из незнакомой пока бездны… нет, Бездны! Из Бездны выпорхнул попугай. С мощным клювом, внушительным хохолком и весьма любопытным лексиконом.

«Время вышло! – провозгласил он, по-хозяйски усевшись на шкаф. – Пройдите в первый вагон!»

Кто обращает внимание на бестолковую болтовню попугаев? Никто. А зря: вагон действительно был. Дверца шкафа-купе гостеприимно отъехала, обнажив гладкий бок поезда метро и уже открытую дверь. «…следующая станция – «Зоопарк» – услышала она, с удивлением обнаружив себя на прохладном сиденье. Минута, другая – и она уже стояла в пустом гулком вестибюле. Одна.

«Зоопарк закрывается через час», – услужливо предупредил попугай, слетев с ближайшего светильника. И она пошла. Мрамор под ногами масляно поблёскивал, струился, заплетался в узлы… «Змеи!» – ещё не до конца осознав это, она пронзительно завизжала. Заметалась, пытаясь найти свободную от отвратительных гадов дорогу, и, наконец, побежала к выходу, вскидывая колени, будто пытаясь взлететь над собственным кошмаром.

* * *

Как она попала к этой клетке, не знал никто. Даже попугай, который встречал её, повиснув на прутьях вниз головой.

– Что же ты обидела нашу девочку, – укоризненно проскрипел пернатый, – мало того, что никакого почтения, ни одного комплимента, так ещё все ноги ей отдавила! Не боишься, что детишки за мать вступятся?

– К-какую мать? – стуча зубами, спросила она.

– Нашла, кого спрашивать! – расхохоталась вредная птица. – Ты разве не знаешь, что у попугаев отсутствует осознанная речь?

– Но как же… А сюда как? – пролепетала она.

– Как-как-как… Кеша-мальчик! – проскрежетало в ответ.

– Ты же говорил… Вот ехидный! – попугай всё больше её злил.

– Ехидна-ехидна-ехидна… – отозвался тот, изображая эхо.

Она досадливо отмахнулась и замерла: прямо над головой что-то захлопало. И этим чем-то, вернее, кем-то, оказалось весьма странное существо. На гладком и блестящем, словно бронзовом, теле льва хлопали роскошные терракотовые крылья, разгоняя мощные потоки воздуха. «Чудовище!» – крикнула было она. Но нет, сдержалась, всхлипнула только. И правильно: разве можно так называть красивую женщину? Рыжие кудри мягкой волной падали на точёные звериные плечи. Тонкий греческий нос, в меру густые брови, миндалевидные карие глаза, глубокий мелодичный голос.

– Твои чудовища не так красивы? – осведомилось существо и тут же отвернулось, явно не ожидая ответа. – Кеша хороший, – ласково продолжило оно, гладя подскочившего попугая, – хочешь инжира?

– Чудовища-чудовища-чудовища, – подтвердил пернатый, хватая фиолетовый кусочек.

* * *

Она не поняла, как начала падать. Стояла на пыльной траве, силясь подобрать слова и спросить у явно разумного сфинкса, куда и, главное, почему она попала, как почувствовала, что травы этой больше нет. Вместо неё – воронка. Или тоннель. Или шахта. Кто её разберёт? Что-то, во что можно долго падать. Лететь, уворачиваясь от множества коричневых, ветвистых рогов, которые проплывали мимо, кружились в неведомом танце и каждую секунду угрожали вспороть ей кожу. «Откуда они здесь? – пронеслось в голове. – Оленьи?»

– Представь себе, – услышала она насмешливый голос.

Его обладатель чуть шепелявил и, к тому же, довольно сильно гнусавил.

– А зачем?

– Всегда хотел, чтобы рога были как у оленя, – пояснили из тьмы, – они… изящные. Мощи только не хватает, но красиво же! Правда? – застенчиво закончил… бык. Или человек?

Он сидел в роскошном кресле, обитом бархатом винного оттенка. Тренированное тело атлета обтягивала чёрная футболка, в мягких коровьих губах покачивалась травинка, крутые рога были кокетливо украшены цветками олеандра.

– Будь моей гостьей, – предложил хозяин, и она тотчас оказалась в кресле напротив него.

– Где я? – наконец смогла спросить она. – Почему?

– А ты не знаешь? – удивился тот. – Там, выход откуда ты должна найти сама. Или не найти… Как тебе больше нравится.

Повисла тишина. Где-то капала вода, где-то потрескивал огонь. Минотавр выжидающе смотрел на неё влажными карими глазами.

– Спасибо. Я… Пожалуй, я пойду. Попробую выйти отсюда, – немного подумав, решила она: не хватало ещё застрять в лабиринте!

– Ну-у-у попробуй, – протянул человекобык, выплюнул травинку и поднялся.

Она в ужасе замерла, ожидая атаки. Но Минотавр равнодушно повёл накачанным плечом, что-то нажал на ободранной кирпичной стене и исчез в бесшумно открывшейся перед ним двери.

Она огляделась. Вокруг – круглые стены, как в башне. Несколько уходящих в темноту коридоров. Какой выбрать?

– Что, всё-таки решила выбираться? – проскрежетало над головой.

Попугай! Нашёл её! Она обрадовалась вредной птице как старому другу. Он же выведет её?

– Ты поможешь мне вернуться домой? – она нежно погладила его по хохолку.

– А тебе зачем? – попугай удивился так искренне, что ей стало неловко.

– Пойдём, – вместо ответа она двинулась к ближайшему коридору.

* * *

Пожалела она об этом сразу. Кому понравится, что его встречает гарпия?

Полуженщина-полуптица невозмутимо сидела на кованом основании светильника, и на уродливое клыкастое лицо падал тусклый отсвет факела. Светлее от огня почти не становилось, зато по стенам колыхались отвратительные тени. Пахло гнилью.

Она зажала нос одной рукой, второй инстинктивно прикрыла голову и стремглав бросилась вперёд, в любой момент готовая к тому, что в спину вцепятся когти чудовища. Или в затылок ударит его клюв.

Обошлось. В коридоре стало темнее, воздух очистился. Немного успокоившись, она перешла на шаг. А где попугай? Бросил её здесь? Не стоило доверять ему.

– Кеша-хороший, Кеша-хороший! – донеслось с потолка.

– Вот ты где! Почему ты не предупредил меня?

– Пр-ривет!

– Зачем ты притворяешься? – разозлилась она. – Ты же всё понимаешь!

– Пр-ривет!!!

– Ты издеваешься???

Ответом было громкое рычание, и она поняла: попугай здоровался вовсе не с ней. А может, хотел предупредить, но зачем? Как она могла бы подготовиться к встрече с огромным двухголовым псом?

– Мамочки… – просипела она, вжимаясь в стену.

– Мамочка-мамочка-мамочка, – заверещала птица. – Я же говорил, за мамочку есть, кому вступиться.

– Я не сделала ничего плохого его маме! – она беспомощно глянула на пернатого.

Но тот уже куда-то исчез, оставив её один на один с Орфом. Пёс оглушительно лаял, подходя всё ближе и ближе.

«Ну всё…» – отрешённо подумала она. Хотя, чего она так боится? После всего, что на неё свалилось, разве страшны чудовища? В голове замелькали обрывочные картинки, которые она в последние месяцы старалась отгонять – слишком было больно. Вот она сидит у постели умирающего мужа, вот опознаёт тело брата, вот вглядывается в искажённое ненавистью лицо сестры… Вот она в кабинете нотариуса, непонимающе уставилась в документы. Вот… Она тряхнула головой и посмотрела прямо в глаза чудища. В четыре горящих блюдца, пылающие среди косматой бурой шерсти. Прошла минута, другая…

Постепенно из глаз Орфа уходила ярость, горящие блюдца тускнели. Наконец, пёс фыркнул и уставился на свои лапы. Она осторожно сделала шаг вперёд – чудовище не пошевелилось. Ещё шажок, ещё… Из раскрытых пастей разило тухлым мясом, это она осознала уже на бегу. Коридор стал шире, посветлело, в лицо ударил поток свежего воздуха.

«Лети!» – голос попугая прозвучал неожиданно звонко, напевно. И она полетела. Ветер подгонял, кружил, трепал волосы, проходился холодом по спине. Как во сне. Во многих её снах, которые заканчивались одинаково: падением. И сейчас она тоже начала падать… Падать, падать… В Бездну?

* * *

Она сидела на полу ванной комнаты, кутаясь в плед. Кроме давно не стираной ночной рубашки, под ним ничего не было. Босые пятки зябли на гладкой плитке – рядом с Бездной всегда холодно. Ну что, пора? Это же так просто! Глубоко вдохнуть, зажмуриться и шагнуть в Бездну. Бездна гостеприимно раскроется. И захлопнется.

«Чавк?»

«Нет», – твёрдо сказала она. Впервые за много месяцев выпрямилась, подхватила с полочки бутыль с пеной для ванны, открутила крышку, вдохнула аромат розового масла и… Направилась к шкафу. Платье выбирать.

Москва, июнь-ноябрь 2022 г.

Евгения Блинчик

Стрелку мне…

– Стрелку мне, стрелку! – я кричу прямо в лобовое стекло, – только зелёную!

– Прямо четыреста метров, – заявляет мне динамик. Дорога тут же поворачивает налево.

– Поверните направо, поверните направо – и дорога моментально выпрямляется.

Мимо лобового стекла пролетают голуби и соколы. У соколов в лапах гармошки, у голубей арфы. Оглушительная волна нежно-бравурного марша обрушивается на машину. Машина подпрыгивает, но руля ещё слушается. Мимо проносятся поля, по краям которых неспешно прогуливаются степные орлы в жилетках с золотыми часами и накрахмаленными салфетками на груди. Мыши-полёвки, музыкально припискивая, периодически выскакивают перед орлами, совершают несколько рок-н-рольных па с обязательным подъёмом-переворотом через клювы орлов и тут же, рыбкой, ныряют обратно в свои земляные норки. Промахнувшиеся мгновенно самоподжариваются, обливаются брусничным соусом и совершенно добровольно отдаются в лапы орлам. Орлы благосклонно принимают. Всё это я вижу, стремительно проносясь мимо, краем глаза.

– Не косись, а то реальное косоглазие случится – нудно поучает меня машина, – смотри прямо и в зеркала; и педальку, педальку-то прижми, а то я скорость теряю…

Тычу ногой вниз и понимаю, что жму на какие-то шестерёнки; педалей не нахожу – ни газа, ни тормоза. Осталась только педаль сцепления, но она вертится под ногой как юла и хихикает.

– Ай! – неожиданно орёт машина, – что это?

Дорогу нам преграждает, наклонив голову и свирепо глядя нам в фары, старая опытная и агрессивная овца-защитница. За её спиной через дорогу быстро перебегают молодые овечки и ягнята в золотых шкурах.

– Ни что, а кто! – ору я в ответ, – объезжай!

– Я не могу – со слезами в голосе воет машина, – там же ямы! Я же не трактор! У меня же колёсики и лапки!

Опускаю глаза вниз и вижу через пол, как все четыре колеса обрастают кошачьими лапками. Лапки мелькают с бешеной скоростью. А, будь, что будет! И я тяну руль машины на себя. Машина взлетает вверх с истошным кряканьем, теряя перья и чешую, сопровождаемая удивлёнными возгласами божьих коровок и кузнечиков.

– Эй, вы куда?! – изумлённо кричит вслед овца-защитница, – что за дела? А поговорить?

– Прости, подруга, некогда! – повиснув на проводах электропередач, машина чувствует себя в безопасности, – как-нибудь, при случае!

И, дав газу, в искрах воздушного электричества, планирует вертикально вниз, на гигантский дуб, увешанный золотыми цепями и с алмазным пирсингом в центральной части ствола, прямо там, где криво вырезано кухонным ножом: «Няня была тут». Мы не успели долететь, как с цепей посыпался дождь из котов в очках виртуальной реальности, с электрогитарами в лапах и пышно взбитыми двадцатипроцентными сливками на усах.

– Вот порвите мне партитуру, – свирепо воет кот с новомодным маникюром-заточкой на передних лапах и микронаушником в ухе, – распущу на лапшу из китайского ресторана!

– За печенью лучше следи, – мимоходом бросает машина, приноравливаясь к кривизне ствола, – диета у тебя не способствует, столько жиров жрать!

И начинает активно драть кору всеми кошачьими лапками на своих четырёх колёсах.

– А что?! – огрызается она на изумлённую русалку, из чьей зубастой пасти, от раскачивания дуба, выпала чья-то нога в рваном лапте, – если лапки есть, то им тоже надо размяться!

У меня внутри салона болтанка, из-под кошачьих лапок, прямо через временно-пространственный дуршлаг, на передние сиденья летит качественная дубовая стружка; на землю, прямо котам на головы, валятся творчески исполненные табуретки с двумя ножками и отсутствием сидений. Через пелену отходов деревообрабатывающей промышленности всматриваюсь в убегающие зеркала и вижу, что кольцо котов-гитаристов сжимается, у некоторых в лапах разделочные ножи для голубого тунца и сковороды с кипящим маслом; многие смачно облизываются; и у всех взбитые сливки на усах превращаются в сливочный соус. И у каждого по фингалу вокруг левого глаза. На какой-то момент мне кажется, что настроение у котов не очень хорошее.

– Хватит развлекаться! – я поддаю коленом по колокольчику, растущему из педали сцепления, – газу! И стрелку мне!

«Далась тебе эта стрелка, – всплывает надпись на лобовом стекле, – да ещё зелёная. Делать больше нечего?».

– Ездить без неё не могу, – я лихорадочно жму на шестерёнки и пытаюсь отмахнуться от колокольчика, – мне направление надо, голос же постоянно врёт! Он тупой, у него же прямое с кривым – одно и тоже!

«Точно надо?», – лобовое стекло фактурно складывается в ухмылку, – «последний раз спрашиваю; потом не отвертишься, без шансов».

В этот момент, машине удаётся отодрать лапки от полупропиленного когтями дуба, и, уронив вниз последнюю, творчески исполненную табуретку на двух ножках, мы, сбивая в полёте жёлуди и листья, рвём вперёд. От удара жёлуди лопаются, из них с писком и чириканьем разбрызгиваются сказки, тут же запечатлеваясь на планирующих листьях. Вся эта пелена, подхваченная потоком воздуха, стелется за машиной, но застревает в цепях и котах. Коты, побросав ножи для тунца, ловят листья на сковороды и отжарив во фритюре, торопливо едят. После чего, с разлившимся по мордам вдохновением, разбегаются по цепям и начинают драть гитары когтями. Ударная волна музыки поддаёт нам под задний бампер.

– Газу! – ору я, – стрелку мне! Стрелку! Дорогу мне! Дорогу!

На лобовом стекле всплывает зелёная стрелка, направленная прямо на меня.

– Главная дорога – это дорога к себе! – ржёт в голос лобовое стекло, – счастливого пути, иди прямо и никуда не сворачивай!

Достаю из сумочки гаечный ключ, чтобы подкорректировать улыбчивость стекла, но тут динамик произносит:

– Внимание! Приводнение в бассейн для искусственных форм жизни! – и склочно добавляет, – и для умных: будешь сдавать назад, помни, что это не вперёд!

Плюхаемся в фиолетовую воду, мимо окна брассом проплывают сучковатое бревно с ручками, две заводных лягушки и подпоясанный ломом топор. Топор явно лидирует.

– Я утомилась, – сообщает мне машина, – поехали домой. Лапки надо сушить.

Проплываем мимо стройных улиток в праздничных кимоно, замешивающих совковыми лопатами бетон на рисовом поле. За их спинами возвышаются густо побеленные шалаши с ярко подведёнными глазами. Шалаши внимательно смотрят на машину и прищуриваются.

– Дай-ка, мне ещё газу, – начинает нервничать машина, – чего они пялятся? На мне узоров нет и цветы на мне не растут! Газу мне!

– Газу дам, – мрачно отвечаю я, – но дороги нет, стрелка ничего, кроме меня не показывает!

– Ничего, – воодушевлённо отвечает машина, – дорогу найдём, я её аккумулятором почую!

Лопаты продолжают флегматично перемешивать бетон, в который от рёва мотора ссыпаются улитки и рис. Кимоно вспархивают вверх, рассаживаются на электропроводах и начинают распевать хокку.

– Осторожно! – машина в истерике, – ты же на стену прёшь! Тормози!

Педали тормоза нет, как и шестерёнки, пробиваю ногой дно, пытаюсь тормозить пяткой, и в этом момент стрелка срывается с лобового стекла и бьёт меня прямо в сердце.

…стоим с машиной под домом, прислушиваемся к напевам котов-электрогитаристов. С машинной крыши свисает спелая лесная земляника. Лапки сушатся на бельевых верёвках. В лобовом стекле торчит гаечный ключ. В моей груди – зелёная стрелка-направление.

– Вот скажи, – спрашивает машина, – ты зачем мне а бак четыре бутылки пепси-колы на чеченских минеральных водах залила?

– Так ты пить хотела, – отвечаю я.

И мы с машиной ласково обнимаемся.

Наступила ночь.

Илона Волынская. Кирилл Кащеев

Выборы по Паркинсону

«Требуется премьер-министр. Рабочий день – с 4.00 утра до 11.59 вечера. Кандидат должен выдержать бой в три раунда с чемпионом в тяжёлом весе. По достижении пенсионного возрасти (65 лет) – смерть во славу Родины. Кандидату предстоит экзамен на знание парламентской процедуры: ответивший менее чем на 95 % вопросов подлежит ликвидации. Набравший менее 75 % голосов при оценке популярности по методу Гэллапа также подлежит ликвидации. Финальное испытание – речь перед Конгрессом баптистов: присутствующих надо превратить в поклонников рок-н-ролла. Неудача также влечёт физическую ликвидацию. Соискателям явиться в спортивный клуб (с чёрного хода) 19 сентября в 11.15. Боксёрские перчатки предоставляются; майку, шорты и тапочки приносить с собой».

Сирил Н. Паркинсон «Законы Паркинсона»

Высокая тощая стерва в чёрном – ненавижу тощих стерв! – дочитала последнюю строчку, посмотрела на нас поверх своих узких прямоугольных стервозных очков, захлопнула красную папку и скомандовала:

– Господа, вы можете сесть!

Наконец-то! Наглость и хамство – выслушивать кретинские откровения их паршивого гуру стоя! Рухнул в кресло, и краем глаза глянул на своих, так сказать, коллег.

Колобок-коротконожка. Нездоровый цвет лица – больная печень. Печать партпрошлого на изрядный целлюлит. Закатился вглубь кресла и сейчас шуршит, мостится, «Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах». Противно смотреть… Ну куда лезешь, жирный?

Со следующим диагноз ясен. «Ихний», «ейный», «хворточка» и «просрачиваем». Крепкий хозяйственник, твёрдая рука – друг индейцев. У нас таких обожают. Ублюдочный любимец ублюдочного народа.

Его сосед – угрюмый неопределённый молчун. Ещё ни звука не произнёс. Загривок бычий, башку пригнул. Мобила, костюм от Босс, часы от Картье – новая форма старых у́рок. Только золотые перстни на каждом пальце слегка выбиваются из имиджа. Что хочешь ставлю – под золотыми перстнями ещё одни, татуированные. Топтал зону, топтал. Жаль, не опустили и не зарыли там козла.

Ну и последний. Кого ненавижу даже больше тощих стерв – таких самоуверенных сволочей. Американский типаж, взлелеянный Голливудом: благородный загорелый профиль, прищур от Клинта Иствуда. Образование юридическое, два языка, стажировка за границей, свой бизнес. Взгляд почувствовал моментально, вскинул голову, улыбнулся: тридцать два блендамедных зуба наружу.

Спокойный, лыбится! Гад.

Фигня, нельзя собой владеть, когда знаешь, что предстоит! Я – человек сдержанный, даже очень сдержанный, в меня это воспитанием вложено, а все-таки… Или что-то знает? Договорился? А может, не он один? Все, кроме меня? Подонки, суки, ляди…

Чёрная тощая стерва многозначительно откашлялась:

– Итак, господа! Несколько последних слов… для приговорённых.

– Ну зачем так пессимистично, – пробормотал толстячок. Его голос, мягкий жирный голос, испуганно дрогнул. Боишься? Правильно делаешь! Сидел бы дома.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.