Татьяна и Дмитрий Зимины
Сукины дети – 3. Круги на воде

Глава 1

На кладбище было тихо. Зыбкий, как призрачный туман рассвет едва окрасил небесную кромку в цвет брюха снулого лосося.

К моим ногам неслышно упал кленовый лист, охристо-желтый из-за первых заморозков. Узорчатый край его неспешно поедал толстый зелёный червяк.

Пахло прелью, осенними сумерками и разрытой могилой.

Положив букетик багровых осенних астр к каменному изголовью, я ещё раз перечёл надпись.

"Стрельников Александр Николаевич. Одна тысяча девятьсот девяносто пятый, Две тысячи…"

И больше ничего. Только пустая, приятная на ощупь шероховатость серого базальта.

Впрочем, если бы меня спросили, какую эпитафию я хотел бы видеть на своём надгробии, я бы затруднился.

Наплюй, – советовал Алекс. – Я вот тоже долго не знал, что бы такого написать на своей могиле. К счастью, обошлось без меня – люди добрые постарались…

Отвернувшись, я неспешно побрёл по узкой тропинке. Шагов слышно не было – их скрадывали опавшие листья.

Хорошо, что Алекс похоронил меня именно здесь, под присмотром у Гиллеля, – думал я. – Можно приходить, издалека любоваться на Мириам… Близко я к своей бывшей девушке не подходил. Боялся.

Успел уклониться только потому, что было необычайно тихо, и любой посторонний шорох в неподвижном воздухе был прекрасно слышен. Даже шелест летящего оружия.

Отступив в сторону, я вынул из воздуха метательный нож. Осмотрел лезвие. Так и есть: смесь чесночной эссенции и нитрата серебра. Если бы на моём месте был банальный упырь, одна эманация этой взрывной смеси свалила бы его в жутких корчах.

Усмехнувшись, я высунул язык и демонстративно слизнул с лезвия пахучую каплю. Язык обожгло – словно я прижался данным органом к раскалённой сковороде. Разумеется, виду я не показал. Был вознагражден едва слышным вздохом разочарования, и быстро удаляющимся топотом.

Очередной соискатель премии "Ван Хельсинг года"посчитал за благо ретироваться, так и не встретившись с потенциальной жертвой лицом к лицу.

Так и подмывало вылезти у соискателя перед носом из свежей могилы, приготовленной заботливым сторожем для нового постояльца, и негромко так, с расстановкой сказать: "Бу"…

Но я выше этого.

А если честно, просто надоело. Как и предрекал Алекс, после Московских событий наше агентство, и меня в частности, просто затопил шквал покушений.

Колдуны, маги, охотники на вампиров и вампиры-косплейщики, с картофельными клыками, с красными линзами в глазах… Все они хотели мою голову в свою коллекцию.

Потому что не верили. Потому что думали: я – такой же, как они недоросль, которому по случаю выпала хорошая реклама. Многие, разочаровавшись при первом же нападении, отходили в сторону. Некоторые пытались еще пару раз – и тоже исчезали.

Но были другие. Те, что с восторгом приняли мою вторую сущность, и теперь хотели – настаивали – чтобы я сделал их такими же.

– Откуда они узнают? – спрашивал я Алекса за утренним кофе. – Мне казалось, наш мирок довольно замкнут и не склонен к разглашению своих тайн…

Алекс только хохотал, ворошил мои белые волосы, будто я пацан, пришедший к папуле за утешением, и шелестел листами газеты.

Вот приду домой, – рассуждал я. – И прямо так с порога и скажу: надоело.

Вопреки ожиданиям, в столовой Алекса не было. Как не было и на кухне, где гремела джезвами хмурая с утра Антигона.

– На заднем дворе поищи, – бросила она через плечо на мой вопрос, где искать шефа. – Он там уток кормит.

Давно положив себе за правило ничему не удивляться, я пошел на задний двор.

Фонтан, розы и стриженые из хвои скульптуры были в саду, с парадного. С другой стороны, там, куда к мусорным бакам вела каменная, скользкая по зиме дорожка, были гараж, чёрный вход в арсенал и пруд.

Точнее, раньше это была выгребная яма, но Алекс счёл, что лицезрение помойки мешает вкушению утренней сигареты, и переделал её в пруд. Золотых карпов там не водилось, зато водились осока, густая, как овсяная каша, ряска и крупные, коричневатые с прозеленью лягухи.

В данный момент со стороны пруда доносились громкий плеск и придушенный голос.

– Пощадите, Алесан Сергеич, не виноватый я, век воли не видать.

Я потихоньку пошел за изгородью из бирючины, чтобы подсмотреть.

В пруду плавал мальчишка. Ну как плавал? Бултыхался на самом глубоком – полтора метра – месте, весь в тине, ряске, с синими губами и с такими же синими, тощими костистыми лапками.

Когда мальчишка пытался приблизиться к берегу, Алекс равнодушно выставлял перед его лицом острие шпаги, вынуждая отступить "на глубину".

Говоря "мальчишка", я немного преувеличиваю. Лет ему было восемнадцать-двадцать, может, больше. Просто из-за облепленной чёрными мокрыми волосами головы, от чего уши казались оттопыренными, а нос заострившимся – он казался моложе.

Плавал гость прямо в одежде, тяжелом твидовом пальто и ботинках. Я видел каблуки, когда он особенно ретиво взбрыкивал ногами. Концы длинного вязаного шарфа элегично плыли по воде.

Гость предпринял отчаянную попытку выбраться – Алекс вновь несильно ткнул его кончиком шпаги. Вода окрасилась бурым.

Парня мне было жалко. Вода по осеннему времени в пруду ледяная, тиной воняет мерзко. К тому же, в иле на дне водятся пиявки… Почуяв вкус крови, они уже мелькали чёрными кожистыми молниями вокруг небольших ранок.

Пиявок Алекс специально привёз из Конго. Были они толстые, зубастые и очень прожорливые.

Протиснувшись сквозь изгородь, я подошел к пруду.

– Доброе утро.

Я поздоровался сразу с обоими, с Алексом и пловцом. Шеф только поднял одну бровь, как бы вопрошая: А доброе ли?..

Парень заискивающе улыбнулся. Я присмотрелся к бледному лицу с синими губами.

– Кажется, мы уже встречались, – сказал я вежливо. – Ллигур, я не ошибся? Ученик чародея Асмодея.

– Точно, – зубы пловца отбивали громкую дробь. – На вечеринке в честь дня рождения Иды Геркулановны!.. Вы были с очень интересной дамой… Мы с вами тогда хорошо поболтали об особенностях охоты на упырей.

– А вот теперь ты решил поохотиться на меня, – я широко улыбнулся.

– Н-ничего личного, – просипел пловец.

– Только бизнес, я прекрасно понимаю. Что ж, – я светски шаркнул ножкой. – Не смею задерживать. Останетесь в живых – пишите в твитер…

Я знал, что Алекс его не убьёт. Погоняет, покормит голодающих по осеннему времени пиявок – и отпустит от греха.

На кухне меня окутали запахи свежесваренного кофе, топлёных сливок и горячих булочек. Прикрыв глаза, я секунду постоял, наслаждаясь этим ощущением. Словно ничего и не было. Словно и нет могилы с моим именем на старом еврейском кладбище…

Антигона читала газету. Сегодня она была в ярком розовом свитерке, бледно-голубых джинсах и с новой причёской: вместо обычной гули на макушке, волосы её были заплетены в множество плотно прижатых к голове косичек. На макушке косички топорщились расплетёнными кончиками, отчего затылок её был похож на ядрёную ярко-рыжую луковицу.

"Ведомости"– прочёл я название, когда шел к своему табурету. Буква "е"была заменена на старинную "ять", а шрифт набран крупно, чёрными буквами по сероватой бумаге.

Устроившись поудобнее, я издал душераздирающий вздох. Антигона, поняв намёк, отложила сухо шелестящие листы, прошла к холодильнику, достала трёхлитровую банку с густой и чёрной, как смола, жижей. Опрокинула край над белой фарфоровой чашкой, и когда та наполнилась, открыла дверцу микроволновки.

– А можно холодной? – спросил я без всякой надежды.

– Отец Прохор велели греть.

Звенькнул сигнал и чашка с тёплой свиной кровью встала передо мной, как свершившийся факт.

Я невольно вдохнул аромат и содрогнулся. Кровь – чёрная, густая, с мелкой пеной пузырьков, одновременно внушала отвращение и трепет удовольствия.

– Давай, – подстегнула Антигона. – Глоточек – за маму, глоточек – за папу, глоточек – за дядю Алекса…

Зажмурившись, затаив дыхание, я выпил её, как лекарство. Привычно подавил рвотный спазм, взял протянутую Антигоной сигарету, закурил…

По жилам расходилось тепло. Где-то внутри, в животе, разжался стальной капкан, выпустив мой желудок на свободу.

Я чувствовал, как на бледную кожу лица возвращаются краски, как в ямке над ключицей вновь начинает биться пульс…

– Ну вот, – Антигона забрала чашку и пошла к раковине сполоснуть. – Хоть на человека стал похож. А то шалается по ночам, как голодный вурдалак. Не зря они на тебя охотятся…

– Зачем они так со мной, а?

Дым сигареты был горьким и вкусным. Единственное оставшееся мне человеческое удовольствие…

– Что я им такого сделал? Ведь мы на одной стороне!..

– А ты их бесишь, – доходчиво пояснила Антигона, вновь берясь за газету.

– Я же не виноват, что стал… Таким.

– Вот именно, – вредная девчонка усиленно делала вид, что читает.

– Не понял.

Вздохнув, она опустила газету.

– Знаешь, что бы они отдали за то, чтобы оказаться на твоём месте?

– В "Петербургских тайнах"? На побегушках у Алекса?..

– Ты знаешь, о чём я, – ресницы у Антигоны сегодня были выкрашены зелёной тушью. Это её ничуть не портило, и даже придавало глазам загадочной глубины. – Любой из них отдал бы всё за то, чтобы получить твою силу. И кстати: это вполне себе возможно, если удасться тебя кокнуть. А ты ещё и кровь пить не хочешь…

– Но я же пью!..

– "Но я же пью…"– кривляясь, передразнила девчонка. – Одну чашку, через два дня на третий. А должен – каждый день, утром и вечером, как часы.

– Часы не пьют кровь, – привычно поддел я. Антигона молча закатила глаза.

Эта пикировка уже вошла в привычку. Для меня она была, как хорошая горчица к бутеру с ветчиной. Ни того, ни другого попробовать я уже не мог, так что яд, изливаемый вредной девчонкой, оставался единственной моей приправой.

– Солнце, солнце, загляни в оконце… – в кухню влетел весёлый, как жаворонок, Алекс. – Если кто не понял, то солнце – это я.

Выхватив у Антигоны газету, шеф упал в кресло.

– Звезда моя, а где кофе? – вопросил он тоном посетителя кафешки, второй час дожидающегося своей очереди.

– Газетку подвиньте, – неласковым тоном посоветовала звезда.

Алекс приподнял газету. На столике рядом с ним исходила сивушным паром полувёдерная кружка – шеф пил только "по-ирландски".

Приподняв бровь в знак благодарности, он углубился в чтение.

– Вот послушайте, – изрёк он через минуту. – В детском лагере отдыха "Свинья копилка"мальчик Петя вывел настоящего василиска.

– Брехня, – фыркнула Антигона. – Я тоже пыталась, в детстве. Только яйца протухли, а мне влетело за порчу продуктов.

По справочнику Геродота, василиск рождается из яйца, высиженного петухом, так что технически Антигона была права. Только Геродот почему-то не уточняет, что яйцо должно быть змеиным, а высиживать его должен петух непременно чёрной масти с красными шпорами…

– Василиск выбрался из клетки и закаменил половину лагеря, – продолжил читать заметку Алекс. – А потом сбёг в лес, и теперь терроризирует близлежащие деревни.

– Местность, поди, выставку народного творчества напоминает, – хихикнула Антигона. – Сплошь статуи в интересных позах.

– Интересно, как объясняют данный феномен официальные власти? – спросил я.

Алекс пробежал несколько строчек.

– Говорят, заморозки в той губернии необычайно крепкие да ранние. Даже туристы стали приезжать: полюбоваться на ледяные скульптуры. Особенной популярностью пользуется композиция "мальчик с писающей собачкой", и монументальный диптих "Тёща, гоняющая зятя коромыслом".

Мы с Антигоной грохнули.

– Шеф, вы не шутите? – спросил я, вытирая слёзы. – Это же театр абсурда какой-то.

– Весь мир – театр, – хладнокровно пожал плечами Алекс и принялся читать дальше. – В Уральской области объявился шатун.

– Это медведь такой? – наивно спросил я.

– Шатун – это маньяк такой, – тихо пояснила Антигона. От веселья в её зелёных глазах не осталось и следа. – Потому что шатается где ни попадя, и мочит всех подряд.

– Шатуна застрелил фермер Селиванов, из своего фамильного дробовика, – читал Алекс. – Маньяк забрался к нему в курятник, погреться. Холодно нынче на Урале, по ночам снежок сыплет. Фермер Селиванов принял маньяка за хорька, который второй год невозбранно душил его лучших несушек. И пристрелил. Испугался, вызвал полицию, которая и опознала в хорьке страшного шатуна, за которым на тот момент числилось семнадцать убийств… Фермеру вручили премию в виде новенького молокодоильного аппарата. Аппарат замечателен тем, что во время дойки играет Штрауса и сам чешет коровам спину, от чего удои необыкновенно растут.

– Об этом тоже в газете написано? – осторожно спросил я.

– А то как же, – кивнул шеф. – Вот, ещё послушайте…

В этот момент раздался звон разбитого стекла и в кухню влетел бумажный пакет. Плюхнувшись на стол, он взорвался, извергая мелкую коричневатую пыльцу.

По привычке затаив дыхание, я схватил Антигону и швырнул её в направлении двери. Сам развернулся к Алексу, готовясь проделать ту же процедуру с шефом.

Я испугался. Вспомнил газовые атаки в Сирии, когда террористы подбрасывали баллоны с зарином… Понятно, что газ в пакете не удержишь, но сработал рефлекс. Это вполне могут быть бациллы сибирской язвы, или ещё какая дрянь.

– Вы успели вдохнуть, шеф? – я всё пытался сковырнуть его из кресла, подхватить на плечо и вытащить из зараженного помещения. – Надо звонить Котову, пусть высылает неотложку.

– Сашхен, это чеснок.

– Тесты сделают быстро. Можно будет задушить симптомы в зародыше… Чего?

– Это чеснок, мон шер. Чувствуешь запах?

Антигона, к счастью, не пострадавшая от моего броска, макнула палец в коричневатую пыльцу и лизнула подушечку.

– Ну да, – подтвердила она. – Сушеный чеснок с солью. Приправа "Вайна", двадцать копеек за пакет. Адиёты, – обругала она незадачливых террористов. – Это ж сколько приправы извели! Пылесось теперь…

Я посмотрел на шефа. Утренний халат его был весь обсыпан пыльцой, так же как и могучая курчавая грудь, и волосы на голове.

– Сколько ещё это будет продолжаться, а?

Нет, я вовсе не против хорошей драки. Не против подлого нападения из-за угла, метания ножей, снайперской стрельбы с ближайшей крыши… Все эти милые приколы заставляют держаться в тонусе.

Но вот такие подлянки терпеть не могу. Сегодня – пакет с сушеным чесноком, вчера – бочка святой воды на голову… Ковёр в прихожей, между прочим, до сих пор не просох!

– Это ещё даже не цветочки, – поднявшись, шеф осторожно отряхивался от чеснока. – Афина! – крикнул он в офис. – Принеси мне другой халат! Пахну, как цыплёнок табака, честное слово…

– Афина с Амальтеей в отпуске, – сообщила Антигона. – Загорают на Кипре.

– Какой отпуск? – шеф грозно свёл брови к переносице. – Кто отпустил?..

Шеф снял халат – под ним обнаружилась белоснежная крахмальная батистовая рубашка – и скомкав его, бросил на пол. Антигона безропотно подобрала ворох шелковой ткани и положила на табурет.

– Вы же и отпустили, помните? Третьего дня. Путёвки на две недели с круизом по Средиземному морю. Амальтея все уши вам прожужжала про этот круиз, вы и оплатили.

Было видно, что шеф всё прекрасно помнит. Разыгрывать из себя тирана и самодура ему просто нравилось.

Антигона зашумела пылесосом и мы с шефом убрались на крыльцо. Закурили.

Взгляд мой невольно блуждал по кустам сирени, по изгороди, искал следы на посыпанных белым песком дорожках…

– Чесночную бомбу наверняка принёс дрон, – уловив мои мысли, изрёк шеф. – Много их нынче развелось, дроновладельцев.

– Да знаю я, – выдохнув дым, я щелчком отправил окурок в урну. – Просто достало всё.

– Так и хочется зарезать кого-нибудь? – посочувствовал шеф.

– А потом цветочков на могилку отнести… – мечтательно добавил я.

– Может, нам тоже в отпуск махнуть?

Я вскинул полные надежды глаза на шефа. Мысль об отпуске показалась мне свежей, как слеза девственницы. Так и чудилось: жаркое южное солнце, плеск волн, горячие, исходящие соком шашлыки, а над ними – горбатые смуглые носы с чёрной щёткой усов. И кепки.Здоровенные, как аэродромы и клетчатые, как шотландский тартан…

В отпуск я ездил только в детстве, с родителями. Смутно припоминался длинный Ялтинский пляж, яркие зонтики продавцов хачапури и мороженого, а в волнах у берега – дохлый дельфин.

– Не знаю, шеф, – я поёжился. – Купаться-то уже холодно…

– А кто говорит про купание? Ты такое слово – рыбалка, знаешь? А сходить по грибы? Сопливенькие крепенькие маслята. И боровички. С маслицем, под водочку… А уха? Тройная, а?

У меня засосало под ложечкой, а перед глазами замаячила очередная чашка тёплой свиной крови.

– Не, шеф, спасибо. Я лучше здесь. Что может быть лучше Питерской осени?

– Да всё, что угодно, – Алекс горячился. – Всё, что угодно может быть лучше затяжной, промозглой, туманной, сырой и дождливой Питерской осени. И ты не забывай, кадет: святая вода, чесночные бомбы – это только затравка. Настоящего пороху ты ещё не нюхал. Пока что колдуны посылают учеников – прощупать плацдарм, очертить, так сказать, границы невозможного. А вот когда в бой пойдут старички… Ты, кстати сказать, тренировался? Боевая магия сама себя не освоит.

Переключение темы с отпуска на учёбу мне не понравилось.

– Да пытался я, шеф. Честно пытался. Не получается. Не поэт я. Талантом не вышел.

– Умом ты не вышел, мон шер, а не талантом, – мягко пожурил шеф. – Видно, когда Господь раздавал мозги, ты стоял в другой очереди.

– Вот только не надо тырить афоризмы у классиков, – запальчиво возразил я.

– А почему нет, если подходит по случаю? Свои-то мне сочинять нельзя…

Я сдулся. Опустился на ступеньку, потёр ладонями щёки… Кожа казалась чужой и холодной.

– Ну не умею я стихи писать, – вышло неуверенно и жалобно, но мне уже было всё равно. – По сравнению с вами – графоманство, помноженное на неграмотность.

– Эк ты хватил, мон шер, – фыркнул Алекс и тоже сел на ступеньку. – Со мной. Сокол кречету не товарищ.

– Не только с вами, шеф. С кем угодно. Лучше я драться буду. Или ещё что…

– Да пойми ты, чудак-человек. Сила у тебя УЖЕ есть. И надо учиться ею владеть. Я знаю только один способ. Хочешь учиться по-другому – значит, нам с тобой не по пути.

Я выпучился на шефа в чрезвычайном удивлении. Мысль о том, что мы можем расстаться, даже не приходила мне в голову.

– Не пучься. Есть, конечно есть и другие способы овладеть силой. Но это – не ко мне, понимаешь? Вот, например, спецбаза под Соловцом. Попросишь майора Котова, он составит протекцию…

– Я буду учиться только у вас.

После небольшой паузы Алекс кивнул.

– Тогда перестань выпендриваться, кадет, и принимайся за учёбу. Количество рано или поздно перейдёт в качество, а пока…

– Молиться, чтобы меня не убили?

– Ехать в отпуск, мон шер, ехать в отпуск. Собирайся. Агентство закрывается за недостатком сотрудников.

– А Антигона?

– Неужели ты бросишь бедную девочку одну, наедине с ордами ошалевших клиентов, жаждущих экскурсий по музеям и ночных прогулок на пароходах?

– Вы правы. Не стоит столь жестоко поступать с наивными туристами. Значит, едем втроём? А куда?..

– Есть пара идей.

И шеф умчался в дом. Видимо, заказывать билеты и выбирать туры. А я остался на крылечке. Смотрел в хмурое питерское небушко и гадал: где бы раздобыть плавки…

Глава 2

…Ладога? – спрашивал я на следующий день, стоя возле гаража. Чувствовал я себя дурак-дураком.

Вчерашний день был потрачен, как мне казалось, с толком: купил через интернет маску с трубкой, хорошие ласты, несколько пар плавок, купальное полотенце, солнечные очки…

А нужно было: спрей от комаров, удочки, брезентовую ветровку и резиновые сапоги. Кстати, хороший вопрос: а что будет, если меня покусают комары?.. Они тоже станут стригоями? Или просто передохнут…

Я только сейчас заметил, что Алекс с Антигоной выглядят как-то не так. Алекс щеголял камуфляжной курткой и охотничьей кепкой, Антигона – громадным, не по росту, рюкзаком на карбоновой раме… На их фоне моя гавайка в яркие маки и шорты смотрелись дико, и я бы даже сказал, неэтично.

– Не ссы, я тебе тоже всё купила, – упихивая в багажник Хама объёмистый рюкзак, утешила Антигона. – Шеф так и сказал, что ты не врубишься.

– Ну прямо родная мамочка, – буркнул я.

– А кому щас легко? – философски вздохнула девчонка и пошла к водительскому месту.

Была она маленькая, мне по грудь, тощая, что твоя жердь, с веснушками, покрывающими всю площадь детского, почти не сформировавшегося тела.

Нет, целиком я его не видел. В смысле – Антигонино тело… Просто все, доступные для обозрения места, были у неё конопатыми.

Её конопушки не были похожи на благородную золотую россыпь, покрывающую молочную кожу Мириам. Антигона была словно обрызгана из краскопульта, щедро, с размахом. Мне очень нравилось.

Алекс устроился сзади, на широком, как диван, сиденье. Подложив под голову свёрнутую ветровку, он прикрыл глаза, и пробормотав: – Разбудите, когда будем на месте… – захрапел.

– Куда едем-то? – спросил я, устраиваясь рядом.

В багажнике Хама я заметил несколько футляров из жесткой кордуры, и теперь гадал, что там: удочки, или ружья.

– На дальний край Ладожского озера, – охотно пояснила Антигона. За рулём Хама она смотрелась почти комично: мелкая козявка на широком сиденье, и чтобы смотреть на дорогу, ей приходилось вытягивать шею. – Там у нас дачка.

– Дачка?

– Имение покойного батюшки Александра Сергеевича. Деревня в полтораста душ и господский терем.

– Так господин Голем ещё и рабовладелец?

– Но-но, – Антигона ловко закурила одной рукой и выпустила дым в окошко. – Крепостное право у нас давно отменили. А люди там живут особенные – те, кому в городах и современных коттеджных посёлках не нравится. Впрочем, сам увидишь.

Вопреки давней моей нелюбви спать в автомобилях, я уснул. Причём так крепко, как давно уже не спал.

Наверное, сказывалось само ощущение дороги, перемены места – в городе я привык, что нападения можно ожидать в любой миг, хоть бы и в собственной постели. Почему-то казалось, что сейчас, в данный момент, никто не знает, где мы.

Чувство было приятным. Почти как в детстве, когда я, играя в "крепость", прятался под столом в гостиной, скрывшись ото всех за широкой бахромой бархатной скатерти…

Проснувшись увидел, что дорога стала совсем узкой, а по краям её, как безмолвные часовые, выстроились синие ели. Свет заходящего солнца мелькал сквозь ветки, расчерчивая серый от старости асфальт на белые и чёрные полосы.

– Не устала? – спросил я Антигону. По пустой дороге девчонка гнала под сто двадцать, на пределе Хамовых мощностей.

– Почти добрались, – откликнулась она. – Не парься, всё путём. Я привыкла.

Опустив стекло, я вдохнул холодного воздуху. В хвойных лесах совершенно особенный воздух. Пахнет он сыростью, но не гнилой, болотной, а свежей, родниковой. Хвоей пахнет, поздней земляникой, коричневыми шляпками боровиков и смородиновым листом.

А ещё волчьей шерстью и мускусом.

Волосы на загривке поднялись дыбом. Слишком хорошо я помнил этот запах, терпкий, агрессивный, по-своему, притягательный.

Мнились в нём быстрые тени с острыми зубами, безумный, до полного изнеможения, бег, и конечно же, кровь – куда ж без неё?

Прикрыв глаза, я представил, как зубы входят в мягкую плоть, как на язык попадают первые тёплые капли…

– Шурка, очнись, Шурка! – я почувствовал, как меня бьют по щеке.

– Ты чего дерёшься?

Антигона сидела вцепившись в рулевое колесо, бледная, даже веснушки пропали. На меня она не смотрела.

– А ты зубом не цыкай, так я и драться не буду, – рявкнула она и крутанула руль, чтобы объехать выбоину.

– Зубом?

Она молча повернула ко мне зеркало заднего вида, и я отшатнулся.

В зеркале был не я. Во всяком случае, существо, которое в нём отражалось, со мной имело сходство лишь отдалённое.

Белые волосы, давно не стриженные, разметались по плечам, обрамляя белый же, туго обтянутый кожей лик. Глаза запали, став двумя тёмными, с рваными краями дырами, губы слились с бледной кожей… Неприятней всего были синие, выступившие по всему лицу, вены. Словно наведённая синей тушью карта рек.

Махнув рукой, я отвернул зеркало от себя и насупился. За окном мелькали всё те же ели.

– О чём ты думал?.. – спросила Антигона.

– О волках, – простодушно ответил я.

– Кровь, дурак! Ты должен был выпить крови перед тем, как ехать!

– Извини, я забыл, – сказал я после паузы.

Я и вправду забыл. Мысль об отпуске, сборы, чемоданное настроение, так меня увлекли, что я и думать забыл об обязательной утренней дозе.

– Жопу свою лучше бы забыл, – буркнула Антигона. Неудобно скорчившись, одной рукой она вела Хам, а другой шарила за своим сиденьем. – На! – наконец выпростав руку, она бросила мне на колени стальной термос.

Накатила волна благодарности. Сам я даже не подумал, что мне придётся чем-то питаться в дороге, да и на месте тоже…

Дома кровь мне поставляли из нескольких фермерских хозяйств – свиную, свежую. Хрюшки не очень переживали, когда у них забирали литр-другой в неделю. К тому же, свиная кровь по составу наиболее близка к человеческой…

Редкая болезнь, – наврал фермерам Алекс. – Гемоглобиновое голодание. Недостаток собственных кровяных телец.

Те вошли в положение – за немаленькую мзду.

– Мне остановиться? – спросила Антигона, когда я принялся отвинчивать крышку термоса.

– Не надо. Я справлюсь.

Марать пластиковую чашку из походного набора я не стал, отхлебнул прямо из горлышка. В нос ударил кислый запах меди, на языке образовалась сладкая горечь.

Чувствуя, как отпускает, я завинтил термос и не глядя сунул его в сетку за спинкой своего кресла.

– Спасибо.

– Думай в следующий раз, – Антигона всё ещё была сердита. – А если на тебя жор нападёт?

– Я никогда не причиню тебе вреда, – тихо сказал я. – Слышишь? Я скорее умру.

– Зарекалась свинья в грязь не лезть.

Она права, – думал я. – Надо уже как-то самому привыкать заботиться.

Разумеется, о человеческой крови не могло быть и речи. По совету Алекса я научился питаться эфирными телами, но ведь рядом со мной постоянно – только близкие люди, а быть паразитом я не желал.

Совет был прав в одном: мы, стригои, причиняем вред одним своим существованием.

Питиё свиной крови я выбрал, как меньшее из зол.

Алекс назвал это вынужденным мазохизмом, и в чём-то он был прав: каждый раз, когда я делал глоток, что-то внутри восставало против. Сознание кричало, что пить кровь животных – мерзко, а главное – унизительно.

Ты – вершина пищевой цепочки – уверяло гнусное подсознание. – Ты – царь среди людей, Владыка. Так почему ты довольствуешься малым?

Видимо, ещё и поэтому я каждый раз оттягивал неприятный момент насыщения как можно дольше.

Но Антигона права. С этим надо кончать. В конце концов, принимать опеку девчонки почти на десять лет моложе себя – тоже унизительно.

Хам свернул с дороги на совершенно неприметный просёлок. Если б я ехал один – ни за что бы не догадался, что за разросшимися кустами шиповника скрывается вполне современный тракт с электрическим освещением и бетонкой.

– Деревня зовётся Ненарадовкой, – Антигона оттаяла и принялась меня просвещать. – Она чуть в стороне от озера, почитай, среди леса. А господский терем – на самом берегу. Шесть спален, гостиная, столовая и кабинет. Я в прошлый приезд просила кухню перестроить – провести электричество, поставить современное оборудование… Но не знаю. По-моему, шефу моя идея не понравилась.

– Почему?

– Он считает, что иногда полезно отвратиться от благ цивилизации, дабы вкусить незамутнённой пасторальной жизни. То есть, обходиться без света, горячей воды и пользоваться нужником во дворе. Так что везу с собой походный кофейный набор, а пропитаться придётся за счёт селян.

– В смысле? – вкус крови на языке вызвал у меня нездоровые ассоциации.

– Кушать, что Бог послал, с деревенскими передал. Шаньги с грибами, сметана с мёдом, копчёный омуль, белужья икра…

– Ну, меня – то ваши мирские дела не касаются, – как мне казалось, незаметно вздохнул я. – Мне бы хлев поближе и свинку почище.

Перед мысленным взором встала, как живая, вислоухая хавронья. Масляный пятачок, крохотные добрые глазки и жесткая щетина на розоватом боку… Замутило.

– Скотоложцем обругают, – пригрозила Антигона.

– Ну, тогда в лес буду ходить, – мне показалось, я это очень хорошо придумал. – Наверняка тут водятся лоси…

– Лесной дяденька скотинку обижать не позволит, – отбрила Антигона. – В болото заведёт, в трясине утопит. И будешь ты утоплик: зелёный, поросший мхом и с перепонками между пальцев.

– Добрая ты.

Внезапно перспектива провести пару недель в глуши показалась не такой уж и привлекательной.

Долгий будет отпуск, на голодном пайке. О-очень долгий.

– А чего? – не унималась вредная девчонка. – Ундинку какую-никакую приманишь, хозяйство заведёте, детишек настрогаете…

По-моему, она перешла некую грань. Но я был Антигоне должен, так что возбухать не стал, а постарался свести подколки в более безопасное русло.

– Ундины – это те же русалки, верно?

– А вот и неверно. Ундины – это девки с хвостом вместо ног. А русалки – обыкновенные утопленницы. Как какую парень бросил накануне свадьбы – та сразу топиться. Из таких русалки и получаются… Не люблю я их. Не уважаю.

– Это ж за какие грехи?

– Вместо того, чтобы топиться, надавали бы изменщикам между рог, и жили бы себе припеваючи. Я вот, например, никогда замуж не выйду.

Я тут же улыбнулся – все девчонки так говорят. А потом испугался: здоровая девчонка. Не красавица, но с интересной придурью. Рано или поздно встретит она парня, и бросит нас, грешных, на произвол судьбы…

А как же мы с Алексом? – мыслишка была подленькая, эгоистичная. Девчонки – Антигона, Афина и Амальтея – вились вокруг нас, как орлицы над драгоценными птенчиками. Пылинки сдували. Еду прямо в клювики запихивали. Я к этому привык, я принимал это, как должное. И даже ни разу не поинтересовался: а чем они живут вне работы?..

Возможно я исходил из того, что у меня самого, кроме "Петербургских Тайн", ничего не было… Особенно с тех пор, как я расстался с Мириам. Но ведь, как я уже упоминал, все три были молодые, здоровые девахи. Им бы по клубам. И кавалеров, как перчатки, менять.

Но развить тему я не успел: мы приехали.

– Шеф! – протянув руку назад, Антигона потормошила разоспавшегося Алекса. – Мы приехали, шеф. Вставайте.

Дорога привела прямо к воротам усадьбы. Они были распахнуты, внутрь вела поросшая бурьяном колея, а невдалеке, за купами берёз, угадывался терем с гнутой под луковку крышей.

Деревня располагалась справа: через обширное вытоптанное поле виднелись крытые шифером и тёсом крыши, торчал колодезный журавль и кричали петухи.

По пустырю носились белоголовые ребятишки: увидев Хам, они оставили игры и сбежались смотреть на приезжих. Один, что был повыше других, опрометью бросился в деревню, победно выкрикивая на бегу: – Барин приехал!.. Барин!..

Антигона заглушила двигатель, и пока Алекс потягивался на заднем сиденьи, я полез наружу.

Здесь было больше лиственных деревьев. Как потомственный городской житель, я различал берёзу, осину, клён, вяз и хвойные вечнозелёные. Остальная флора сливалась в сплошную лесную массу…

Тут и там темнели отдельные ели, а вниз, по пологому берегу, спускались сосны. Солнце припекало нежарко, но вполне ласково, и неожиданно я понял, что мне здесь нравится.

Детишки, выстроившись неровной шеренгой, не спускали с меня пытливых глаз. Одеты они были странно, если не сказать, скудно. Сероватые широкие рубахи, тёмные мешковатые штаны… До меня не сразу дошло, что одежда эта – ручной работы, а не производства однотипных китайских фабрик, на которых выпускают пластиковую мишуру…

– Стригой, – донеслось вдруг откуда-то из-за спины. Голос был придушенный, словно горло говорившего связывала цепь. – Нежить поганая…

Обернувшись, я только и успел, что подставить руки, когда в горло мне прыгнула здоровенная кудлатая псина. Чёрная пасть её была распахнута, в ней, как в замедленной съёмке, я увидел розовый в чёрных пятнах язык, по краям покрытый жёлтым налётом пены.

Псина была тяжелая. Я не удержался на ногах и мы покатились – по отлогому, поросшему травой склону, прямо к озеру.

Отпуск начался на торжественной, праздничной ноте.

Краем глаза я видел, как из машины выскочили Антигона и Алекс, как через пустырь к нам несутся какие-то мужики с вилами…

Вот тебе и "барин приехал"– подумал я, а потом мне стало некогда.

– Ты эта, звиняй, что я тя порвал, – мой новый друг опрокинул мне же на спину лохань кипятку, и стал прохаживаться берёзовым веником. Я чуть не завыл от наслаждения. – Отец Онуфрий вот тоже меня ругает: ты, говорит, Гриня, как красна девица: волос долог, а ум короток. Я, конечно, в обидушки – а чего он меня девкой зовёт?.. Но и сам понимаю: с тобой я перегнул малёха.

– Ничего, – просвистел я сквозь зубы. – Я не в обиде.

Гриня плеснул на каменку, под низкий чёрный потолок взметнулся раскалённый гриб квасного пару. Я опять застонал.

Раны, нанесённые зубами оборотня, заживают не в пример дольше и болезненнее, чем от того же железа. Или даже серебра…

– А я виноват, что от тебя кровухой пахло? Я там неподалёку верши ставил, чуешь? Слышу – Степашка надрывается: барин приехал… А мы вас со вчера ждём. Никифор уже и самовар взгрел, баба Нюра пирогов с вязигой напекла – страсть. Ну там, сало копчёное, сиг да жерех… Терем барский прибирали – чуть не языками вылизывали. Шутка ли! Сам барин Алесан Сергеич из городу пожаловали…

Хороший парень – Гриня. Можно вот так лежать на лавке, дышать квасным и рябиновым паром, а он будет мять тебе бока, плечи, спину, временами поливая кипятком и охаживая веником, и говорить, говорить…

Я чувствовал, как уходит боль из едва подживших ран, как перестают скрипеть суставы, и рассеивается, как смог на свежем ветру, осенний питерский сплин.

– Так вот, слышу это я, как Степашка надрывается, верши побросал и сюда. Встретить – приветить, Анчутку-егозу к сердцу прижать, Алесан Сергеичу, опять же, в ножки поклониться… Подхожу, чую – кровью пахнет. Зырю – стригой. Ну, ретивое и взыграло… Я из портков, как был, перекинулся – и на тебя. А знатно мы пошкомутались, а?..

– Ага…

Как я его не прибил – не понимаю. Наверное, сработал инстинкт: солдат ребёнка не обидит. А Гриня – детина добрых двух метров росту, с фигурой, как у Геракла, работы скульптора Фидия, – и впрямь был ребёнком. Осьмнадцати годков и трёх месяцев – как гордо и трогательно довёл до моего сведения его папаня – деревенский староста Мефодий Кириллович, по-совместительству – лесной оборотень.

Прошу не путать с вервольфами: у них с оборотнями какая-то классовая вражда на почве обоюдной ненависти. Отличие таково: у вервольфов "вторая сущность"одна, волчья. Оборотни же существа творческие. Захотят – лосем перекинутся, а захотят – налимом, царём среди озёрных рыб.

Гриня вот любил псом обращаться. Здоровенным кудлатым волкодавом – святая простота, он усматривал в этой породе особую иронию…

Додумать не получилось.

Распахнув дверку баньки, Гриня сгрёб меня в охапку и швырнул прямо в ледяные воды Ладожского озера.

Банька стояла даже не на берегу, а на просмоленных сваях, прямо в воде. Окружал её широкий причал-веранда, с которого можно было сигать прямо в воду…

…Электричества в деревне не признавали. И хотя в подклети господского терема обнаружился стосильный генератор фирмы "Хонда", шеф предпочёл обретаться при свечах.

Множество их, толстых, как полено, и желтых, как липовая пыльца, восковых, пахнущих мёдом, было расставлено по всей горнице.

Пол, устеленный полосатыми вязанными половиками, вызывал умиление. Коврики на стенах, с лебедями, с лягушками-царевнами, с старинными замками – воспоминания из детства.

Над моей кроватью тоже был коврик с замком. Я-маленький населил его благородными рыцарями, которые каждую ночь, пока я сплю, выходили на бой с чудовищем…

Из баньки мы с Гриней вышли чистые, лёгкие и безгрешные, аки Серафимы. Мой новый друг тут же уселся за хозяйский стол. Шефа он дико уважал и слегка побаивался, Антигону звал Анчуткой, и отношения с ней имел самые дружеские.

Напихав полную пасть, Гриня начал смачно хрустеть квашеной капустой. Тяжело вздохнув, я пристроился с краешку.

Всем разносолам на столе я даже не знал названий. Определил лишь грибы, пироги, опять же, тонко нарезанную, со слезой, копчёную рыбу и мочёные ягоды с капустой. Но были ещё глиняные горшочки – из одного такого Антигона уписывала за обе щёки; закрытые судки, туесочки и блюдечки. В центре возвышался самовар, и староста, надувшись от важности, разливал чаи.

На меня он посмотрел осторожно, искоса, а потом крякнул, и отечески похлопал по плечу… Видимо, о моих реалиях местных уже успели просветить, так что отнеслись ко мне не как к нежити, а скорее, как к больному, страдающему тяжелым неизлечимым недугом.

Мужики понимающе хмыкали и крестились, бабы пускали слезу, утирая уголки глаз кончиками расписных платков.

Но это было завтра.

Сегодня вечером Гриня, набив пасть, пазуху и карманы дарёными пряниками, повёл нас с Антигоной смотреть навок.

Алекс милостиво отпустил: ему со старостой о делах поговорить надобно, а мы мешаем.

Стемнело. Небо было усыпано таким количеством звёзд, какого в городе отродясь не бывало. Вот где я понял, почему – именно Млечный путь…

Пахло скошенной травой, берёзовыми серёжками и дымом – в деревне все топили печи. В лесу, который начинался сразу за пустырём, по левую сторону от деревни, кто-то тоскливо гукал.

– Это что, навки? – спросил я, когда гуканье приблизилось и сделалось до настырного громким.

– Николаич это, – непонятно пояснил Гриша. – Филин он. По ночам не спит, сидит в дупле и размышляет о вечном. Вечное ему не нравится, вот он и выказывает недовольство доступными ему средствами…

– Да ты филосов, Гринёк, – не зло поддела Антигона.

– А то! Инок Софроний, давеча, давал "Анналы"почитать, древнего грека Плиния. Я там много интересного почерпнул.

– Например? – не унималась Антигона.

– Не плюй в колодец, а то в глаз получишь, вот тебе пример, – Гришка допетрил, что Антигона его подкалывает.

Идти по лесу было неудобно. Несмотря на то, что я отлично видел в темноте, под ноги всё время бросались какие-то корни, кочки, ямки и гнилые брёвна. Руки через пять минут были исхлёстаны крапивой. Прямо на щёку мне прыгнул откормленный крестовик, и только после того, как меня выпутали из паутины – хозяина оной сердобольный Гриня сберёг на ствол сосны – я заметил, что и наш проводник и Антигона размеренно машут длинными еловыми ветками там, где собираются идти…

– А теперь тихо, – скомандовал Гриша, когда завёл нас, как мне казалось, в самую беспросветную глушь. – Хоронитесь за вон тем брёвнышком и ждите. А я с той стороны их на вас погоню…

Перед нами махнул яркий лисий хвост, и Гришка исчез в темноте.

– Интересно, а как он в небольших зверей перекидывается? – шепотом спросил я. – Ну, закон сохранения массы никто ведь не отменял… Куда девается остальной Гришка, когда он превращается в тридцатикилограммового лиса?

– Тут чудеса, тут леший бродит, русалка на ветвях сидит… – таким же шепотом ответила Антигона, устраиваясь среди лопухов, за громадной поваленной елью. – Не спрашивай того, что разум постичь не могёт. Во всяком случае, не у меня.

– А у кого?

– Да есть один умник. Всё пытается грань между наукой и магией вычислить. Может, когда и встретитесь. Ну всё, помолчи, – скомандовала девчонка, когда я тоже уселся в траву. Трава была влажная от выпавшей росы, с острым режущим краем. – А то навки не придут.

Ждали мы, наверное, долго. От холода я не страдал, но зато напала дикая сонливость. Глаза натурально слипались, на веки словно уронили по мешку песка. От стараний не заснуть лицо онемело, а тело сделалось тяжелым, как колода.

– Обхитрил нас Гришка, – хотел я сказать Антигоне, когда бороться со сном сделалось совершенной пыткой. – Оставил в лесу, а сам в терем вернулся и пироги жрёт.

Но не успел. Потому что показалось, что я что-то вижу…

Глава 3

На фоне тёмных деревьев полянка казалась светлым серебряным пятаком. В лунном свете поблёскивала мокрая от росы трава, по ней шли волны от едва заметного ветерка.

И вот в этой траве, на фоне тёмной опушки, заколыхалось нечто зыбкое, эфемерное, как туман. Я протёр глаза. Широко известный факт: если долго таращиться в темноту, что угодно может примерещиться.

Но вдруг теней сделалось больше. И не тени это были, а светлые контуры девичьих фигур, будто бы в платоч

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.