Сергей Дейнека
Вам не понять – вы же офицер

© Сергей Дейнека, текст, 2023

© Издательство «Четыре», 2023

Посвящается самому безупречному следственному органу в нашей истории

Кто убил младшего сержанта П.?

Проза Сергея Дейнеки интересна со многих точек зрения. Роман «Вам не понять – вы же офицер» – это не всеохватный, но честный взгляд на последние годы советской эпохи офицера военной прокуратуры, занятого раскрытием убийства и расследованием иных преступлений.

Начинается роман с вполне жанрово привычной завязки – военный следователь встречается с очередным уголовным делом. Убит солдат Парнеев, незадолго до своего дембеля. Сначала он пропал, и вот – через несколько месяцев, когда обнаружен его труп, закручивается череда процессуальных действий в отдаленном авиационном гарнизоне.

Детективную интригу нет смысла раскрывать, но отмечу, что автор разворачивает ее перед нами шаг за шагом, вместе с героем приближается к истине, а вернее – к ответам на вопросы: кто убил Парнеева, за что и почему именно так и в это время, что требует от читателя терпеливого сочувствия.

В связи с сюжетом важно сразу отметить некоторые вещи. Я знаю, что автор военный прокурор и за основу взято реальное дело, а раз так, то автор несомненно столкнулся с дилеммой: «не захватывающее» описание реального расследования или далекие от действительности «занимательные фантазии», которыми грешат авторы многих бестселлеров.

Верх взяли не просто правда и долг реалиста, а мастерство рассказчика: ничего не боясь, Дейнека едва ли не троллит жаждущего «занимательности» читателя – через предельно подробное, порой нарочитое – до уныния нудное и напряженное описание всех деталей расследования он достигает того, что при прочтении его романа у читателя поначалу невольно возникает нетерпеливое раздражение – досада, вызванная ощущением безысходности интеллектуального тупика, в котором оказался герой, пониманием его беспомощности перед отсутствием необходимых и достаточных доказательств причастности кого-либо к убийству.

И, одновременно, именно из этих печальных подробностей, из их неприкрытой достоверности, натуралистичных зачастую диалогов героя с иными персонажами, из описаний нелепых и бесперспективных следственных мероприятий автор постепенно высекает искру подлинного интереса – внимание читателя затягивает то, что эти драматические события происходили реально и что дело в итоге, благодаря упорству главного героя и следственному фарту (как же без этого), доведено до логического конца.

Действие происходит в 1988 году, и меня, как человека служившего срочную в 1990–1992, явное уклонение автора от погружения в жесткие, зачастую бесчеловечные особенности казарменного быта тех лет задело и заставило вспомнить многое из моего армейского опыта. Думаю, таких, как я, среди читателей будет немало. Советская армия того периода – сложный и далеко не безупречный огромный механизм. И то, что убитый промышляет много чем незаконным, приторговывает, организует почти воровскую шайку, – черта ослепительно правдивая. Равно и как большая доля несуразного бардака в быту и изрядного людского цинизма.

Весь текст написан от первого лица, что не удивительно – Дейнека всю профессиональную жизнь в этом практиковался, излагая в протоколах показания свидетелей, потерпевших, подозреваемых и обвиняемых так, «чтобы не то что дураку, но и судье понятно было». Но как автор он не зацикливается на усвоенной с профессией следователя «сказовой манере», характерной не только для протоколов, но и для… травли следственных баек в застолье с коллегами. И характерные интонации живой речи в романе органично переходят в повествовательные конструкции. Образы автора и героя-рассказчика не двоятся, когда герой активно принимает участие в событиях, и тут же, едва остыв и задумавшись, будто оценивает те же события немного со стороны – критическим взглядом «надзирающего прокурора». И эта «профессиональная деформация», присущая объективно единым ипостасям автора и героя-рассказчика – естественный способ их бытования, видения жизни и мышления, оправданный результатом неблагодарной следственной работы. Поэтому их образы получаются у Дейнеки зримыми, живыми без налета суперменства. И естественной становится большая пространственно-временнáя арка, скрепляющая повествование совершенно человеческими обстоятельствами – герой собирается в отпуск, найденный труп дембеля откладывает исполнение этого намерения, но герой в отпуск все же уходит – жизнь идет, одни дела завершаются, будут другие.

В романе много героев, и они не просто необходимый всякому детективу фон – все они описаны с вниманием, и мужчины и женщины, у каждого своя роль, и всякое их появление на страницах не случайно. Убежден, что все они имеют реальных прототипов, и автор бережно выбирает из всех их черт и поступков только те, что лучше всего характеризуют их для читателя. Здесь нет явных злодеев и явных героев. Следуя художественной правде, Дейнека не ищет типажи, а просто вглядывается в человеческие судьбы во всей их простоте, трагичности, но при этом и жизнелюбии. И темное и светлое в этих людях с определенным постоянством проявляется независимо от их житейского или служебного статуса, отношения к власти, государственного устройства.

Роман незамысловато исповедален – для меня некоторая квинтэссенция этой книги заключена в сцене, где герой в первую свою ночь в авиационном гарнизоне Хорышево, где начинается расследование, пытаясь уснуть, вспоминает девушек, с которыми в своей еще относительно недолгой жизни был знаком. Вроде бы не такая уж важная деталь, но для меня она очень показательна, она очень человечна, а также показывает авторский подход: ничего не приукрашивать в героях, специально не романтизировать их.

В текст постоянным контрапунктом врывается время, очень странное, совсем не понимаемое теми, кто жил в нем, и еще до конца не проанализированное. Простой человек живет в своих простых реалиях, но ветер истории все равно где-то рядом. Его дыхание в упоминаниях о сумгаитских событиях, в чтении героем газет с характерными для тех лет темами и штампами, в особенностях передвижения на автобусах, поездах и самолетах той поры, во многом другом, что откроется вам, когда вы прочитаете замечательную прозу Сергея Дейнеки, где строгая логика работы военного прокурора прекрасно совпала с логикой развития художественного произведения.

Тщательность и ответственность – основные постулаты, на которые опирается Дейнека в создании своей прозы. Роман снабжен большим количеством примечаний, где объясняются используемые в тексте специальные военные и правовые термины, аббревиатуры, понятия, и эти примечания представляют собой вполне самостоятельное, весьма интересное, иногда веселое чтение, познавательное и расширяющее кругозор – своеобразное пособие для тех, кому интересна настоящая работа военных следователей, и автор это подчеркивает особо, посвятив книгу «самому безупречному следственному органу в нашей истории».

Максим Замшев,

писатель, публицист, критик

Глава 1
«В отпуск пойдешь, когда…»

Кровля на весеннем ветру громыхает. Жена вздрагивает, засыпает. Жестяная канонада ей нипочем, а мне не спится.

Медленно выползаю из-под жены. Не скрипя половицами, отступаю на кухню. Табурет ледяной, но… слишком давно не писал предкам.

«Добрый вечер, мамочка! Привет ближайшему родственнику и сестре! Привыкаем в нашей отдаленной местности получать письма. Даже Юля-старшая пишет своей маме и божится, что уже месяц ей не звонит, хотя ничто, кроме желания сэкономить, ей в этом не препятствует.

Меня ”порадовали”. В День космонавтики стартую в отпуск, так как ”живых” дел в конторе пока нет, и если не отпуск, то светит отправка на полгода в Сумгаит, где для разгребания известных событий формируют следственные бригады. Шеф на такой срок меня лишаться не хочет. Да и я жду квартиру. Обещают выделить через пару недель. Лучше заниматься в отпуске ее ремонтом, чем отрываться на полгода от семьи, тем более что отпуск тут аж сорок пять суток.

Может быть, позже создадут-таки в конторе участки, а до того ждут вашего сынулю командировки по необъятным просторам от Семипалатинска до Уссурийска.

Ваша драгоценная “мнучка” здорова и свои главные обязанности исполняет добросовестно – растет и умнеет. На днях отправим свежие фотографии этого ребенка. Пока всё! Целую. Сын.

02:25, 11.04.88. Арканск»

Конверт заклеен и подписан.

Озябший организм, не касаясь горячего тела жены (не разбудить бы), вползает под одеяло.

Скоро рассвет. Бессонница. Она, конечно, продлевает сознательную жизнь, и не циклон, грохочущий кровельной жестью, ее причина, и даже не жарко навалившаяся во сне жена, а разные, порой несуразные мысли, которые вылились среди ночи в это самое письмо.

Всё не верится, что впервые за шесть лет следственной работы приближаюсь к первому восточному отпуску. Приближаюсь без отравляющих грядущие праздные дни мыслей о нерассмотренных судом делах, без судорожной зачистки письменного стола и сейфа от заволокиченных и неразрешенных материалов проверок, или от дел оконченных, но не сданных в архив, от разнообразного бюрократического и криминалистического хлама…

И даже не чувствую досады на то, что в пятницу не получил отпускные, что не удалось прихватить к отпуску выходные дни и уже наступивший понедельник.

Подступивший отпуск мнится непривычно длинным. Сорок пять суток, да еще два дня на дорогу самолетом до Европы и обратно. Это «компенсация за дикость», как шутят здешние старожилы.

Билетов на самолет до этой самой Европы все равно на неделю вперед нет. Это единственное, наверное, проявление дикости, так как здешние места вовсе не кажутся глухими или дремучими. Центр Арканска отстроен под руководством ссыльной европейской интеллигенции на деньги сибирских золотопромышленников. С прошлого века в нем действует полдюжины высших учебных заведений, есть театры, музеи, сады и парки.

Часу в четвертом ночи ветер загибает, наконец, над балконом лист кровельной жести и стихает. Через пару часов сквозь тревожную дрему взглядываю на будильник.

До звонка минут пять. Давлю на кнопку, чтобы не разбудить моих драгоценных девушек, а себе шепотом командую: «Подъем!»

Электробритвой привычно обдираю до ссадин кадык. Параллельно готовлю завтрак. Дочке – овсянка и сок, жене – кофе и пара бутербродов, себе – вчерашний ужин.

Чищу зубы, обжигаю кёльнской водой «побритость».

С глубоким выдохом свожу крючки и пуговки обмундирования. Не зря жена ужин отбирает.

Переношу на свое место ребенка – под бок к жене. Господи, какое нежное, теплое чудо! И лепечет сквозь сон что-то так строго…

Ставлю на тумбочки возле любимых их завтраки и бесшумно выскальзываю на работу.

На лестнице вспоминаю слова о ребенке, что крутятся в голове с бессонной ночи. Притормозив на лестничной площадке, заношу их железным кохиноровским карандашом в любимый «графоманский» блокнотик.

Как сладко спит мое дитя,
В мечтах девчоночьих летя.
Мы с нею ссорились, спорили, ссорились весь вечер,
А нынче сон обиды лечит.
Торчит упрямый локоток,
Пренебрегая одеялом,
И лишь коралловый роток
Лепечет язычком усталым —
Сурова отповедь его,
Да жаль – неясно ничего.

Вот теперь на работу!..

До конторы[1]дворами, и через дыру в заборе рукой подать.

Неподалеку от прорехи в штабной ограде гастроном, захожу туда.

Утро раннее, и возле главного прилавка алкаши еще не столпились. Значит, есть надежда, что наши маркитантки увидят щиты с мечами в петлицах и отпустят товар до законных одиннадцати утра.

– Милые девушки! Утро доброе! Помогите бедолаге следователю в отпуск уйти, ага? Как чем помочь? Заберите поскорее вот эти два талона и сорок рублей. А взамен в непрозрачный пакетик, да-да, вот в этот черненький, положите четыре бутылочки арканского разлива… И сдачи не надо, – шепчу той, что оказалась ближе.

– Хороших вам любовников, драгоценные! – это уже громко от дверей, чтобы всем магазином обернулись и запомнили.

Вот и крыльцо конторы.

Тесновато в трех кабинетах штаба тыла, но говорят, что скоро в собственное здание переедем. Хорошо, Гармонина пока нет. С некурящим Никитой легче. Неужели весь день опять сидеть без дела?..

Захожу поздороваться с Шефом и Замом. Они пока обитают в одном кабинете.

Вот он, любимый Шеф! Веки раздвигает пальцами, видно, бравенько вчера разговелся.

– Здравия желаю, Пётр Афанасьевич! И вам, Владислав Андреевич, утро доброе!

– А ч-чего это т-ты, Стёпа, еще не в отпуске?

– Изверг вы, Пётр Афанасьевич! Знаете же, что отпускных не начислили, отпуск только завтра, а я еще и не проставился. Как управлюсь со всем этим, так в День космонавтики и стартую на отдых. Мне, как питомцу ракетного полигона, день этот весьма приятен.

Верещит телефон дальней связи. Кто это Шефа так рано тревожит?

– Агафонов на проводе!

– …

– Христос в-воскресе, Толстый! Как успехи?

Ага! Это Гармонин телефонирует. Он же Палыч, он же Толстый. Что за пургу он там несет, раз Шеф лаяться начинает?

– Не богохульствуй, комсомолец! Ишь ты! Не воскресе, а оттаявши! Хватит хохмить! Давай сначала и подробней! Парнеев этот девятнадцатого ноября пропал?.. Правильно я запомнил?

Парнеев. Фамилия вроде бы знакомая. Ну да! Это же Чалдонов ее тут первым произнес вместе с любимой ракетной датой[2]. Помню, Яков Федотыч, как вы в декабре предыдущего года на оперативке Шефу докладывали про свой выезд в Хорышевскую авиадивизию. Звучало это примерно так:

«По указанию вашему, товарищ подполковник, в Хорышево охватил я, как говорится, оба авиаполка, базу и оба батальона связи. Там по части законности край непуганых идиотов. Прокурор ближайшего Черноямского гарнизона к ним, наверное, даже в баню и за спиртом не приезжал, поскольку авиация Хорышевская не окружного подчинения и за нее прокуратуру Дальневосточного военного округа особо не дерут… и она, соответственно, Черноямского прокурора тоже. В штабах ни дознаний, ни учета недостача, ни сведений по травматизму, ни отказных материалов по всем этим вопросам вовсе нет. Учет не запущен, а отсутствует, и отцы командиры с этим согласны. Какое-никакое дело уголовное возбудить, так сразу на армию кивают! Мол, ЧВС[3]или зам его, Полоскалов который, за это кишки мгновенно выворачивают и обратно не вправляют. Вот они и лакируют обстановку. Начальникам штабов, их ПНШ[4], начфинам и начмедам я задачу обрисовал на совещании в штабе у комдива, чтобы они все данные подняли, обобщили и представили. Сроку дал им на это сутки, а сам поехал в райотдел милиции и центральную райбольницу – узнать, с чем туда местные военные обращаются и доставляются.

В больнице нашел начальника службы АТС[5]базы. Майор Винтицкий его фамилия. Лежит с инфарктом. Спрашиваю: почему не в Черноямском медсанбате или Арканском научно-исследовательском авиагоспитале?.. Отвечает, что его жена в этой ЦРБ[6]старшей медсестрой работает и уход лучший обеспечивает. Вот он при ней и лечится, пока документы о его увольнении где-то в Москве по Главкомату ВВС ходят. А начальник милиции мне самый свежий материальчик и выложил. Оказывается, командир базы – подполковник Мокров его фамилия – к нему двумя днями раньше приехал с заявлением об исчезновении младшего сержанта Парнеева. Видимо, мало спиртику Мокров районному милиционеру привез, а может быть, какая кошка между ними по гарнизону пробежала, но милиционер мне это заявление выложил без колебаний. Этот Парнеев якобы за три дня до дембеля в темное время суток пошел по военному городку с кого-то какие-то долги получать. И пропал! В базу от его матери из Ростовской области запрос пришел. Недоумевает женщина! Посылка от сына с дембельскими подарками поступила, а его самого почему-то нет. Спрашивает она, куда Гриню-сыночка дели, и обещает подъехать перед Новым годом, если сын раньше не появится. Я эту самую мать в Хорышево дожидаться не стал, а заставил Мокрова дело об оставлении Парнеевым части возбудить.

На днях дознаватель[7]материалы сюда попутным бортом подвезет. Еще поручил провести инвентаризацию той службы, начальника которой в райбольнице нашел. Он увольняться надумал, а в полках замы по ИАС[8]жалуются, что склады у этого майора запчастями забиты, но что-нибудь получить невозможно, так как необходимого имущества там не отыскать. Он, наверное, учет запустил, создавая излишки, чтобы потом украсть. А теперь и украсть боится, так как сам запутался. Вот и всё. По результатам восстановления учета недостач, травматизма и т. д. я отдельный рапорт вам представил».

Шеф, терпеливо выслушав доклад, со знанием дела подметил: «Весна покажет, кто где гадил! В каком-нибудь сугробе найдется этот урод, зверьем обглоданный».

А к середине января текущего 1988 года подоспела обещанная жалоба матери пропавшего воина. Шеф эту жалобу вслух и с выражением прочел на очередной оперативке.

«Председателю Президиума

Верховного Совета СССР,

Генеральному секретарю ЦК КПСС

Горбачёву М. С.

копии:

Министру обороны СССР,

Маршалу Советского Союза

Язову Д.Т.

Генеральному прокурору СССР

Рекункову А.М.

Главному военному прокурору Попову

Прокурору ДВО

Уважаемый Михаил Сергеевич!

Пишет Вам солдатская мать незаконно признанного сбежавшим дезертиром младшего сержанта Парнеева Григория гражданка Аббасова В. Г., проживающая в городе Атомграде.

Сын честно исполнял свой долг в Хорышевской авиационной военной базе и должен был демобилизоваться в конце 1987 года, но домой не приехал.

Командир части подполковник Мокров считает сына дезертиром и возбудил уголовное дело.

Но мой сын не мог убежать за три дня до демобилизации.

Я была в части, там все сына вспоминают добрыми словами. А его сослуживец, который летел со мной от Акбаровска до Ростова-на-Дону, сказал, что видел на одном солдате, который остался служить до весны, часы, которые ремонтировал моему сыну».

Вот так-то вот первая дальневосточная зима заканчивается, ага?.. Тут к страстной седмице даже Арканск от сугробов освободился и подсох, а в Хорышево, значит, весна показала, где и кто гадил…

Похоже, отпуск-то откладывается.

Однако не очень-то в этот отпуск среди весны и хочется. Другое дело – успеть жену с дочкой на витамины к родне на запад отправить, пока на помощь Гармонину не послали. Хорошо хоть, талоны на водку отоварил…

Помню-помню, как Шеф Гармонина напутствовал, когда три недели назад повторно в Хорышево отправлял: «Делай там, Толстый, что хочешь! Сожри весь дивизионный спирт! Переспи со всеми дивизионными связистками, машинистками, кладовщицами, санитарками и официантками! Но когда снег начнет таять, ты возле тела должен оказаться раньше командования!»

Это Шеф имел в виду, что когда «весна покажет, кто где гадил», то Палыч первым должен появиться возле трупа Парнеева, буде таковой вдруг обнаружится, так как дело, возбужденное по команде Чалдонова «о самовольном оставлении воинской части младшим сержантом Парнеевым», содержит много разнообразно-невнятного.

Ну, чтобы ясно было – зас*ано дело всякими настораживающими сведениями о неслужебной деятельности Парнеева.

От этих сведений неизвестно, куда было бы деться. Кабы Парне-ев где-то живым попался – проверять замучаешься.

А теперь, судя по телефонному диалогу, он уже не живой.

Проверять-то все равно надо будет, только принятие решений облегчится – ведь с покойника, известное дело, много не спросишь, а все кому не лень на него всю грязь и сольют. Не иначе.

Еще помнится, что когда Гармонин дело читал, то плевался и матерился. И вот на что жаловался…

С одной стороны, командиры Парнеева характеризуют как ленивого и наглого сержанта. Мол, звание ему присвоили в ШМАСе незаслуженно. Звание свое он не оправдывает. Личный состав и аэродромную технику ему доверять как бы нельзя.

Но те же командиры дают показания, что жалоб на Парнеева от молодых солдат не было. Не настучали командирские стукачи, что Парнеев чморит[9]салаг, напивается пьяным или ходит в самоволки.

А рядовые сослуживцы – «деды», «черпаки», «щеглы» и «духи»[10]на допросах поведали, что и характер и кулаки Парнеев имел твердые. На всех сроках службы неуставные поползновения на свою персону жестко пресекал. Говоря просто, неразумных дедов лупил, а с разумными дружил. И дружба держалась на том, что у Парнеева всегда водились деньги! Причем больше, чем ему присылала мама или выдавало за службу государство.

На контрольный же вопрос, который дознаватель всем задавал, чтобы не упустить версию об убийстве и возможном сокрытии трупа Парнеева, все допрошенные отвечали, что им ничего не известно о наличии у Парнеева неприязненных отношений с кем бы то ни было – как в гарнизоне, так и за его пределами.

Отсюда и основной вопрос, на который за всю зиму не найден ответ. С чего бы Парнееву вдруг самовольно оставлять часть?

Указаний на его убийство тоже не имелось.

Проверять все это в первый раз Гармонин выехал в дивизию в середине января. А когда возвратился, то вся контора слышала, как Шеф Палыча отодрал за то, что тот не разобрался, кто же в дивизии носит часы Парнеева, как о том сообщила в жалобе гражданка Аббасова.

Однако что-то я на воспоминания отвлекся, а о чем тем временем уважаемый коммунист-руководитель по телефону гутарит? Вот же нахватался от казачка-то, от Глушакова…

А Шеф, похоже, Гармонина по телефону допрашивает. Жаль, не слышно, что Толстый отвечает.

– Говоришь, еще вчера после теплого дождичка?

– …

– Боец, значит, гайку снимать пошел и труп в том сугробе нашел, что под забором автопарка?

– …

– Внутри или снаружи?

– …

– Внутри? Эт-т-то хорошо!

– …

– Череп, значит, проломлен? А чем?

– …

– Еще не зна-а-аешь? И ножом дважды в спину. Не знаешь каким?

– …

– А-а-а! Не вскрывали еще? Ну, вот это на самом деле хорошо!

– …

– Ну, пришлю я тебе…

– …

– Кого, спрашиваешь? Да всех пришлю! И сам приеду, будь готов!

– …

– Как готов? Ну, запасайся вазелином и намыливайся. А на вскрытии ты должен стоять возле эксперта! Записывать все, что он произнесет – и в протокол, и не для протокола! Меня не встречать! К самолету прислать какого-нибудь дознавателя, чтобы всех, кто со мной прилетит, в столовую и гостиницу проводил. Всё! До встречи!

Что-то сурово Шеф разговор с Толстым закончил. И трубкой телефонной чуть аппарат военный не развалил. Интересно, какие теперь ценные указания последуют?..

Ну вот и они, долгожданные!

– Всё слышал? – Шеф на меня, стоящего у двери глаза поднял. – Нашел Толстый этого урода! Глухарь[11]на контору повесил! Иди теперь, обрадуй жену, – в отпуск ты пойдешь, когда убийство раскроешь да дело в суд направишь!

«Молчи, Стёпа! – сам себе мысленно бормочу. – Молодец, что не спрашиваешь: а почему я?»

Вот и шеф твои мысли подслушал.

– Ну что ты там мычишь, Ивахов? Я же отмыл тебя! Даже при нашей вшивой нагрузке помог с тебя взыскание снять, которое ты с прежнего места службы привез! Оправдывай теперь доверие!

Шефу за доброе отношение спасибо, конечно, особенно за направленное «авансом» прокурору округа ходатайство о снятии ранее наложенного взыскания. Но раскрывать убийство, когда труп перезимовал в сугробе, занятие-то не козырное! Какие там следы – что на трупе, что на месте его обнаружения, где труп, судя по вопросам Шефа, до весны кем-то скрытый пролежал?.. Ни места преступления, ни орудия убийства, ни исполнителя. А подозреваемых, почитай, вся дивизия, жители гарнизона и его окрестностей, с которыми убиенный «неприязненных отношений не имел».

Однако пора Шефу ответить. Глубокий вдох!

– Есть! Спасибо! Понял, Пётр Афанасьевич! Готов к труду и обороне.

– Еще один пионер, ети его налево! Толстый, тот просто «всегда готов». А ты? К какому труду? К какой обороне? Иди уже домой, Степан! Собирайся! Водку, что в пакете звенит, с собой возьми! Там-то Гармонин, небось, всё в гарнизоне выжрал, пока труп искал.

Что остается? Изображаю исполнительного придурка. «Кругом!» – сам себе командую вполголоса. Не ударить бы при повороте пакетом с бутылками о косяк…

Выхожу из кабинета. А в коридоре никуда не спешу, дальше слушаю. И слышу, как Шеф настойчиво по рычагам телефона стучит – связи с командармом требует. А одновременно Заму бубнит, сомнениями делится.

– Вот же сукины дети! Что наш Гармонин – однокашник Ильича[12],что эти наши поднадзорные военачальники. Разве не мог Толстый ко мне домой вчера дозвониться? А эта голубень военно-воздушная – командиры хорышевские! Разве из воинских уставов не знают, что прокурор армии уведомляется обо всех ЧП[13]не-за-мед-ли-тель-но! Ведь командарму наверняка еще вчера доложили, что труп найден. И командарм молчит! А ведь это он по закону должен мне о преступлениях первым докладывать, а не от меня информации такой дожидаться!

– Да уж, Афанасьич! – подает голос Зам. – Не хватает еще, чтобы прокурор Черноямского гарнизона по привычке о трупе на своей земле раньше нас через свой Дальневосточный округ Главному военному прокурору доложил. Ему-то местные менты наверняка на всякий случай капнули.

При этом в канцелярии дверь открыта и тетки сидят молча – тоже слушают, чем прокурор так взволнован.

А Никиты на службе еще нет – окошко над дверью кабинета не светится. Сбрехну, что ключи от кабинета дома забыл и жду Никиту, ежели кто в коридор выглянет.

Ой, пока тут сам себе обстановку объясняю, кажется, телефонистки Шефу командарма дали.

– Здравия желаю, товарищ Командующий! Это вас Агафонов – прокурор ваш беспокоит.

– …

– Чем обязаны, спрашиваете? Да вот думаю, не пора ли нам в Хорышево слетать.

– …

– Как зачем? Сон дурной видел. Видимо, мяса переел вчера, когда разговлялся.

– …

– Это, говорите, к Полоскалову? А он что, и за антирелигиозную пропаганду в армии отвечает? Так он не потянет! Меня бабка еще в сорок четвертом фронтовом году крестила и до самой школы еженедельно в церкву водила. Так что ЧВС и КПСС отдыхают.

– …

– Так можно уже сон-то рассказывать?

– …

– Валяю! Приснилось мне, что хорышевский комдив со своим командиром базы Мокровым вас подставляют!

– …

– Как? Как обычно подставляют – скрывают совершенное в дивизии в прошлом году тяжкое преступление против личности.

– …

– А я и не темню! Неужели вам вчера из Хорышево не доложили, что в автопарке аэродромной роты нашелся труп младшего сержанта Парнеева?

– …

– Да-да, того самого, что еще девятнадцатого ноября пропал. Я же вам про сокрытие этого факта в декабре представление вносил. А вы по доброте своей только в январе за это Мокрова наказали, чтобы ЕДВ[14]не лишать.

– …

– Позвольте, товарищ Командующий, усомниться: что у вас, что-то с памятью сталось? Лучше скажите, во сколько вылетаем.

– …

– Есть! Спасибо! Понял! В четырнадцать с нулями буду под крылом и заодно проверю, проводится ли в нашей воздушной армии борьба с суевериями.

– …

– Спрашиваете, как проверю? Да плюну или помочусь перед винтами[15], а потом посмотрю, сядет командир лайнера за штурвал или больным скажется.

– Иди на х… Агафонов, со своими шуточками! – прорывается из телефона вопль командарма и слышится треск брошенной трубки.

– Позвонил бы ты, Владислав Андреевич, на КДП[16]да спросил, был ли в плане на сегодня самолет на восток, – просит Шеф Зама. – А то каким-то неискренним мне Командующий показался.

Шеф-то ишь, какой обучаемый – за мной следом институтскую придурочную фразу повторил. А что же Заму про планы с КДП ответят?..

Вот – телефон вновь верещит. Шеф трубку взял, слушает. Про какую-то проверку кого-то спрашивает – мол, была ли в плане? Поблагодарил за информацию и трубку положил.

– Не звони никуда, Владислав Андреевич. Это хорышевский комдив извинялся, что про обнаруженный накануне труп ни прокурору, ни в штаб армии не сообщал. Он сам выезжал с ведома Командующего на охоту в северные районы, командир базы в его отсутствие докладывать «через голову» не посмел, а у начштаба дивизии полковника Собакина в стрессовой обстановке сильно заболела голова и он якобы доложить просто забыл. Проверка дивизии на ближайшие дни не планировалась, и самолета с командармом на борту комдив не ждал. А теперь ждет, переминаясь с ноги на ногу.

Да уж! Подфартило с отпуском!

Лучше было бы в ближайшие недели все же в отпуске оказаться, чтобы не оказаться виноватым в том, что убийство не раскрыто.

Впрочем, главным виноватым на будущее я уже назначен. Сказал же Шеф, что отпуск не светит, пока дело в суд не направлю. А пока оно не раскрыто, и командарма и прокурора за труп руководство будет каждого по своей линии драть нещадно. Командарма – если убийца окажется его подчиненным, а прокурора – если мы с уважаемыми коллегами убийцу не установим. Тогда нас с Шефом долго будут склонять и спрягать на всех совещаниях, сборах, подведениях итогов, во всех обзорах следственной практики. Могут и наказать.

Шефу этого допускать нельзя. Ему пора становиться полковником. Да и я из-за этого снятого уже взыскания почти год старлеем перехаживаю. Верно Шеф сказал, что оправдывать доверие надо…

И чего в коридоре стоять? Пойду уже, соберусь в командировку.

Глава 2
Вылет «на труп»

Вот и стоянка смешанного авиаполка. Шеф уже тут, встречает наш автобус и командует:

– Владислав Андреевич! Яков Федотыч! Степан! Никита! Пристраивайтесь с левого фланга к тем, кто у самолета построился.

А сам озирается, не прибыл ли Командующий[17].

Шагах в десяти от стремянки-трапа Ан-26 толпятся офицеры отделов и служб штаба воздушной армии.

Подкатывает на «Волге» командарм. Шарит глазами в толпе, останавливается на красной фуражке Агафонова и украдкой оглядывается на бетонку перед винтами. Ох, не бздите, товарищ генерал, сухая она, не исполнил Шеф своих угроз, да и не собирался.

Командир корабля предлагает построиться – что-то произносит, только не уставную команду «Становись!».

Не похожи на строй две шеренги, что напротив трапа образовались. Не пехота однозначно. Как-то вяло командир корабля о готовности к полету Командующему докладывает. Просит разрешения на проведение предполетного инструктажа. А Командующий добро не дает. Любопытно: чего ему не хватает?

– Повремени, командир! Что-то много их тут! Нам пять часов лететь. Тебе же до Закраинки топлива не хватит! Или ты эту ораву в Байкал по пути сбросишь? Начальники отделов и служб! Доложите, чьих тут сколько?

– От медслужбы трое!

– Двое от продслужбы!

– От службы войск трое!

– Мой зам один летит! – это начфиз, конъюнктурщик хренов, орет.

За службы вооружений, ГСМ и АТС по одному отозвались.

Отмалчивается начальник контрразведки армии – от него авиаторы хрен докладов дождутся.

Молчат человек пятнадцать политработников: у их рулевого загар-то посвежее, чем у командарма.

Шеф тоже молчит, хотя нас с ним пятеро. Может быть, не возьмет он меня с собой, на телефонах в конторе оставит? Но Шеф молчит.

А Командующий опять заговорил:

– Ну, за двенадцать человек доложили, а остальные? Вас тут человек сорок! Не влезет на борт столько, да и деньги командировочные экономить нужно! Начмед!

– Я!

– Летишь один!

– Начпрод!

– Я!

– Летишь один!

– Начфиз!

– Я!

– Не летит твой заместитель, а из «службы войск» летит один!

– Есть!

– Денисов! ГСМ!!!

– Здесь!

– Не летишь!

– Есть!

– Вооруженцы и АТС – вызовем, если прокурор потребует!

– Прокуратура? Хм-м-м! Прокурор, неужели все нужны? Впрочем, вам виднее!

– Полоскалов! Сократи своих политрабочих до трех человек! Командир корабля! Проводите инструктаж!

– Есть, товарищ Командующий!

Командир корабля-то… прямо как стюардесса на борту пассажирского лайнера выступает! А чего Шефу неймется?

– Товарищ Командующий, разрешите обратиться!

– Да, товарищ подполковник, слушаю вас!

– Как-то неловко получается, товарищ Командующий!

– Что неловко?

– Начпрода берем, значит, закусить будет чем. А гэсээмщика вы оставляете. Что закусывать будем, непонятно!

– Хрен с вами! Денисов! На борт!

Забавная планировка в этом самолетике. Передняя треть фюзеляжа за кабиной экипажа – салон Командующего. Стол и возле него попарно кресла, между кабиной экипажа и салоном – кабинка сортира. С командармом остались Полоскалов, Шеф и контрразведчик. Борттехник им «коробочку»[18]занес. А простым смертным лететь в «гараже»[19]– на откидных пластиковых сиденьях.

Глянь-ка, Денисов нам места занял! Хороший приятель у Шефа. Чего он там говорит?

– Места, ребята, в хвосте у грузовой аппарели на самолетах этого типа – лучшие. Здесь только вначале свежо, а когда надышат – самолет-то герметичный, не Ан-12, то как раз здесь будет чем дышать, да и вибрация поменьше, чем в районе центроплана возле движков. Вот за ширмой ведерко – это на Ан-26 сортир для пассажиров «гаража». Кто первый сходит, тот после посадки его и выносит! Поэтому в полете ведром никто, как правило, не пользуется.

Мы разъяснение молчаливо учитываем, чтобы в полете не опозориться.

Однако взлетели.

Кругом знакомые все лица – эти лица Никите намедни объяснения давали.

Жаль, работы с августа было немного, а то бы лучше познакомились. Ну да ничего, мы и без особой нагрузки с коллегами притерлись – везет, вроде бы как с сослуживцами.

Вот Шефа взять, к примеру.

Пётр Афанасьевич Агафонов – прокурор воздушной армии, давно перспективный подполковник юстиции, не скрывает, что лично под него и еще двух однокашников по военно-юридическому факультету военно-политической академии старший товарищ из руководства Главной военной прокуратуры организовал формирование трех «полковничьих» контор.

В Арканск Шеф прибыл из Таврии, но вспоминать любит Новую Землю, где делать было почти нечего и хватало времени «стрелить» полярного гуся да белого медведя, если забредет.

Взгляд у Шефа добродушный, лукавый, рукопожатие огромной, разбитой боксерской ладони мягкое, сухое и теплое.

В основном он всегда на хозяйстве при телефонах.

Чтобы выпороть за упущения подчиненного, напрягается неимоверно, сначала над цыганистыми глазами брови в кучку собирает, губы дудочкой совсем по-ребячьи вытягивает, прокашливается, шумно сглатывает слюну – истребляет дурашливые интонации, связки настраивает на суровый лад, а глаза свои, неистребимо шельмоватые, при этом отводит в сторону. И наконец почти шепотом выдавливает: «Вы… почему?! Нет! Ты! Ты чего это в деле намудил?!! Я тебе челюсть в одиннадцати местах одним ударом сломаю, если то, что на закладках отмечено, к утру! Нет, б***ь! До обеда! Да нет, йоп-т-туюмать! Через пятнадцать минут не устранишь!» и так далее.

Опять же, от взыскания меня отмыл – зачтется ему доброта такая.

И с заместителем Шефу и остальным в конторе вроде бы тоже повезло: бывший важняк[20], и зовут этого подполковника юстиции Владислав Андреевич Уточкин (забавная такая фамилия при его гвардейской стати).

Он не скрывает, что в нашу контору перевелся, чтобы ближе к дембелю обустроиться в своем родном Арканске.

Он курит азартно, работает легко – не стесняется сделать быстро и качественно сам то, что не доходит до других, школит незлобиво и по делу. Но язва он все же порядочная: «И этому вас в Военном Краснознаменном институте Министерства обороны СССР учили? Вот нам в Арканском государственном университете даже на юрфаке курс русского языка прочли, чтобы мы таких ошибок, как вы тут (тычет пальцем в дело), не допускали».

Говорят, что дома ждут его красавица жена и три дочери, а на борту рядом с ним сидит Чалдонов Яков Федотович – помощник прокурора армии, майор юстиции.

Чалдонов тоже из местных, но по службе не растет давно, а в звании перехаживает еще дольше из-за природной арканской несговорчивости, характерной для метисов русско-тунгусского происхождения.

Следующий по рангу в конторе я сам – старший следователь и старший лейтенант юстиции Ивахов Степан Саввич.

А еще имеются два следователя.

Тот, что постарше, – старший лейтенант юстиции Гармонин Сергей Палкович… пардон, Павлович, который попал к нам из прокуратуры местного гарнизона. Где явно не заметили, что его безмерная лень компенсируется глубоким академизмом юридических знаний, приобретенных в одном легендарном вузе.

На вопрос Шефа, как такого бездельника из университета не изгнали, Палыч весьма аргументированно ответил – сказал, что с юридического факультета Казанского университета никого не выгоняют, так как вскоре после отчисления одного студента-юриста в стране случилась большая резня, табак и водку стали распределять по карточкам и талонам.

Всей стране известно, что с юридического факультета Казанского университета в конце XIX века исключался будущий вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ульянов (Ленин).

Поэтому интересно, чего он там еще сегодня Шефу по телефону наотвечал, что Шеф чуть на «вы» не перешел.

Другой следователь – лейтенант юстиции Глушаков Никита Ильич – прибыл в контору днем раньше меня.

Его из военного института выпустил мой же начальник курса, но пятью годами позже. Это значит, что с воинским воспитанием у него все в порядке, и это хорошо.

Нагрузки большой Никита пока не видел, но именно его трудам контора обязана тем, что офицеры штаба армии в курсе, где обитают офицеры прокурорские, и почти все теперь знают друг друга в лицо.

Вот оно как вышло.

С момента создания и до сегодняшнего полета к трупу Парнеева, то есть почти девять месяцев, конторе по своему предназначению – в поднадзорных войсках – заняться было почти нечем: совместной директивой Генштаба Вооруженных сил СССР и Главного военного прокурора о ее создании всем прокурорам, которые ранее обслуживали войска воздушной армии, запрещалось передавать во вновь созданную прокуратуру незавершенные дела и проверки.

А Шефу край как требовалось подтвердить обоснованность создания возглавляемого им правоохранительного органа. Вот он и обобщил информацию о состоянии преступности и воинской дисциплины в частях и соединениях армии, дивизии которой дислоцированы на территории шести военных округов – Приволжского (Энгельс), Уральского (Кольцово), Среднеазиатского (Чаган), Сибирского (Емельяново), Забайкальского (Белая) и Дальневосточного (еще примерно семь аэродромов-гарнизонов) – где полк, где дивизия, где склад или полигон и так далее.

Обобщенную информацию вместе с Уточкиным и Чалдоновым он перепроверил, объехав и облетев все перечисленные гарнизоны, и в первом же году существования нашей конторы учел за воздушной армией преступлений в полтора раза больше, чем за любой год предшествующей пятилетки.

Из этого последовал очевидный вывод, что поднадзорное командование и политорганы с армейским беззаконием сражаются недостаточно.

Политуправление ВВС от такого обильного негатива отвыкло и со своего московского верха спустило политуправлению армии вопрос: каким же образом коммунист Агафонов П. А. 1944 г.р., чл. КПСС с 1966 года, состоящий на учете в парторганизации штаба армии, ЛИЧНО содействует укреплению воинского правопорядка?

Получив такое ценное указание, ЧВС армии, весьма пожилой генерал-лейтенант, опасаясь перед неизбежным дембелем за свои седины, руки умыл, а вот его заместитель – загорелый и скороспелый подполковник Полоскалов (который нынче с Шефом в салоне командующего следует), предвкушая грядущий служебный рост, никак не мог не ответить на вопрос, поставленный политуправлением ВВС.

В итоге где-то в январе наблюдала вся контора некоторые драматические события.

Сидит Шеф в кабинете, половину стола своему боевому заместителю уступил, сам покатым боксерским плечом подпирает провисшую на одной петле дверку четырехстворчатого, встроенного в стену шкафа.

Заходит вдруг к нему с вопросом от политуправления ВВС товарищ Полоскалов.

Шкаф в этой истории особое место занимает, так как на его антресоли Шеф закидывает похеренные материалы. «Похерить» – это не ругательство, а исторический такой термин из старинного писарского, канцелярского обихода, означающий буквально – зачеркнуть текст двумя линиями крест-накрест, то есть старославянской буквой «херъ», и в следственной практике значащий «прекратить дело» или даже скрыть, то есть не зарегистрировать – не показать в отчете материалы в установленном порядке и тому подобное.

Но закидывает Шеф материалы лишь тогда, когда получает от командования информацию об урегулировании конфликта, которую заодно перепроверяет по своим каналам его приятель – начальник контрразведки воздушной армии.

Скажем, поступает материал про «контузию правого глазного яблока, причиненную рядовому Шахмурзаеву сержантом Безуглым на почве личных неприязненных взаимоотношений» или о недостаче в ТЭЧ – технико-эксплуатационной части – ремонтном подразделении какого-нибудь авиаполка спирта, возможно, хранящегося в сейфе у вышестоящего командира и т. п.

И можно, конечно, материалам таким дать ход, то есть учесть в специальной книге «сигнал», провести по нему проверку и даже по материалам проверки уголовное дело возбудить и тоже учесть.

Но как только следователь в деле укажет, что кроме неустановленного «вора» есть еще должностное лицо, которое надлежащим образом не организовало хранение и учет недостающих литров спирта, то немедленно эти литры найдутся – трудно их потерять или растратить в дивизии, которая списывает эту техническую жидкость на полеты не одну тонну в месяц.

А в отношении рядового Шахмурзаева тоже неминуемо выяснится, что он та еще скотина и задолбал добросовестного сержанта Безуглого самоходами к землякам на гарнизонную теплицу, которая вроде бы и не очень далеко – на другом конце аэродрома.

Станет также известно, что сержанту Безуглому, перед тем как он «контузил» правое глазное яблоко Шахмурзаева, «травматический разрыв барабанной перепонки» причинил вовсе не «из ревности местный житель во время пребывания Безуглого в увольнении», а за «систематическое отсутствие в подразделении этого самого Шахмурзаева» лично командир отличной роты охраны (или связи, или автороты) капитан Иванов (или Петров).

Да и какая разница, какой роты командир и как его фамилия, если он этой ротой командует уже девять, а может быть, одиннадцать или пятнадцать лет, квартиры за это время под Смоленском (Брянском, Краснодаром, Вологдой), откуда двадцать лет назад он поступал в авиационно-техническое, или инженерное, или командное военное училище, никто ему для семьи из пяти человек не предлагает. И дослуживать и доживать свой век на пенсии этот «пятнадцатилетний капитан» обречен в далеком Хорышево – «Херышево», где у него уже и квартира, и огород с парником из добытых где-то на службе металлического уголка, болтов, оргстекла, и гараж, и лодка на ближайшем водоеме, и балок-заимка для охоты в соседнем таежном районе, и т. д. и т. п.

И сделаешь такого ротного козлом отпущения, посадишь на скамью подсудимых, и когда еще командир базы найдет, вырастит, воспитает нового такого командира, способного не только разогнать матом и (или) черенком лопаты толпу подчиненных узбеков, дерущуюся с толпой армян из соседней роты, но и еще на очень-очень-очень многое, если не на всё.

…Так вот, про шкаф и прочее.

Полоскалов с Шефом поздоровался, присел на единственный в кабинете стул, временно свободный от задницы улетевшего в командировку Чалдонова, и заговорил.

– Товарищ подполковник! Политуправление изучило ваши обобщенные представления о состоянии воинского правопорядка в частях и соединениях нашего объединения. О мерах, которые командованием и политорганами принимаются, вам даны ответы.

Шеф, не сказав ни слова, отворил, как обычно, пальцами припухшие веки и недоуменно так навел на Полоскалова свои плутоватые очи.

– Разве не получили еще? Доставят. Не сегодня, так завтра!

Не выдержав прокурорского прищура, видимо, забыв, что расстояние от штаба армии до штаба ее тыла всего несколько кварталов, Полоскалов продолжал:

– А я пока вот по какому поводу. У меня, как председателя партийной комиссии объединения, возник вопрос. Представление это ваше правильно, но вот ВЫ ЛИЧНО, товарищ Агафонов, как коммунист-руководитель, и ВАШИ подчиненные, среди которых больше половины коммунисты, какие ЛИЧНО ВЫ меры принимаете для укрепления воинской дисциплины?.. Вот мы на партийной комиссии вашу информацию обсудили и решили, что надо бы ВАС ЛИЧНО заслушать на следующем заседании. Не пора ли ВАМ ЛИЧНО отчитаться перед партийными органами, каков ВАШ ЛИЧНЫЙ вклад в укрепление правопорядка в войсках объединения?

Шеф знал о дикорастущем по партийно-политической линии штурмане Полоскалове, его манерах и маневрах.

Начало этому знанию не Чалдонов положил в приведенном выше докладе, а командиры частей, в которых Шеф успел побывать.

Они рассказывали, как после своевременного возбуждения в отношении разного рода разгильдяев уголовных дел, их со всей пролетарской ненавистью употребила возглавляемая Полоскаловым парткомиссия, поставив вопрос, который прозвучал наконец и в кабинете Шефа.

А еще в сумрачном коридоре первого этажа штаба армии давит на глаз прибитый по указанию Полоскалова напротив входа стенд. На нем, как будто от горизонта, разделяющего стенд на небесно-голубую верхнюю и серую, разлинованную под бетонное покрытие аэродрома нижнюю части, с гермошлемом в руке, приветственно помахивая свободной рукой офицерам, входящим в штаб, выступает пенопластовый авиатор. Над его головой флюоресцентной гуашью сияет лозунг: «Трезвость – норма жизни летчика!». Ниже под стеклом по мере выявления обновляются фотографии авиаторов, уличенных в пьянстве, а также решения партсобраний и приказы командования об их наказании.

Предложенный Полоскалову стул располагался между приставным столом и стенным шкафом. Услышав вопрос, заданный ему ЛИЧНО, Агафонов принял на своем стуле вертикальное положение, проявляя больше самоуважение, нежели учтивость.

Шкаф, лишенный опоры на плечо Шефа, вздрогнул. Над головой Полоскалова, протяжно скрипнув, отворилась дверка антресоли. Взглянув на дверку, он любезно осведомился:

– Прикрыть ее, что ли?

– Будьте так добры! – ответил Шеф.

Отодвигаясь от стола, Полоскалов сначала зацепил шкаф спинкой стула, а затем плечом, потом встал и дверку энергично прихлопнул.

При этом на антресолях предательски отворилась другая дверка. Из-за нее, небрежно набросанные на полку кривой стопочкой, стали сползать на нежданного гостя пыльные папки с угробленными материалами. Они лениво падали одна за другой на голову, грудь, плечи гостя, просто на стол или на пол.

– Погоны не оторвало? – поинтересовался Шеф, когда лавина макулатуры с антресолей сошла.

– А что это? Что это такое?!! – вопросил партийный руководитель, увидев на папочках надписи: «Уголовное дело», «Дознание», «Материалы проверки по факту…»

– Это, товарищ подполковник, мой ЛИЧНЫЙ, ЛИЧНО мною не вложенный вклад в укрепление воинского правопорядка! Если я его ЛИЧНО вложу, как мне это законом предписано, так у вас ЛИЧНО партбилет отнимут, а погоны от стыда сами отвалятся!

Сквозь свежий загар, нажитый в знаменитом авиационном санатории Чемитоквадже, на лице Полоскалова проступила краска. Он нагнулся к лежащим на полу папкам, но Шеф его упредил.

– Не поднимайте! Прикажу тут прибрать, пыль смахнуть, полы сполоснуть…

Возвращаться к поставленному вопросу сообразительный Полоскалов не стал. Слегка запинаясь и путаясь в словах, он выразил надежду на дальнейшее плодотворное сотрудничество в деле укрепления воинского правопорядка и удалился.

Разговор этот поневоле слушала вся контора, в том числе канцелярия, где работали люди не чужие и подчиненным Полоскалова – жены двух офицеров штаба армии.

Чтобы желания возвращаться к вопросу о партийной ответственности работников прокуратуры у Полоскалова или его руководителей впредь не возникало, Шеф после этого визита сделал два нехитрых дела.

Во-первых, написал прокурору округа и Главному военному прокурору донесение о том, что в связи с вопросами о личном вкладе в укрепление законности и правопорядка в поднадзорных войсках, поставленными перед ним от имени политорганов Военно-воздушных сил руководителем политоргана поднадзорного объединения, этому руководителю даны разъяснения о формах и методах реализации законных полномочий прокурора объединения.

Во-вторых, выдал Никите некоторые поручения, которые тот с молодежным энтузиазмом исполнил.

Никита истребовал в арканском военторге данные о выделенных штабу армии годовых лимитах легковых автомобилей и мотоциклов.

В Арканской городской госавтоинспекции с Никитой по его запросу поделились сведениями о перерегистрации приобретенных офицерами штаба армии за счет этих лимитов машин и мотоциклов на новых собственников.

В городском управлении «Сберегательных касс» Никите представили выписки о движении средств по счетам новых автовладельцев (ну не было в то время для органов следствия банковской и прочих тайн при официальном письменном обращении!).

У самих новых автовладельцев Никита получил объяснения, подтверждающие, что свои кровные, бережно сбереженные деньги они потратили на покупку автомобилей у выявленных Никитой офицеров штаба армии.

Сопоставив суммы, уплаченные новыми автовладельцами, с теми, за которые машины приобретались в военторге, Никита от офицеров, перепродавших свои автомобили, получил покаянные объяснения о том, что они существенно завысили цены на автомобили.

Покаянные потому, что дополнительные средства, полученные продавцами при завышении цены автомобилей, являются неосновательным обогащением в результате пока что уголовно наказуемой спекуляции.

С учетом «добровольного» внесения «обогащения» в доход государства, Никита в возбуждении уголовных дел в отношении «спекулянтов» отказал, но это по сей день не мешает Шефу в любой момент решение подчиненного отменить.

Лимиты на приобретение дефицитных «Волг», «Жигулей», «Москвичей» и «Запорожцев» штабу армии продолжают выделяться – вот и есть о чем помолчать в самолете некоторым штабным офицерам в присутствии оказавшихся с ними на борту работников прокуратуры.

Попутчики, однако, занимаются тем, что припасли на дорожку. Кто преферансом, кто чтением, а кто, как Никита, прослушиванием через наушники популярной музыки посредством модной портативной стереосистемы.

У меня в портфеле тоже чтиво припасено. Приобрел его вместе с женой. Где она его взяла – не признаётся. Обращаюсь к нему редко – подобное не поощряется даже в обстановке перестройки и гласности. Время читать возникает, как правило, лишь в командировках, когда остаешься один в купе вагона или номере гостиницы. На корешке и обложке всего одно слово: «Библия».

За три года с длительными перерывами одолел едва ли третью часть текстов томика, отпечатанного в 1923 году в Лейпциге на тончайшей бумаге меленьким шрифтом. Дополз до тридцать первого псалма: «Блажен, кому отпущены беззакония, и чьи грехи покрыты».

Однако вытащишь такую книжицу из портфеля, а попутчики не покроют – Полоскалову капнут. А он станет Шефу упреки высказывать в недостаточности атеистического воспитания подчиненных.

Остается только воспоминания вспоминать, да о будущем думать, да пытаться понять – почему думать про хрень служебную обычно легче, чем о родных и любимых.

Каково им там?.. Квартира служебная, стены единственной обитаемой комнаты промерзли и сыростью воняют, хорошо, что прежний житель утеплителем и фанерой их обшил.

Холодильник вроде бы не пустой, и до зарплаты всего неделя, но кто ее девчонкам принесет, если вся контора на выезде? Авось Шеф раньше вернется и догадается деньги подчиненных получить и в семьи передать – надо будет подсказать ему на прощанье.

А на улицах арканских тем временем весенний ветер мечется, дочку на прогулку толком вывести некуда – во дворах пыль столбом да грязь прошлогодняя.

Жена, узнав, что вместо отпуска случилась командировка в местность, которая еще на два часовых пояса восточнее, сосредоточилась, притихла, спрятала глаза. Они едва-едва с дочкой догнали папу на новом месте службы месяц назад, так на тебе – нашелся долгожданный покойник. Не шибко давно семейная жизнь в колею вошла и, уезжая, не утешал жену, ничем не обнадеживал: не на войну же улетаю, знает, за кем замужем. Да и чем ее утешить – пообещать раскрыть убийство? Дочке тоже разве объяснишь, чем мама расстроена… Прильнула кроха Юля-младшая к Юле-старшей, и замолчали обе.

Оставалось только сложить в бездонный портфель с командировочным барахлом фотоаппарат, рулетку, водку и бутерброды (спасибо благоверной, нарубила наспех), расцеловать насупленного ребенка, обнять растерянную жену, присесть на дорожку, получить контрольный поцелуй в маковку и, не оглядываясь, выйти к автобусу.

Вот и спрашивается: какого хрена на жену дулся, когда с прежнего места службы в Арканск убывал? – Она впервые мужа аж за пять часовых поясов провожала, а тебе, вишь ты, тревога ее какой-то неискренней показалась – это что же, волосы ей рвать на себе надо было? Оно понятно, пока сам рос, родители в связи с переводами не расставались. Но есть же и другие резоны – всякую женщину, занятую младенцем, неустроенность и неопределенность военного быта раздражает, настораживает и расстраивает. Чего же страшного в том, что оценка этих раздражителей у тебя с женой не совпадает? Ну, сменил я, следуя за отцом, четыре гарнизона и семь квартир, но ее семья тоже кочевала за военным папой, правда, квартир поменяла, слава богу, всего три, и все в пределах одной уютной Риги. Так это же не повод на жену дуться, сам же сколько сил положил, чтобы из прошлогодних хворей-болячек своих девочек – и большую и маленькую – вытащить.

Так какого же хрена теперь сетовать на недостаточность их житейской закалки – окрепли и догнали уже в Сибири, среди зимы прискакали, хотя могли и дальше жить в тепле и комфорте у бабушек, мужа и отца дожидаясь. Вот и нечего мудрить – сказать жене спасибо надо за хладнокровное здравомыслие. Но все равно есть в этом некая недоговоренность, невысказанность каких-то слов, которые, наверное, могли быть сказаны, но сказаны не были.

Поэтому есть и ощущение, что женой не совсем понят, а всякие непонятки требуют объяснения, оправдания. А где оправдание, там, вероятно, и вина – чья, порой не ясно, а в чем – и вовсе не ясно. И раз она есть, то необходимо понимание, а там и прощение. Но что прощать-то?

И чего это вопросы в голове так роятся, путаются? Собственные сомнения и домыслы где-то глубоко таятся, а вот доводы разума, которыми старшая Юлька руководствуется, на поверхности лежат, они простые и понятные. И не надо поэтому мнимую недолюбленность в себе лелеять, не надо терзаться тем, что полгода разлуки жена перенесла со спокойствием, неотличимым от равнодушия. Знает же она, за кого выходила замуж, и сам знал, кого замуж взял.

Но сдержанность ее все же почему-то расстраивает, и дочь вся в маму – такая же партизанка (хотя чего ожидать от ребенка неполных трех лет?). А каким недоуменным взглядом провожала – что за недоразумение этот папа, который всю ее жизнь постоянно где-то пропадает. Какая ерунда эта неудовлетворенность отношениями с женой, когда ребенок такой беспомощной улыбкой провожает…

Где там наш блокнотик с карандашиком? Запишем, что думается по этому поводу под боум-боум-боум авиационных движков.

Мне безответное дитя
глазами тихо улыбнулось,
и боль давнишняя вернулась,
за не пережитое мстя.

«Мстя» – вот же дурацкое слово. «И мстя моя будет ужасна», – вспомнить бы, кто это ляпнул. Но другого слова пока нет.

И недосказанная речь
застряла в горле горьким комом.
Тянул очей девчачьих омут,
и душу продолжало жечь
предчувствие своей вины
во всем, чего никто не делал.
Дитя на мир глядело смело,
не зная недов… ненав… тьмы.

Потом допишу, чего ребенок не знал. Задница вовсе от вибрации замлела – кажется, снижаемся. Самый тревожный этап перелета. Летишь убийство раскрывать, а сам не знаешь, долетишь ли. До земли долетишь точно.

Забавная штука жизнь. Пока из Хрекова в Арканск к новому месту службы следовал, пока знакомился с сослуживцами, ожидал приезда семьи, батрачил – заменял в других конторах коллег в период их отпусков или помогал в связи с высокой загруженностью, пока расследовал разную оформительскую мелочевку, осваивал транспортные авиасредства и дислокацию поднадзорных войск, жили эти войска своей жизнью – сложной, напряженной, а по большому счету рутинной, и дожил в этих войсках свою жизнь Гриня Парнеев. Дожил, не задумавшись ни разу, сколь коротка она бывает, а его сослуживцы свои жизни продолжили. И не только они. Стоп!

Под невеселые размышления и комичные порой воспоминания полет пролетел… Да-да – именно пролетел, не прошел, не миновал, ага! Пролетел незаметно.

Двигатели сменили тон.

Пока встречами голову не заморочили, лучше вспомнить – что там еще Гармонин рассказывал после своей первой командировки про этого Парнеева со слов командиров, которые встречались с его мамой, что вычитывал из показаний допрошенных по делу сослуживцев?

Никита сморщился, вытаскивает гарнитуру своего «эгоиста»[21]из заложенных при снижении ушей.

– А давай, Никитушка, побеседуем, пока снижаемся, – предлагаю молодому, встретившись взглядами.

– Уши заложило. Не услышу, что скажешь.

– А ты не слушай, ты мне расскажи, что помнишь из рассказов Палыча про убиенного Парнеева? Я услышу, а твоим ушам полегче будет, пока рот открыт.

– Ну, мне запомнилось, как рассказывал он, что родила Парнеева мама от иногороднего Аббасова. Его фамилию в своем паспорте сохранила – обозначила, что побывала замужем. В нашем южном краю это для матерей-одиночек лучше, чем без такой записи. Однако сынульку Гришечку оформила на свою девичью фамилию, оставив его на воспитание собственному отцу – донскому казаку, в честь которого сына и нарекла. Сама же мамаша в своем Атомграде стала на вазовском автосервисе кладовщицей, что ли, и незадолго до Гришкиного совершеннолетия стала жить с начальником местной госавтоинспекции.

Когда Гришка кулинарный техникум закончил, то мамкин хахаль его кондитером устроил на круизный теплоход. По Дону до фига таких ползает и через Волго-Дон аж до Москвы и Перми ходят. Вот на борту такого судна ментовский пасынок и достиг призывного возраста. Это даже не Палыч, а дознаватель, который первичные материалы дела в контору привез, рассказывал со слов кого-то из его земляков донских. Так те земляки говорили, что Гриша на корабле был представителем маминого друга по вопросам разной спекуляции – вплоть до переброски левых машин. А при этом втихаря возил еще наркоту маковую или конопляную, которой у нас в южных провинциях до фигища, и перед призывом его где-то в «порту пяти морей» опера едва не приняли, но он оторвался. Когда об этом мент атомградский прознал, то решил быстро пасынка в армию отправить. Еще говорил дознавала, что в ШМАСе Гриша больше спортом увлекался, но слегка освоил и профессию водителя аэродромной снегоуборочной машины – шнекороторного снегоочистителя.

– Ну да, – договариваю за Никиту, – если бы воинскую специальность Парнеев освоил не «слегка», то стал бы он рядовым механиком-водителем. А так при распределении из учебки ШМАСовские командиры, видимо, допризывные организационные таланты в нем узрели. Заметили, что ему способнее не работать руками, а командовать голосом. Должны же они были отчитаться о привитии необходимых в армии командных навыков некоторым своим выпускникам. Вот и присвоили ему воинское звание «младший сержант», чтобы после учебного подразделения могли его в авиационно-технической части назначить командиром отделения водителей – непосредственным начальником тех пацанов, что освоили машину лучше, чем он, но умели не командовать голосом, а работать руками.

– А в Хорышевской дивизии, – продолжает, дослушав мои рассуждения, Никита, – новые начальники быстро просекли Гришины наклонности. Они, от греха подальше, освободили его и от личного состава, и от техники, а личный состав и технику оградили от Гриши, то есть командовать людьми и техникой ему не доверили. Грубых нарушений воинской дисциплины Парнеев не совершал, а о своих наклонностях поводов догадываться до поры до времени не давал. Поэтому в рядовые его не разжаловали.

– Понятно! Сержанты с равного по званию ничего потребовать не могли, а офицеры по службе от него ничего и не ждали, лишь бы сам не залетал да их тем самым не подставлял, – рассуждаю вслух. – Грех большего требовать от сержанта, у которого нет подчиненных и закрепленной техники, разве что регулярно назначать в разные суточные наряды. Сам такое в нашем институте проходил, когда попросил меня от должности командира отделения освободить, – рассказываю Никите. – Наш с тобой начальник курса просьбу мою удовлетворил и лычек меня не лишил, но в наряды стал я ходить чаще бывших подчиненных, правда, в относительно тихие и спокойные – по этажу дежурным в учебном корпусе или разводящим в караул.

– В Хорышевской авиационно-технической базе для Парнеева таких нарядов нашлось в аэродромно-эксплуатационной роте[22]тоже целых два – по роте и по автопарку. Там в дни, когда проходят полеты, в наряд по автопарку дополнительно выделяется личный состав для оцепления аэродрома – на две подъездные бетонки пацанов ставят с палочками и фонариками, чтобы не допустить появление на стоянках, рулежных дорожках и взлетке какого-нибудь заезжего автотранспорта. Вот тут-то Гриня и развернулся. То ли дед-казак в нем прорезался, то ли хитромудрый Аббасов, а скорее всего оба, но Гриша скоро определился, в какой наряд ходить лучше[23].

– Помнится, что-то про бизнес говорилось, которым Парнеев занимался…

К нашему с Никитой разговору подключается сидящий рядом Денисов.

– Про авиационный солдатский бизнес вам, ребята, надо представлять вот что. В Хорышево авиационная дивизия укомплектована примерно полуторным комплектом летного и инженерно-технического состава. Этот личный состав обеспечен меховым обмундированием и питается в двух летных столовых, технической и солдатской, десятки официанток, поварих, судомоек и уборщиц в каждой. Дивизия также потребляет за день летной работы по нескольку бочек спирта, сотни тонн иного горючего, прорву разных других материальных ценностей. Громадное ресурсное обеспечение.

– Спасибо, Юрий Карлович! Можно теперь догадаться, какой наряд покойник предпочитал и почему. Явно дежурным по парку ему было веселее и интереснее. Понадобилось по делам шкурным метнуться – отправляемся проверять оцепление, на законных основаниях болтаемся между гарнизонными дорогами, «контролируем», как бойцы несут службу, а по пути решаем вопросы с полезными людьми.

Оп-п-па! Вот и коснулись колеса бетонки, а бетонка дала в ответ по пяткам всем пассажирам.

С прибытием тебя, Степан Саввич, на всегда родную землю!

Глава 3
Новоселье

Покидаем воздушное судно, пардон, корабль – в военной авиации даже транспортные самолеты имеют «командира корабля».

Стоянка освещена прожекторами, оглядываюсь.

Что за плюгавый старлей к Шефу с докладом подкатил?..

Нос помятый – боксерский, наверное, глаза бродят где-то по сторонам, пока докладывает. И что он там плетет? Ага! Доносятся обрывки фраз. Оказывается, старший лейтенант юстиции Гармонин немедленно после доклада по телефону в Арканск убыл в город Черноямск, в военную судебно-медицинскую лабораторию – на вскрытие трупа Парнеева.

А вот и Шеф решил своим подчиненным докладчика представить.

Оказывается, это военный дознаватель первого авиаполка старший лейтенант Садиков Виталий Витальевич, и он нас отведет на ночлег.

Сам Шеф убывает с командармом, которого встречает командир дивизии. Ну что же, проследуем за нашим гидом. Тут, в Хорышево, почти девять часов вечера и еще по-зимнему темно. Фонари гарнизонные нервно перемигиваются в такт с тарахтящим где-то неподалеку с перебоями резервным дизелем.

Поднимаемся в «нумера». Третий – верхний этаж гарнизонной гостиницы. Знойное жилище Садиков нам у командира базы выхлопотал. На две комнаты – кабина совмещенного санузла. Занавески на окнах засаленные, как кухонные полотенца у хреновой домохозяйки. Мебель – буковые стулья, прикроватные казарменные тумбочки и койки с панцирными сетками. Вода из крана разноцветная. Холодная – ржаво-рыжая, а та, что теплее, – молочно-свинцового оттенка.

Бросаю портфель, фуражку и пальто на койку, присаживаюсь на буковый стул. Стул не вибрирует! Благодать!

Уточкин мундштук беломорины заломил, задымил.

Чалдонов тоже за сигаретой полез.

Никита тоскливым взглядом водит по стенам, мухами засиженным.

Садиков всё что-то блеет. Кажется, за упоительный комфорт нашего стойбища извиняется. Вот молодец – еще и Гармонина мимоходом заложил:

– Палыч ваш в основном-то у меня проживает. Со временем командование обещало всем подыскать что-нибудь получше, а пока вот – чем богаты.

– Не война, перезимуем! – успокаивает его Зам.

Попыхивая папироской, он начинает вечернее выступление.

Слушаю его и задумываюсь: ох, зачем же вы, Владислав Андреевич, произнося свой текст, на меня всё поглядываете? Как будто мне больше других нужно то, что вы излагаете.

Впрочем, доверие руководства надо ценить. Внимательно слушаю, что нам руководитель сообщает.

– Следственная практика подсказывает, что «глухари» такого рода, как этот, в один-два дня не раскрываются. Настраивайтесь на работу долгую, нудную, кропотливую. От командования помощи не ждите – ему не нужно, чтобы мы убийство раскрыли. Здесь территория открытая, местные жители по аэродрому шарахаются куда и когда захотят. Пока не вычислим убийцу, военные будут все на аборигенов валить. Кстати! Если наберется достаточно данных, исключающих причастность военных к убийству, то спихнуть дело на территорию – святая наша обязанность, чтобы избавиться от «глухаря», ежели он таковым останется.

Чалдонов с сигаретой за спину Зама зашел и в окно уставился. Как бы обозначает, что не он младшим коллегам излагает еретическую идею спихнуть дело территориалам.

– И даже по этому варианту, – продолжает Уточкин, – пахать надо не меньше месяца. Допросить всех, кто в дивизии служит, и тех, кто уволился после убийства. За это время прокуратура округа и ГВП[24]со всех штаны снимут. Сию минуту определить конкретный круг лиц и кого-то расколоть на убийство мы не сможем. Одногодки Парнеева уволены, а остальные если полгода молчали, то и сейчас будут молчать. Поэтому уже завтра нужно начинать готовить вразумительные донесения вышестоящим прокурорам с описанием того, как мы тут все возможные версии выдвинули, как мы их «с применением последних достижений криминалистической науки и технических средств – фотоаппарата, рулетки, пишущей машинки, а также современных методик расследования убийств и передовой тактики производства конкретных следственных действий грамотно отрабатываем, организовав эффективное взаимодействие с органами военной контрразведки, районными отделами МВД и КГБ»[25].

Что-то, может быть, подскажут судмедэксперты. Облегчит это раскрытие или нет – неизвестно. Шеф, вероятнее всего, сделает так, чтобы командарм и его свита нам не мешали. Между остальными обязанности распределим пока так. Я у комдива выбиваю транспорт, дознавателей от каждой части, кабинеты и пишущие машинки для нашей работы. Яков Федотыч идет по штабам и службам собирать весь компромат, какой попадется. Начинает с самого простого – со служебных карточек[26]личного состава аэродромной роты и выясняет, кого за что наказывали, у кого с кем конфликты могли быть. То же самое в политотделе дивизии сделает с донесениями о состоянии воинской дисциплины за последние полтора года. Шефа попрошу, чтобы помог организовать ознакомление с документами, которые пишут подчиненные его кóреша – начальника армейской контрразведки.

По всем фактам, что мало-мальски тянут на криминал, надо возбуждать уголовные дела![27]Это на случай, если убийство не раскроем. Вы в аппаратах окружных не служили, поэтому объясняю. Наказывают в нашей системе на самом деле не за то, что преступление не раскрыто, а за то, что процент нераскрытых преступлений в округе становится выше, чем в среднем по всей системе военных прокуратур, если сравнивать один округ с другими.

Неужели окончил выступление? Нет, ни хрена! Причмокивает – беломорину оживляет угасающую, и продолжает.

– Степан Саввич! С утра вместе со мной, а может быть, с участием Гармонина и судмедэксперта, с применением фотосъемки и составлением схем самых разных, осматриваешь повторно место происшествия. Допрашиваешь понятых и других участников того осмотра, который вчера проводился милицией с участием Гармонина. Ты, Никита, как учили, наверное, в институте, пишешь для дознавателей подробнейший список вопросов, которые они будут задавать свидетелям. Мы тебе эти вопросы будем подсказывать, вплоть до самых идиотских, типа: «Не марсиане ли Парнеева тюкнули?»

Учтите, драть нас всех, и больнее всего Шефа, будут в первую очередь за неполноту мер, принятых к раскрытию. Поэтому охватить допросами надо всех, кто в окрестностях гарнизона за время службы Парнеева появлялся. Поручения о допросе уволенных в запас направим к местам их жительства, сначала однотипные. А когда информации накопим, то направим новые, но уже с детализирующими вопросами, а то и с приложением повесток о явке к нам.

Планирование всего этого, Степан, за тобой. Планы пиши и рисуй всех видов, какие знаешь и какие только придут в голову. Таблицы, схемы, диаграммы, графики с указанием событий, персоналий, связей – квадратиками, кружочками, стрелочками, с привязкой к местности и сопоставлением событий по времени и т. д. и т. п. Проверяющий из округа приедет через месяц и при отсутствии такого планирования тут же доложит, что мы организовать работу не умеем. А через три месяца о том же скажет зональный в ГВП, куда дело, если преступление не раскроем, тоже обязательно затребуют для изучения. Из округа в ГВП дело направят уже с приказом о наказании нас властью прокурора округа или с проектом приказа о наказании и нас, и нашего окружного зонального властью Главного. Тогда, соответственно, по итогам года…

Дверь в прихожей хлопнула. Кто идет – Шеф?.. Гармонин?..

Гармонин таки! Вот он – голову в комнату просунул.

– Ты весь заходи, Палыч, не стесняйся.

– Здравия желаю, Владислав Андреевич! Привет, мужики! Ну, вы почти устроились. Как долетели?

– Не звездипи попусту! Нормально долетели! Что вскрытие показало? Садись, рассказывай!

Эк Зам на него рявкнул-то!

– Присяду, Владислав Андреевич! Да и вы садитесь. Федотыч! Мужики! Кто стоит, присядьте, чтоб не упасть. Ну, все присели?

Интригует Гармонин – дождался, пока все уселись, даже Зама, заглядывая в глаза, подтащил под руку к стулу, усадил. Затем (небось, всю дорогу из морга репетировал, как будет докладывать) выпаливает на одном дыхании:

– У Парнеева два сквозных пулевых отверстия в грудной клетке, выходные отверстия на куртке при осмотре трупа на месте обнаружения приняли за ножевые порезы, его добивали, когда он упал, тремя-четырьмя ударами по затылку чем-то металлическим с краями овальными, как затыльник приклада, но с более острой кромкой, от которой образовались открытые оскольчатые переломы костей свода черепа в теменно-затылочной доле справа, а в проекции переломов на лбу слева ссадины со следами грязи типа мазута. Парнеев за зиму так промерз, что долго вскрываться не хотел, часа четыре назад стало возможно с трупом работать. За час-полтора до смерти он ел виноград или какую-то булку с изюмом.

Даже не болтливый по жизни Никита выдыхает: «Вот так подарочек!» А Гармонин добавляет: оказывается, в роте, где Парнеев служил, оружия уже лет пять как нет. Оно сдано на склад за ненадобностью, так как эта рота аэродром летом метет, а зимой чистит ото льда и снега.

Зам тоже как-то инструкторский запал убавил, сквозь Гармонина глядя бубнит, что пока место убийства не отыщем, да элементы выстрела не найдем, да все стволы в дивизии не проверим, то версию никакую конкретную и не выдвинешь, и не проверишь. Не говоря уже о том, что обо всех передвижениях следователей по гарнизону в поисках места убийства как командование, так, наверное, и убийца знать будут.

Гармонин начинает лязгать портфельными замками. Вытаскивает бумажку какую-то и говорит, что у него список подозреваемых есть.

Тетрадный листок. Мятый. Еще влажный, со слегка расплывшимся текстом. Текст – перечисленные в столбик имена, клички, фамилии двадцати семи человек. Перед фамилиями даты, а после фамилий, через черточку надписи: «– шп.1-10 р.» или «—сп.0,5-20 р.».

– Эта шпаргалка, – Гармонин поясняет, – в бумажнике убитого лежала рядом с комсомольским билетом, деньгами и правами водительскими, которые пока подсыхают у экспертов.

Авиацию, когда в Киевском округе работал, доводилось обслуживать разнообразную, а потому сокращения «шп.» и «сп.» мне понятны. Объясняю Заму и остальным:

– Это список должников, Владислав Андреевич! Кому, когда и сколько спирта или «шпаги»[28]Парнеев толкнул и сколько за них ему должны. Не зря Шеф Денисова взял! Первую ревизию назначим по линии службы горючего!

– Ну да, Стёпа… Денисов тебе хоть завтра принесет акт или справку об отсутствии в этой дивизии недостачи спирта и прочих ядовитых жидкостей. И хрен ты это проверишь!

– Когда Денисову людей покажем, которым Парнеев это горючее в количестве десяти-пятнадцати литров в неделю поставлял, а до того с чьим-то участием хранил да еще разливал по поллитровкам, то есть приводил в товарный вид, чтобы продавать, то никакие акты от уважаемого Юрия Карловича нам нужны не будут. И смотрите, Владислав Андреевич, даты всего лишь сентябрь-октябрь охватывают. В эти месяцы праздников никаких нет. Никита, глянь в календарике, эти даты на выходные выпадают, когда бойцов в увольнение отпускают?

– Это дни рождения. Что еще солдат может среди недели праздновать? – подключился к обсуждению списка Чалдонов. – И если перемножить, то получается, что за два месяца ему эти двадцать семь бойцов задолжали что-то около четырехсот рублей. За год при таких оборотах около двух с половиной тысяч набегает! Это половина стоимости самых дешевых «Жигулей» или хороший мотоцикл с коляской. В этих краях и за меньшие деньги убивают.

– Много денег рядом с запиской нашлось? – спрашивает Гармонина Зам.

– Примерно половина моей зарплаты.

– Точнее!

– Сто сорок рублей купюрами от рублевых до четвертных.

– Ты, Федотыч, конечно, убедительно выручку за алкогольную продукцию рассчитал, но явно не из корысти нашего клиента убили, – размышляет вслух Владислав Андреевич.

Тут из-за спин уважаемых коллег, нависших над списком, раздается жалостливый голос Садикова:

– Товарищи, а вы ужинать-то думаете? Или в прокуратуре это не принято? В дальней авиации своевременный прием пищи обязателен, ибо, как заявляют представители летного состава, лучше иметь, пардон, большую ж*пу, чем маленькую язву. Техническая столовая работает круглосуточно. Давайте провожу вас? Прокурор-то ваш с Командующим отужинал, а потом их на одной из гостевых квартир разместили.

Что он мелет, этот Садиков? Кто тут на ночь глядя еще по столовым шакалить будет, когда есть у нас в портфеле пяток бутербродов арканских да четыре пузыря водки, не выпитых в честь отложенного отпуска?.. Достаю их из портфеля. Выставляю на ближайшую тумбочку, только водку не всю, а для начала две бутылки.

– Ну и ладненько, Виталий, – говорит Уточкин. – Раз Шефа нашего увезли, ты принеси-ка нам из столового чего-то в дополнение к Стёпиной водке и бутербродам. На том сегодня и закончим.

Виталик убегает исполнять указание, а Гармонин эдак с упреком произносит:

– При Садикове о водочке не надо! Он не заложит, просто пить ему вредно. Он не обижается даже, когда ему не наливают, но если выпьет и подведет, то переживает очень. Раньше спортом занимался и чемпионом Арканской области по боксу среди юношей в легком весе был. И сейчас в своем весе за полк, дивизию и армию бьется, когда надо. Кружок боксерский для гарнизонных детей в доме офицеров ведет. Только пить не может. Из-за этого с женой недавно развелся. Как запьет, так не видать от него работы никакой недели полторы-две. А так человек бесценный. Протоколы пишет содержательные. И главное, он тут всю службу – после военного училища. Лет семь уже, и всю дивизию знает. Кто где служит, с кем живет и пьет, что охраняет и что имеет.

Минут через двадцать возвращается Виталик с коробочкой.

Вилки, ложки, стаканы, истекающая соком миска винегрета, накрытая другой миской, тарелка с отбивными, тоже накрытая другой тарелкой, хлеба буханка, по пачке сахара и чая. Захлопотал, расставил, нарезал хлеб. Спросил, у кого видели кипятильник, и побежал заваривать чай.

– Что и следовало ожидать – Шеф представительствует, а мы тут разгребать и огребать готовимся, – говорит Уточкин. – Степан! Откупоривай свои пузыри. Гармонин! Руки-то помыл после трупа?

– Ага!

– Тогда разливай первую сразу на пять стаканов поровну! Оба тоста сегодня мои. Никому не встревать! Первый: «Да не постигнет нас печальная участь младшего сержанта Парнеева. За наше здоровье!»

Едва успели закусить, звучит второй тост:

– За наш счастливый случай, коллеги! Он нам нынче ох как необходим!

В добытой Виталиком трехлитровой банке закипает вода для чая. Стенки банки покрываются первым, еще прозрачным рыжим налетом.

– Садиков, что это за химические опыты? – спрашивает Зам.

– Вода в гарнизоне из артезианской скважины, но кругом болота, и железа в воде раз в тридцать больше нормы. Железоуловители на водокачке не справляются. Для приготовления пищи воду машинами возят, а моются этой.

Гармонин многозначительно вздыхает: мол, теперь видите, куда меня Шеф загнал?

Присутствующие безмолвствуют. Вид воды расстраивает явно больше, чем нераскрытое убийство.

Водка в кровь всасывается, но разговор не клеится. Глаза кое у кого слипаются. Присутствие Зама – начальника и явного авторитета – тоже сковывает.

Байки о делах давно минувших дней что-то не звучат. Зам никаких распоряжений не получал и тоже не в своей тарелке.

Вновь заговорил. Сомнениями делится.

– Агафонов с распределением обязанностей и задачами, что я вам на завтра нарезал, согласится. О себе у меня мысль одна: хорошо, что успел до прибытия в нашу контору получить подполковника. Еще радует, что явных негодяев и бездельников среди нас нет. У каждого есть стимул поработать на собственную профессиональную репутацию. Все вы знаете, что нормальный прокурор уже на КПП[29]любой части три уголовных дела возбудит. Вот Федотыч, как самый опытный среди вас, пусть возбуждает. Степан, со своей склонностью к детализации, всяческой систематизации и структурированию, будет обеспечивать полноту и всесторонность расследования убийства. Задача Гармонина – гонять дознавателей, организовывать явку на допросы, доставку, мотаться по гарнизону и окрестностям. А Никита должен под присмотром старших товарищей уже не разовые задачки решать, как зимой с этими машинами перепроданными, а освоить организацию большого расследования да руку набить на особо мелких делах, которых Яков Федотыч, может быть, навозбуждает. Мое дело – всех вас из виду не упускать и Шефу об успехах докладывать вовремя. А уж Шеф для общей пользы и так сделает все, что ему по должности положено…

Агафонов и в самом деле, едва оказавшись на борту в салоне Командующего, приступил к работе по обеспечению раскрытия убийства, а вернее – по устранению препятствий к его раскрытию.

Сначала он подколол Командующего: извинился, что не успел помочиться перед винтами самолета. Пока тот сглатывал слюну и втягивал ноздрями воздух, не зная – смеяться или возмутиться, Шеф извинился еще раз, но уже за свою глупую шутку по поводу авиационных суеверий. Тут же он переключился на Полоскалова, который прислушивался, но так и не понял причины извинений Агафонова.

– Павел Викторович! Вы, наверное, не знаете, а ведь все мои подчиненные регулярно смотрят телевизионную программу «Время», читают газету «Правда», а некоторые даже журналы «Коммунист Вооруженных Сил» и «Военная мысль».

– Что вы хотите этим сказать? – вопросом на вопрос ответил будущий ЧВС. – Это же обязанность каждого члена партии.

– Хочу сказать, что мои подчиненные свои обязанности знают! Руководящую и направляющую линию партии поддерживают! За помощь они партийному активу и прочей армейской общественности всегда признательны! Что же до партийного руководства в тех формах и теми методами, которые вам ЛИЧНО наиболее близки и понятны, то с этим, пожалуйста, обращайтесь только ко мне! И разъясните это по прибытии в дивизию своим подчиненным. Договорились?

Полоскалов тоже стал раздувать ноздри, но ответить на такое неприкрытое и по меркам политработников недопустимое хамство ему было нечем.

Снимая повисшую неловкость, начальник армейской контрразведки переглянулся с уже отдышавшимся Командующим, кивнувшим в сторону «коробочки», и со словами «а что нам на дорожку тыл послал?» стал выкладывать на стол ее содержимое.

Контрразведчик-то лучше других знал, что надувать щеки перед прокурорскими бесполезно. Слишком разные полномочия и методы работы.

Поэтому своих подчиненных главный армейский чекист по прибытии сориентировал на всяческое содействие прокуратуре армии в раскрытии убийства.

А пуще того нацелил на съем всякого компромата, что как придонный ил в отстоявшейся луже будет взрываться мутными облаками от каждого шага прокурорских офицеров по хлябям гарнизона.

Не скоро осядет эта муть в море безобразий, что творятся при попустительстве командования и политорганов. Вот и фильтруй, что затрагивает-таки государственную безопасность, а что не очень.

Приземлившись, Шеф следовал за Командующим по штабам, казармам, паркам, стоянкам самолетов дивизии. И даже в бане, где завершилась их экспедиция, ненавязчиво обращал его внимание на отсутствие тех элементов армейского уклада, который на суконном административном языке называется воинским правопорядком.

В наших «нумерах» тем временем коробочка с остатками ужина убрана. Разбредаемся по койкам.

Опять подо мной панцирная сетка. Самую беззаботную часть жизни на такой проспал – строй, распорядок, сапоги, казарма, лекции и семинары до обеда, библиотека и спорт после. На супружеском ложе не свернуться калачиком, не угреться собственными выдохами так, как под тощим армейским одеялом, не погрузиться без помех в собственные мысли.

А они опять с невнятных обстоятельств убийства Парнеева сбиваются на куда как более тревожные обстоятельства: я оставил жену и ребенка в чужом для них городе. Обе Юли в это время тоже засыпают. Обнять бы жену, но гораздо больше хочется потискать перед сном своего замечательного ребенка, послушать дочкин лепет, посмотреть, как под сказку «про звезду Алмазку» на нежные пальчики накручиваются русые прядки, указывая, что вопросы маленького Лепаля (он же Кумпасик, он же Пимпусик, он же – несть числа ласковым прозвищам ребенка двух с половиной лет) скоро иссякнут и чадо вырубится, утомленное дневными детскими хлопотами по воспитанию плюшевого зайчика Кузи или тряпичного рыжего клоуна Серёжи. А жену, вполне отзывчивую на объятия и прикосновения, хочется не просто обнять, а стиснуть до хруста, вдавить в себя всю, вдохнуть ее головокружительно. Только куда там! Шеф что давеча сказал? – «В отпуск ты пойдешь, когда убийство раскроешь да дело в суд направишь!»

Но перед сном об этом думать нельзя.

Прибегаю к испытанному снотворному – переключаю мозг на легкую эротику – мальчишеские грезы и воспоминания о юношеских похождениях.

Сначала пересчитываю, перечисляю про себя поименно барышень, в которых безмолвно и безответно влюблялся в детском саду, в школе – Лена, Марина, Лера, Саша, Лариса. Негусто.

Потом вспоминаю девушек, с которыми дружил, встречался, танцевал и тискался в полумраке школьных и курсантских «огоньков», танцплощадок и дискотек, с кем целовался на автобусных остановках или в подъездах, провожая домой из кино или театра, из бассейна во время учебы в институте – Таня, Света…

Пропускаю, не смея называть (как у некоторых народов не называют имя Бога) большую, светлую, незабвенную первую любовь – пропускаю саднящие воспоминания о ней быстро-быстро, чтобы не казалось неправильным существование без нее, и продолжаю перечень скучноватых успехов: Люда, Марина, Лена, еще одна Таня, Ира, Нина… Череда имен и лиц смазывается, как под поцелуями помада на губах давней подруги, имени которой не вспомнить. Но не потому не вспомнить, что память подводит, а просто долгожданный сон освобождает наконец от изысканных подсчетов.

Глава 4
Доброе утро

А поутру под дверью санузла собираются пять служителей юстиции.

– Доброе утро, Владислав Андреевич! Всем-всем доброе утро! – так когда-то в Артеке научили здороваться.

– Доброе утро, Степан Саввич! – отвечает Уточкин, приветствует остальных и продолжает: – Спорить насчет очереди в гальюн, надеюсь, не будем. Первыми удобствами пользуются те, кто моложе.

У них это быстрее получается. А пока Никита управляется, быстренько рассказываем, кому что снилось! Мне пока ничего.

– Да ладно, Владислав Андреич, не заливайте. Мы все слышали, как вы во сне кряхтели и губами причмокивали, – опровергает его Чалдонов. – Курили, наверное, да?

– Ты, Федотыч, тоже во сне не молчал, – огрызается Зам.

– Храпел, что ли?

– Не-е-т! Какого-то товарища полковника раз за разом на три буквы посылал.

– Будто вы не знаете, что я только с одним полковником могу так разговаривать, да и тот – прокурор округа…

– А я Наташку из столовой второго полка во сне убалтывал под утро, а жена в сон встряла и всё обломала. Не дала продолжить. Но это только во сне! – хвастается, не дожидаясь расспросов, Гармонин.

– А в натуре, тебе Садиков уже свои холостяцкие ключи пообещал, если Наташку уболтаешь, правда? – подает голос Никита, выходя из умывальника. – Вот мне поскорее проснуться хотелось, а то такой облом приснился.

– Не наш «глухарь», надеюсь?

– Приснилось, что прибыл из отпуска в родной военный институт и, как обычно, прохожу медосмотр.

– И у тебя свежий триппер находят! Угадал? – подкалывает Никиту Гармонин, сменяя его в туалете.

– Кто о чем, а вшивый о бане, – огрызается Глушаков.

– Степан! Твоя очередь сон рассказывать, – переключает внимание подчиненных с триппера на сновидения Уточкин.

– Я в эту ночь свой сон не запомнил. Тетки пока не снятся. Рано еще им во сне являться. Могу служебными снами поделиться. Их у меня уже аж три в личной коллекции.

– О работе, что ли?

– Нет, первый об учебе. Вот два следующих – о работе.

– Давай по порядку! Только уложись, пока Гармонин на толчке.

– Излагаю. Сдал зимой на втором курсе зачеты по строевой подготовке и уголовному праву. Строевую курсовой офицер Вася Котов зачел всем автоматом и отведенную на принятие зачета пару[30]развлекал нас армейскими байками и нестроевыми приемами с парадным клинком. В ножны его бросал как положено, а также за спиной и через голову. И все это – не глядя на срез ножен, что очень познавательно для будущих военных юристов! А педагог по уголовке быстро согласился, что курсант М, который бросил через бедро гражданина N, не виноват в его смерти, так как нет прямой причинно-следственной связи между падением N на ж*пу и убившим его через два дня разрывом аневризмы мозгового сосуда. После зачетов убираю снег с территории возле института и вижу, как через дорогу от КПП хулиганы на трамвайной остановке парня со старшего курса, который уже на тротуаре сидит, метелят ногами, а я к ним ближе всех при этом. Бросаю лом, перебегаю улицу и ближнему злодею с подхода заряжаю прямой правой в голову. Он вверх пятками улетает в сугроб, закатывает очи и с выдохом кровью булькает. Я в ужасе! Наверное, убил! Руки мелко так трясутся. И все это, следуя со службы к очередному трамваю, видит курсовой.

– Ну ты брехать горазд, Стёпа! В полет хулигана отправил? Так только в голливудских фильмах бьют, – подает голос с толчка Гармонин.

– Как в голове запечатлелось, так и рассказываю. Вспоминай, Палыч, что в судебной психологии говорится об особенностях запоминания и запамятования событий в условиях угрозы жизни и здоровью. И вообще, какай там скорее!

– Не тяни, Стёпа, где сон? – подгоняет Уточкин.

– Рассказываю. Во сне той ночью, после сдачи зачетов и драки, где-то под утро Вася Котов подъехал ко мне на сером в яблоках скакуне, отсалютовал парадным клинком и объявил мне трое суток ареста «за избиение гражданского лица, повлекшее его смерть». А я с перепугу полказармы разбудил воплем: «Не надо под арест, в отпуск хочу!»

– Сон полезный, – заключает Уточкин, – проверку версий убийства Парнеева по неосторожности и при превышении пределов необходимой обороны в план включить не забудь!

– Ну да! Он, наверное, на часового напал, а тот в пределах необходимой обороны продырявил его очередью из автомата. А потом превысил пределы и раскроил смертельно раненному череп в трех местах, чтобы тот не мешал его в сугробе прятать. Верно я понял, Владислав Андреевич? – выходя из сортира, комментирует Гармонин.

– Не умничай, Толстый! Мало ли какие еще абсурдные или чудные обстоятельства выяснятся, – пресекает пререкания Уточкин.

Умытые и побритые, минуем перекресток гарнизонных дорог и всей конторой останавливаемся, не доходя шагов двадцать до поворота к столовой, так как со стороны штаба дивизии тоже появляется группа военных.

Они, в отличие от местных жителей, одеты не в лётное и техническое, а в повседневное обмундирование.

По двойным широким голубым кантам на брюках угадывается командарм, а по фуражке с красным околышем – прокурор армии.

Шеф что-то говорит командарму, отделяется от его свиты, которая останавливается у входа в столовую, и направляется к нам.

– Утро доброе, мужики! Выспались? Владислав Андреевич! Условия у вас нормальные? С программой на сегодня определились? – не дожидаясь ответных приветствий, спрашивает Шеф.

– Определились! Тут у Гармонина есть что сказать по поводу трупа.

– Так-так! Толс… тьфу, Гармонин! Доложи, пока эти, – кивает на стоявших с Командующим авиаторов, – не подслушивают. Так от чего он помер-то?

– От несовместимых с жизнью двух сквозных огнестрельных ранений грудной клетки и открытых ступенчатых, оскольчатых переломов костей теменно-затылочной области черепа справа.

– Тс-с! – Шеф подносит палец ко рту и вновь кивает в сторону свиты командарма. – Не дай бог раньше времени эти услышат. Никому ни слова о характере ранений. Даже Командующему! И как можно дольше!

– Так ведь им для захоронения трупа справку о смерти со дня на день выдадут. Вот все и узнают!

– Вот и позаботься, Гармонин, чтобы эксперты эту справку как можно дольше не выдавали. Ну, хотя бы дня три, а то и пять. А остальным, если вас спрашивать будут, объясняйте, что не закончили исследование, оттаивает труп, что это не кусок говядины, а промерзший за зиму мужчина в пять пудов.

– С экспертами врач здешней базы дружит. Он в заочной ординатуре военно-медицинской академии на судмедэксперта учится. Ему эксперты всё скажут, – продолжает перечить Гармонин.

– Вот! Этому ученому ты все в первую очередь и объясни! Расписку о неразглашении данных предварительного следствия у него отбери. Если хочет дальше учиться, то должен молчать, как покойный Парнеев. А пока… Слышали? Всех касается! На вопросы командиров, знакомых баб, местных жителей и прочей общественности о причинах смерти Парнеева отвечать, что они и сами всё видели, когда труп нашли. Что зарезали голубчика да голову аж до крови разбили. А подробности эксперты позже точнее скажут. Всё! Завтракать идем.

За столом командира дивизии, куда мы во главе с Шефом приглашены, завтрак проходит неторопливо.

Кто знает, что такое завтрак в летной столовой? Авиаторы, конечно, знают. Но что такое завтрак командира, принимающего вышестоящее командование, знают даже не все авиаторы.

Мне такие командирские столы видеть доводилось. И сидеть за ними тоже. Поэтому, не шибко засматриваясь на сыры, колбасы, окорока и буженину, яйца, фаршированные рыбой и рыбу, фаршированную чем-то еще, соленые грибки, черемшу, папоротник, и т. д. и т. п., от чего отвыкли в карточно-дефицитном Арканске коллеги, пододвигаю к себе скромную тихоокеанскую селедочку с лучком под постным маслицем. Среди серебристо-розовых кусочков переливаются красно-белым перламутром и чем-то желто-стеклянным ее же, селедочкины, молоки и икра.

Из предложенных пяти или шести вторых блюд прошу принести двойную порцию жареной рыбы без гарнира. Мозги перед напряженной работой настойчиво требуют фосфора. От третьего блюда отказываюсь. Не хочется расстраиваться – вдруг, как в курсантские времена, подадут чай с запахом сухофруктов, имеющих обыкновение застревать в носиках военных чайников после подачи в них компота на вчерашний обед. Душу греют лежащие в портфеле кипятильник, граненый стакан и пачка натурального молотого кофе.

Завтрак приятен, но почему-то все же завершается.

Первыми, пожелав остающимся приятного аппетита и по-свойски нежно поблагодарив официанток, из-за стола отпрашиваются офицеры штаба дивизии.

Комдив остается с Командующим и сопровождающими его членами комиссии.

Следом, соблюдая тот же ритуал, поднимаются офицеры штаба армии, прибывшие с командармом. Их тоже милостиво отпускают.

По кивку Уточкина мы тоже начинаем заканчивать, дабы оставить Шефа в интимном уединении с авиационным руководством. Но Агафонов, явно вопреки ожиданиям комдива и командарма, нас просит остаться. Что-то сложилось в его руководящей голове, пока он сидел, не прикасаясь к закускам, и на сладкий чай налегал – после вчерашнего, наверное.

Напряженное молчание застревает где-то между прокурором и командармом. Чего-то ждут друг от друга.

Не выдержав затянувшейся тишины, просит разрешения выйти из-за стола комдив. Командующий его не отпускает.

Видимо, информацию о результатах вскрытия трупа ждет командарм, а прокурор ждет, когда же уйдет свита командарма и комдива.

Дождавшись, Шеф нарушает свое давешнее указание.

Серьезным до дурашливости тоном говорит:

– Товарищ Командующий! Дайте слово коммуниста и офицера, что из всего, о чем узнаете, ничего не скажете ни жене, ни любовнице, ни собственным заместителям, а особенно политработникам, пока вон тот (указывает на меня) в очках старший лейтенант не разрешит. Он у нас уголовное дело примет к производству.

Командующий хмурится, потом видит, как увлеченно, не отрывая взгляда от тарелки, я разбираю двумя вилками жареного хека, и добродушно ухмыляется.

– Даю слово!

– Так вот, товарищ Командующий, нам уже известно, что младший сержант Парнеев Григорий Григорьевич убит двумя выстрелами из автомата в грудь навылет.

Командующий осматривается выпученными глазами по сторонам и дает волю эмоциям.

Кроме наших, Шефа и комдива рядом никого. Только официантки гремят посудой в противоположном углу столовой.

Командующий не плюется и почти не матерится, хотя, как генерал-полковник авиации, все это делать умеет. Он орет громким шепотом:

– Да здесь! Здесь, б***ь, за КПП в «Шанхае»! Не то что ствол, водородную бомбу найти можно! Здесь же вокруг бичи и зэки живут! А офицеры с прапорщиками от них немногим отличаются! Одна половина на бичевских дочках жената, а у другой половины родители зэки! Официантки, б***ь, которые из местных, всё недоеденное офицерами уносят своим хахалям, что с приисков зимовать спускаются! А уж те люди лихие! Здесь в любом доме охотничьи стволы имеются, в том числе нарезные! Да тут…

Выдохнув раздражение, государственный человек берет в нем верх, говорит уже не шепотом, но еще тише.

– Раз я обещал, то, конечно, никому ничего не скажу. Однако и вы уж расстарайтесь, ребята! Найдите убийцу! Вот и комдив вам скажет, что как труп обнаружили, так даже в городке, где семьи офицеров и прапорщиков живут, дворы и улицы обезлюдели. Страшно здесь на самом деле. Красноармеец Сухов говорил, что Восток – дело тонкое, а уж Дальний и подавно. Знаете, какой контингент здесь веками оседал? Люди, насквозь отмороженные! Злые как собаки! Что зэки, откинувшиеся с дальневосточных зон, что старатели с якутских и магаданских территорий, что наши отставные военные. Никто ничего не боится. Им нигде уже хуже не будет.

Объяснять Командующему, что бывают места хуже, чем Хорышево, не стали. Слово свое он сдержал. Осведомленность в том, что Парнеев застрелен, никто не проявлял, пока не дошло дело до проверки оружия.

Понимая, что прокуратура все равно вывернет дивизию наизнанку, Командующий напоследок говорит:

– Ладно, товарищи прокуроры! Не принимайте близко к сердцу мои эмоции. Я пойду, а вы, пока командир базы нормального места для работы вам не определит, здесь пошушукайтесь. Если нужно, не стесняйтесь, скажите официанткам, чтобы еще чего-нибудь принесли. Те, кто здесь останется работать, могут за этим столом и дальше питаться. Командир дивизии об этом базе указание даст. Будьте здоровы!

Командующий и комдив покидают столовую.

Оставшись с нами, Шеф продолжает свою речь.

– Теперь и я кое-какие вопросы задам. Гармонин, расскажи-ка, почему эксперты считают, что Парнеева из автомата убили.

– На трупе два пулевых канала, которые при визировании зондом от входов к выходам расходятся под очень небольшим углом в вертикальной плоскости, то есть стреляли короткой очередью. В ином случае раневые каналы были бы скрещивающимися, так как между одиночными выстрелами тело стоящего человека успевало бы изменять положение, одновременно разворачиваясь вокруг вертикальной оси и заваливаясь. Почему дистанция выстрела не меньше двух метров, объяснить не могу. Эксперты что-то про феномен Виноградова[31]плели, а я по криминалистике троечником был. Ну и еще калибр отобразился, когда одна из пуль проходила через грудину. Она отверстие оставила в костных тканях диаметром до восьми миллиметров. Такая дырка образуется пулей калибра семь и шестьдесят две сотых миллиметра, что соответствует калибру автомата Калашникова модернизированного. Автоматы других калибров в дивизии отсутствуют.

– А таких автоматов, которые присутствуют, товарищи следователи и прокуроры, – продолжает Шеф, – только в подразделениях этой дивизии, как мне представляется, штук семьсот-восемьсот, да на складе вооружений… Чалдонов, сколько примерно заложено?

– Примерно еще столько же.

– Мы количество оружия, подлежащего проверке, сузим по возможности, но проверку его наличия по номерам и количеству нужно уже начинать. Владислав Андреевич, вы обязанности в основном распределили?

– Так точно!

– Мы с Командующим после обеда улетаем. Прощаться с вами не буду. Владислав Андреевич остается до победного конца и отлучится только для того, чтобы вам зарплату привезти. Яков Федотович будет в его отсутствие за остальными надзирать. Следственную группу возглавляет Степан Саввич! Еще вот что скажу. Преступление раскрываемое! Всё всегда проще, чем кажется. Особое внимание обратите на связи убитого. Вопросы, просьбы есть?

– Да, есть вопрос, – отвечаю Шефу. – А где находится то дело, что возбуждено в связи с оставлением Парнеевым части?

– А оно с февраля на изучении в прокуратуре округа, – отвечает за Шефа Гармонин.

– Я дело из округа немедленно истребую, – говорит Шеф. – Но расследовать, Степан, ты не его будешь, а новое дело в отношении неустановленного лица, совершившего убийство Парнеева, которое позавчера Гармонин возбудил. Или не возбудил еще? А, Толстый?

Гармонин понимает, что проштрафился (постановление о возбуждении дела и донесение об этом прокурору округа еще не написал), но не теряется.

– Возбудил, возбудил! К самолету донесение для округа и ГВП представлю.

Вслед за ним добавляю:

– Пётр Афанасьевич, вы уж, пожалуйста, побыстрее то дело истребуйте. В нем ведь какая-никакая информация полезная может оказаться, знаете же – словечко лишнее просочится, интонация сомнительная… ага?

Помнится, как получив телеграмму с требованием представить дело на изучение, Шеф громко дал Гармонину команду, которую, как и прочие его речи, слышала в Арканске вся контора: «Изъять из дела все материалы, касающиеся парнеевского армейского бизнеса». А предметами этого бизнеса числились спирт, гашиш[32], меховое обмундирование, автозапчасти и бог знает что еще.

Все это в ту пору установил дотошный Садиков. Ну не хотел Шеф давать вышестоящей прокуратуре повода для упреков в том, что недостаточно проверяется версия убийства Парнеева с последующим сокрытием его трупа! Для такой проверки всегда есть основания, пока человек или его труп не обнаружены.

– Поедет Гармонин на побывку и привезет все, что нужно, – успокаивает Агафонов.

На том и прощаемся.

Глава 5
Место происшествия

Хозяйство Хорышевской тяжелой бомбардировочной авиационной дивизии – жилые дома, штабы, казармы, командные пункты, стоянки самолетов, склады, столовые, автопарки, мастерские, котельные, лазарет, клуб, стрельбище, магазины военторга и райпотребкооперации, почта, примыкающий ко всему этому «шанхай» и т. д. расположены на болотистой равнине. Болотистой она становится к лету, когда подтаивает вечная мерзлота.

Штаб дивизионной АТБ[33]пребывает в бараке, построенном, как и большинство зданий гарнизона, пленными японцами в послевоенные годы. Напротив входной двери, за перегородкой из оргстекла, мутного от ежедневного протирания, располагается дежурный по части. Узкий коридор барака освещается несколькими тусклыми лампочками и упирается слева в дверь командирского кабинета, а справа – в дверь класса для занятий с личным составом штаба. В коридор выходят двери кабинетов служб и их начальников.

Входим во главе с Уточкиным в штаб базы. Дежурный из-за оргстекла в растерянности таращит глаза на толпу офицеров в фуражках с красными сухопутными околышами, но потом узнаёт Гармонина и в результате задницу от стула не отрывает. Проходим в кабинет командира.

Командир базы, подполковник Мокров, невысок ростом, бодр, подтянут и молодцеват, как будто служит не в авиации, а в пехоте. Резво поднимается навстречу и разражается длинной тирадой.

– Здравия желаю, товарищи офицеры! Ждал, что вы еще вчера зайдете, но потом дошло, что пока ваш Шеф с Командующим вместе меня топчут, не появитесь. Ягодицы мои до сих пор не сходятся. Драли меня, как кота помойного, за разную гарнизонную мерзость, которая у нас местами есть, конечно. Поэтому уж простите за негостеприимность. Знаю! Нынче всё разгребете в дивизии. Пощады не жду. Об одном прошу! Постарайтесь, пожалуйста, к нашему распорядку дня примениться.

Его не перебивают, а он рад стараться и продолжает:

– С размещением, когда Командующий улетит, придумаем что-то получше. А вот кабинет у меня в штабе всего один свободный. Остался от скоропостижно скончавшегося осенью на курорте начальника штаба. Да еще учебный класс в другом конце коридора пустует. В нем я раз в неделю итоги подвожу. Если понравится, тоже занимайте.

– А чего вдруг начштаба помер-то? – интересуется Уточкин.

– Да от любви! Втрескался на пятом десятке старый подполковник в подчиненную. По сей день не знаю, куда ее деть. В службе горючего бухгалтером трудится эта… товарищ прапорщик. Взял он ее с собой в наш авиационный дом свиданий – санаторий Чемитоквадже, позагорать. Ну, прямо на ней он там и помер. Разбила она ему сердце в самом прямом смысле. Одна радость – он давно разведен. Хоть с семьей его мороки нет… Новым начштаба назначен майор Жирков Юрий Иванович. Он пока сидит в своем прежнем кабинете в службе горючего. Специально он, что ли, свою подчиненную предшественнику подложил?.. Шучу, конечно.

Наконец Мокров кое-что говорит и по делу.

– Вам пишущие машинки понадобятся, бумага, дознаватели. Христом-богом молю, попросите у комдива! У меня с этим швах! Машинисток дать могу. Есть две-три скучающие тетки в службах разных, которые по клавишам могут стукать. И транспортом обеспечу. КамАЗ с кунгом для перевозки людей, надеюсь, подойдет? Водителем на нем рядовой Горохов. Лучший водитель в базе. Собственно, Сергей Павлович им уже пользуется. С машиной заморочка лишь одна. С семи до девяти и с шестнадцати до девятнадцати она полковых из дома на службу и со службы домой перевозит. Остальное время ваше, а если совсем туго будет, то я или Жирков свои уазики дадим.

Тут, обращаясь к Заму, встревает Гармонин:

– Владислав Андреевич! Насчет машинок, бумаги и дознавателей, которые что-то соображают и на службе не очень заняты, я в полкáх все уже решил. Вот список.

– Уговорили, – отвечает Зам. – Показывайте кабинет.

– Дежурный! Открой кабинет начштаба! – орет Мокров в решетку селектора.

Кабинет покойного начштаба взгляд не радует. Натуральный кладбищенский склеп. Сырой, темный, с зарешеченным окном, выходящим на запад. Дневной свет почти не попадает из-за громадных тополей и густого кустарника, подступивших к зданию штаба с тыльной стороны. За окном еще не зазеленевший кустарник едва скрывает дощатую стену угольного сарая.

Мокров тычет пальцем в окно:

– Возле сарая наши удобства. Для мальчиков слева, для девочек справа. Внутри штаба воды нет. Денег на водопровод и канализацию который год не выделяют. Гоняем за водой посыльного в гостиницу, где вы остановились. Там вода с водокачки и потому чище. Или из колонки, что в «шанхае», воду берем. Там она из скважины и вкуснее.

В кабинете пара сдвинутых письменных столов, столько же стульев, графин, стаканы, телефон гарнизонной АТС, опрокинутая навзничь несгораемая шкатулка-сейф и продавленный, обитый дешевым дерматином, но весьма просторный и длинный раскладной диван без ножек. Вместо них – четвертинки силикатных кирпичей.

– Располагайтесь. С чего начнете? – интересуется Мокров.

– Спасибо за хлопоты. Дайте команду собрать часа через три у вас в классе всех, кто присутствовал при осмотре места происшествия, когда труп нашли.

Мокров выходит и вновь орет: «Дежурный!»

Уточкин продолжает:

– Федотыч! Ступай свои осенние проверки завершать. Работу возобнови с проверки служебных карточек, как вчера сказано было. За обедом встретимся.

Чалдонов удаляется.

– Гармонин! С тебя и Никиты список вопросов, поручения командирам о выделении тех дознавателей, которые в твоем списке. Инструктаж им назначь на вечер или завтрашнее утро. Можешь идти за пишущими машинками и бумагой. Их сюда доставь. Нам оставь протокол позавчерашнего осмотра места происшествия!

– Так я же говорил, что его менты составляли. Начштаба дивизии Собакин меня не нашел, их сначала вызвал, а я участие в осмотре принял, когда меня отыскали.

– Ладно, не оправдывайся, иди с глаз долой! – говорит он Палычу, не выясняя, где тот шлялся накануне. Ясно, что оказаться возле трупа раньше командования можно только, если самому труп найти.

– Есть! – шепчет Гармонин, кивает Никите, и оба удаляются.

– Идем, Степан, на место происшествия, – приглашает Зам. – Где этот автопарк, я не знаю, но язык до Киева доведет. Фотоаппарат с собой? Рулетка и бумага есть? Чернила «Радуга–2» по семнадцать копеек за флакон в авторучку заправлены, надеюсь?

– Владислав Андреевич, вы же знаете, что я пером пишу ученическим номер 115 типа «Пионер». Чернил «Радуга-2» полная непроливашка[34].

Автопарк АЭР тяготеет к северной оконечности ВПП, которая простирается почти на четыре километра. Параллельно тянутся бетонные рулежные дорожки, к ним примыкают ответвления, ведущие на обвалованные стоянки самолетов. Все это охраняется двумя гарнизонными караулами. За стоянками пространство, именуемое местными жителями Страной дураков, где между мертвыми мерзлотными озерками, покрытыми керосиновой пленкой, топорщится металлоломом гарнизонная свалка.

– Ты видел, как командир базы воспринял вчерашнюю порку, учиненную ему Командующим? – спрашивает Уточкин.

– Да с него эта порка как с гуся вода!

– Верно! Здесь «мерзость» не местами, как утверждает Мокров, а повсеместно. Вот, например, что на центральной площади гарнизона, напротив дивизионного клуба и памятника вождю мирового пролетариата, между штабом второго, если не ошибаюсь, полка и политотделом дивизии делает этот бензовоз?

На маленьком перекрестке гарнизонных дорог, мощенных выбракованными аэродромными плитами, ерзает взад-вперед, желая уехать, заблудившийся седельный тягач МАЗ с восемнадцатитонной цистерной-прицепом. Это авиационный топливозаправщик ТЗ-22. Уехать не получается. Он не вписывается в поворот, ограниченный крутыми метровыми кюветами.

– Хрен бы с ним, что он прицеп завалит в кювет, прольет через верхнюю горловину топливо, которое, может быть, еще и загорится. За это мы его в худшем случае посадим, – продолжает Уточкин. – Но как он сюда вообще попал? Почему со стороны аэродрома знак дорожный под названием «кирпич» не поставили? Неужели и на это средств не хватает, как на водопровод и канализацию для штаба базы? И где здешняя комендатура и военный автоинспектор? Просекаешь ситуацию?

– Другое не просекаю. На кой ляд Командующий целых трех представителей отдела службы войск с собой брал? Явно только чтобы «палки»[35]считать, но не службу войск организовывать.

– Верно мыслишь! Вот посмотрим позже, как караульная служба построена. Ох, много ты тут, Стёпа, увидишь такого, что тебе в Хрекове неведомо было. Вот у нас по ходу движения справа, кажется, караульное помещение!

За дощатым забором виднеется одноэтажный барачного типа домик, на стене которого краснеет табличка: «Караульное помещение». На крыльце сидят и стоят бойцы, курят, входят и выходят в распахнутую настежь дверь.

– Порядка в карауле явно нет. Немудрено автомат скоммуниздить из такой караулки.

– Вот и подскажи Никите, чтобы включил эту версию в план.

Встречный офицер подсказывает направление. Пересекаем железнодорожный подъездной путь, рассекающий надвое складскую зону, поворачиваем налево вдоль складов. Миновав их, справа видим бетонный забор из поставленных на попа аэродромных плит и новенькое здание контрольно-технического пункта (или, по-простому, КТП) при въезде в автопарк аэродромной роты.

Через дорогу от КТП, метрах в тридцати от ворот парка, окруженное с трех сторон болотцем, сиротливо торчит здание, в котором по выступающей над воротами кран-балке узнается авторемонтная мастерская.

Ворота распахнуты. Навстречу никто не выходит. Пара машин рывками (их водители проверяют тормоза) раскатывает вокруг заросшей бурьяном клумбы, разбитой в центре автопарка. В центре клумбы оборудована курилка: пара скамеек, между которыми врыт в землю диск от колеса грузовой машины – типовая армейская «пепельница».

– Сапожники без сапог! – говорю Уточкину. – Со взлетки снег убирают, а в собственном парке за зиму не удосужились сгрести. Глядишь, труп быстрее бы нашелся.

– Найди тут кого-нибудь. Желательно офицера или прапорщика, – предлагает Уточкин.

В коридоре здания КТП два задрота-щегла усердно размазывают мокрыми мешками грязь по кафельному полу. Упертые в пол глаза на вошедшего не поднимают.

Офицера (судя по коричневым ботинкам, торчащим из штанин черного технического обмундирования) нахожу спящим на топчане в комнате дежурного по парку.

– Команди-ир, – окликаю его нежным голосом, – не спи-и, замерзне-ешь! Мы к тебе! – И легонько стучу носком своего башмака по подметке.

Офицер открывает один глаз, озирается, приподняв прямые ноги, поворачивается на пятой точке поперек топчана и садится. Не вставая, сквозь смачный зевок представляется:

– Здра-а-а-вия-а-а желаю! Командир аэродромно-эксплуатационной роты капитан Латышев. Меня в штаб дежурный по вашему указанию вызывал, но, как говорится: «Не спеши выполнять – отменят». Вот я и остался здесь, когда узнал, что вы сами сюда идете. Умотался я с этим трупом да с проверяющими нашими бестолковыми.

– А кто сказал, что мы сюда пошли?

– Да тот же дежурный перезвонил, когда вы из штаба вышли.

– Лукавите, товарищ командир. Дежурный у нас не спрашивал, куда мы направляемся.

– А куда вам еще направляться, если не на место происшествия?.. Старый воин – мудрый воин!

– Вроде того старого коня, что борозды не портит, но глубоко не пашет?..

Капитан вежливо хихикает в ответ, закуривает и продолжает о своем:

– Командующий тут с комдивом вчера на ночь глядя час меня, как те старые кони, перепахивали. Орали попеременно. Допытывались, не надоело ли мне служить и не хочу ли я под трибунал из-за этого Парнеева. Им я не признался, а вам докладываю, что мне так уже тут всё осто***нело, представить себе не можете! Из восемнадцати календарных одиннадцатый год я этой ротой командую. Пять комдивов при мне сменилось. Один из них при мне от комэска до командарма уже выслужился. А я всё на роте упражняюсь. Впрочем, вы меня об этом, наверное, официально допросите. Пойдемте, расскажу-покажу, что сам знаю.

Подходим к Уточкину. Они с капитаном практически ровесники. Латышев ему снова представляется, докладывает, что прибыл в его распоряжение.

– Здравствуйте, капитан. Как зовут вас?

– Юрий Петрович!

– Мы, Юрий Петрович, хотим, чтобы вы нас с обстановкой в вашем автопарке ознакомили. Где что находится? Кто и чем занимается? Своими мыслями чтобы поделились – как и почему тут труп оказался? Протоколы всякие позже напишем, тем более что тут позавчера милиция что-то составляла.

– Ну да, что-то даже я подписывал. Им я тоже, как просили, все рассказал, что знаю.

– Вот и не сочтите за труд, повторите, пожалуйста! Даже когда раскроем убийство, вам не раз повторять придется. На допросах у нас, потом в суде, не говоря про партсобрание, парткомиссию и тому подобное.

– Понимаю, – тяжко вздыхает ротный. – С чего начнем?

– Давайте по святцам криминалистическим, – предлагаю ему. – Как корифеи сыскного дела рекомендуют: от входа слева направо – по часовой стрелке, от периферии к центру. Что у вас тут за сооружения, сараи, склады, боксы автомобильные, что за техника по парку катается и что стоит возле забора?

– Ну, поехали, – начинает свой рассказ Латышев. – Возле ворот – контрольно-технический пункт. В нем дежурный по парку, назначаемый обычно из солдат и сержантов моей роты, а по выходным или когда полетов много – из офицеров тоже моей роты. С ним службу несут его помощники – три солдата. Три потому, что двое из них, когда полеты в дивизии или кто-то великий на нашем аэродроме находится, выдвигаются в любое время суток в оцепление и перекрывают две подъездные дороги, ведущие на ВПП, чтобы на нее во время взлета-посадки какой-нибудь орел из нашего автобата или соседних войск не выехал. Соблазн, знаете ли, велик у водителей. Все норовят проехать пару-тройку километров по хорошей бетонке, а не петлять-ковылять в объезд по раздолбанным гарнизонным дорогам.

Дальше к КТП, стена к стене, примыкают две будки. Это мои кладовые. В одной уборочный инвентарь – ломы, лопаты, топоры, носилки, тачки, грабли, метлы. В другой разный мелкий дефицит для навесного снегоуборочного оборудования и автозапчасти. Они на сегодня нигде не оприходованы, так как я их запасал, снимая со всякой списанной техники, перед отправкой ее на разбраковку. Это я на тот случай докладываю, если вы и сохранностью материальных средств в моей роте заинтересуетесь.

– А дальше что за проем в заборе? – спрашиваю ротного, хотя и так ясно, что отсутствие двух плит вполне целесообразно. На их месте громоздится пятиметровый сугроб, к которому ведут следы снегоуборочной машины.

– Это мы пару плит из забора на зиму извлекаем, чтобы снег не через центральные ворота на дорогу выгребать, а прямиком на пустырь. Там он потом где-то до июня тает, – подтверждает догадку Латышев. – А дальше у нас кочегарка. Обслуживается солдатом из моей роты, отапливает авторемонтную мастерскую, что за забором, КТП и следующее на нашем маршруте сооружение – бокс автомобильный. Бокс рассчитан на хранение двенадцати машин, но реально не отапливался в этот сезон. Прошлой осенью собирались мы его ремонтировать, но не успели. Морозы рано ударили – систему отопления прихватило. Вреда от этого не случилось, так как машины зимой круглые сутки по аэродрому мечутся, движки неделями не глушим. Предполагаю замечание по поводу перерасхода ресурса и топлива. Замечание принимается!

Мы с Уточкиным при этом молчим, а Латышев продолжает:

– Если за зиму средняя температура минус тридцать, то из-за нашей нагрузки, когда ворота не успеваем закрывать, даже при хранении машин в боксе и радиаторы размораживаются и двигатели не запускаются. Поэтому перерасход топлива по сравнению с расходами на ремонт всегда признается оправданным.

За боксом виден еще один проем в ограждении, но несколько меньше, чем ширина аэродромной плиты.

– А здесь тоже снег выгребаете за территорию? – спрашивает ротного Уточкин.

– Здесь снег не выгребаем. Здесь за забором обваловка стоянки примыкает почти вплотную, и подступиться с автокраном не смогли, когда забор строили, чтобы плиту поставить. Вы не беспокойтесь, в парк через этот проем со стороны ВПП никто не ходит. Там за забором вооруженный дежурный по стоянке самолетов смешанной эскадрильи, которая людей, грузы там разные, самого комдива возит, парашютную подготовку дивизии обеспечивает. У них и штаб там сразу за нашим парком. Если успели заметить, за нашим забором мостки от бетонки через болотце к ним ведут.

– Стёпа, включи во все планы выяснение условий службы всех этих дежурных по стоянкам, – говорит негромко Уточкин, пока перемещаемся к следующему сооружению. – В уставах воинских таковые прямо не предусмотрены, хотя, наверное, и не запрещены, а тут они еще и с оружием.

– Это тоже бокс для автомобильной техники, но не отапливаемый, – продолжает Латышев, – в нем автотехника на длительном хранении. Это будущее техническое оснащение моей роты. Охраняется, слава богу, не караулом, а моим же дежурным по парку. Бойцы на нее не покушаются, так как это их спасение на тот случай, если строевая техника вслед за мамонтами вымрет.

Поверили капитану на слово. Окон у бокса нет. Крыша и стены – бетонные плиты и блоки, на плотно пригнанных створках металлических ворот пудовые замки, а оттиски печати материально ответственного лица держатся на основательных, с защитными задвижками металлических бирках, снятых со старых парашютных сумок.

Вдоль южной стены парка вытянулась шеренга разнообразных аэродромных агрегатов. Грейдеры, сенокосилки, шнекороторные снегоочистители, сдувная машина – реактивный авиадвигатель на колесном тракторном шасси. Метрах в трех от сдувной машины шеренгу справа замыкает одноосный прицеп с металлическим бочонком, из каких продают в городах квас или молоко.

– А эта конструкция что здесь делает? Летом пивом торгуете?

– С пивом в Хорышево засада. В Черноямск на пиво выезжаем, но и там оно мерзкое. А эта конструкция – емкость для гербицидов, которыми летом швы между аэродромными плитами проливаем, чтобы трава в них не росла, – поясняет Латышев. – Собственно, товарищи прокуроры, мы к самому месту происшествия и пришли.

– Конкретнее, пожалуйста. Где же тут Парнеев нашелся? – спрашивает Уточкин.

– Смотрите, товарищ подполковник.

Латышев проходит к забору между сдувной машиной и бочкой. Поворачивает налево за машину и взбирается на почерневший полуметровой высоты сугроб. От сдувной машины до забора не более полутора метров. Снежный наст под ногами капитана, уплотненный теплыми весенними дождями, зимой имел толщину не менее метра, а ближе к забору и больше.

– Вот здесь его, бедолагу, и нашли.

Латышев показывает рукой себе под ноги, где в сугробе еще различается углубление, напоминающее отпечаток человеческого силуэта. Так называемое «ложе трупа». В головах снег отличается желтизной от остальной серой поверхности «ложа».

Раскладываю вдоль углубления рулетку с разноцветными делениями, поперек кладу раскрашенную масштабную линейку. Сам залезаю на капот сдувной машины и оттуда делаю несколько снимков отпечатка тела на снегу и окрестностей.

– Здесь у забора вся техника списанная, отправки на разбраковку дожидается, – продолжает Латышев. – Вот позавчера, в Светлое Христово Воскресение, поутру пошла одна жертва атеистического воспитания – мой бойчишка «дедушка» Негрецов – к этой сдувной машине, чтобы скрутить с нее какую-то гайку для закрепленной за ним подметальной машины. Подходит – и видит, что из снега под ногами меховой воротник торчит. К меховине у нас отношение трепетное. Мех спросом повышенным пользуется, и тырят его повсеместно, кто ни попадя у всех подряд. А тут, представляете, мех под ногами валяется. Негрецов его потянул вверх, а вслед за воротником из снега голова проломленная вылезла. Боец, даром, что уже дед, даже можно сказать, «гражданин Советского Союза», но с перепугу едва не обгадился! Прибежал на КТП, кричит: «Там! Там! Товарищ капитан! Парнеев там!». Я-то про Парнеева и думать уже позабыл с ноября. А тут на Святую Пасху бес этот ростовский обнаружился.

Мы внимательно слушаем. Капитан с энтузиазмом рассказывает дальше.

– Я к забору прошелся, убедился, что действительно он, и даже лежит чертяка не по-русски – головой, понимаешь, на восток, ногами на запад, а мордой вниз. Руки вдоль туловища вытянул. Мертвый-мертвехонький, а куртка техническая меховая на нем-то новенькая!.. В роте у меня таких не должно было быть в ноябре, так как новобранцам и тем, кто из ШМАСа приходит, у нас новое техническое обмундирование не сразу после прибытия выдают, а когда дембеля уедут, чтобы они у молодых ничего не отняли. И вот еще что! – спохватывается Латышев. – На Парнееве я шапки не увидел. А шапка у него была заметная. Он, хотя и оторва, но пижоном не был и так, как остальные дембеля, головной убор подбирать не стремился – чтобы шапка лишь на маковке сидела, а из-под нее чуб торчал. Наоборот! Носил самую большую в роте, натягивал ее так глубоко, что уши под ней прятались почти полностью – от морозов их берёг. Но клапана при этом у шапки никогда не отворачивал. Я такую манеру только в пехоте видел.

Мы с Уточкиным ротного слушаем, не перебиваем. Он и продолжает:

– Как осмотрелся, так Негрецову и говорю: мол, ты тут постой, не ори и никого к трупу не подпускай метра на три хотя бы. А сам рванул к телефону и давай звонить Мокрову. Тот в дивизию доложил. Из дивизии в милицию позвонили. В итоге через полчаса была тут полна ж*па огурцов во главе с начальником милиции и начштаба дивизии полковником Собакиным. Я им понятых выделил из солдат последнего призыва, которые про Парнеева разве что какие гарнизонные сплетни слышали. Сам ходил неподалеку, пока они измеряли, фотографировали. Санитарную машину с носилками подогнали. Доктор наш, старлей медслужбы Поросевич, Парнеева погрузил. Вот тут и ваш, в красной фуражке, мордатый такой, нарисовался. Поговорил о чем-то с ментами, к трупу подошел, закурил, – видимо, чтоб не воняло, – и смело так своими ручками перевернул его на носилках со спины на грудь и обратно. Я бы так не смог – труп уж не меньше пяти пудов в обмундировании тянул. Здоров был покойник. Менты со слов вашего офицера записали что-то…

Латышев остановился, что-то припоминая.

– А дальше что? – спрашивает Уточкин.

– Ну что? Труп увезли, менты измерять всё вокруг и записывать продолжали. Возле них полковник Собакин крутился-крутился, крутился-крутился, носом всё шмыгал и шмыгал, да и говорит: «Как это так? Труп увезли, а мертвечиной пахнет, хотя труп всю зиму в сугробе, как в морозилке, провалялся и пахнуть не может! Ну-ка, – говорит, – принюхайтесь все повнимательнее! Может тут где-нибудь еще один труп лежит?» Все по его команде, даже я, грешный, носы кто задрал, а кто к земле опустил, и давай принюхиваться. Я так ничего и не учуял, а Собакин всё нюхать продолжал. Я работы в парке остановил и весь свой личный состав построил, пересчитал и отправил в казарму, чтобы меньше потом сплетен и пересудов было о том, кто да что видел, да чтобы над Собакиным не ржали. Уж больно он забавно носом водил вокруг бочки! То с наветренной стороны подойдет, то с подветренной. Ваш, да менты тоже смотрят на Собакина и смехом давятся. А он все же унюхал! Полез на этот бочонок для гербицидов и орет мне: «Капитан! Неси какой-нибудь крючок и фонарик – тут сильнее пахнет. Сюда, наверное, второй труп засунули. Будем светить и шарить. Сварщиков вызывай – бочонок резать будем!» Резать, однако, не пришлось – я со света зажмурился, чтобы в темном бочонке видно было, внутри присмотрелся, а там лежит себе одеяло – обычное солдатское, темно-синее с серыми полосками. У меня в роте до недавнего времени такие были.

Латышев переводит дыхание, как будто вновь мертвечину понюхал. Мы вопросительно смотрим на него.

– Вытащил я одеяло-то, а на нем вонючие пятна – бурые и серо-зеленые. С первого взгляда менты и доктор признали, что это кровь и мозги. А один из моих бойцов, которого я понятым определил, с севера Арканской области призванный, потомственный охотник-промысловик, ментовскому-то подполковнику и говорит, что от отпечатка носков сапог в сугробе вдоль забора след как лыжня – снежный наст, уплотненный до того, как труп снегом засыпало! А это, говорит, значит, что труп сюда к забору доставлен волоком за воротник, наверное, в просвет между бочкой и машиной. И тащили его, видимо, завернутым в это самое одеяло – вот откуда на нем и кровь с мозгами. Менты это записали, а ваш офицер понятого этого едва не расцеловал. «Отпуск тебе, – говорит, – у комдива выхлопочу за наблюдательность». А вот и позавчерашние понятые на КТП подтянулись.

– Скажите, Юрий Петрович, – спрашиваю капитана, – а какие повреждения на трупе были видны?

– Голова справа на затылке помята была, а больше вроде бы и ничего. Обмундирование на трупе новое, в другом Парнеев не ходил. Но подмокшее, так как с утра потеплело и первый дождь в воскресенье прошел. Крови я не видел. Ну и на спине напротив сердца пара небольших порезов, как от заточки. Их все присутствующие видели.

Латышев рассказ заканчивает.

Понятые ничего не дополняют.

Иду на КТП и сажусь оформлять протокол дополнительного осмотра места происшествия.

Уточкин минут пять стоит за спиной и смотрит через плечо, что я пишу. Вскоре он понимает, наверное, что пишу я все правильно и уходит в «нумера», то есть в профилакторий, – читать припасенную книжку. А я наконец достаю свой кофейный набор, отправляю бойца за водой и отдыхаю от слегка обрыдших за истекшие сутки коллег, с которыми никогда ранее так много времени рядом не проводил.

Напившись кофею и увлекшись писаниной, пропускаю обед.

Почти на закате покидаю автопарк. В штабе дивизии узнаю, где подразделение, которое в любой летной части отвечает за фотолабораторную обработку данных объективного контроля и материалов воздушной разведки.

Бойцы в этой аэрофотолаборатории честно признаются, что проявочный бачок для фотопленки из «наземного» фотоаппарата держали в руках очень давно, так как километры аэрофотопленки с «разведданными» они обрабатывают в проявочных машинах и ваннах гораздо большего размера. Возиться же с полутора метрами обычной пленки им не просто хлопотно, а рискованно, что заслуживает понимания, поскольку они пленку боятся запороть. Со своими личными фотопроблемами они, оказывается, ходят в клуб к киномеханику Янису.

Отправляюсь в клуб.

Киномеханик Янис – базовский боец – встречает настороженно и предупредительно.

Умудряется заискивающе заглядывать в глаза снизу вверх, при том, что сам ростом явно выше.

Пленку проявляет и распечатывает мгновенно.

Догадываюсь, что ему ужас как хочется прикоснуться к тайне следствия. Для налаживания контакта ограничиваюсь короткой политинформацией на тему Латвийского национального пробуждения.

Нацмен млеет!

Из-под руки Яниса забираю с собой не только проявленную пленку и отпечатки, пригодные для протокола, но и отпечатки выбракованные – тайну ему не разглашаю, но улыбка не слезает с конопатой, лупоглазой физиономии фотографа. После проявки и распечатки следователю пленки авторитет чмошного бойца в солдатских массах резко возрастает! Это же надо – заезжий «прокурор» почти его земляк: у него теща в Риге живет!

В штаб базы добираюсь, кляня ослепляющие встречные и благословляя машины попутные за подсветку узкой пешеходной дорожки. Фонари в гарнизоне – роскошь. Они светятся только возле штабов, столовых, клуба и по периметру строевых плацов напротив казарм.

Вспоминаются слова Командующего о страхе, поселившемся в военном городке, и самому тоже становится жутковато.

Если Парнеева убили не одногодки-сослуживцы, которые уже уволились и разъехались по домам, то убийца – к гадалке не ходи! – где-то рядом. Он уже видел шарахающихся по гарнизону офицеров в фуражках с красными околышами и подумал, наверное: не отследить ли их поодиночке на какой-нибудь узкой стежке-дорожке?

А отслеживать-то что два пальца обо***ть – пристроиться позади в пяти шагах на неосвещенном тротуаре, улучить момент, когда машин попутных нет, спрятаться за спиной прокурора от слепящего света машины встречной, приблизиться к жертве, когда та поравняется с придорожным кустом, зажать локтевым сгибом ей рот и одновременно вонзить между лопаток заточку. Затем столкнуть обмякшее после коротких судорог тело в черноту придорожной канавы, а на следующий день спокойно стоять в строю, или сидеть на совещании в штабе, или в учебном классе, или в технической или летной столовой, или в гарнизонном клубе… да наблюдать за следующим прокурором и тихо посмеиваться над обращениями прокуроров к «армейской общественности» с просьбами о содействии в установлении преступника.

Однако! Чего это меня так на литературщину поперло?..

Глава 6
Инструктаж

В кабинете покойного начштаба дожидаются инструктажа младшие коллеги и вызванные ими дознаватели. Их человек пять. Некоторые по возрасту и званиям кое-кого из нас постарше.

Представляюсь им и всех переписываю.

Гармонин сообщает, что сам никого ни о чем не инструктировал, чтобы потом старшие его не дублировали и не исправляли.

Кивком соглашаюсь с ним и начинаю инструктаж.

– Ну, во-первых, кто из вас раньше привлекался к производству дознания?

Подняли руки Виталик Садиков и похожий в профиль на сайгака рыжий старший лейтенант, которого почему-то тоже зовут Степаном.

– Так вот! На всё, чему вас кто-то где-то когда-то учил наплевать и забыть! Почему так резко… Объясняю. За результаты нашей работы отвечаю я. Поэтому каждый протокол должен соответствовать моим требованиям! О соответствии закону расскажу чуть позже. Ваша задача – в кратчайший срок допросить максимальное количество личного состава дивизии и некоторых гражданских обитателей гарнизона. Повод известен, перечень вопросов вам раздаст Никита Ильич. Ему и Сергею Павловичу будете сдавать все наработанное за день. Как ставить вопросы и как излагать ответы, как оформлять протоколы, прошу законспектировать.

Пока дознаватели готовятся записывать, продолжаю разъяснять.

– Вы получите адресованные вашим командирам поручения на бланках прокуратуры армии за моей подписью. Законные полномочия у меня для этого есть. В поручениях будут перечни документов, которые нам необходимы для приобщения к уголовному делу. Вы получите их в своих штабах, а точнее, если быть реалистами, то сделаете сами списки личного состава своей части за период с восемьдесят шестого по восемьдесят восьмой годы, и гражданского персонала за тот же период. Каждый список – в трех экземплярах. Первые два экземпляра доставите мне. Один для приобщения к делу, а другой для контроля. На третьих экземплярах будете сами крыжить, кого допросили, а кого не успели.

В дивизии военных тысячи две с половиной или три, да еще почти столько же рабочих, служащих и прочих жителей «шанхая». Все они, и вы в том числе, могут быть причастны к убийству. Слухи об убийстве, вероятно, звучат так: «В автопарке АЭР нашли труп бойца по фамилии Парнеев, который пропал в прошлом году». Поэтому разъяснять, по какому делу человек вызван на допрос, вы будете следующими словами…

Дознаватели поднимают авторучки.

– Записывайте: «Вы вызваны на допрос по уголовному делу, возбужденному в связи с гибелью младшего сержанта Парнеева, проходившего службу в аэродромно-эксплуатационной роте войсковой части ХХХХХ Хорышевского гарнизона». Открытых наименований воинских частей гарнизона в протоколах прошу не упоминать. Никому за пределами вашего гарнизона не нужно знать, что наша «база» на самом деле – полк авиационно-технического обеспечения.

Обратите внимание! Дело у нас не об убийстве, а о гибели Парнеева. Всякий убитый погиб, но не всякий погибший убит. Никто в гарнизоне, кроме убийцы, пока достоверно не знает, каким образом погиб Парнеев. Поэтому вам все будут говорить, что ничего по поводу его смерти не знают. Вы с этим соглашайтесь. Но имейте в виду! То, как преподносится негативная информация, как звучат отрицательные ответы на ваши вопросы, а также заявления о неосведомленности в тех или иных обстоятельствах – это тоже очень важно! Эти сведения необходимо зафиксировать в протоколе недвусмысленно, то есть так, чтобы не было возможности трактовать их разными способами и чтобы знать, к кому обращаться больше не стоит, а с кем еще надо будет поработать более квалифицированно.

– Но все-таки Парнеева убили или не убивали? А может быть, он сам замерз или еще там что-то? – спрашивает кто-то из дознавателей.

– Действительно! Убили! Хотите – верьте, хотите – нет. Как убили, лично я сам ясно еще не очень представляю. Кто присутствовал при обнаружении и осмотре трупа, тот видел и дырки на куртке со стороны спины, и проломленную голову. А судмедэксперты заключение свое еще не выдали. Или вам уже кто-то рассказал больше, чем я успел узнать?

– Ну что ты, Стёпа! – возмущенно пыхтит Гармонин. – Нас что, не учили военную тайну хранить, или указания Шефа нам не закон?

Понятно! Осведомленностью в обстоятельствах убийства коллеги похвастались. Продолжаю инструктаж в ином ключе.

– Ладно, врать не буду. Есть некоторое представление о том, как его грохнули. Но вам, уж поверьте, на данный момент достоверно знать это не стоит. Меньше знаешь – лучше спишь. И не стремитесь сами до этого докапываться. Постарайтесь так себя вести, чтобы те, кого допрашиваете, поверили, что никто еще не разобрался, как и почему погиб Парнеев. Умный и так поймет, что вы специально не даете убийце лишней информации о том, насколько следствие осведомлено в обстоятельствах убийства. А кто проще, пусть домысливает. Глядишь, кто-нибудь эти домыслы опровергнет. Именно такую внезапную осведомленность или слухи о ней вы должны внимательно отслеживать. Если кто-то ее проявит на допросе, то надо все зафиксировать в протоколе почти дословно, как можно ближе к произнесенным словам, но не заостряя внимание свидетеля на том, как подробно и точно вы излагаете его слова.

Дознаватели вроде бы слушают внимательно. Я продолжаю свою речь:

– Теперь возьмите бланки протоколов допроса свидетеля. Все строчки бланка заполняются в именительном падеже, а показания излагаются от первого лица. Из указания места должно быть понятно, что вы допрашивали свидетеля не на сцене клуба в присутствии всего личного состава, а как требует закон, то есть в отсутствие иных лиц. Дату и время надо указывать точно! Строчки для этого не пропускать! Время, указанное в разных протоколах, не должно ни полностью совпадать, ни наползать на время в другом протоколе! На всю эту работу у нас времени от трех недель до полутора месяцев. Поэтому с каждого причитается в день минимум по десять-пятнадцать протоколов, а лучше в полтора-два раза больше. Но, не приведи бог, узнаю, что кто-то собрал бойцов, зачитал им вопросы и записал в протоколы общий вздох недоумения – мол, не знаем ничего, не видели, не слышали, иными органами чувств не воспринимали! А то ведь в итоге может получиться, что якобы допрошено за день человек пятьдесят, а пользы никакой, только вред в виде организованного дознавателем сговора между допрошенными о том, что они и впредь будут врать и всё отрицать.

– Что-то с арифметикой у вас… – осторожно говорит рыжий Степан. – В таком темпе за три недели и половину гарнизона не допросим.

– Весь гарнизон, если уж начистоту, нам и не нужен. Спецчасть вечно за своим спецограждением, а инженерный батальон в командировках. Молодежь декабрьского призыва и офицеры в авиаполках о Парнееве тоже вряд ли что-то слышали. Так что нормально у меня с арифметикой… Записывайте дальше.

Показания излагать в протоколах по возможности дословно, в том числе даже матерную брань и всякие жаргонные словечки, если вам это покажется существенным. Свидетель подписывает каждую страницу протокола, а в конце, когда его прочитает сам или вы ему прочтете вслух, пишет собственноручно: «Протокол мною лично (или мне дознавателем вслух) прочитан, с моих слов записано верно, дополнений и исправлений не имею», а затем расписывается.

После него и вы можете написать: «Протокол составил военный дознаватель капитан Сидоров» – и расписаться. Дату в конце не ставить, ее место в начале протокола на бланке с анкетой. Если написали что-то не так, то исправления производятся путем зачеркивания неправильного текста одной чертой и написания над ним текста правильного. Такое исправление оговаривается на той же странице протокола после подписи свидетеля следующим образом: «Зачеркнутое “cвисток соленый” не читать, надписанное “мужской половой орган” читать».

Слышится сдавленное хихиканье.

– Такая оговорка, отдельно от подписи свидетеля о правильности текста на странице, внизу той страницы, на которой она исполнена, подписывается и свидетелем, и вами. От количества вопросов, которые завтра получите, вы слегка обалдеете. Но переписывать их в протокол не надо. Вопрос в протоколе должен быть переписан в утвердительном или отрицательном ключе как речь свидетеля. Например, в связи с вопросом о том, что свидетелю известно о связях Парнеева среди военнослужащих и иных лиц, должна возникнуть примерно такая запись: «Мне известно, что Парнеев в гарнизоне поддерживал отношения с рядовым таким-то и прапорщиком таким-то. С первым он дружил как с земляком, а второму он задолжал десять рублей». Ясно?

– Ясно, – отвечают дознаватели.

– Хочется верить, но не могу. Поэтому завтра сначала вы поприсутствуете и посмотрите, как кого-нибудь допросят Сергей Павлович или Никита Ильич. Затем при них на ком-нибудь потренируетесь. На сегодня всё. Бланки завтра раздайте машинисткам в своих штабах, чтобы каждая вам ежедневно выдавала по пятнадцать-двадцать и больше экземпляров таких же. Это оброк с них на дело укрепления социалистической законности в войсках. По домам!

Чтобы дознаватели не подумали, что на их армейском горбу прокуратура хочет в рай въехать, переключаюсь в их присутствии на своих.

– Палыч! После ужина с Никитой сюда возвращаетесь и пишете вопросы для дознавателей и поручения командирам частей.

– Так машинка-то одна всего?

– А кто виноват?.. Чем занимались, пока я автопарк осматривал? Почему всего одну машинку экспроприировали? Впрочем, ее достаточно – один пишет, второй диктует. Бравенько рисуете все, что в голову придет, я перед сном правлю, а с утра начисто перепишете, чтобы на разводе раздать дознавателям. Или вы на работе никогда не ночевали? Оставляю вам протокол осмотра с фотографиями, схемой и негативами, а также протоколы допросов, которые сегодня сам произвел в АЭР. После ужина сюда подойдут понятые и допрошенные, чтобы ознакомиться и расписаться. Заодно сами с тем, что я сегодня сделал, ознакомьтесь. Ваших трудов ни в каком виде я еще не наблюдал. Поэтому мои произведения для вас пока шедевры, ага!

Ну, то есть являют вам образец. Сможете лучше – буду я у вас учиться. А пока у вас не должно быть хуже, чем у меня.

Спотыкаясь о трудно различимые в темноте выбоины, ползем в столовую.

Впервые за время совместной службы мы втроем, без стоящего над душой или за спиной руководства. Но кроме как о предстоящей работе говорить как бы и не о чем.

Только Палыч за месяц успел обзавестись в гарнизоне какими-то неформальными связями, приобщиться к местному досугу. Однако делиться радостями командировочного быта он не торопится – в Арканске у него семья, которая его не ждет. Там идет бракоразводный процесс. Он не уверен, что на фоне нераскрытого «глухаря» найдет у меня, человека, недавно воссоединившегося с семьей, понимание своих устремлений. А натыкаться на непонимание в присутствии молодого и холостого лейтенанта не хочет. Вот и отмалчивается.

Никита тоже знает, что коллеги еще далеко не друзья. Поэтому и он о своих пристрастиях, желаниях и тому подобном помалкивает. Наверняка в штабах и на объектах, где успел побывать в охоте за дознавателями, канцтоварами и оргтехникой, Никита уже приметил на будущее возникавшие перед ним личики и фигурки местных красавиц. И хотя повода для общения с ними у него пока не образовалось, надежды юноша не теряет и вынашивает намерение это упущение ликвидировать. Благо старший группы благословил его руководить несколькими дознавателями и обеспечивать их бланками протоколов. Это законный повод для общения со штабными машинистками, писарями служб, секретчицами, связистками и т. д.

Эти должности в Советской армии охотно занимают девушки и женщины.

Одни стремятся показать себя несметному количеству не всегда удовлетворенных мужиков и найти среди них мужа.

Другие следуют за мужьями или отцами и не имеют возможности найти какую-либо работу в дырах, именуемых местом службы мужа или отца.

Третьи, даже не надеясь выйти замуж или разбогатеть на скудном денежном содержании, трудятся за кусок хлеба, отрывая при случае от жен чужих мужиков, уставших от тусклого гарнизонного быта, и лакомясь ими прямо на рабочих местах, на объектах, в штабных кабинетах, в пустующих между предполетными днями авиационных профилакториях.

Понятно, что творится в головах сослуживцев. У самого в башке переваривается практически то же самое.

Молчание становится неловким. Пытаюсь разрядить тягостную в густой темноте тишину:

– Ну что, хлопцы! О работе в этой темноте не поговоришь, ненароком враг подслушает или кто подумает, что мы напились[36]. Давайте хотя бы о бабах?

– О звизде ни слова! – мрачно отзывается Палыч. – И так ботинки отсырели.

– У кого как, – словом за слово цепляется Никита и, будто прочитав мои давешние мысли, продолжает: – У меня в башмаках сухо, и лучше я о тёлках поговорю, чем все время об этом «подснежнике» размышлять. Как вспомнишь о нем, так и кажется, что на тебя самого уже кинжал точат.

– Ну вот и тема, – поддерживаю молодого лейтенанта, – вроде и не о работе, и не о бабах. Мыслю я, что в темное время суток нам поодиночке гарнизонное пространство рассекать не следует. Тут действительно легко можно от какого-нибудь шутника по башке монтировкой получить или заточку между лопаток. Поди знай, что тут на уме у местных жителей, в каком составе и количестве они бедолагу Парнеева мочили. И за что.

– Кстати, а не из-за бабы ли Парнеева грохнули? – вполголоса произносит Никита.

– Это ты сегодня в перечне вопросов не забудь отразить. А чтобы спермотоксикоз не замучил, разрешаю тебе, Никита Ильич, лично отработать эту версию.

– А вы, товарищ руководитель следственной группы, не боитесь, что в процессе отработки версии у вас еще один «глухарь» возникнет? – молвит Никита. – Грохнет меня какой-нибудь гарнизонный Отелло.

По звенящему голосу чувствую, что Никита вдохновлен возможностью допрашивать гарнизонных девчат на душещипательную тему личной жизни убиенного.

– Подозреваю, Никита, что этот Отелло бредет нынче рядом с нами, – отвечаю ему.

Палыч начинает понимать, что Никите невзначай отвалился лакомый кусок предстоящей работы, а с руководителем следственной группы можно обсуждать и «склизкие» вопросы. Он перестает корчить из себя страдальца.

– Никитушка! – подает голос Палыч. – Ты перед тем, как начнешь «с пристрастием» местных теток допрашивать, у меня предварительную ориентирующую оперативную информацию получи, чтобы зря время не терять.

– Это ты меня насчет их связей, мотивов, намерений просветить хочешь? Или покаяться в чем до того, как они мне среди прочих и на тебя пожалуются? – интересуется тот.

– Ну, примерно так!

– Сергей Павлович! Если дивизионных кадров и наших старших товарищей не окажется за столом, то вы эту ориентирующую оперативную информацию нам сегодня за ужином доложите, – закругляю я треп, поскольку мы уже выбрались на освещенную территорию и входим в столовую.

Уточкин и Чалдонов трапезу уже заканчивают. Не дожидаясь нас, они уходят в «нумера».

Авиаторов в столовой ужинает мало. Их женатое большинство предпочитает пораньше убыть домой, а стоимость несъеденного ужина получить деньгами.

С тех мест, что выделены нам за столом комдива, просматривается весь зал и порхающие по нему труженицы авиационного общепита. Они действительно порхают – независимо от роста, веса, возраста. Бросается в глаза, что они вышколены, но по-доброму, и общаются с офицерами без чопорности, в духе безмерного уважения к тем, кого кормят. Чувствуется, что и подбирают официанток не абы как, а вполне осмысленно. Круглые коленки. Слегка откляченные зады. Задорно торчащие поверх форменных фартучков бюсты. На лицах минимум косметики. Несмываемые улыбки. Видеть их приятно, и чем чаще, тем лучше. Не зря же в авиации говорят, что лётчик половину жизни смотрит на приборную доску, а вторую – на зад официантки.

Появление мужчин в мундирах с красными петлицами не остается незамеченным прелестными подавальщицами. Каждая считает своим долгом бросить оценивающий взгляд, не отвлекаясь при этом от текущей работы по перетаскиванию подносов с грязной посудой, что подчеркивает грациозность даже тех, у кого талий не наблюдается.

Замечаю, что самая молоденькая официантка задерживается взглядом на нашей компании чаще и дольше других. Коллег в качестве объекта ее внимания почему-то не представляю, но совершенно очевидно, что с такой девочкой вполне мог бы подружиться за время службы наш убиенный. Она вряд ли намного старше Парнеева, а гениталии, как известно, ровесников не ищут.

– Ну вот, определяется первая девушка, которую Никита Ильич завтра допросит.

– Это какая такая? – просит уточнить Никита.

– Слева от окна раздачи молодуха с нас глаз не сводит. Вполне могла быть обожаема нашим «подснежником».

– Не мучайся домыслами, командир, – похрустывая квашеной капусткой, говорит Гармонин, – она от меня знака ждет.

– И чем ты заслужил внимание юной девы?

– Пока Парнеев не вытаял да вы сюда не понаехали, я старательно исполнял указания нашего доброго Шефа.

– Какие же?

– Наиболее реалистичные!

– Подробнее, пожалуйста!

– Выпить весь гарнизонный спирт нереально. Скоро убедишься. Жрать дивизионный сухой паек при такой столовой желания не возникало. А вот перепороть всех официанток и желание и силы пока есть. Поэтому вчера, возвращаясь из морга, заехал я в городок и на квартире того Виталика, что вас встречал, нашу прекрасную подавальщицу допросил, кажется, раза четыре. Уж вы простите, что заставил вас доклада о вскрытии ждать лишних два часа. После созерцания картины ужасной смерти нашего клиента очень хотелось живым себя ощутить. Да и не ожидал я, что вы так быстро нарисуетесь.

– Ну… и призналась она тебе?

– В любви, что ли?

– Да на хрена тебе ее любовь! С Парнеевым она дружила, встречалась? Драл он ее или нет? Ревновал ли ее кто к нему? Или ты ее не об этом допрашивал?

– Думаю, что нет!

– Знаешь, Палыч! Предварительному следствию, которое мне поручено в этом гарнизоне возглавить, вовсе до с*аки, что ты там думаешь! Раз не знаешь, а только думаешь, то следующим ее будет допрашивать Никита. А если и он этого не узнает, то, может быть, придется и мне допросить. Вот только прежде чем напрягать ее помидоры, не увядшие благодаря твоим стараниям, я сначала действительно испишу полсотни листов протокола, а часом позже выдеру вас с Никитой. И Шефу посоветую продублировать.

Пламенную речь-то я закончил, но почему же так завелся? Явно не потому, что позавидовал успеху Палыча у прелестной сотрудницы полкового пищеблока. Просто разозлился на него за не вполне уместный загул. Впрочем, почему неуместный? Жизнь-то никто не отменял!

А вот и Палыч почувствовал, что его рассказ нас с Никитой не развеселил.

– Степан, не дуйся! Искуплю кровью! Ну, не кровью, так спиртом. Вот увидишь. Все будет хорошо.

– Поживем – увидим!

– Ну, ты ведь, Стёпа, не допускаешь, что я стал молочным братом убиенного? Он ведь жулик настоящий, – продолжает Гармонин.

– Был ли он жуликом, ты мне сегодня на сон грядущий расскажешь. Это я о тех материалах, которые ты с уголовным делом Парнеева в округ не отправил. Так что долго в нашем склепе не засиживайтесь. Жду в гостинице. Чайку попьем, о жизни погуторим.

Из столовой Палыч с Никитой уходят в штаб упражняться в машинописи. Возвращаюсь в гостиницу. Упав в койку, набрасываю на бумаге вопросы, рисую квадратики, кружочки, логические схемы.

Постучав в дверь, входит Уточкин.

– Куда молодых дел? Как сам? Чего наработал?

– Молодых в штаб базы отправил указания органам дознания стряпать. Сам пытаюсь представить, как Парнеев оказался от стрелявшего на расстоянии от двух до десяти метров, которые предварительно указаны судмедэкспертами как дальность выстрела.

– Предположим, оружие по Парнееву применил часовой.

– Тогда зачем он его по голове добивал? Часовому это без надобности. По уставу «жизнь и достоинство часового находятся под особой охраной закона», и он всегда может сбрехнуть, что Парне-ев проник на охраняемый объект вопреки предостерегающим командам «Стой!», «Стой, стрелять буду!», что Парнеев его оскорблял, угрожал ему… Ну и опять же, зачем часовому и (или) его караульному начальству подбрасывать труп на территорию автопарка? Как такое мероприятие провернуть незаметно для тех, кто постоянно находится в автопарке?..

– Таких людей, судя по рассказу ротного Латышева, всегда как минимум пять человек: дежурный по автопарку, трое дневальных, кочегар, да еще несколько водителей уборочной техники, в зависимости от погоды и поставленных задач по поддержанию аэродрома в боеготовом состоянии. Были там или не были эти ночные водители, как будешь выяснять?

– Должны быть путевые листы, что-то еще… Дальше! Если труп Парнеева лежал в сугробе, который только непосредственно под трупом имел толщину около полуметра, то это значит, что к девятнадцатому ноября прошлого года снегопады уже были и техника на аэродроме работала. Значит, ночью в автопарке могло быть больше пяти человек, ну хотя бы периодически. Соответственно, буду формировать точный список всех водителей АЭР, которые могли быть в автопарке и на аэродроме в ночь с девятнадцатого на двадцатое ноября. При таком количестве в парке народа из аэродромной роты никакой часовой или другие люди из караула не рискнут тащить труп на неохраняемую территорию автопарка аэродромной роты.

– Еще Латышев говорит, что у него дежурные силы порой ночуют на КТП.

– Сами сегодня видели, что кроме помещений для наряда по автопарку и класса для инструктажа водителей там оборудовано спальное помещение коек на десять.

– Вот и узнай, давно ли Латышев такой порядок завел, чтобы бойцы его не в роте, а в автопарке в таком количестве ночевали.

– От парка до казармы прямым ходом по тропе метров пятьсот. По бетонке вдвое больше – минут двенадцать пешего хода. А если со сбором и построением личного состава в автопарке – еще в полтора раза дольше.

– Не оправдание это для того, чтобы не отдыхать в казарме, где теплый толчок, умывальник, белье постельное!.. Однако что-то мы от самого убийства отвлеклись.

– Очевидно, Владислав Андреевич, что без ведома людей, находящихся в автопарке, спрятать там труп крайне сложно.

– Тогда при каких условиях автопарк может согласиться, чтобы кто-то на его территорию, как в морг, отгрузил труп? Да не просто подбросил, а спрятал в сугробе, где он не завонявшись пролежал до весеннего тепла. Что-то трудно представить почву для такой смычки города и деревни – между теми, у кого оружие в руках, и аэродромными дворниками. На чем те и другие могли сойтись, чтобы спрятать труп там, где он обнаружен?

– Разные бывают посты да караулы. В Хрекове, помнится, в одной из частей наружное проволочное ограждение поста проходило параллельно городской застройке через дорогу от жилых домов, в двух шагах от бордюра. Так там местные бандиты повадились использовать его для устранения ненужных им людей. Спаивали «лишнего человека»[37]до беспамятства, в темноте ловили момент, когда часовой двигался в противоположную от них сторону, просовывали свою жертву до пояса между нитями колючей проволоки… Полы одежды наматывали на другие нити, чтобы человек не вырвался, а сами отъезжали в сторонку и контролировали наступление желаемого результата. «Приговоренный» на свежем воздухе медленно трезвел и начинал барахтаться в ограждении. Кроме как вперед никуда больше двигаться он не мог. Часовой видел, как что-то темное, большое, грязно ругаясь и выкрикивая угрозы, прет на пост. Часовой начинал исполнять устав и командовать: «Стой, назад!», «Стой, стрелять буду!». Большое и темное, обезумев от боли, причиняемой колючками, продолжало ругаться, угрожать. Часовой тоже продолжал действовать по уставу. Сначала стрелял вверх, а затем, не дождавшись от сквернословящего тела выполнения своих требований, законно открывал огонь на поражение. Аж на третьем трупе менты разобрались, что к чему.

– Представить применительно к Парнееву что-то подобное не удается. Не лез же он через забор автопарка на пост! Тем более что пост имеется с северной стороны автопарка, а не с южной, где обнаружен вполне трезвый труп, съевший перед смертью булочку с изюмом. И одежда на нем дембельская – ничем, кроме выстрелов не порчена, ничем не запачкана, только собственной кровью и мозгами.

– Не связывается ничего дельного… Надо дождаться Гармонина, расспросить его, что еще есть в деле и в жалобе парнеевской матери. Явится на ночлег – услышу, а пока, извините, можно вздремну? – сил нет, как в сон клонит.

– Не дождешься ты Гармонина. Он с гарнизоном уже породнился – на роже толстой написано, что страсть как не рад он, что труп нашелся и мы нарисовались. А Никите я скажу, чтобы тебя не будил. Дрыхни! Спокойной ночи.

Глава 7
Труп уехал, следствие осталось

Прав оказался Уточкин: бросил Гармонин Никиту в штабе стряпать бумаги, на дежурной машине отчалил на ночлег к своей фее. Никита его не подвел – запросы, перечни вопросов заготовил, с утра их по штабам разослал, дознавателям вручил, а Гармонин утром привез из Хорышевского РОВД[38]протокол осмотра места происшествия и трупа, на удивление прилично составленный милицейским следователем.

К полудню начальник лазарета авиабазы и будущий судмедэксперт Поросевич для отправки попутным бортом на родину доставил из морга уже облаченный в парадное обмундирование труп Парнеева в обитом красным ситчиком нестроганом сосновом гробу.

Гарнизонные умельцы взялись запаять его в оцинкованную жесть, а затем заколотить в фанерный коробок с рукоятками для переноски и надписью «Груз-200», чем и занялся один из всемогущих базовских слесарей, назначенный на эту нечастую, но требующую изрядной квалификации работу.

Занялся за зданием гарнизонного клуба, от стены которого до самого горизонта простирается болотистая равнина, отделенная от гарнизона рядком столбиков покосившегося проволочного ограждения.

Здесь, даже когда под лазурным и чистым «миллион на миллион» весенним небом полный антициклональный штиль, вдоль длинной и глухой на уровне первого этажа стены от угла здания всегда тянет сквознячок, избавляющий гробовых дел мастера не столько от запаха начавшего смердеть покойника, сколько от паров применяемых в работе кислоты и припоя.

Возможность взглянуть на убитого бодрит мыслительный процесс, вытаскивает из подсознания крупицы опыта, пробуждает ассоциации и любопытство к смерти, тем более к смерти насильственной. Не могу сказать, что справился с этим любопытством в детстве на похоронах соседских бабушек или разбившихся на мопедах приятелей, на следственной практике после предпоследнего курса института или за последующие годы службы, выезжая на места происшествий или присутствуя при «вскрытиях» – судебно-медицинских исследованиях трупов. Они где перемолотые транспортными средствами или строительными механизмами, где обгоревшие, зависшие в петлях, с простреленными головами, забитые латаным валенком или иными твердыми тупыми предметами с ограниченными или неограниченными поверхностями, в лужах крови – густой и темной венозной или разбрызганной артериальной алой, найденные в полях распухшие, с выклеванными птицами глазами и т. д. и т. п. осматривались мною совместно со специалистами и экспертами.

И поэтому, каким бы забавным это ни показалось, не теряю надежды увидеть портрет убийцы в помутневших зрачках приоткрытых глаз Парнеева – он не успел отрастить дембельскую прическу и, скривив в презрительной улыбочке почерневшие губы, с прищуром из-под набитой над левой бровью ссадины подглядывает из своего ящика за живыми. Его мундир не скрывает атлетического сложения – на шее не сходится ворот форменной рубашки, из коротковатых расстегнутых манжет торчат мощные крестьянские запястья, ногти на длинных изящных пальцах аккуратно обрезаны, кожа на участках, не прикрытых обмундированием, совершенно шоколадного цвета. Будущий эксперт Поросевич поясняет, что это не обморожение и не загар, а простые трупные пятна, образовавшиеся, когда покойный лежал в сугробе лицом вниз, а ногти для возможного сравнительного исследования остригли в судебно-медицинской лаборатории и подногтевое содержимое тоже там сохранили. Но мне представить, что ногти или подногтевое содержимое помогут изобличить убийцу, трудно – для этого Парнеев должен был суметь поцарапать на прощанье человека, расстрелявшего его с дистанции в несколько метров…

И пока я об этом думаю, дивизионный умелец заканчивает возню с крышкой и приступает к оцинковке гроба, в котором Парнеев в тот же день попутным Ан-12 улетает к маме в родной Атомград.

Апрельские дни потекли в соответствии с установками, данными Уточкиным в первый вечер и Шефом за первым хорышевским завтраком, в накоплении всевозможной информации.

В милицейском протоколе осмотра места происшествия не нахожу сведений, важных именно для военных прокуроров, сведений о беспорядке на территории и в окрестностях автопарка, о безобразной организации караульной и прочих дежурных служб и т. п., для сбора которых милиция просто не предназначена. Но это восполнимо, и не в первую очередь. А пока едем с Уточкиным в город Черноямск, где надо познакомиться с судебно-медицинскими экспертами (к ним еще не раз обращаться, и важно из первых уст услышать то, что сообщил после вскрытия Гармонин), а заодно поторопить с выдачей письменного заключения экспертизы трупа.

Нас встречает начальник лаборатории. Именно он вскрывал Парнеева и результатами доволен – следов на трупе много, на полке в стеклянном шкафчике показывает спиленный свод черепа убитого, и мы видим то, что в заключении будет описано, как «открытые ступенчатые оскольчатые переломы костей свода черепа». А рядом со сводом черепа в шкафчике – выпиленная грудина убитого, и в ней отверстие с неровными зубчатыми краями. Эксперт прикладывает к ним линейку, и мы убеждаемся, что в самом широком месте диаметр отверстия не превышает восьми миллиметров – все очень наглядно.

Вновь смотрим на уступы в костях черепа и без слов эксперта понимаем, что надо искать какую-то трубу, а далеко не автомат, у которого затыльник приклада имеет скругленные края и вряд ли оставил бы на костях такие ровные «ступеньки». Опять смотрим на дырку в грудине и снова понимаем, что калибр 7,62 именно тот, что наиболее вероятен, а это в существующих условиях – автомат Калашникова модернизированный образца 1959 года, ибо другие в радиусе двух десятков километров от Хорышево не водятся.

Однако Уточкин все же задает несколько вопросов, и я себе думаю, что именно немыслимой дотошностью важняк и отличается от старшего следователя прокуратуры армии.

– А расскажите нам, пожалуйста, правильно ли мы поняли нашего коллегу. Он с ваших слов поведал нам, что в убитого стреляли с «неблизкого расстояния» от двух до восьми метров?

– Мы обычно говорим «неблизкая дистанция». Это такое расстояние, при котором на преграде мы не обнаруживаем таких факторов «близкого выстрела», как следы пламени и пороховых газов, следы копоти и так далее. При стрельбе из автомата Калашникова эти факторы наблюдаются на удалении до двух метров. При удалении от двух до пяти метров их проявление снижается, а при удалении больше пяти метров следы этих факторов практически исчезают, что и имеет место в нашем случае.

– Значит, нам следует предполагать, что стреляли с расстояния больше пяти метров?

– Да, это более вероятно, чем, скажем выстрел с двух метров. Но и дистанция больше восьми метров тоже маловероятна. Здесь все факторы выстрела дают довольно сложную для словесного описания картину. Мы всё в заключении отразим, со ссылками на соответствующие научные источники. Ищите в районе пяти-восьми метров.

– А почему при такой дистанции наш убитый упал вперед на грудь, а не на спину, например? Автомат ведь оружие очень мощное.

– Ну, во-первых, стреляли по нему под углом примерно 100–120 градусов короткой очередью. Иначе направления раневых каналов расходились бы между собой не только в вертикальной, но и в горизонтальной плоскости. Это только в дешевом кино тела пулями отбрасывает назад, независимо от того, из чего стреляет супермен. Что из пистолета, где тупая пуля обладает останавливающим и отбрасывающим действием, что из автомата, предназначенного для пробивания защищенных целей. Остроконечные пули, как правило, проникают глубоко и замедляются плавно. Они ткани рассекают, а не сминают перед собой, в отличие от так называемых пуль оживальных, то есть не конических, а близких по профилю к эллипсу, как у пистолета Макарова, например. Поэтому и упал убитый лицом вниз и вперед почти в сторону стрелявшего, к которому, может быть, пытался приблизиться, увидев его от себя впереди справа. При этом, упав вперед, ударился о твердую поверхность головой в области лба слева, где у него образовались кровоподтек и ссадины, как мы напишем «в области контакта головы с подлежащей поверхностью».

– Провожал я покойного и видел эти ссадины, – вклиниваюсь в расспросы. – А могли такие ссадины возникнуть при ударе о заснеженную или обледеневшую поверхность?

– Исключать нельзя, но маловероятно. Снег с мазутом или еще каким-то горюче-смазочным материалом обычно или кашу образуют, от которой загрязнение было бы более обильным, а ссадина, может быть, и не возникла, или наледь, с которой переноса мазута на ссадину могло бы не быть. В тот период, когда убитый ваш пропал, не первый день сильные морозы стояли и постоянно снег шел – надеюсь, не забудете это учесть. Поэтому думаю, что потерпевшего вашего в помещении убивали, где пол бетонный или асфальтированный, покрытый частицами, а скорее пятнами машинной смазки.

– А чем же добивали его? – спрашивает Уточкин. – Мог это быть приклад автомата?

– Опять же, на сто процентов исключать нельзя – испытать бы, да не на чем, – пытается шутить эксперт. – Мягкие ткани головы не размозжены, как это бывает при ударе прикладом. Затыльник приклада изготавливается из штампованного металла и имеет скругленную по краям форму. Судя по характеру рассечений мягких тканей в области переломов костей черепа, это могло быть что-то вроде металлической трубы диаметром не меньше десяти и вряд ли больше пятнадцати сантиметров. Это орудие, которым добивали, должно иметь относительно небольшой вес и быть «ухватистым». То есть его диаметр должен позволять крепко обхватить и удерживать его ладонями на весу, а длина орудия не должна превышать полутора метров.

– Мы, конечно, не весь гарнизон пока обшарили на предмет поиска таких труб. Объектов – пруд пруди! – говорит Уточкин. – Склады горючего, автопарки, ремонтные мастерские, котельные, бани… Но нигде трубы такого диаметра просто так не валяются.

– Ну да, – продолжаю его мысль, – топливопроводы по всей территории дивизии проложены примерно такого диаметра – от пунктов раскачки цистерн, подвозящих топливо, до складов горючего и от складских емкостей до стоянок самолетов. Но они имеют длину в несколько метров. Невозможно ухватиться за такую, чтобы ударить ею три или четыре раза, да еще в помещении. Да и не валяются эти трубы в гарнизоне. Это трубы не водопроводные, а табельное имущество службы горючего. И все на строгом учете.

– Ищите трубы покороче, – советует начальник лаборатории.

– А если все же автоматы проверить на предмет следов органики на затыльниках, то как лучше образцы для исследования подготовить? – Эксперт пока не сумел искоренить у меня предположение о том, что Парнеева добивали прикладом. Поэтому и задаю ему этот вопрос.

Эксперту идея явно не по нутру. Он кривит жалкую улыбку, но отвечает.

– Тогда надо будет запастись физраствором[39], марлевыми тампонами и делать смывы с поверхности металлического затыльника одним тампоном, а потом, отвинтив затыльник с его кромок, прилегающих к деревянному прикладу, – другим тампоном. Тампоны просушить в тени на сквозняке при комнатной температуре, упаковать в конверт с номером автомата и представить мне на исследование. Образцы тканей убитого у нас для сравнения есть. Но вы уж постарайтесь без этого обойтись – это же не меньше сотни образцов только по оружию подразделений охраны вы мне намоете, да?..

Мы не расхолаживаем добродушного начальника судебно-медицинской лаборатории уверениями в том, что не пришлем ему смывы с прикладов.

Прощаемся и катим в подшефную дивизию.

Сомнений не вызывают повреждения огнестрельные. Следует искать автомат Калашникова. Но как искать?

По пути от эксперта заворачиваем в местную милицию. Начальник лично выезжал на место происшествия, когда нашли труп Парнеева. У него уже заготовлена в ответ на наш запрос справка.

По учетам хорышевской милиции на весь район приходится сотни четыре гладкоствольных ружей, явно непригодных для производства в грудине убиенного Парнеева дырок диаметром до восьми миллиметров. А хозяева нескольких зарегистрированных нарезных стволов имеют железобетонное алиби. Ни один из этих стволов конструктивно не приспособлен для стрельбы очередями, но, что еще более важно, в ночь с девятнадцатого на двадцатое ноября восемьдесят седьмого года все эти стволы находились в надежных руках своих хозяев за много верст от поселка Хорышево. Это уже по телефону сотрудникам милиции подтвердили руководители предприятий (леспромхозов, лесничеств, артелей, приисков и т. д.), где со своими винтовками трудились их хозяева.

Милиционерам очень не хочется в перспективе принимать дело о нераскрытом преступлении, которое военные прокуроры могут попытаться спихнуть им, допросив «всех» военных и «установив», что последние к убийству не причастны.

Поэтому непричастность гражданских владельцев оружия к убийству милиционеры очень быстро подтвердили подробной справкой. Указали в ней необходимые данные обо всех, кого проверили, и об их оружии.

Остается сосредоточиться на поиске «ствола» внутри гарнизона. В это время Чалдонов, не распространяясь о причинах интереса к оружию – в рамках проверки соблюдения правил его хранения, – уже проверяет склад вооружений и оружейные комнаты всех подразделений дивизии, ну и я перемещаюсь за ним следом.

Фотографирую все страницы книг учета выдачи оружия, на которых имеются отметки об оружии, отсутствовавшем в оружейных комнатах девятнадцатого и двадцатого ноября прошлого года.

Сами эти книги везде изымаю – это каждый раз надо найти ничего не знающих о Парнееве понятых и быстро на коленке состряпать протокол выемки в двух экземплярах, один из которых оставляется командованию, а оно после выемки заводит новые книги, предусмотренные воинскими уставами и прочими руководящими документами.

Никого при этом не допрашиваю. Все оружие и боеприпасы в наличии. Поэтому нет смысла раньше времени фиксировать заведомое вранье командиров и старшин подразделений о том, что они никогда не замечали признаков применения сдаваемого бойцами после службы оружия – недостач патронов, свежего запаха гари из ствола, копоти на ветоши для его чистки и тому подобного.

В штабах осматриваю дела с приказами о назначении суточных нарядов и караулов, постовые ведомости, путевые листы.

На местах несения службы нарядами и караулами изымаю книги приема-передачи дежурств, охраняемых объектов.

В расположениях и канцеляриях подразделений выгребаю у старшин заполненные и не очень книги вечерних поверок. У дежурных по воинским частям требую не сданные в строевые отделы штабов и накопившиеся в столах «строевые записки» дежурных по подразделениям с «расходом» личного состава, представленные после вечерних поверок, а в столовых – составленные на основании «расходов» заявки на приготовление пищи.

Все эти сведения свожу в таблицы, списки и списочки с привязкой людей к объектам, где они спали, ели, несли службу, работали, дежурили и делали другие дела в ночь, когда пропал убиенный.

Казалось бы, зачем все это, если место убийства все равно неизвестно?

А для полноты!

Чтобы не упрекнули в том, что не везде искал, если убийцу не найду.

В метеослужбе получаю справку о выпавших осенью восемьдесят седьмого года осадках – обильный снегопад с девятнадцатого на двадцатое ноября, оказывается, стал уже четвертым, снег валил при порывистом ветре переменных направлений, скорость ветра достигала десяти-пятнадцати метров в секунду. Метель!

Одним словом, выясняю, кто мог находится в ночь убийства как можно ближе к месту обнаружения трупа, и что событиям этой ночи сопутствовало.

Перед дознавателями, за которыми присматривает Гармонин, кроме бланка протокола допроса лежат служебные карточки. Если в них о том упоминается, то военнослужащего спрашивают, за какую такую «грубость» или «нетактичное поведение» (или еще что-нибудь, указывающее на совершение этим воином насилия) его наказывали.

По тому же поводу Уточкин с Чалдоновым выворачивают наизнанку гарнизонную гауптвахту с ее регистрационными книгами и делами, куда подшиты записки об аресте.

В каждом подразделении изымаются книги записи больных, с которыми дежурные по подразделениям отводили в истекшем году заболевших в гарнизонный лазарет.

В самом лазарете осматриваются и изымаются книги амбулаторного приема, заводятся вместо изъятых новые, пересчитываются истории болезней за период с ноября по апрель, и результат сопоставляется с количеством учтенных в подразделениях военнослужащих, находившихся на стационарном лечении.

С той же целью проверяется аналогичная документация в Черноямском гарнизонном госпитале и в Хорышевской центральной районной больнице. Это ближайшие к месту происшествия медицинские учреждения. Чего только не нагребаю в склеп, чтобы не упустить ту самую ниточку, цепочку, хвостик, потянув которые, размотаешь клубок разнообразных отношений между обитателями гарнизона и его окрестностей, выяснишь, между кем была и есть неприязнь, мог ли попасть в орбиту этих отношений убитый.

Вся это макулатура повторно пролистывается вечерами с одновременным составлением протоколов осмотра, если еще хватает сил их писать после ежедневных походов по штабам, службам, объектам и ежевечернего перечитывания протоколов, наработанных за день дознавателями.

«Движения» по складу стрелковых вооружений, то есть документированных фактов выдачи в подразделения или приема из них автоматов, нет годами.

Плановая инвентаризация, проведенная в ноябре-декабре прошлого года, идеально, вплоть до расположения знаков в строках и на страницах акта о ее проведении, подтверждает результаты инвентаризации года позапрошлого. Недостачи отсутствуют – ящики с автоматами лежат в штабелях целехоньки, с исправной пломбировкой. А при сплошной проверке всё их содержимое, означенное во вложенных описях, и по количеству и по номерам соответствует.

Поиск убийцы среди лиц, имеющих доступ к боеприпасам, так же безнадежен, как и описанная выше работа с учетными документами подразделений.

Любой боец за службу при желании может утаить один-два-три патрона во время плановых учебных стрельб.

Все офицеры – руководители стрельб упоминаются в изданных перед стрельбами приказах. В своем личном недосмотре, позволяющем солдату утаить патроны, ни один руководитель стрельб, что естественно, не признаётся. При этом каждый подтверждает, что при заряжании оружия утаить часть выданных патронов нетрудно. Остальные боеприпасы после этого достаточно выстрелить одной очередью мимо мишени, изобразив отсутствие достаточных навыков стрельбы, тем более что разлетающиеся стреляные гильзы не всегда собирают, а собранные не пересчитывают.

Поэтому подозреваемыми в широком смысле этого слова являются все сослуживцы убитого, проходившие одновременно с ним службу, участвовавшие в плановых учебных стрельбах – практически вся дивизия!

Примерно так же могли раздобыть патроны и те, кто нес караульную и другие виды службы, для которых выдавалось оружие. Караульную службу, как правило, несет батальон охраны авиационно-технической базы. На выходные дни, но не часто, караулы базы заменяются по указанию комдива караулами от авиационных полков или батальонов связи, в которых для этого достаточно бойцов.

Батальон охраны состоит из двух рот человек по семьдесят-восемьдесят, но в каждой к несению службы допущено не более полусотни. Об этом издается специальный приказ по воинской части, где указывается, что «допущенные» обладают необходимыми моральными и физическими качествами, позволяющими бдительно охранять и стойко оборонять все, что им поручат.

Нет в дивизии объектов, обычно именуемых «пост номер один», где под охраной состоят боевые знамена воинских частей. Все знамена находятся на командном пункте дивизии под охраной оперативного дежурного. Это особо режимный объект, что радует, так как меньше людей проверять. Офицеры командного пункта дивизии вооружаются пистолетами Макарова калибра девять, а не «до восьми» миллиметров, а потому Парнеева не убивали.

Помещения двух гарнизонных караулов располагаются с разных сторон от ВПП, а третий – на гарнизонной гауптвахте.

Первый охраняет стоянки самолетов, склады горючего и авиационно-технического имущества, хранилища стрелковых вооружений и боеприпасов, вещевой, продовольственной и квартирно-эксплуатационной служб.

Под охраной второго находятся стоянки самолетов и склад авиационных боеприпасов.

Посты, под охраной которых стоянки самолетов, в будние дни двухсменные ночные, а в выходные, если не проводятся полеты, то трехсменные круглосуточные. С момента допуска на посты технического и летного состава стоянки охраняют дежурные по стоянкам самолетов соответствующих воинских частей и подразделений.

Караул на гауптвахте имеет всего один пост. Это собственно гауптвахта. И этот караул из планов следствия можно исключить. Там расхода боеприпасов не наблюдается годами. Часовой несет службу в коридоре гауптвахты, с которой за последние годы никто сбежать не пытался. Как рассказывают воины «не для протокола», об отлучке из-под ареста всегда проще договориться с караулом.

А вот в первом и втором караулах часовые стреляют много. Причины объясняют предельно просто. Померещилось что-то часовому в темноте. Он покричал, покричал, да и пальнул для острастки. А то и из баловства или от скуки. Сам поставил на кочку консервную банку, ну и шарахнул по ней из автомата, а прибежавшему на выстрел разводящему соврал, что посторонний приближался или собака бродячая на него рычала, а после выстрела вверх «нарушитель» в темноте скрылся.

Дежурные по стоянкам самолетов воинских частей (ДСЧ) и подразделений (ДСП) с автоматами заступают на те же посты, что охраняются караулами, но после того как пост «вскрывается» лицами, прибывшими для эксплуатации и обслуживания охраняемой авиационной техники. При проверке организации службы войск выясняется, что вопреки логике всякой охранной деятельности, патроны этим самым ДСП и ДСЧ на период несения службы не выдаются и никогда не выдавались. Работают они фактически пугалами огородными.

Таким образом, на все объекты, которые охранялись вооруженными и якобы вооруженными людьми, предстоит примерить любые домыслы в отношении механизма и прочих обстоятельств лишения Парнеева жизни и сокрытия его трупа. Для этого надо эти объекты обойти, облазить, осмотреть в поисках следов стрельбы и элементов выстрела.

Вооружаюсь в лазарете бутылью перекиси водорода – простейшего средства, подсказывающего, является ли кровью похожий на кровь след.

Получаю в штабе базы копии схем, приложенных к табелям постам гарнизонных караулов. Это такие предусмотренные Уставом гарнизонной и караульной служб документы, в которых указывается: что подлежит охране и обороне на каждом посту; особые обязанности часового, в которых определяется порядок несения службы на посту с учетом конкретных условий несения службы; сроки доклада по средствам связи и установленные сигналы экстренной связи с начальником караула; время, в течение которого часовому разрешается нести службу, находясь на наблюдательной вышке; расстояния, ближе которых часовому запрещается допускать к посту посторонних лиц (запретные границы поста); действия часового при нападении на пост, на соседние посты и при пожаре на посту; случаи, в которых часовому разрешается применять оружие; опасные направления ведения огня; порядок несения службы при усилении охраны объектов, при вскрытии хранилища (склада, зоны парка) и оставлении часового на посту.

Коль скоро предполагается, что под южный забор автопарка АЭР завернутый в одеяло труп откуда-то приволокли за воротник, то вместе с Уточкиным пытаемся присмотреться к объектам, примыкающим к границам постов, и представить, где бедолага Парне-ев мог поймать свои две пули. Хотим найти и сами пули, и следы от них на стенах, потолках, заборах, и гильзы стреляные, и что-нибудь похожее на следы крови, для чего и запаслись пергидролем (по-русски – перекисью водорода).

Следы эти надеемся найти в помещениях потому, что если Парнеева убивали где-то под открытым небом, то автоматную очередь из двух выстрелов могли даже сквозь вой метели услышать некоторые из пяти или шести часовых на постах гарнизонных караулов в радиусе до километра от места обнаружения трупа.

Сговориться о том, чтобы умолчать – скрыть тот факт, что они слышали стрельбу, – часовые, конечно, могли.

Но кроме банального страха, у тех, кто мог договариваться, что якобы не слышал выстрелов и не знал об убийстве, должно совпадать огромное количество разнообразных интересов.

Преодоление лжесвидетельства в условиях такой круговой поруки – дело относительно несложное, если знать, где стреляли в Парнеева.

Когда место станет известно, то тех, кто находился в зоне слышимости выстрела, установят, – например, по документации о несении службы в нарядах и караулах.

В гарнизонах не бывает объектов, которые не контролируются тем или иным служивым изнутри (дежурный или дневальный по объекту – котельной, бане, лаборатории, узлу связи, столовой) или снаружи (часовой, дежурный по стоянке, патрульный).

Всех этих служивых допросят отдельно друг от друга, показания проанализируют, выявленные детали, противоречия, умолчания сопоставят с фактами очевидными и общеизвестными, о которых умалчивать бесполезно, и так далее.

Разобщенные увольнением в запас, неизжитыми обидами друг на друга, наивным страхом наказания за вранье или молчание, недавние друзья-сослуживцы, не имея контакта друг с другом, начнут плести что ни попадя, лишь бы не проявить реальную осведомленность. А в итоге быстро сломаются при напоминании им о том, чего не знать они не могли.

Вскоре, завравшись окончательно, брехуны начнут понимать, что запутались, и ничего им не останется, как облегчить себе жизнь и начать говорить правду.

А Уточкину в Хорышево уже скучно. Работу следственной группы он организовал.

Подгоняемые Гармониным и Глушаковым, дознаватели ежедневно выполняют установленный «оброк» – каждый вечер в склеп поступает до полусотни протоколов допросов. После ужина я их перечитываю, систематизирую по времени составления и по воинским частям, раскладываю по папкам, вычеркиваю допрошенных в списках личного состава, указывая напротив фамилий дату и время допроса, место хранения протокола – номер папки, содержимое которой потом будет сшито в том уголовного дела.

Ежедневно Уточкин докладывает по телефону Шефу. Утром – об отсутствии происшествий за ночь. Вечером – о результатах работы за день, то есть об отсутствии реальных подвижек к раскрытию убийства.

В остальное время, пока светло, можем себе позволить прогулки по гарнизону. Прогулки не праздные – рассматриваем снаружи и изнутри разные здания, сооружения, объекты, оцениваем вероятность совершения убийства в их помещениях или на прилегающей территории.

Прогуливаемся обычно налегке. В кармане Уточкина пачка папирос. У меня в портфеле картонная папка с бумагой и бланками протоколов, фотоаппарат, рулетка, бутылка пергидроля.

Предположив, что в военный городок, где расположены штабы, казармы, столовые, человек, вооруженный автоматом, для убийства Парнеева не припрется даже метельной ночью, однажды решаем прогуляться в окрестностях автопарка АЭР.

Понимаем, что обмундированный по-зимнему пятипудовый труп под забор автопарка притащить легче с территории, примыкающей непосредственно к автопарку.

В голове у каждого сидит, что вряд ли Парнеева расстреляли непосредственно в автопарке. Известно же, что оружия в АЭР не было. Выстрелы у АКМ такие громкие, что наряд по автопарку услышал бы, а сигналов о недостаче стволов пока не поступало. Поэтому пытаемся обойти автопарк снаружи от юго-восточного угла забора против часовой стрелки, но в оттаявшем мерзлотном грунте едва не лишаемся форменных башмаков. Зимой болотце тут подмерзает, но что найдешь весной без сапог и металлоискателя?.. Да и тот будет звенеть непрерывно – из луж торчит разнообразный металлолом.

С северо-западной стороны, двигаясь от здания КТП по часовой стрелке, опять попадаем в болотце, правда, дренированное – через вышедшую из оттаявших берегов канаву проложена узенькая, не шире метра гать из досок, настеленных поверх обломков бетонных плит. Гать упирается в барак, что примостился за кустами тальника на краю рулежной дорожки. Барак известен по гарнизонным схемам как штаб отдельной смешанной авиаэскадрильи.

Между этим самым штабом и западной стороной автопарка в болотце вклиниваются земляные валы, за которыми две самолетные стоянки. Именно эти валы, по словам капитана Латышева, помешали ему полностью огородить забором автопарк его роты.

Просачиваемся вдоль забора мимо кочегарки автопарка, минуем вязкую луговину и с вершины обваловки видим распластанный до горизонта аэродром, хвосты многочисленных ракетоносцев Ту-95, торчащие из-за земляных валов, что ограждают стоянки.

Непосредственно за валом, на котором стоим, на большой «не по росту» площадке расположился дряхлый Ан-2. На соседней, тоже ему великоватой, – Ан-26. Это авиационная техника, из-за которой отдельная авиаэскадрилья официально называется смешанной, а в обиходе «смешной».

От местных военных известно, что на Ан-26 в командировки летает комдив, а старичок Ан-2 применяется для парашютной подготовки летного состава дивизии.

Третий самолет смешной эскадрильи, Ан-12, уже почти год откомандирован с экипажем в чье-то «распоряжение» и оказывает за южными рубежами державы интернациональную помощь братскому народу в составе ограниченного контингента советских войск, а попросту – воюет.

Возле Ан-26 устало расхаживает солдатик с автоматом. Он явно не из караула, так как штык к автомату не примкнут. Это тот самый дежурный по стоянке самолетов эскадрильи.

Единодушно приходим к выводу, что этому бойцу Парнеева пристрелить было удобнее всего. Особенно метельной ночью, когда и снегопад, и юго-восточный ветер относили бы звуки выстрелов в сторону от военного городка.

– Как будешь проверять причастность дежурного по этой стоянке к убийству? – спрашивает Уточкин.

– Кроме получения всяких справок и допросов организую силами офицеров и прапорщиков физический поиск элементов выстрела на этой территории – примерно от штаба эскадрильи до забора автопарка, на стоянках тоже. Может быть, пару гильз и найду. Пули – вряд ли. Если они даже застряли в обваловке, то очень глубоко. Не срывать же их для просеивания или промывки. А если пули в забор попали, то после рикошета в болоте их тоже не найти.

– Для наших надзирающих прокуроров из прокуратуры округа и выше мероприятие ты придумал классное, но результатов от него не жди. И знаешь почему?

– Знаю! У Парнеева слева на лбу ссадины, которые от удара о снег вряд ли бы образовались, только о жесткую поверхность. Такая поверхность – скорее всего, бетон. Но весь бетон в ту ночь покрывал рыхлый или укатанный снег. Значит, боец этой эскадрильи не наш клиент.

– Верно, – с довольным видом буркнул Уточкин. – Но физический поиск ты один хрен организуй. Кто знает, что тут в этом болотце отыщется, может, еще какой труп. Вот тогда будет коррида, – добавляет, ехидно хихикая.

Выбираемся на гарнизонную бетонку.

– Ну что, нагулялись? – спрашивает Владислав Андреевич.

– Можно еще прошвырнуться. До обеда часа полтора. Смысла нет сидеть в нашем склепе. Предлагаю пройтись вдоль ветки железнодорожной. Смотрите, она куда-то далеко уходит. На картах местных там ничего нет, кроме склада ГСМ. Может быть, там что-нибудь полезное увидим. Для общего надзора, например?..

– Дело говоришь. Идем.

Железнодорожная ветка пересекает военный городок с востока на запад. На востоке, поблизости от вокзала районного центра Хорышево, она примыкает к Транссибирской магистрали. Туда бегает «мотовоз» – гарнизонный поезд из трех вагонов, который перевозит личный состав на ночлег или, наоборот, на службу. По этой же ветке на аэродром подаются цистерны с топливом, вагоны с углем и прочие грузы. Вдоль нее же до поселка Хорышево проходит между озерками и болотами Страны дураков проселочная дорога. На запад от аэродрома ветка уходит в неведомом направлении. Кроме емкостей старого склада ГСМ, что виден примерно в километре от автопарка АЭР, ничего на протяжении ветки не наблюдается, разве что невнятные, покрытые нерастаявшим снегом неровности справа и слева от железнодорожной насыпи.

Отправились прямо по шпалам. Это самое сухое место.

Миновали крайнее в западном направлении сооружение военного городка. На двери одноэтажного флигелька табличка: «МО СССР. Войсковая часть…».

– По схеме это особый отдел дивизии. Зайдем на обратном пути, а то Шеф с утра спрашивал, помогают ли раскрывать убийство подчиненные его кóреша.

– Зайдем, если они на обед не разбегутся.

Слева от путей покрытые чернеющим талым снегом невысокие холмы мусорной свалки, простирающейся почти до горизонта.

– Вот где труп надо было прятать-то, век бы не нашли. Числился бы сейчас дезертир Гриня Парнеев во всесоюзном розыске, а мы бы его мамке письма писали, что с ног сбились в поисках ее сына.

– Так это означает всего лишь, что мы не в ту сторону идем место убийства искать. Но до конца ветки дойти надо. Лучше будем гарнизон представлять и протокол осмотра подробнее допишем – обозначим, что везде искали.

– Ну да!

Поравнялись с заброшенным складом ГСМ.

На площади около двух гектаров высятся полдюжины цилиндрических емкостей, метров по десяти-пятнадцати в диаметре каждая, такой же примерно высоты. Между резервуарами на полуметровых подпорках проложены металлические трубопроводы. Трубы по диаметру вполне вписались бы срезом в повреждения черепа на голове Парнеева.

Но это трубы так называемого полевого магистрального трубопровода. Их диаметр сто пятьдесят миллиметров, длина шесть метров, стенки толщиной около трех миллиметров. Слишком они длинны и массивны – не размахнешься. Резать эти трубы никогда и нигде не спешат. В войска они поступают комплектами, и за сохранностью каждого служба горючего воздушной армии следит ревностно, чего явно нельзя сказать о службе горючего дивизии.

– Вот еще повод для реагирования в порядке общего надзора, – Уточкин показывает на трубопроводе следы невинных шалостей часовых. – Ты линеечку с собой не взял?

– А тут и без линеечки видно, что диаметр отверстий на трубах соответствует калибру АКМ – семь целых и шестьдесят две сотых миллиметра, и дырок таких не счесть.

Масштабную линеечку и фотоаппарат из портфеля все же достаю.

– А на резервуарах, посмотри – те же дырки?

– Те же. Где перпендикулярно стреляли, там дырки сквозные, а где под углом пульки попадали – там вмятины, а пульки рикошетировали. Стенки-то тут потолще будут, чем у труб.

Безграничная человеческая глупость!

Каким же нужно быть отмороженным придурком, чтобы стрелять по резервуарам и трубам, в которых когда-то хранилось авиационное топливо. Даже в школах преподают про диффузию горючего в металлические стенки сосудов, в которых оно хранится, про обусловленную именно этим физическим явлением опасность танкерного флота и прочего нефтеналивного транспорта.

Помню, как еще в старшей группе детского сада нам читали книжку про подвиг экипажа танкера «Советская нефть», который со своим горючим грузом не испугался, поспешил на помощь горящему капиталистическому кораблю и с большим риском для себя спас буржуинский экипаж.

И без героических примеров любой автолюбитель знает, что полная емкость с топливом безопаснее, чем пустой бензобак или канистра из-под бензина, потому что паровоздушные смеси горючего не огнеопасны, а взрывоопасны, особенно если резервуар стоит под солнышком, нагревается днем и остывает ночью неравномерно, накапливая статическое электричество и т. д. и т. п. (физики и химики рассказали бы лучше).

Привычно фотографирую общий вид склада, емкостей и труб, а также обнаруженные в трубах и резервуарах отверстия, «похожие на следы применения огнестрельного оружия калибром до 8 мм». При попытке их подсчета в поле зрения, на пятом десятке сбиваюсь.

Отправляемся дальше вдоль железнодорожной ветки, благо она неподалеку и обрывается. Вместо тупиковой призмы, обычно завершающей любую железнодорожную колею, обнаруживаем плацкартный вагон. Одна тележка его покоится на рельсах, а другая съехала с колеи прямо в болотистую равнину.

– Еще один пример бережного отношения к бережно сбереженному, – отмечает Уточкин.

– Ага! Щ-щ-щас и убийство, наверное, раскроем, – говорю, карабкаясь по ступенькам в открытую дверь вагона. – Если тут на подступах следы общевойскового боя за склад с горючим, то в вагоне уж не меньше чем опорный пункт должен быть или как минимум место несанкционированного отдыха часовых после отражения нападения на склад ГСМ.

Уточкин на неуклюжую шутку не отвечает, видимо, вполне пресытившись созерцанием армейского идиотизма.

Приглашаю и его заглянуть в вагон.

Удивляет наличие в вагоне абсолютно целых оконных стекол, сантехники и даже зеркал в туалетах. Но уже в первом от тамбура купе вижу знакомого размера дырочку в перегородке, отделяющей первое купе от второго. Дальше, на том же уровне, отверстия в перегородках между каждыми следующими купе. Между третьим и четвертым дырочка приобретает овальные очертания, а следующие перегородки пуля пробивает уже боком, отображая в отверстиях свой профиль. В девятом купе пуля оставила на стене вмятину и откатилась под один из рундуков, где без труда нахожу ее, одолжив у коллеги для подсветки зажигалку. Пол в вагоне на удивление чист.

– Экспериментаторы хреновы! Проверяли, наверное, сколько переборок пуля из АКМ в вагоне пробить может.

– Кинофильмов насмотрелись, уроды! Типа «Адъютант его превосходительства», где бандит в Кольцова из соседнего купе сквозь стену норовил попасть! Первое купе на предмет обнаружения следов крови и мозгов осматривать не будем – там дырка-то всего одна, а в Парнееве – две. Ага?

– Ага! – соглашается Уточкин.

Убеждаемся, что в купе проводников следов стрельбы нет, и выходим на служебную площадку вагона.

Из тамбура открывается еще одно удивительное зрелище.

Шагах в десяти от вагона, в болоте на покосившихся столбах утопает проволочное ограждение аэродрома. В полукилометре справа – кладбище самолетов. Слева поблескивает на равнине озерко, а напротив межвагонного перехода стоит трухлявый, источенный отверстиями столб проволочного ограждения. Удивляет не вертикальное положение столба в болотистом грунте равнины, а то, что на верхушке столба красуется зеленый стальной шлем – элемент пехотной экипировки. Шлем имеет минимум дюжину пулевых отверстий, что после увиденного на складе ГСМ и в вагоне уже не удивляет.

– Снайперы, мать их… – срывается с уст заместителя прокурора армии.

Меняю стандартный объектив на длиннофокусный. Не слезая в болото и не приближаясь в форменных туфлях к недосягаемому шлему, фиксирую результаты снайперского огня.

При рассмотрении через длиннофокусный объектив поразившая поначалу «трухлявость» столба тоже оказывается многочисленными пулевыми отверстиями и следами касательных попаданий.

– Идем обедать, – говорит Владислав Андреевич.

Прячу в портфель фотоаппарат и отступаю по шпалам вслед за Уточкиным.

Однако не тут-то было. Если по пути к вагону мы смотрели по сторонам, разглядывая неведомые окрестности, то на обратном пути, притомившись, все чаще смотрим под ноги.

Что-то хрустнуло под ногой. Вижу на железнодорожном полотне беспорядочно рассыпанные мелкие, снабженные площадочками для крепления и электроконтактами, белые продолговатые пластиковые конструкции. Не меньше сотни. Набираю в карман пригоршню – штук двадцать.

– На хрена тебе этот хлам? – спрашивает Уточкин.

– А вы знаете, что это такое?

– Вообще-то нет.

– И я не знаю. Спрошу у технарей. Кстати, мы еще в особый отдел зайти собирались.

– Да вот он! Считай, что уже зашли.

Через пару минут, не услышав ни звука при нажатии на кнопку звонка, барабаним в дверь со стандартной табличкой: «МО СССР. Войсковая часть…».

Открывает сержант с повязкой «Помощник дежурного» на плече. Увидев прокурорские удостоверения, с крыльца внутрь все равно не пропускает, а, закрыв дверь, бежит кому-то докладывать.

Появляется дежурный, который приглашает в кабинет начальника отдела, предлагает присесть рядом с характерно чистым от бумаг и письменных принадлежностей письменным столом. Сам тут же по телефону докладывает хозяину кабинета о прибытии заместителя прокурора и старшего следователя прокуратуры армии. Что-то слушает в ответ на доклад минуту-другую, согласно кивая.

– Мне поручено записать и доложить все ваши вопросы, – сообщает дежурный. – Товарищ подполковник велел передать, что будет в четырнадцать тридцать. Если желаете, можете здесь дожидаться, тогда я прикажу чаю подать и сам с вами попью, если не возражаете. Готов дать пояснения по вашим вопросам, если вас удовлетворит, что их дает не начальник отдела.

– У нас вопрос всего один, – говорит Уточкин. – Думаю, что ответ на наш вопрос вам известен. Нас интересует, имеются ли по линии вашей службы какие-либо сведения, которые могли бы способствовать раскрытию преступления. Важность именно вашей информации, надеюсь, вам понятна.

– Так точно, товарищ подполковник!

– Интересы вашей службы убийством Парнеева затронуты самым непосредственным образом, поскольку он убит из автоматического оружия, которое неизвестно каким образом оказалось в руках убийцы и пока не обнаружено.

– Так точно, товарищ подполковник!

– Насколько мне известно, ваше армейское руководство предельно ясно разъяснило вашему непосредственному начальнику и остальным сотрудникам опасность такой неопределенности для тех интересов, защита которых является целью вашей деятельности.

– Так точно, товарищ подполковник!

Уточкин молчит несколько секунд и продолжает:

– Судя по тому, что вы не спешите уверить в наличии у вас хотя бы каких-то результатов, думаю, что их у вас нет. О посещении вашего отдела прокурор потребовал от меня сегодня ему доложить, – заканчивает он.

– Так точно, товарищ подполковник! Нам здесь все, вами сказанное, предельно ясно. Спасибо, что не упрекаете ни в чем. Ситуация сложная, – без энтузиазма говорит дежурный, – радовать нам вас нечем. Вам известно, что все оружие в дивизии в наличии, а достоверный подсчет боеприпасов практически невозможен, так как стрельба в гарнизоне – явление почти ежедневное.

– Да уж, мы в этом давеча убедились. Старый склад ГСМ только что осмотрели и его окрестности. Кстати, тут Степан Саввич какой-то забавный хлам на железнодорожных путях нашел. Доставайте, коллега.

Выкладываю из кармана на стол начальника особого отдела пригоршню подобранных пластиковых изделий. Глаза контрразведчика слегка округляются.

– Где, говорите вы, эти изделия взяли?

– В ста метрах от вашего учреждения на путях, если идти на запад. А что это за штучки такие?

– Я хоть и бывший авиатор, на Новосибирских курсах[40]в опера переученный, но точно вам не скажу, потому что я двигателистом был, а это что-то из области авиационной электроники. Но мы попробуем уточнить, тут бывший спец по радиоэлектронной борьбе должен сейчас с обеда возвратиться.

Дежурный выглядывает в коридор, кричит помощнику:

– Первухин появится – пусть сюда немедленно зайдет.

– Есть, – отзывается помощник.

Не проходит и минуты, как из коридора доносится невнятный шорох и в кабинет входит требуемый старший лейтенант Первухин. Здоровается, представляется, спрашивает у своего коллеги, чем обязан.

Дежурный показывает взглядом на пластмассовые изделия.

– Где это добро на наших самолетах применяется?

– У моих коллег по РЭБ[41], может быть, еще где-то. Эти устройства крепятся к деталям специального электронного оборудования для уничтожения микроэлементов этого оборудования в критической ситуации – с целью недопущения его попадания вероятному противнику при приземлении самолета на его территории.

– Сами по себе, как я понимаю, эти штучки никакой опасности или секретов не содержат? – спросил Уточкин.

– Нет, конечно. Но то, что вы их обнаружили там, где обнаружили, хороший повод предметно проверить наличие того, на чем они должны устанавливаться, и некоторые сопутствующие этому моменты. Радиолюбители народ ушлый. Спасибо вам за наблюдательность и бдительность!

– Служу Советскому Союзу, – зажевывая мундштук очередной папироски, выдавливает Уточкин. – Вы уж по результатам этой проверки не забудьте с ушлыми радиолюбителями за упокой души младшего сержанта Парнеева Григория Григорьевича не чокаясь принять. Не убили бы его – мы бы эту хрень не нашли, а у вас повода «предметную проверку» провести не нашлось, правда?.. Идемте, Степан Саввич! Не хрен нам делать у этих правнуков железного Феликса[42].

Возвращаюсь в склеп, как мы точно окрестили кабинет начштаба, завариваю кипятильником кофе, в башке завариваются тягостные мысли.

Немощь гарнизонной контрразведки привычна. Куда как больше раздражает и становится с каждым днем все более очевидной масса несуразностей, как будто отдаляющих от раскрытия преступления, но постоянно занимающих голову.

Круг лиц, подозреваемых в совершении убийства Парнеева, почему-то не сужается, территории, на которых эти подозреваемые могли применить оружие по Парнееву, располагаются не то чтобы очень далеко от места обнаружения трупа, но как-то уж очень неудобно. Это сплошные валы и косогоры капониров, между ними заболоченные низины, зимой засыпанные глубоким снегом, а летом заросшие камышом и захламленные отходами авиационно-технического быта.

Для доставки покойника в автопарк с любой близлежащей территории требуются немалое время и недюжинная сила – убитый в зимнем ватно-меховом обмундировании весил от пяти пудов до центнера, и отлучка даже с ближайшего к автопарку аэродромной роты поста в автопарк АЭР с трупом на плечах требует не менее получаса.

Любой, кто нес службу в карауле, знает, что еще и не с каждого поста можно незаметно отлучиться, а уж на полчаса – так только с какого-нибудь слишком отдаленного поста и только сразу после проверки этого поста всеми видами проверяющих: от караульных начальников и командира подразделения охраны до прочих уполномоченных на то дежурных.

И даже при этом риск обнаружения отсутствия часового на посту остается слишком велик.

Но если предположить, что убитого в автопарк доставлял от места убийства не один человек, то это могло бы облегчить раскрытие убийства, ведь, как говорил в известном сериале один душка-гестаповец: «Что знают двое – то знает свинья».

Вот только где же та свинья или тот «второй», который сдаст «первого»? Да и был ли он? Поэтому версия убийства Парнеева кем-то, кто имел оружие в руках на законных основаниях (часовой, разводящий, начальник караула, дежурный по стоянке), тоже представляется все более невероятной.

Во-первых, такому лицу незачем добивать подстреленного им человека ударами по голове – его задача отразить нападение на охраняемый объект или на самого себя.

Во-вторых, законно вооруженному военному незачем прятать труп на отдаленной от места применения оружия территории автопарка АЭР.

В-третьих, напрягает и тот факт, что стреляли в Парнеева короткой очередью всего из двух патронов – законно владеющий автоматом убийца вряд ли экономил бы боеприпасы и добивал потом по голове чем-то круглым. Да и стрелял бы, скорее всего, одиночными, поскольку законно владеющий оружием воин должен предварительно произвести предупредительный выстрел – одиночный. То есть выстрел, который малотренированный часовой, установив переводчик ведения огня не на «од.», а на «авт.» (такая разметка для обозначения режимов стрельбы имеется на автомате Калашникова модернизированном), произвести вряд ли сможет.

Кроме того, часовые почти никогда, почти нигде, ни хрена по этой части устав не соблюдают – и патрон в патронник на посту досылают, и переводчик огня сразу ставят на автоматическую стрельбу (на «авт.»), и предупредительных выстрелов зачастую не делают, попросту забыв о такой своей обязанности.

Поэтому напрашивается версия, что грохнул Парнеева кто-то из его ближайшего окружения, и не где-нибудь, а непосредственно в автопарке. Но одновременно повисает вопрос: где такой человек смог добыть оружие?

На вопрос этот есть минимум два ответа: либо убийца имел самостоятельный доступ к оружию, причем, может быть, даже на законном основании, либо позаимствовал оружие у кого-то.

Но у кого и как позаимствовал – версия сознательной передачи кем-то своего оружия убийце для расстрела Парнеева не просто невероятна, а вообще ни в какую логику не укладывается! Именно потому, что она предполагает осведомленность «кредитора» (ну, той самой «свиньи») в том, что он кому-то дал оружие и, соответственно, подразумевает его соучастие.

Здравый смысл говорит, что информация о таком соучастии не может со временем не появиться, не просочиться откуда-нибудь, – ну хотя бы потому, что армия не то место, где у личного состава есть тайны друг от друга. Вот и нет никакой возможности последовательно и обоснованно исключить какую бы то ни было версию.

Однако найти убийцу среди тех, у кого был мотив убивать, конечно, можно и нужно.

Это требует выявления и охвата всех связей убитого, то есть проведения колоссальной по объему и вряд ли перспективной работы, и ее результат может оказаться абсолютно пустым, если только человек, заподозренный в убийстве в связи с наличием у него какого-нибудь мотива, спросит следователя, как убит Парнеев.

Поэтому пора сосредоточиться на проверке…

Да хрен его знает, на проверке чего следует сосредоточиться!

Любая версия рассыпается, в том числе: из-за отсутствия сведений о месте убийства, об орудии убийства, о доступе к оружию людей, у которых есть мотив для убийства; из-за отсутствия сведений о лицах, у которых есть какой-либо мотив; из-за отсутствия внятных представлений, какой это может быть мотив – личный, корыстный, служебный, еще какой…

Однако с чего-то надо начинать. Начинать надо с чего-то объективного.

Во-первых, это факт обнаружения в бочке для гербицидов одеяла, на котором (или завернув в которое) труп, по всей видимости, доставили в подзаборный сугроб.

Ближайшее место, где использовались подобные одеяла, – контрольно-технический пункт АЭР, где обнаружено ничем не предусмотренное, никем не разрешенное, организованное самовольно ротным командиром Латышевым и ни от кого не скрываемое спальное помещение на десять коек.

На этом версия об одеяле заходит в тупик – нет в АЭР оружия – «зайцы по кругу…», как говорил один мудрый человек.

Во-вторых, внезапно обнаруживается форменная зимняя шапка Парнеева, отсутствие которой на убитом отметил ротный Латышев, оно зафиксировано в протоколе осмотра места происшествия и трупа.

Глава 8
Шапка Парнеева

Вполне заурядно сижу утром в склепе и перечитываю под кофеек поступившие накануне от дознавателей протоколы, отличные один от другого лишь почерком дознавателей.

Пребываю в бесплодных раздумьях: вроде бы кое-что начинает просматриваться в показаниях младших, а потому еще не уволенных в запас сослуживцев Парнеева, а также одного из взводных АЭР.

Но расценить это как путь к убийце оснований катастрофически не хватает – вообще, военнослужащие АЭР из круга подозреваемых выпадают капитально. В АЭР не было и нет оружия, к караульной службе бойцы АЭР не привлекаются, воины АЭР круглые сутки драят ВПП, РД и прочие гарнизонные дороги, а при хорошей погоде ремонтируют свои раздолбанные машины.

Из всех показаний рядовых бойцов, сержантов и офицеров АЭР выходит, что в роте Парнеев ни с кем не конфликтовал и все, кроме офицеров, не способных заставить его работать, вполне его уважали.

Действующий «дедсостав» роты, ставший таковым после увольнения одногодков Парнеева, от воспоминаний о покойнике просто млеет – дед Парнеев не только их не притеснял, а даже защищал от других дедов и особо ретивых сержантов, выгораживал, если наезжали офицеры, мог запросто ссудить молодого воина рублем для похода в солдатскую чайную, а некоторым ко дню рождения (но уже не бесплатно) выставлял выпивку. Именно покупатели спирта и «шпаги» – авиационного алкогольного пойла – оказались перечислены в списке, найденном Гармониным в обмундировании убитого перед вскрытием трупа.

Есть среди них и те, кто за выпивку Парнееву так и остался должен, и набирается их немало. Но в день исчезновения Парнеева все они мирно спали в казарме.

Да и не тянет эта их копеечная по большому авиационному счету задолженность на повод для убийства – ну очевидно, что не был Парнеев настолько мелочен, чтобы из-за десятирублевого долга делать врагами своих соратников: не те у него были финансовые обороты.

И более того – накануне о «бизнесе» убиенного Парнеева довольно подробно рассказал наконец Гармонин, и стало ясно, что причины вздрючки, учиненной ему зимой Шефом, поняты мною правильно.

Именно после учиненной Шефом расправы Гармонин не подшил в дело, представленное на изучение в округ, протоколы допросов приятелей Парнеева: чтобы не выслушивать упреки следственного отдела прокуратуры округа в том, что мы всей конторой не кинулись дружно проверять версию убийства исчезнувшего гражданина Советского Союза с последующим сокрытием его трупа.

А ведь свидетелей, которые дали показания о «бизнесе» Парнеева, имелось не менее четырех в АЭР и еще один в батальоне охраны, и всех их уволили в декабре восемьдесят седьмого года.

Первый – выходец из Ленинградской области Будаев, по воинской специальности механизатор, в аэродромную роту попал из ШМАСа, но вскоре оказался кладовщиком на складе имущества инженерно-авиационной службы – одном из многих складов, подведомственных службе АТС базы. После госпитализации своего начальника майора Винтицкого, то есть месяца за три до увольнения в запас, он со склада, где зачастую и ночевал, вернулся в АЭР.

Остальные трое – северокавказские земляки убитого: водитель рядовой Жежко – сосед Парнеева из Атомграда, водитель рядовой Гребешков – из соседнего Ставропольского края, а также кладовщик роты и содержатель ротного дембельского притона рядовой Кажоков – из соседней Кабарды.

И со всеми с ними дружил и одновременно уволился главный приятель Парнеева по занятиям физкультурой – старшина батальона охраны Омаров – «земляк», призванный из Дагестана.

В базе уж так сложилось, что в каждой роте батальона охраны отдельная должность старшины не вводилась. Располагались обе роты в одном спальном помещении, автоматы хранили в одной оружейной комнате, хозяйство вели единое, а потому ограничивались одним-единственным на две роты старшиной батальона.

Еще в оставленных в Арканске протоколах, как сообщил Гармонин, содержатся также показания непосредственного начальника Парнеева – командира взвода снегоуборочных машин лейтенанта Палькова, которые от показаний приятелей Парнеева отличаются лишь тем, что их дал офицер: он оказался последним офицером, который видел Парнеева не просто живым, а именно в автопарке АЭР.

Пальков показал, что незадолго до отбоя девятнадцатого ноября выгнал Парнеева из автопарка – приказал идти в казарму.

Парнеев вышел из здания КТП, но куда двинулся дальше, Пальков не видел.

В свою очередь Будаев, Жежко, Гребешков, Кажоков и Омаров на допросах, протоколы которых припрятал Гармонин, сообщили, что Парнеев всю службу руководил известными только ему молодыми солдатами из разных воинских частей и подразделений гарнизона, и они рассчитывались за его покровительство тем, что воровали в столовых, эскадрильских домиках и везде, где подвернется, меховое и кожаное лётное и техническое обмундирование.

Парнеев умудрялся где-то краденое хранить и позже сбывать украденные куртки ранее обворованным офицерам и прапорщикам.

Покупали их также те, кто свою – не украденную – куртку хотел оставить себе, а не сдавать на склад авиационно-технической службы по истечении срока носки, как это полагалось делать с «табельным» имуществом, ведь только взамен они могли получить новое обмундирование.

Если такое имущество в срок, определенный нормами использования, то есть через три-четыре года, не сдается, то с владельца подлежит взысканию его стоимость с учетом износа. Причем уже с применением штрафного коэффициента, при умножении на который взыскиваемая сумма существенно превышает первоначальную стоимость даже не бывшего в употреблении обмундирования.

Вроде бы абсурд, но таков единственный способ борьбы с систематическим присвоением военнослужащими этого вида форменного обмундирования, в котором удобно рыбачить и охотиться, да и просто оно вполне сходит за модную одежду – размещение на нем знаков различия не предусмотрено, цвет оно имеет вполне нейтральный – черный или синий, а шевретовые (кожаные) летные куртки – коричневый.

Последние особым успехом пользуются у таксистов, которые легко выкладывают за такую одежку рублей пятьсот. Вот и получается, что при начальной стоимости шевретовой, например, куртки около четырехсот рублей, при сдаче на склад она может быть уценена с учетом износа рублей до ста – ста двадцати, но если ее не сдать, то с применением коэффициента «пять», предусмотренного Положением о материальной ответственности военнослужащих, с «утратившего» ее по своей безалаберности летчика взыскивается уже пятьсот-шестьсот рублей.

Если вор не попадается с поличным, то доказать, что куртку у него украли, летчик не может.

Однако командованию расследовать такую кражу крайне невыгодно – должно быть возбуждено уголовное дело, а это «втык» по командной и партийной линии, и поэтому обворованный офицер вынужден в рассрочку заплатить в казну пятьсот-шестьсот рублей.

Вот тут и появляется в поле зрения несчастного авиатора Парне-ев, который предлагает купить куртку, так необходимую для сдачи на склад. И не за пятьсот или шестьсот, а всего за сто пятьдесят или двести рублей.

Обрадованный авиатор соглашается, покупает куртку, украденную подручными Парнеева у его же сослуживца, сдает ее на склад, где получает уже новую, которую бережет потом как зеницу ока, ведь из трехсотрублевой зарплаты старшего лейтенанта вытащить сто пятьдесят или двести рублей тоже кое-что значит, но не шестьсот же!

Поэтому Парнеев в глазах пообносившегося или обворованного авиатора становился абсолютным благодетелем.

Те же подручные Парнеева обслуживали различные склады и заправочную автотехнику, имели доступ к складам горючего, где отдельно хранится технический спирт, из которого посредством разведения дистиллированной водой производится для самолетов спиртоводяная смесь, именуемая военными «шпагой».

Ее реальный расход при активной летной работе измерять затруднительно, а потому для армейских жуликов всех рангов не составляет особого труда тырить спирт, или «шпагу» при ее изготовлении, при заправке самолетов, при сливе из его агрегатов, особенно если знаешь расположение и устройство технологических отверстий, лючков и заглушек самолета.

Причем жульничают военнослужащие именно всех рангов, так как тырят спирт не только те военные, которые имеют к нему прямое отношение как исполнители конкретных работ по его подготовке, заправке, сливу и «утилизации» неиспользованного, но и их начальники всех уровней, которые первыми извлекают необходимое количество из законного оборота, а все нижестоящие посредством разных манипуляций и договоренностей маскируют недостачу, не забывая и себя.

Халявный алкоголь в стране всегда если и не дефицит, то самая популярная валюта. И поэтому существует жесткая круговая порука между всеми уровнями военных, имеющих отношение к спирту, и даже если кто-то борзеет и берет больше, чем ему «полагается», или не свое, например, чистый спирт, а не «шпагу», это все равно всячески покрывается, – лишь бы избежать вмешательства в оборот спирта дополнительных потребителей, каковыми являются и всякие проверяющие, и их руководство, ну… и органы следствия, например (что там, разве не люди служат?).

Вот на такой примерно почве возник в кармане убитого список спиртовых должников, обнаруженный Гармониным.

Палыч со слов допрошенных предыдущей осенью и уволенных сослуживцев Парнеева рассказал и о том, что местные «наркобароны» сбывали через Парнеева бойцам дивизии анашу – брикеты в форме таблеток диаметром до четырех и толщиной до одного сантиметра. Изготавливались они из пыльцы женской особи растения каннабис, что по-простому означает «конопля маньчжурская», с помощью «мастырки» – кустарного инструмента типа струбцины или охотничьего приспособления «Барклай», предназначенного для запрессовки пыжей в патроны.

Мастыркой на поверхности таблеток оттискивалась рельефная надпись, которая в переводе с нерусского читалась как «гашиш турецкий высшего качества» – в центре таблетки изображался верблюд-дромадер – арабское олицетворение чистоты («гамаль» или «кэмел», то есть «прекрасный»), а под ногами верблюда цифры «999,9» – как бы «проба» гашиша. Хотя гашишем этот продукт и вовсе не являлся.

Кто именно из дембелей сообщил эти подробности, Гармонин не запомнил, а стол, в котором валяются протоколы с приведенными показаниями, сейчас из штаба тыла перевозят в выбитое Шефом у командарма здание, прилепившееся бочком к штабу армии.

Гарантии того, что протоколы при перевозке никто из стола не выбросил, нет никакой, а там, как сказал Гармонин, есть и показания о том, где и когда земляки видели Парнеева последний раз – после вечерней поверки девятнадцатого ноября восемьдесят седьмого года в ротной каптерке.

Парнеев с ними в этот вечер чаевничать почему-то не стал, а надел куртку и отправился, как им было сказано, в парк собирать долги.

Что он отправился в парк АЭР, железобетонно подтверждено обнаружением в этом парке трупа. Но что это следует из показаний друзей и земляков, Гармонин не подтвердил – видимо, не сказал им Парнеев, в какой из гарнизонных автопарков он собирается. А их в гарнизоне не меньше семи только вокруг аэродрома, восьмой в инженерном батальоне километрах в семи от аэродрома – на дальнем краю деревни Голобегово, девятый в спецчасти за аэродромом, а десятый, с техникой длительного хранения (попросту – «НЗ»), – прямо под окнами номеров гостиницы, в которых теперь ночует следственная бригада.

И во всех этих автопарках у Парнеева имелись коммерческие интересы.

Кажется странным: а чего это вдруг Жежко, Гребешков, Будаев, Кажоков и Омаров обо всем изложенном вообще дали показания?..

Могли ведь тупо отрицать какую-либо осведомленность о местонахождении Парнеева, и этого было бы достаточно, их ведь и допрашивал-то всего лишь юридически малограмотный дознаватель, хотя бы и такой дотошный, как Садиков.

Объяснить это можно только тем, что все они всё понимали.

Понимали, что Парнеев пропал не просто так.

Понимали, что заподозрить в причастности к его исчезновению могут их самих.

Понимали, что никому из их компании они доверять не могут.

Каждый понимал, что у него есть алиби – долгое чаепитие в каптерке Кажокова.

Потому и решили, то ли сговорившись, то ли каждый сам по себе, быть предельно откровенными, чтобы не возникло сомнений в их искренности и непричастности к исчезновению Парнеева.

Голова закипает от постоянных таких размышлений, так как любые предположения (а вернее, домыслы) о наличии у приятелей Парнеева каких-нибудь интересов, не совпавших с интересами Парнеева и побудивших к его убийству, ломаются о несомненное отсутствие в АЭР какого-либо оружия.

А тут еще перечитал бестолково состряпанный дознавателем протокол допрошенного уже во второй раз лейтенанта Палькова.

Третий допрос Палькова в планы не входит, а в голове еще крутится, что его показания в каких-то деталях, касающихся точного времени тех событий, о которых он сообщил на допросе, не соответствуют еще некоторым моментам, вытекающим из показаний кого-то из его подчиненных, не так давно допрошенных работающими по делу дознавателями.

Но перелопачивать папки с протоколами невмоготу, хотя рабочий день едва начался. Таковы особенности моих собственных мыслительных процессов – пока найду необходимый протокол, забуду ту несуразицу в показаниях, которая зацепила. Что-то сформулировать для записи тоже не получается, и даже не стыдно признаться, что просто лень взять бумагу и попытаться записать весь ход недавних размышлений.

А раз лень – так и сиди без толку, злись на себя на здоровье! А за окном набирает обороты весна, набухли почки, подсохли лужи, гарнизонные дамы выходят на крылечки штабов, сверкая коленками, уже не прикрытыми полами зимних пальто.

А ты продолжай, товарищ старший следователь, внутреннюю борьбу между собственным умственным несовершенством, ленью и весенними вожделениями.

Надо бы сосредоточиться хотя бы на каком-нибудь объективном основании, позволяющем во что бы то ни стало сузить круг подозреваемых.

Надо ограничить территорию поиска места убийства.

Надо найти тот автомат, который в ночь с девятнадцатого на двадцатое ноября восемьдесят седьмого года мог выстрелить очередью из двух патронов.

Некоторые основания для сужения круга подозреваемых есть. Но такие хлипкие!

Однако в дверь кабинета робко стучат.

Кто бы это мог быть?

– Войдите!

В дверной проем, заискивающе улыбаясь, просовывается юная чумазая рожица, за ней засаленные голубые погоны рядового.

– Мэханик-водий, рядовый Петрив!

– Входи, земляк. Что скажешь?

– Мэни хлопци казалы, що вы з прыводу Парнеева прыихалы, та шукаетэ, хто вбив його, ось я и прыйшов.

Слегка офигеваю.

– Так ты чего, с повинной явился, что ли?

– Та ни, вы подывыться, будь ласка, на цю шапку!

Петрив снимает с головы и кладет на стол явно великоватую ему форменную шапку. Засаленность головного убора красноречиво подтверждает воинскую специальность бойца.

– Ну и что я на ней должен увидеть?

– Та номер зсередыни.

На изнанке шапки желтеет вытравленная раствором хлорной извести надпись: «НД 4538761» – обычное для обмундирования воина срочной службы клеймение – серия и номер военного билета владельца вещевого имущества. На остальных предметах обмундирования оно наносится на кромку внутреннего нагрудного кармана и на внутреннюю сторону пояса брюк. На сапогах – по краю внутренней поверхности голенища.

– Ну и что это за номер?

– Так, може, буты Парнеэва.

– А коли це ты вывчив, якый у Парнеева був номер? – пытаюсь говорить на языке предков.

– Та я його номера не знаю, тилькы як його мертвым знайшлы в нашому автопарку, то мени хлопци сказалы, що вин без шапки був. А цю шапку я знайшов писля того, як Парнеев знык.

– Где нашел?

– На нашому КТП. Допомагав ремонтувати – скидав з даху сниг и в снигу знайшов.

– Когда?

– Та десь у сични, чи в лютому – писля Нового року.

– В январе-феврале, говоришь?

– Ну так! – подтверждает Петрив.

Что-то знакомое в номере. Ага – серия «НД», – такая же была в военном билете, с которым меня самого призывали, когда отец служил на полигоне в Астраханской области, то есть на территории Северо-Кавказского военного округа.

Атомград, из которого призывался в армию Парнеев, в том же округе.

Военного билета Парнеева в материалах дела об убийстве нет. В момент исчезновения Парнеева он находился в штабе базы, где в него должны были внести записи об увольнения Парнеева в запас. Потом военный билет приобщили к возбужденному Мокровым по указанию Чалдонова уголовному делу, которое так и не вернулось с изучения из прокуратуры округа. Где еще упоминается серия и номер военного билета? В учетно-послужной карточке! Там есть графа «К военному билету серии … № …».

– Сиди пока тут, – командую Петриву и отправляюсь в строевой отдел штаба базы.

Там мигом подбирают кучу старых штабных шпаргалок, в которых упоминаются серия и номер военного билета Парнеева. С указанными на шапке они совпадают!

– Еще раз повтори, где шапку нашел? – переспрашиваю Петрива, вернувшись в кабинет.

– На КТП. Капитан Латышев наказав зробити, щоб з даху на чергового не текло, колы сниг розтае. То ж мы на дах и полизлы. Там сниг було по колина. Я його став грабаркою вниз кыдаты, а хлопци рубероид класты. У снигу шапка и лыжавши. А в мене тоди шапка дуже погана була, то хлопци й сказалы, щоб я ось цю взяв соби. А вона така файна була – видформована як на дембель. Я соби тоди ничого не подумавши. Може, думавши, хто з дембилив глузував з когось.

– Вань, а когда ты шапку нашел, она чистая была? Кровь там, еще что-то?

– Та ни, трохы в мазути була, та я йии в карасыни помыв.

Вот это уже интересно! Место! Ох как место искать надо! Но где?

Кочегарка, мазутом отапливаемая, в гарнизоне всего одна. Остальные углем топятся. Автомобильной техники в гарнизоне не одна сотня единиц. Да автопарков, где она стоит, и мастерских, где ремонтируется, да стоянок, где масла разные пролиты, множество….

– Когда дембель-то у тебя, земляк?

– Да зараз, вже скоро – у травни.

– А ты знаешь, что дембель[43]твой в опасности?

Петрив молчит, виновато опустив очи – вот так влип!

– Чтоб дембель твой не накрылся, пожалуйста, никому не говори, что мне шапку принес. Понял?!

– Та вже!

– Ну а ты понимаешь, почему твой дембель в опасности?

– Та мабудь суду чекати прийдеться?

– Нет, мы до суда тебя держать здесь не будем. Тебя раньше грохнут!

До Вани наконец доходит, во что он вляпался с этой шапкой.

– То ж як хлопци дизнаються, що я тут був! А вы йим не кажыть!

– Мы не скажем, да ты придешь к ним без шапки – и что скажешь?

Ваня не отвечает.

– Ладно, сейчас что-нибудь придумаем.

Вызываю дежурного по части, выдаю ему распоряжение:

– Бойца этого на часик-другой закройте здесь в штабе где-нибудь, чтобы ваши красноармейцы не знали, что он у меня был. А пока он спрятанный будет сидеть, вызовите мне водителя, прикрепленного к следственной группе, – Горохова.

Минут через десять, когда Петрива спрятали в классе, появляется Горохов.

– Так, боец! Вы когда на летнюю форму одежды перейдете?

– Со дня на день, числа с двадцатого.

– Тогда найди у кого-нибудь из дембелей, которые увольняться в фуражках собираются, шапку зимнюю. Можешь?

– Да хоть мою возьмите. А зачем вам?

– Голова мерзнет в сыром кабинете. А впрочем… Ты же знаешь, кого тебе возить поручили?

– Следственную группу.

– Ну вот, нам пора проверить, проламывается череп прикладом, если на него шапка надета, или нет, – несу на радостях что в голову приходит.

– А на кого шапку-то наденете для испытания?

– А спросим у командира базы, кого ему меньше всего жалко, на того и наденем – на самого тупого, у кого кость в голове толще.

– Так вы лучше не командира базы, а меня спросите.

– Ну и на кого?

– На начпо[44]дивизии. Полковник Чугунов их зовут, – давясь, говорит Горохов и ржет, довольный дембельской шуткой.

– Ты, пацан, знай край, да не падай, – пытаюсь приструнить Горохова, так как еще незнаком с Чугуновым. – Беги за шапкой.

– Есть! Какого размера?

– Побольше!

Изымать у Петрива шапку вызываю Никиту. Мог бы сам, да почему-то лень. А толковый лейтенант еще стесняется перечить.

Он с энтузиазмом стряпает протокол допроса, постановление о выемке, протокол выемки, протокол осмотра шапки, к ним прилагает учетно-послужную карточку Парнеева с номером его военного билета, которую тоже осматривает, о чем составляет еще один протокол. Затем через Мокрова выдает команду Латышеву очистить автопарк аэродромной роты от личного состава. По пути в парк берет в штабе дивизии понятыми двух старых майоров, явно непричастных к убийству, и в их присутствии Ваня Петрив, уже в шапке, доставленной Гороховым, на территории автопарка показывает перед фотокамерой место на крыше КТП, где была обнаружена шапка Парнеева.

Заодно, чтобы с Украины не вызывали в суд на Дальний Восток, Ваня вспоминает, что шапку он нашел в присутствии вольнонаемного, то есть рабочего Советской армии – автослесаря и одновременно механика-водителя сдувной машины Латыпова. Тот подтверждает это на допросе, который Никита, чтобы в гарнизоне об этом не знали, проводит у Латыпова дома – в обшитой рубероидом и ржавой листовой жестью харамурэнской фанзе.

Говорю же – толковый лейтенант Никита!

Глава 9
Морок

Часу в восьмом одного из последних апрельских вечеров, когда штаб базы практически затих, на пороге склепа возникает Мокров.

– Не отвлекаю, Степан Саввич?

– Входите, входите, товарищ подполковник. Случилось чего? Какая живность в ближнем лесу сдохла, что вы к нам, а не мы к вам?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Контора – в органах военной прокуратуры обиходное название прокуратуры первичного (низового) звена, то есть прокуратуры гарнизона или объединения (армии, флотилии).

Вернуться

2

День ракетных войск и артиллерии. В этот день, 19 ноября 1942 года, ударом артиллерии Донского и Юго-Западного фронтов началось контрнаступление Красной армии под Сталинградом, завершившееся окружением 6-й германской армии гитлеровского фельдмаршала Паулюса и ознаменовавшее начало коренного перелома в Великой Отечественной войне советского народа против немецко-фашистских захватчиков.

Вернуться

3

ЧВС – обиходное сокращение названия должности: Заместитель Командующего, начальник политического управления – член военного совета армии. ЧВС – высшая должность политического руководителя (начальника всех заместителей командиров соединений, воинских частей и подразделений по политической части) в армиях (объединениях), военных округах, родах и видах войск. Выше только Заместитель Министра обороны – начальник Главного политического управления Советской Армии и Военно-Морского Флота. Дальше – ЦК и Генеральный секретарь ЦК КПСС.

Вернуться

4

ПНШ – помощник начальника штаба, как правило – начальник строевого отдела.

Вернуться

5

Служба АТС – служба авиационно-технического снабжения.

Вернуться

6

ЦРБ – центральная районная больница.

Вернуться

7

Военный дознаватель – в рассматриваемый период в армии (в т. ч. во Внутренних войсках МВД, в Пограничных войсках КГБ, но не в территориальных органах этих уважаемых ведомств) не предусмотренная никакими штатными расписаниями должность, к исполнению которой офицер привлекается решением командира воинской части (учреждения), если в этой части совершено преступление. В отличие от нынешнего положения, когда «дознание» – упрощенная форма уголовного судопроизводства по делам о преступлениях отдельных (не самых опасных) категорий, «дознание», производимое военным дознавателем до 2002 года – стадия расследования (первые 10 дней) после возбуждения уголовного дела о преступлении любой категории. По указанию военного прокурора дознаватели могли привлекаться и для участия в производстве следственных действий по уголовным делам о преступлениях, совершенных в других воинских частях, что оформлялось как «стажировка» при военной прокуратуре, которую в соответствии с Инструкцией органам дознания Вооруженных сил СССР, утвержденной приказом Министра обороны СССР, дознаватель проходил не менее одного раза в год в течение 10 дней, независимо от наличия уголовных дел в отношении военнослужащих своей воинской части.

Вернуться

8

ИАС – инженерно-авиационная служба, кроме обслуживания и ремонта авиационной техники обеспечивает снабжение летного и технического состава, соответственно летным и техническим обмундированием.

Вернуться

9

«Чморить», «чмырить», если верить В. И. Далю, изначально обозначало «чахнуть», «пребывать в нужде», «прозябать», постепенно этот глагол родил имя существительное, определяющее жалкого человека, находящегося в униженном угнетенном состоянии. В тюремном мире, склонном ко всякого рода тайным шифрам, слово «ЧМО» стали рассматривать, как аббревиатуру определения «Человек, Морально Опустившийся», что недалеко от изначального смысла, а в армейском обиходе «чмо» – пренебрежительное обозначение неопрятных, расхлябанных, малохольных, туповатых и т. п. военнослужащих и иногда расшифровывается как «чрезвычайно молодое общество», то есть просто молодые солдаты «чахнущие и пребывающие в нужде» до призыва очередных молодых воинов, что в основном соответствует толкованию В. И. Даля.

Вернуться

10

«Деды», «черпаки», «щеглы» и «духи» – в разных родах и видах войск, в разных округах существовали и существуют различные виды классификации военнослужащих срочной службы в зависимости от срока службы, первые полгода – салаги, салабоны, духи и т. д., второе полугодие – щеглы, молодые и т. д., третье полугодие – почти повсеместно – черпаки, поддедки, четвертое полугодие – деды, годки на флоте, а после издания приказа Министра обороны об увольнении в запас и призыве пополнения деды становятся «гражданами Советского Союза».

Вернуться

11

«Глухарь», он же «висяк», он же «тухляк» и т. п. – преступление, совершенное лицом, которое не установлено, то есть нераскрытое преступление (из профессионального жаргона прокуроров, следователей и оперативных работников).

Вернуться

12

«Однокашник Ильича» – см. стр. 25.

Вернуться

13

ЧП – чрезвычайное происшествие, само собой.

Вернуться

14

ЕДВ – единовременное денежное вознаграждение по итогам работы за год. Выплачивается военнослужащим по усмотрению командования при отсутствии упущений по службе в размере двух окладов денежного содержания военнослужащего или меньше, если упущения имели место.

Вернуться

15

Авиаторы суеверны не меньше моряков. Как у флотских не принято плевать за борт или на палубу, так и в авиации заведено по нужде на стоянке ходить за хвостовое оперение самолета, не плевать и не чертыхаться перед винтами, под крылом и т. д.

Вернуться

16

КДП – контрольно-диспетчерский пункт на аэродроме.

Вернуться

17

Командующие начинаются с объединений. В существующей военной терминологии (кроме флота): воинская часть – отдельная рота, отдельный батальон, полк, учреждение, штаб бригады, дивизии и структурные подразделения штабов армии, округа и выше; соединение – бригада, дивизия, корпус; объединение – армия общевойсковая, воздушная, танковая, ракетная. Там, где структура меньше, чем армия, главенствуют командиры, а не командующие.

Вернуться

18

Коробочка – картонный ящик из-под какой-нибудь бакалеи, с некоторым количеством закуски из авиационной столовой, а также фруктовых соков и чего покрепче, чтобы эту закуску запивать.

Вернуться

19

Транспортные самолеты Ан-26 шутливо именовали «салон-гараж», так как в грузовом отсеке (примерно две трети фюзеляжа) – «гараже» – чаще всего перевозились персональные автомашины начальников, пассажиров «салона».

Вернуться

20

Важняк – следователь по особо важным делам. Такие должности есть в прокуратурах военных округов, областей, республик, краев, в следственных подразделениях Генеральной прокуратуры и центральных аппаратов правоохранительных органов.

Вернуться

21

«Эгоистами» из-за того, что слушать коллективно их не получалось, в те годы именовали появившиеся портативные стереосистемы, совмещавшие, как правило, кассетный магнитофон и радиоприемник.

Вернуться

22

Аэродромно-эксплуатационная рота (далее для краткости аэродромная рота или АЭР) – подразделение авиационно-технической базы, которое обеспечивает исправность поверхности (покрытия) и готовность к использованию взлетно-посадочной полосы и иной дорожной инфраструктуры аэродрома.

Вернуться

23

К слову, позже выяснили, что в Уставе внутренней службы про дежурного по роте после слов «дежурный обязан» насчитывается аж пятнадцать абзацев, про дежурного по парку всего лишь четырнадцать, а обязанности лиц, назначаемых в оцепление, вообще нигде не написаны.

Вернуться

24

ГВП – Главная военная прокуратура. В описываемые времена, в силу неполноты правового регулирования, фактически выполняла в отношении военных прокуратур все функции Генеральной прокуратуры СССР, кроме продления сроков предварительного следствия и содержания под стражей обвиняемых на срок свыше 12 месяцев, что являлось прерогативой Генерального прокурора СССР.

Вернуться

25

Шаблонный текст информационного письма об успешном раскрытии какого-либо преступления (в данном случае убийства) или приказа о поощрении раскрывших его прокурорско-следственных работников.

Вернуться

26

Служебная карточка – предусмотренный Дисциплинарным уставом Вооруженных сил документ, в который на лицевую сторону вносятся записи о примененных к поименованному в карточке военнослужащему поощрениях, а на оборотную сторону – записи о взысканиях, которым этого военнослужащего подвергает командование. Записям о взысканиях и поощрениях предшествует указание на то, за какие конкретные действия военнослужащий поощрен или подвергнут взысканию. Служебные карточки солдат и сержантов срочной службы ведутся командирами подразделений и хранятся у них, а карточки офицеров и прапорщиков – в штабах воинских частей.

Вернуться

27

В те времена возбудить уголовное дело было проще. Это мог сделать следователь как бы «без согласия» своего прокурора. Это самое «согласие» тогда выражалось в том, что за подписью прокурора вышестоящему прокурору направлялось донесение, которое и содержало данные, отражавшиеся в статистической отчетности. У коллег в милиции и территориальных (не военных) органах прокуратуры наряду со спецдонесениями заполнялись и выставлялись статистические карточки, до которых военная прокуратура «доросла» лишь в середине 90-х годов прошлого века.

Вернуться

28

«Шпага» (из авиационного сленга) – спиртоводяная смесь, содержащая до 50 % технического этилового спирта, используемая в авиационной технике, как правило, для охлаждения электронного оборудования. У моряков подобная жидкость именуется «шило», в авиации противовоздушной обороны, где долго основными самолетами были МИГи – «МАССАНДРА» (Микоян Артём Славный Сын Армянского Народа Дарит Радость Авиаторам). И то и другое – предмет систематического разворовывания летным и инженерно-техническим составом.

Вернуться

29

КПП – контрольно-пропускной пункт, в просторечии – проходная. Обычно в армии встроенная в ограждение будка с помещением дежурного, бюро пропусков, комнатой отдыха для лиц наряда по КПП и шлагбаум или ворота.

Вернуться

30

Пара – традиционная единица исчисления учебного времени: два академических (по 45 минут) часа.

Вернуться

31

«Феномен Виноградова». Копоть, образующаяся в результате сгорания капсюля и пороха, откладывается вокруг входного отверстия и занимает участок округлой или овальной формы различных размеров. Кроме того, копоть не только откладывается на поверхности тканей, но и внедряется в их толщу. Иногда отложения копоти в окружности входного отверстия могут наблюдаться и при выстрелах с дальней дистанции. В таких случаях отложение копоти происходит на втором слое одежды или на коже, что и считается феноменальным.

Вернуться

32

Гашиш – смолистое вещество, экстракт ТГК (тетрагидроканнабинол), а не прессованная растительная масса из конопляной (растение каннабис) пыльцы.

Вернуться

33

АТБ – авиационно-техническая база. В зависимости от масштабов – отдельный батальон (ОБАТО или база второго разряда) или полк (база первого разряда) авиационно-технического обслуживания (АТО). Как правило, ОБАТО обслуживает отдельно дислоцированный авиаполк, а полк АТО – авиадивизию, полки которой базируются на один аэродром.

Вернуться

34

Непроливашка – тип чернильниц, которые школьники годов до 70-х ХХ века носили с собой в школу в мешочках-кисетах. Чернила заливались дома или в классе из «дежурной» бутылки так, чтобы поверхность их в чернильнице была ниже направленной внутрь горловины – тогда при наклоне или опрокидывании чернильницы они не выплескивались.

Вернуться

35

«Палка» – не то, что некоторые подумали в силу испорченности, а обиходное название учтенного за воинской частью преступления. Произошло от вертикальной отметки – цифры «1» в таблице статистической отчетности о совершенных преступлениях.

Вернуться

36

«… или подумает кто, что мы напились» – фраза по мотивам старинного армейского анекдота, в котором разговор офицеров о работе расценивается как доказательство их опьянения.

Вернуться

37

Это не о «лишних людях в произведениях Пушкина и Лермонтова», а из анекдота. «Сидят две бабки на завалинке, а мимо них один красноармеец другого конвоирует. Бабки это обсуждают: – Слышь, подруга, а куда это он его повел? – Да на расстрел. – А за что? – Да лишний оказался».

Вернуться

38

РОВД – районный отдел внутренних дел.

Вернуться

39

Простейший физиологический раствор – 0,9-процентный водный раствор хлорида натрия, то есть поваренной соли.

Вернуться

40

Новосибирские и Минские курсы – школы КГБ СССР №№ 311 и 302, где на базе основного высшего, в том числе военного образования в течение одиннадцати месяцев (позже – полутора лет) готовили оперативный состав территориальных органов и особых отделов контрразведки КГБ СССР.

Вернуться

41

РЭБ – радиоэлектронная борьба.

Вернуться

42

Здесь Уточкин переносит на контрразведчиков расшифровку не относящейся к ним аббревиатуры «МВД». Для кого-то МВД обозначает «Министерство внутренних дел», а для кого-то – «Малограмотные внуки Дзержинского».

Вернуться

43

Дембель в данном тексте упоминается около сорока раз. Это просторечное слово, сокращение от демобилизации (сокращение Вооруженных сил государства – перевод их с военного на мирное положение). Этим словом со времен Великой Отечественной войны народ ошибочно называет день массового увольнения военнослужащих в запас Вооруженных сил. Для воинов срочной службы, да и для остальных военных дембель – явление почти мистическое, и отношение к нему трепетное. Бойцы считают дни до дембеля, как заключенные до дня освобождения. Для офицера дембель – начало новой жизни, сильно отличной от службы, которая не всегда лучше, чем до дембеля. Тема дембеля неисчерпаема. Дембелем в армии, кроме дня увольнения и бойца последнего периода службы, могут назвать приблудного пса, которого подкармливает караул, кота, прижившегося в солдатской столовой, фуражного мерина или хряка-производителя на подсобном хозяйстве и т. п. Зачастую дембель связан с определенными неформальными ритуалами, типа обратного отсчета дней до увольнения в запас, празднования «ста дней до приказа», оформления дембельского альбома и оборудования дембельского обмундирования дополнительными аксессуарами и атрибутами. Культ дембеля нашел отражение к кино, музыкальном творчестве и литературе. Сам день увольнения отмечается раздариванием сигарет остающимся продолжать службу, отказом от пайки масла и сахара в столовой в пользу первогодков и т. п. Все это в лучшем случае.

Вернуться

44

Начпо – начальник политического отдела.

Вернуться