Артур Байрунас
Легенда о мизантропе

Пролог

Защитный кокон Земли простирается на сотни километров в глубь искривленной невесомости. Которая, кстати, набита нетленным сором. Там, в трехстах милях над уровнем моря, телескопическая камера, и тем более астронавт, едва ли успевают что приметить сквозь парящий хлам. А болтовня людей, защемленных в цилиндре пилотируемого аппарата, добивают напрочь огрызки всех иллюзий о покое, тайне или мечте.

Но присмотрись, маленькое космическое животное, на вращающееся подножие. На, скрипящую в жерновах гравитации, матушку Землю. Что ты там увидишь, дурачок? Зачем ты взобрался так высоко? Понимаю, с такого поднебесья замечательно помочиться и плюнуть на горделивых двуногих. Но какая жалость! При любой попытке такой забавы слюна и урина нависают над самим шутником. И начинают хороводить над его же глупой башкой.

Но все-равно… все равно… Мы изобретательны. Но вот, например, неплохо бы поэкспериментировать с искровой пищалей шестнадцатого века. Почему бы не бухнуть ею с неимоверной выси?

Нашлись-таки двое юродивых. Они протащили сквозь слои атмосферы небольшую средневековую пушку. Одели чугунное ядро в капсулу с порохом и окислителем. Втолкнули снаряд в ствол. Расположились со своим оружием среди открытого чернеющего вакуума. За спиной серебрился космический тихоход. А перед забралами скафандров егозили золотые огоньки бирюзовой планеты.

Эти двое любителей экстравагантного крепились двойными тросами к борту. Потому отличались чрезвычайной решительностью и уверенностью в своем предприятии. Наконец, они направили чугунное дуло на безмятежные головы далеких собратьев. Сдвинули рычажок. Триггер сработал. Порох окислился и бахнул! Ядро неспешно покатилось по безвоздушной кривизне. Потекло нежданной небесной напастью на легкомысленные темечки обывателей. На суетливые города и скучающие деревни.

Но сами выдумщики, можно робко предположить, предвкушали иные результаты и последствия для себя. С расширенными зрачками, не веря в происходящее, они бойко удалялись в глубокий-глубокий безводный и безлюдный простор ледяного мрака.

Страховочные фалы похоже изготовлялись на китайских конвейерных машинах. И теперь лопнувшие карабины, словно флажки, помахивали на прощание милой Земле. А та, вкупе с мирным приютом космического лайнера, навсегда уплывала из окоема ошалевших экспериментаторов.

Чугунный шарик, подтаивая в недружелюбной атмосфере планеты, распался на мизерные дольки. И шрапнелью обрушился в прибрежный ночной туман прикорнувшего английского городка. По пути космическая струганина задела и ожгла пару перьев торопящейся куда-то чайки. Та крикливо огрызнулась. И резко спикировала в белесую мглу. Прохладный смог осел ниже, на самую зеркальную безмятежность моря. По которой вдруг звучно и тяжко зацокал небесный металл. В ответ – водная длань, дрожа и пульсируя, затрепыхалась о сваи литоральной площадки. А вскоре и весь деревянный мостик млел в необъяснимой тревоге. Тогда над сосновым настилом, сквозь влажную и вязкую серость, начал медленно проступать человеческий силуэт.

Он склонился и сделал несколько шагов по кругу. Он, точно, что-то высматривал под собой. К тому же он все время держал бок правой кисти у рта, выкрутив предплечье локтем к животу. Так как к губам прижималось внешнее ребро его широкой пясти. Слышалось легкое подсасывание.

Человек был крупен, увесист, с непропорционально длинными руками. Он грузно ступал на слегка согнутых, худощавых и кривых ножках. Напоминавших скорее куриные лапки с выраженно-острыми коленками.

Облик отличался генетической феноменальностью. При изрядных размерах туловища – непримечательность коротких членов, удерживающих вес. Нескромно вытянутые узкие стопы. Плечистость и выпяченная грудь, над которой – горбатый удлиненный нос на тесном карликовом черепе. Все это пришлось бы идеальной букой к любому кошмарному сну.

К тому же одеяние… Хотя нет. Не смогу описать одежду. Все представлялось серым, неразличимым, с оттенками матовой молочности, может… Наверное, из-за тумана. Да и сумерки ещё толпились… В общем, что наверняка – куртка до пояса, застегнутая. Облегающие бриджи. Да-да: бриджи! Бриджи! Вспомнил! Устрашающая деталь, правда? Почему? Потому что сезон глубоко осенний был. Не просто какой-нибудь багряный листопад, а вплотную приблизилось дыхание заморозков.

…Бриджи…, а внизу выступала голая костлявая голень. Ещё ниже – летние женские туфли на чрезвычайно высоких и толстых каблуках. Также фигурировали продолговатые пальцы и нестриженные ногти. Кои я, со всей ответственностью, назвал бы коготками. Мне чудилось, что их владелец иногда с удовольствием скреб ими по доскам смотровой площадки. И помню точно, что на голове персоны не присутствовало ничего. Ни шапки, ни кепки, ни волос: ни даже намека на растительность. Пепельный, плотно обтянутый кожей башкень.

Деревянная платформа ворчливо отзывалась на перемещение такой странной комплекции. Возвышенные подмостки крепилась к песчаному берегу и слегка выдавались в море.

Необычная персона потопталась у перил. С любопытством всматриваясь и прислушиваясь к затихшему водному простору. Но безмолвие стихии и плотность холодной блеклой мары, надо полагать, наскучили пришельцу быстро. Он повернулся к соленой воде спиной.

Зазвучал высокий, режущий и горластый тенор. Скорее – отталкивающее хрипловатое сопрано. Но заговорившая особа не могла быть феминой, точно.

– Какая только мерзость не рушится теперь с небес… Я был уверен, что эта гадость где-то под ногами. Она меня зацепила. Довольно глубоко. Сволота… Еле-еле зализал рану… Всё-таки интересно, что за хренатень нынче валится сверху… Забавы богов… Или Самого? Странно… Что это с нашим соленым безграничьем, да ещё в такую непростую ночь для нас? Для нас обоих, я подчеркиваю. Не только ты, мой милый страдалец, печалишься. Я тоже грущу весьма. А оно, море-то, как оробело… присмирело… Предчувствует завершение большой-большой истории? Или ждет твоего рассказа о загубленных золотых намереньях? Мальчик мой, бедное-бедное моё дитя… Ну подними очи свои безотрадные. Зачем же я тогда сюда прибыл? Это очень-очень трудный и долгий путь. Ведь не зря же я его откарячил, братец мой стыдливый. Ты сам меня призвал. Ты! решил – здесь и сейчас! Не я! О сколько раз тебя отговаривали от глупостей. Советовали не спешить. Чуть спокойнее идти, разумнее… Сам знаешь… Ну! Не серди меня, мужичок! Солнышко ночное, звездочка моя не ясная… отзови-и-ись… – творец сей тирады явно ерничал и кривлялся.

Честно говоря, я не совсем понимал к кому он обращается. Всюду туман – и всё… Тем более, никто на его выступление не среагировал. Я считал, что это местный сумасшедший. Вид его для подобных подозрений – самый-самый…. Вот оставили дурачка без присмотра. Он и ходит, не зная куда и зачем. И речи вываливает – ни смысла, ни толка…

Зависла пауза. Да и вся окрестность начала обволакиваться подозрительной тишью. Ни ветерка, ни похлопывания волн. Ничего вообще. Немота.

Отупляющее беззвучие подгрызало моё нутро. Я опасался подцепить тяжелую ипохондрию. Не отшагало ещё и года с того дня, как я в последний раз отмерял геометрию одной лечебницы. От угла до окна, от подоконника до лестничного марша. Не вожделел я обратного водворения. Пришла минута для разумных поступков и решений. Я нуждался в позитивной ясности. В свете и добрых понятных лицах. Я всё ещё болен. Я запираю врата безумия навсегда!

Рассуждая примерно так, я отвлекся от происходящего в приморской хмаре. Но вскоре вспомнил об этом источнике подползающего сплина и счел так: взгляну ещё разок туда… напоследок… И всё! Затем – сломаю все ручки и карандаши! Разобью монитор! И больше никогда – ни видений, ни шепчущих строчек… Опадающих на светлые листы, как черный снег… Всё! Я буду нормален и толстокож – как все!

I

Но вы должны понять… Нет, вернее, узнать! – в чем тут дело. Я, трижды проклятие, унылый человек. Одинокий. Смешной. Неуважаемый. Муторно сознавать такое, а тем более признаваться. Да плевать! Я и сам не люблю вас. На это – тысячи справедливых причин. Но я не сумасшедший! Не сумасшедший! Всё, что я скажу – правда! Раздетая истина! Костистое разоблачение!

Моя смерть – за дверью. А напротив, у изголовья, – тоска. И скука… А потому я бормочу горько-горько…

Я поклялся себе – сие сочинение – последнее.

Это кровь и позор, смешанные и размазанные по пульсирующему экрану далекого двадцатого века. Старая престарая электронная машина. По которой сползали тени тираннозавров.

Я нашел эту развалину случайно. Здоровенная голова монитора и толстенный носитель жестких дисков. Нелепый увесистый карлик на половину письменного стола. Вся эта забытая технология прошлого обнаружилась рядышком с обширным пылесосом. Запертые в чулане, эти пышки смотрелись трогательно. Я бы не тронул не одну из них, но…

Я слишком извращен. Склонен к странностям. И быстро приобретаю идеи фикс.

Моё повествование сумбурно. Я всегда схожу с основной тропинки и запутываюсь в кустах второстепенного и деталях. Они, как волчья ягода, отравляют мой детский ум… О чем же я хотел написать? Черт знает уже…

Я никто, но про это я уже говорил. Я таскаюсь по миру… Волочусь и ношусь… Мне нет места… Мне нет покоя…

Я понимаю, что такое, как я, нравится не может. Располневший пятидесятилетний дармоед. Лентяй. Неумеха. Бездельник. Угрюмый домосед. Со мной скучно, даже мне самому. Но я сумасшедше обожаю фемин. Любого возраста. Я всеяден.

Я всё время придуривался недотрогой. Но дрочил с юности дико. Потому, что испорченный своими пуританскими опекунами, сторонился всего женского. Меня до сих пор испепеляет зависть к моему наперснику. Десятиклассник, этот сученыш, мой кореш, долбил не только малолеток и одноклассниц, но залез и на училку. О, боги! Та была истинной Афродитой! С безумной сиснёй. Ножки… личико… талия… Он ей всунул! О! Сука! И она фабнула у него за щеку, до самой глотки, и не раз!

Я зверел, слушая его смакования. И грохнул по нему кувалдой ярости, не дав источиться откровению до конца. Я бил его до крови, до обморока. Мой счастливый соперник утратил равновесие быстро. Развалился во дворе школы у новенькой скамейки. Пытался приподнять удивленную голову, и страстно хватал окровавленным ртом воздух. Я же стоял и рыдал над ним. Меня изъедала кислотная зависть. Меня истязала ревность.

Через пять минут я уже шел к ней. К этой шлюхе. К педагогине моего сердца и моего члена!

Её муж моряк. По шесть месяцев вне дома. Я понимал её слабость, её одинокость. Я сочувствовал ей. Но только не с тем долбаком, с моим приятелем. Ни перед кем из этого питомника малолетних онанистов она не должна разводить свои ляжки. На это только у меня право. Почему я так решил, не знаю. Но я чувствовал именно так. Уверенно и безапелляционно.

Она проживала на пятом этаже в недавно отстроенной пятиэтажке. Ещё пахло стройкой, свежей краской. Я вскочил наверх за секунду. Сдерживая эмоции, нажал на кнопку звонка. Я изумился, когда она открыла дверь. Оказывается, весь путь я шуровал машинально. Без определенного намерения. Почти уверен, что я даже и не предполагал заходить к ней. Но теперь я торчал перед фактом. Удивленный. Растерянный. А момент требовал немедленных действий или хотя бы слов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.