М.М. Дрив
Волнение. Кровь на снегу

Побег

Шум и сигаретный дым. Ныряю в сумрак: в проходе между домами сыро, но уже не так звенит в ушах. Как только тени накидывают на меня слабую пелену невидимости, шумно выдыхаю.

– Когда этот город успел стать таким… Неспокойным? – спрашиваю себя уже который раз за последние дни.

В город приходила зима, быстрее, чем я привык, но меня это слегка радовало, так как белоснежные ковры были отличным решением для лишившихся цветов природы серых улиц города. Теперь ветви скользких и нагих деревьев, кромки холодных крыш домов, вездесущие фонарные столбы примеряют на себя снежные шапки, а морозные узоры уже начали своё противостояние с человеческими дизайнерами, свивая и закручивая фигуры дикой зимы на всех поверхностях, что способны держать влагу, которая в эту пору, кажется, хрустит от свежести.

То и дело носится по улицам ледяной ветер, ныряя в сугробы, кидаясь снегом в лица людей, завывает во всех щелях, где есть ему путь, гремит заледеневшими трубами, что дрожат совсем как люди на морозе, и всё дальше, дальше туда, где не рады его колючей пощёчине. Меня холодный ветер, всё же, бодрит, да и дышать намного легче. Однако чем длиннее растут тени, тем каждый день всё плотнее стены налетающего бурана, вот же незадача: почти каждую ночь, каждую ночь. Спи. Тёмной ночью, во мраке бродит хищником по пустынным улицам вьюга, ищет в кого впиться ядовитыми клыками, заставляя стыть кровь и мышцы – прямо до окоченения…

Однако с наступлением зимы никто не спрятался в домах-печах: все как будто в трансе начали сновать по центру Дрива в поисках подарков и декораций. Кто-то договаривается о месте для проведения празднеств, кто-то покупает пакеты продуктов для застолья, но я что-то не спешу. Пробегая мимо меня, люди в тёмных пальто сливаются в единое целое, живую массу; не всегда можно различить даже тех, кто отошёл от толпы, ведь это очередной прохожий со светлым измученным лицом. Лицом, что освещено огнями современного города, но с тёмными тенями, что лежат между холмов морщин, в провалах обтянутых кожей глазниц, но свет, свет мерцает в глазах. Неоновые лампы вывесок, казалось, сияют ещё ярче, чем обычно, и, если, включаемые мрачными ночами, они были огнями беспокойства тёмного города, то теперь весь город заполонили радостные светлячки: город сияет ночью и днём. Но что толку от сияния мне? Ведь так было, так будет ещё не раз, а я так и не завёл привычки праздновать: мне не с кем, а сам я просто отдохну, пока выпали свободные дни.

Снежинки сонно падают, цепляясь лапками за волосы. Да. Такой мой город не на мой праздник…

– Эй! Сигаретки не найдётся? – весёлый голос прохожего, который сумел увидеть меня в тени, отрывает от мыслей.

– Не курю и вам не советую, – машинально отвечаю прежде чем поднять глаза и посмотреть на того, кто меня спрашивает. Пробегаю взглядом по одежде, не придавая ей никакого значения, и гляжу в лицо того, кто окликнул меня.

– Твою мать, Джо! – выплёвываю проклятье. – Ты что, следил за мной? – я не могу поверить, что не заметил его раньше.

– Ах-ха-ха, ну чего ты?! – дружески протягивая руку, Джо подходит ближе. – Неужели ты меня не заметил? Ты совсем в последнее время невнимательным стал.

Пожимаю быстро руку и отворачиваюсь, снова задумавшись о праздниках. Роняю коротко:

– Да, невнимательным.

– Эй, ну ты чего! Тебе точно нужно отдохнуть. Тем более, ты давно уже работаешь в компании, не встречаясь с нами, – Джошуа Син, мой уже долгое время друг и коллега, скидывает капюшон, и сразу становится заметно, что он давно не стригся. Ему теперь приходится собирать свои угольно-чёрные волосы в пучок. Ростом он выше меня на полголовы, так что приходится слегка стараться, чтобы увидеть, что друг обеспокоенно смотрит на меня, изучая зелёными глазами, сейчас даже более вытянутыми, чем обычно, из-за прищура. Но он быстро отвлекается. Засунув руку во внутренний карман куртки, выуживает одну сигарету из пачки и сразу зажигает её. В это время я медленно разминаю внезапно напрягшуюся шею и прислоняюсь к стене дома за спиной. Выпустив первый клуб дыма, он обращает своё внимание снова на меня.

– Что ты делаешь тут? – раздаётся его голос, уже не такой весёлый, как будто он вспомнил что-то серьёзное.

– Я могу находиться, где я хочу, а вот что ты тут забыл, это уже другое дело, – монотонно отвечаю, внимательно изучая кирпичи стены дома напротив.

– У нас появилась проблема, – после этих слов Джо перемещает сигарету из одного угла рта в другой и добавляет: – Дело плохо.

Проблема-проблема, кто бы пришёл с хорошими новостями. Они что не понимают, что мне тоже нужно отдыхать? Ну что за… В любом случае это всё ворчание – а мне всего-то двадцать три – на жизнь, а делать что-то надо. Яростно помяв шею рукой, всматриваюсь прямо в глаза другу.

– Веди, – слово, сухое и резкое, срывается с губ. И… Вот меня снова отрывают от прогулки, а я только начинал расслабляться. Если за мной пришёл Джо, то дело правда плохо.

Джошуа ловко тушит сигарету, которая до этого удостоилась не более двух затяжек, об стену дома и бросает её. В мусорное ведро за углом – первое, что было на нашем пути. Он махает широко рукой в подзывающем жесте, даже не проверив, заметил ли я, и бросается вперёд с такой скоростью, как будто горит его дом.

Мы невероятно быстро шагаем; Син ведёт меня по самой людной улице в центр, что меня беспокоит ещё больше, ведь мы никогда не занимаемся делами среди таких гущ граждан, а они повсюду, шаркают ногами, подпевают музыке у себя в наушниках, увлечённо рассматривают витрины, подбирая своим близким подарки. Ноги, шины, где-то полозья саней не оставляют шанса чудесной зимней сказке: едкий снег под ногами уже давно смешан с грязью; моим кожаным ботинкам это не нравится, да и брюки не в восторге. Мы ускоряемся ещё.

Я теперь вынужден бежать, хлюпая ботинками, чтобы поспеть за широким шагом Джо, которым он сейчас несётся по уличным плиткам. Находя свой путь среди всех людей, что толпятся вокруг, мы неотвратимо двигаемся в сторону одного здания, которое, как я уже успел догадаться, и есть наш пункт назначения. Успеваю изучить белые стены, что уже потеряли свой шик за долгое время стояния под пурпурными черепицами, политыми мокрым снегом не первый раз. Стены все в трещинах, и кое-где у асфальта виден мох, а передо мной…

Дверь летит мне прямо в лицо, после того, как Джо штормом пронёсся, не придержав, не подождав. Хватаю дверь одной рукой, промах по ручке, но и боковина сойдёт. Я поддерживаю скорость спутника и тоже несусь. Уже вверх по лестнице, на второй из пяти этажей, которые являются обязательной чертой исторических зданий центра. Одна, две, три квартиры остаются позади, заходим в четвёртую.

Мёртвая тишина и мёртвый человек. Ждали они меня.

Вестники

– Эм… Я так понимаю, первый случай всё же не заставил себя ждать? – догадываюсь, что могло произойти, хоть и голова пока ещё не собирает мысли воедино.

– Ага…

– Дин? – обращаюсь к Яну, который мне первый ответил, слегка кивнув.

– Уже позвонили, – Ян хорошо знает, что надо делать, и сразу откликается, добавляя: – Но тебе всё равно стоит посмотреть, это очень… нетривиально.

– Хорошо.

Осматриваю внимательно квартиру. В ней собралось помимо нас с Джо ещё трое моих друзей: Ян, Мари и Лиам – в выжидающих позах, тронутые произошедшим, и, может, тело каждого замерло, но лица их выражают ужас, самый живой из всех, что я видел. От дрожащих зрачков пустого взгляда до нервного покусывания щёк, рваного дыхания. Хм.

А что же произошло? Квартира с зелёными обоями, обсыпанными жёлтыми невзрачными цветочками, забита от пола до потолка посудой, нет, игрушками, нет, кусочками тканей и деталями механизмов, что уже никогда не будут чем-то единым; а там, под окном, рядом с батареей, целый маленький сад из суккулентов и кактусов, все аккуратно посаженные в цветные горшки; керамические статуэтки – есть, газеты и журналы – островки на полу, картины – вторая кожа стен. Тот, кто оформил таким образом квартиру, видимо, видел всё это как истинное сокровище, даже плюшевую обезьяну, свисающую с люстры. Куда не брось взгляд, везде… Антиквариат? Неподходящее описание, к сожалению.

Ровно в центре старомодного жилья, наполненного очевидным хамовником всевозможным барахлом, лежит нетронутый труп человека, который очень даже подходит под описание слегка взъерошенного старика, что каждый день аккуратно вытирает пыль с неработающих уже полвека часов с кукушкой, звеня винтиками, которые лежат в сакральном кармашке бирюзового халата. Да, это несомненно неудачливый хозяин квартиры…

– Кто нашёл его в таком виде?

– Я, абсолютно случайно: просто гулял и почувствовал, что на втором этаже… – мне снова отвечает Ян.

– Квартира нетронута? – перебиваю.

– Да. Тут даже не было смысла искать ценности. Или угрожать бедному старику, – на этот раз Лиам подаёт голос, и я впервые слышу за всё время нашего знакомства, чтобы его бас дрожит от смеси неверия и тревоги.

– Не волнуйся, – хлопаю ободряюще друга по плечу, – мы знали, что рано или поздно это случиться, поэтому сейчас разберёмся.

Продолжаю расспрос, обращаясь к Мари:

– Я так понимаю, ты узнала, что это не обычное убийство, смерть… А наш вариант?

– Ага, – слегка покачав головой и шумно выдохнув, она добавляет: – Нет следов насилия извне, от естественных он не мог умереть и не проглотил ничего также, но… Внутреннее кровотечение…

– Если нет насилия, то опухоли или хроническое?.. Стенки сосудов… Он мог страдать от…

– Нет, не мог, он здоров… Был здоров, я сказала насилие внешнее отсутствует, но… Его всё нутро в месиво… Мэт, – она поднимает лицо и смотрит на меня, но слова уронены на пол, рядом со стариком.

– Хм… Да, это… Хм, – мои слова тоже падают, только мне обратно в глотку. – Не очень… Родные?

– Узнаём, полиция в пути, – даже не замечаю, кто отвечает, старик лежит с шоком на лице, и, кажется, мы сейчас зеркала для этой посмертной маски.

– Тогда, тогда я сам пойду к Жрецу, звоните полиции и мэру, объясните всё, чтобы шума не было, – поднимаю глаза и вижу, что все застыли на месте, только Джо за спиной встревоженно ступает от стены к стене. – Джо, со мной, остальные, прошу, не волнуйтесь: вы первые узнаете после того, как мы поговорим с Дином. Удачи вам.

Разворачиваюсь, чтобы понестись из дома, и хватаю Джо с собой.

– Стой! – Ян слабо окликает меня сзади. – Тебе, тебе удачи!

Машинальное «спасибо» – меня уже нет.

Мы с Джо спускаемся по лестнице, уже нет такой спешки, но мы оба тяжело дышим: нам срочно нужен свежий воздух после увиденного.

Ступеньки серой лестницы заканчиваются, и мы уже добрых пару минут стоим на пыльных плитках первого этажа; я даже сам не заметил, как остановился, изучая внутренности несчастливого дома.

Слегка поцарапанное покрытие пола под нашими ногами напоминает своей мутной зеленью глубокое болото. Наверное, раньше нефритовые аккуратно вырезанные плитки выглядели очень впечатляюще, однако потёртый шик – единственное, на что они теперь могут претендовать после нескончаемого топтания ног и шарканья ступней. Швы между ними в некоторых местах слегка разошлись и неустойчивость стала чертой таких плиток. Кажется, их можно достать, а некоторые уже отсутствуют. Хоть разбитых нет. Ровные стены коридоров оригинально белые, но уже слегка покрывшиеся серым налётом, который местами пытались зачем-то скрыть пятнами новой краски, что ещё и не в тон натуральному цвету.

За долгие годы держания на своих плечах веса дома стены повидали многое…

Все двери квартир абсолютно разные: блестящие металлические, деревянные, с обивкой, которая уже слегка пообтрепалась, и которая была только сшита, и без неё. Но почему? Почему именно эта дверь, эта квартира?

Ну ты посмотри, здесь нет никаких оснований, только совсем личные и то, если этот старик имеет какие-либо связи с обществом вообще. Выглядит как случайность, тем не менее от этого легче не становится…

Люди не должны были так рано узнать, что их жизни угрожает то, что вне их контроля и понимания, не сейчас. Рано или поздно, рано или поздно, ты уже говорил, ты знал, что так случится. Но к такому всё равно не готов. Перед смертью не надышишься? На улицу: мне нужен воздух.

Открываю дверь, после того, как я выхожу из своего недолгого транса, и мы с другом ступаем на улицу, которая нас встречает уже более холодным воздухом, он не даёт свеженападавшему снегу моментально превратиться в слякоть, смешавшись с грязью дорог. Шумное дыхание тяжело покидает нас обоих и при контакте с внешней средой формируются устойчивые облака пара.

Вечер медленно берёт из рук дня поводья временного цикла, чтобы направить его на ночной путь, что заставляет задуматься о том, сколько я находился в неведении о происшествии, о том, как я был недоволен, что Джо меня отвлёк от прогулки. Но теперь уже пора за дело.

А путь к обиталищу моего друга предстоял не самый близкий, так как Жрец живёт в тихом спальном районе, который стал чуть-чуть шумнее при его переезде, далеко от городского центра. Никто из нас не водит. Так, придётся постараться, но сначала поговорим с Джо.

– Бросай это дело, – говорю, кивая быстро головой в сторону неизвестно как появившейся в руке Джо сигареты, которую он готовится зажигать, и добавляю: – У нас нет времени на это, к сожалению, мне нужно тебе кое-что объяснить.

– Говри, я тебя и с сигртой могу слушть, – сквозь сжатые зубы отвечает он, упрямо зажигая сигарету, и затягивает дым. – Ну что ты молчишь? Говори уже.

– Эх, ладно, смотри, – сказав это, хватаю себя за правое плечо левой рукой и несколько раз активно провожу вниз-вверх по всей длине, пока добавляю: – Сейчас ты крепко схватишь меня за руку, всю руку, не кисть: не хочу, чтобы что-то пошло не так и ты остался позади. И мы направимся прямо к дому Дина, нам понадобится где-то пять скачков, но я сделаю четыре, один дойдём пешком, а то я устану. Поэтому мы окажемся в его районе, и я тебя прошу, будь внимателен: мало ли с чем мы имеем дело.

Обычно неспокойный Джо в этот раз не тушит быстро сигарету, а наоборот, по ощущению, назло делает долгие затяжки, каждый раз равномерно вдыхая дым.

Ясно. Догадался, почувствовал тревогу и даёт передышку нам обоим, чтобы сбросить уровень напряжения. Но я всё же могу видеть, что он то и дело мнёт свободной рукой край чёрной олимпийки с красными полосами, в которой его можно часто увидеть. Его пухлая куртка распахнута, и, по-моему, он вообще никогда не застёгивает её, вроде, ему жарко, но кто знает. В итоге все эти наблюдения меня немного расслабляют. Я даже начинаю эту игру, где я себя представляю курящим, но без сигареты, с паром вместо дыма. Нужно сделать паузу, спросить о чём-нибудь Сина.

– Хей, Джо… Ты когда начал курить? – как-то неуверенно подбираю слова для вопроса.

– А? – не ожидая разговора, он отчуждённо окликается, но тут же приходит в себя и отвечает: – А, ну это… Ну, где-то в шестнадцать. Ничего такого особенного, просто я был в компании со старшими ребятами, которые уже часто все курили или, может, пили, всякое такое… И, знаешь, это хороший способ войти в группу общения, я просто принял сигарету покурить, и это дерьмо было противным… Но хоть что-то общее среди парней. Мы же все в Доме разные, ты знаешь, а так всегда можно влиться в коллектив… Ты-то вот, ну, почему не куришь?

– Родители научили долгими лекциями, что это вредно, остальное – история, – просто отвечаю, но для меня это вызывает волну воспоминаний, накатывавших на меня время от времени. Но времени на это сейчас нет.

– Хм, ну что же… Я готов, – слышу слова Джо. – Вперёд мои сани! В белоснежную даль!

– Очень смешно, – проговариваю сквозь усмешку. Тут же собравшись, повышаю голос:

– Давай, шути надо мной перед тем, как я с собой взял, посмотришь, как далеко доберёшься, ездок без машины. Хватайся за руку!

С этими словами протягиваю локоть в сторону друга, который сразу крепко – даже слишком – охватывает его руками. Ну что же, давай, в этот раз нужно будет сделать несколько прыжков, поэтому придётся представить четыре разных места, где можно выйти из-за угла дома в сторону Дина.

Так, зайти за любой угол дома и выйти уже в другом месте, это не мой первый раз. Один прыжок даст мне где-то километр, удобно, но я как всегда выдохнусь после таких удовольствий быстрого перемещения. А сейчас мы прыгаем четыре раза. Поэтому я концентрируюсь, мысленно выстраивая весь путь: он ведёт нас от гудящего центра по плиткам широких улиц, которые все аккуратно опутаны сетью старых домов, что нам достались из прошлого со всеми своими пастельными цветами, четырьмя или пятью этажами и маленькими дворами, ощущение в которых из-за изобилия небольших садов, поддерживаемых жильцами, по истине может быть клаустрофобическим. И на юго-восток города, туда, где начинаются спальный район Монолитов, что стоят среди натуральных озёр, которые были неминуемо названы местом культурного отдыха и на протяжении десятков лет испещрены серостью дорожек для прогулок. Этот молодой район расположен на другой стороне Бегущей листвы – речки, которая делит город на три неравные части.

Вообще-то сама глубокая река делит город почти ровно пополам, стекая с Севера на Юг с небольшим изгибом на Восток, а вот её приток, Пенная рука, своим каменистым руслом врезается в Листву, не доходя чуть-чуть до центра, и таким образом обрезает полностью Остров – северо-западный район города. Старейший.

Монолиты – район, название которого ещё давно имела местность богатая на разные виды трав. Но известна она странными гранитными образованиями, что в виде неровных цилиндров на первый взгляд «растут» из земли. В прошлом эти места считали проклятой, магической землёй, или что-то в этом роде, так что долго пришлось ей ожидать влияния человеческой руки. Эти необыкновенные земные монолиты все находятся рядом, поэтому теперь там построен замечательный парк, и многие семьями ходят на выходных туда на них поглазеть, дети полазать, кто-то порисовать. Но, помимо Каменного сада, район усеян иными мелкими парками, в основном вокруг неглубоких озёр, да и пустырями, оставленными после строек, что уже заросли кустарниками и травами. В целом, эта часть города на удивление плоская, особенно по сравнению с остальными районами, они-то стоят на холмах, а Остров – на плато, что даже имеет свой утёс, возвышающийся над Бегущей листвой ближе к северу. Жители Монолитов существует в своих домах спокойно.

Всё-таки это не шумный центр, да и не Остров, где не найдёшь интересного ничего, кроме сотен частных домов всяких людей, что торопятся, нажившись, бежать из растянувшегося вдоль реки на юг центра, или – если оттуда вообще можно сбежать – северо-восточного промышленного района Причала.

Причал имеет славу рабочего района из-за постоянной работы тысяч рук и голов над разгрузкой-загрузкой судов, обработкой заказов и всякими иными логистическими радостями. Особенно впечатляющей верфи там никогда не было, но место достойное, со своим десятком пристаней и несколькими дебаркадерами. Складов, мастерских и доков хватает, чтобы обслужить все суда, что проходят по широкому руслу Бегущей. И особенно предприимчивых горожан тянет на эту лёгкую, сладкую деятельность торговца.

А вот тех, кто не боготворит материальные ценности, но всегда готов утонуть в духовных, потянет в ровно противоположную сторону – на другой берег реки. В Новый город. Это второй молодой райончик, на который с севера наседает шумный центр, а с востока встречает тот самый лёгкий изгиб Листвы на запад. Он огибает концертные залы и галереи, в которые отправляются все произведения, что слишком андеграундны для старых стен, запыленных ковров и скрипящих половиц музеев и театров Центра. Гуляя по ярким улицам, которые построены как для картинки, с рисунками на домах и растениями вдоль ровных дорог, можно подумать, что каждый шестой встречный – непонятый творец, в своём роде. И везде там суета. Везде! Даже в претенциозном Острове суета: там проводят встречи, встречи и банкеты, банкеты и переговоры, переговоры и корпоративы… Так что на юго-восток!

К тишине, и срочно.

Подхватив друга под локоть, я направляюсь назад к дому, из которого вышли, каждый шаг оставляет глубокий след на молодом снежном покрове. Так-так, это у нас Ден 12… Там, где всё произошло, и…

За угол. Моя концентрация становится твёрже, холоднее, пока она полностью не вморожена у меня в уме. В тот же миг ледяной ветер ударяет в лицо, остужая мысли ещё больше. Я здесь. Но там, но и здесь, уже не здесь, а я нахожусь у стены, другой стены, но это и есть другая стена… Все её шероховатости, вес материала, что она держит на себе, угрюмая устойчивость перед природой… И каждый вздох человека внутри. Да… Ден 12. И…

Нет, Серая дорога 7. Маленькие камушки разбросаны вдоль асфальтированного пути к Бегущей листве, я вижу только их. Всё вокруг покрыто тонкой пеленой в моём взоре, но лишь на мгновение… Ха… Ха… Я быстро теряю нормальное дыхание.

Тяжёлый выдох за тяжёлым вдохом – мы на Серой дороге, что идёт вдоль реки. А именно берега, где раньше до постройки города были сухие валуны, вальяжно развалившиеся около воды, где их не доставал даже разлив, но сейчас, сейчас нам нужно дальше. Дом, такой холодный, тенью ложащийся в сырую подворотню, он тихо гудит, гудит потревоженным камертоном. Может мне просто кажется. А может…

Пора. Выходим с Джо на основную улицу, я только и думаю, что никто не может выглядеть более довольны, чем он. Конечно, это ведь не ему тащить за собой товарища весом под сто килограмм. Ох, если бы меня кто-то возил так. Поехали назад.

Резко развернувшись, повторно ныряю за угол дома, оставляя за собой свет широкой улицы. И снова лишь мокрые стены блестят по две стороны от нас, и неугомонный ветер бьёт в спину. Концентрация морозная, колючая будоражит, разум резко просыпается, грудь наполняется зимним воздухом… Ха…

Тают снежинки перед лицом, лицом, которое смотрит на… Вимон 44. Мы снова сделали скачок, ещё два впереди. А уже… Пелена становится плотнее. И машинально протираю глаза, чтобы порвать её.

Стены домов Вимона часто изрисованы от основания до крыши: здесь уличные художники, графферы живут среди полотен, ждущих их фантазий. Но что-то не так. Плохо удаётся угадать время, и, несмотря на нашу спешку, ещё спешнее наступает ночь, что зимой, наверное, вечно ждёт тенью за днём, ожидает, когда ворваться на небо.

Уже пролился на улицы свет фонарей, дополняя палитру оранжевым, но свечение не проникает везде.

Неприятное чувство из нутра заставляет подумать, что кто-то наблюдает. Наблюдает за нами? Не могу не оглядеться, хоть и стоило бы просто исчезнуть из этой узкой щели между стенами.

На границе света нахожу белки глаз – единственное, что мне удаётся увидеть. На границе света, в том месте, где и можно было бы спрятаться, – в тени двора, который прячется от дороги.

– Кто там?! – выкрикиваю в темноту. Ответа нет. Он всё ещё смотрит.

– Покажись! – не унимаюсь.

Глаза не моргают. Я не могу понять, что, но меня что-то безумно раздражает. Я хочу сорваться на встречу, но сначала обращаю внимание на Сину. Он даже не смотрит в ту сторону, его взгляд упирается в меня. И я спрашиваю уже его:

– А с тобой что?

– Мэт, ты того, расслабься… – Джо произносит слова, но они мне кажутся абсолютно пустыми. – Всё нормально, это…

– Ты совсем уже? – обрываю Джо и, махнув рукой в сторону теневого силуэта, почти кричу: – Посмотри на это!

– Дай договорить, дружище, – смущённо проговаривает мой напарник. – Не пугай меня так. Это просто рисунок…

Ч-что?.. Резко поворачиваю голову. К-как? На стене рисунок человека. Как это я?..

Ох, нехорошо. Мне всё это не нравится, совсем. Но, что-то мне не нравится ещё больше. Надо посмотреть получше.

– Прости… – обращаюсь сдавленным голосом. – Подсвети-ка мне немного, пожалуйста.

Джошуа зажигает огонь, и яркие отблески сразу начинают дрожать мокрыми капельками на стенах домов, что взяли нас в окружение. В глубине же прохода – я наконец могу рассмотреть получше – можно увидеть одинокий портрет человека.

Блёклые, казалось, глаза выделяются особенно, это первое, что захватывает разум, не отпускает, заставляет смотреть, пока этот человек изучает, ищет что-то, кого-то в твоих зрачках. Но там невообразимо темно в этот момент. Остальное тело человека, что скрывалось до этого в тени, темнее, как будто приглушено нарочно синим тоном, чтобы два серых пятна глаз не могли скрыться, а ты от них. Одетый в чёрные штаны и мятый пиджак без какой-либо одежды под ним, человек на стене имеет движение в своей позе: он поднимается со стула, не отрывая прямого взгляда от наблюдателя. Сложно сказать, что он пытается сделать. Может, что-то сказать, но его рот – смазанное красное пятно, может, напасть, обнять, коснуться, но его кисти – серая дымка, что клубит вокруг ручек стула. И что-то ещё не так, кроме общего ощущения неопределённости, амбивалентности его состояния, в котором он застыл. Вот оно! Его кожа до самого лица – золото. Грудь, что выглядывает из-за верхней одежды, немного руки над несуществующими кистями, голени, видимые от конца штанин до обуви, всё это окрашено золотым цветом, даже немного найдётся около ушей, которые не скрывают короткие тёмные волосы. Лишь лицо остаётся полностью нетронутым.

– Интересно, а? – спрашиваю Джо и добавляю: – Что думаешь?

– Эм, время, мы, мы торопились.

– Я знаю-знаю, дай отдышаться, подумай лучше, что это.

– Ну, что… Рисунок как рисунок, странно, что рук нет, но без странных деталей было бы скучно, это я понимаю. На самом деле, мне даже нравится.

– Нравится, хм… Ну ладно.

Мне нужно будет ещё самому подумать о том, чем же меня так захватило изображения молодого человека. Ещё два прыжка впереди, а я уже не могу не отметить свою усталость, да и стресс на пользу не идёт.

– У него немного кривой нос.

– Что? – поворачиваюсь на замечание Джо.

– Нос у него немного изогнут, может, сломан, а, может, так вырос, – поясняет друг, указывая на стену, с которой, на меня смотрит пара глаз. – Ничего особенного.

– Потом уже подумаю. Хватайся за мою руку, – отвечаю, почти не думая над словами. Я хочу поскорее уже отправиться в путь.

Син хватает моё плечо и крепко сжимает с внутренней стороны. Сойдёт. Куда мне дальше? Нужно перебраться на ту сторону реки, а потом сделать ещё одно перемещение.

Небольшие камешки и грязь, остаются на руке, которую я тащу по стене, пока мы с Джо идём глубже во двор, чтобы только резко шагнуть назад в проход. Ветер шумит, разбрасывая волосы. Тревожный рыжий свет охватывает нас полностью, как только наши силуэты покидают лишь на мгновение тень дома. Мокрый снег неуверенно блестит, тонкой пеленой покрывая землю там, где на него ещё не успели наступить, создавая дыру в белом полотне. Задерживаю дыхание, как перед нырком. Резко поворачиваем обратно. Ну, давай…

Глаза. Он смотрит. И кровь в ушах гудит, неровно стучит сердце, а я его слышу, как вынутое из меня. Неожиданно колючий выдох царапает горло. А он смотрит на пустую мокрую стену. Два незнакомца – призраки прошлых минут.

Уф! Ха… Ах-ха… Я серьёзно выдохся. Фух… Здравствуй, Гранитный спуск, предпоследняя остановка…

– Джо, уф, дай мне минутку: нужно перевести… Дыхание, – быстро проговариваю, как только сырые чёрные деревья вокруг дома, около которого мы появились, заполняют пространство вокруг.

Здесь, на Гранитном спуске, уже начинается район Монолитов: здешняя местность как раз является одним из нескольких мелких мест отдыха, а точнее подходом к уютному парку имени Наттортона, что легко отличить по изобилию крупных клёнов, прячущих за собой аккуратно овальное озеро в центре густой рощи. Но что это за дом рядом? Ледяной ветер налетает порывами, и тёмная стена строения принимает на себя хлёсткие удары ветвей. Во всех окнах потушен свет, и лишь в свете уличного фонаря, чьи лучи режутся ветвями ближайшего клёна, перед нами видны очертания небольшого здания. И мне кажется, что я узнаю сторожевой домик. Некрупные габариты его могут обеспечить жильё лишь одному человеку. Не хочется, чтобы сейчас нас погнал по тёмному парку сторож, а я не могу представить более подозрительную пару людей, что ошиваются поздним вечером под окнами.

– Тш, давай просто посидим, – негромко шепчу, указываю в сторону старой скамейки, что стоит вдоль дороги, смотря вглубь парка.

Син медленно кивает и начинает движение к скамейке. Двигаюсь и я, но меня как будто кто-то побил хорошенько: дыхание сбито, а телу некомфортно двигаться. Перебирая ногами, мы добираемся до скамьи, и я падаю, не обращая внимания на мокроту снега подо мной. Я устал, а пальто потерпит.

Так проходит несколько минут. Не уверен, в чём дело, но никому из нас не хочется нарушать тишину, тем более за нас это и так делает бестактный ветер, что оставляет за собой немелодичный звуковой след: скрип и треск как будто преследуют его, как только он решиться пронестись мимо зимних нагих древ. Вокруг не так много света, но многочисленные неровные стволы отражают его влагой, и кора их становится схожа чешуйкам странных рептилий, которые то ли закопались головой в твердь, то ли тянутся в вышину, вырвавшись из земных оков.

В любом случае время идёт, я чувствую себя лучше. Нужно сделать последний прыжок. Бес слов беру под локоть друга и двигаюсь в сторону дома. Он, видимо, понимает, что я готов, и не издаёт и звука. Нам пора. Настоящая ночь уже близка.

Мы снова стоим в свете фонаря, и окрепший ветер не перестаёт кидать в лица горсти лёгкого снега. Холоднее воздух, дышать неприятно, но надо снова сделать глубокий вдох. Концентрируйся. Давай. Так много ещё впереди. Так много ещё не здесь, не сейчас.

Я… Теперь… Уже не здесь. С выдохом пропадаем за углом дома, и неровная цепочка наших следов прерывается, оставляя покров за пристанищем сторожа нетронутым, пока что.

Древние рептилии остаются без добычи. Не ожили пока они от своего стазиса, срослись уже давно их веки, а их тела, одеревенелые, но всё ещё, как будто, в движении, не тянутся за новой жертвой. Мы уже далеко, даже от воображаемой опасности.

И вот мы с Джо в пункте нашего относительно далёкого назначения, где сумрак уже начинает своё поглощение окраины, оставляя аккуратные семиэтажки, что обступают более старые дома, защищёнными от тени только нервно гудящими лампами.

Огромные – по крайней мере, по сравнению с центром – открытые пространства пустырей и широкие улицы не совсем помогают с чувством беспокойства, которое ощущает потерявшийся в уличной тьме редкий человек. Но всё же старшие братья новостроек смягчают неприятный эффект, особенно зимой, когда эти нахохлившиеся птицы стайками жмутся друг к другу в окружении высоких дылд. Однако и их время приходит обновляться, и один по одному они медленно преображаются, их ремонтируют и модернизируют, и вот стоит он, белой вороной среди других, уже совсем новый дом. Так вступают в настоящее из прошлого эти группы жилищ: сбрасывая пообтрепавшиеся наряды, что годятся только для театральных постановок, облачаясь в новые цвета и формы моды.

Хотя есть и изгои среди этого вида строений: дом, в котором сейчас живёт Дин, всегда был одиночкой. Рядом нет ни одной такой пятиэтажки, так что для соответствия общей картине он был первым кандидатом на перестройку.

Это изначально нежно-розовое здание после реноваций приобрело дополнительно белый цвет верхней своей части, а также облицовку тёмно-серыми плитами там, где над землёй выглядывают окна, теперь можно сказать, что существует истинный цоколь для подвального этажа. Это и обилие декоративных элементов, которые всё же выполняют практические функции, – отличительные черты Краино 24.

Два подъезда под выпуклыми наверх линиями козырьков выступают вместе с лестницами отдельными кубоидами, создавая ощущение защищённости отдельных квартир. Тех, чьи окна смотрят между этими двумя «башнями» слегка похожего на форт сооружения. Различные длинные борта над каждым вторым этажом, аркоподобные узоры ряда окон, и выпуклая, как над подъездами, крыша – все эти элементы абсолютно излишни, однако создают иллюзию монументальности совершенно незначительного жилого дома. Даже входы в подвал стоят отдельными пристройками высотой в полтора этажа, и с крутой наклонной крышей, где спуск необычно идёт в сторону двери, а не от неё.

Но сейчас мы только на пути к нашему общему другу и его обиталищу, так как Краино 24 от нас разделяет около трёх пустынных дворов. И мы двигаемся. Нас ведёт путь по истоптанному асфальту парковки, заполненной вездесущими машинами. Воздух теперь неприятно горит в моих лёгких, да и усталость растёт во мне, кажется, от хрустящих снегом пяток, что медленно немеют. Нужно было одеть более зимнюю обувь: эти туфли не защитят от морозных ночей уж точно. Вокруг опять та самая тишина, что нас не покидает с самого начала скачков к дому Дина, не покидает теперь и пустота. И лишь автомобили, что их так…

Много вокруг легковых. А ещё никто нынче не любит их в ярких цветах, так что это как ходить среди одинаково тёмных теней, базовых идей самого транспорта, не более того. Склад железа, а не парковка. А ведь она занимает немало места, здесь бы поместилось целое футбольное поле, или просто поле, но полосы под ногами рисованы не для цветов, а значит, быть парковке. Мы продолжаем.

Хм, здесь даже оказался грузовик. Эта старая модель машины стоит вдоль нашего пути в метрах пятидесяти. Мы ещё достаточно близко не подошли, но и отсюда видно обтрёпанную серую ткань, натянутую на ребристый каркас кузова. Сама машина невзрачно чёрная, и, кажется, на боках её уже начала поедать металл ржавчина – единственные пятна цвета на поверхности авто. Стёкла давно помутнели, и возникает ощущение, что никому уже не нужен этот транспорт, и он ожидает своей последней поездки, на этот раз на настоящую свалку.

Приближаясь, я не перестаю изучать это грузовик, и становится всё виднее, что ткань грузового отсека обычно не доходит до самого дна, а шнуровкой стягивается с боковиной кузова, сзади две части связываются и между собой. Сейчас же куски ткани слабо развиваются, следуя дыханию ветра, и окончания шнурков, почти касаясь земли, стучат по поржавевшему механизму автомобиля, шинам. Стук. Монотонный, но аритмичный. И хлопки ткани, что не устанет болтаться всю ночь. Но что-то ещё.

– Стой, – негромко говорю Сину, и сразу добавляю ещё тише: – Я слышу дыхание в грузовике, там может кто-то быть…

Друг поворачивает голову, направляя ухо в направление грузовика и замирает.

– Слышу, – Джо отвечает быстро и обрывисто. Тело друга напрягается, и мы оба немного приседаем, понижая корпуса тела: двигаться нужно осторожно.

Медленно приближаемся к старому грузовику, что стоит в десяти метрах от нас. Уже невозможно не слышать дыхание. Оно… Странное. Оно не человеческое, или очень болезненное, с хрипами, лёгкими стонами. Может… Почти скулёж, завывание…

Но что-то есть ещё: слышно, как когтями по железу кто-то агрессивно царапает, возиться… Это точно что-то опасное. Что же, или кто это? Мы уже не дальше пяти метров, и теперь к скрежету и завыванию прибавился шорох. Нет, шум, громкий шум; представляю, как кто-то поднимается из лежачего положения в глубине кузова. Наверное, так и есть.

Всё ближе и ближе… Пока из темноты за тканью не вырывается хрипящее завывание, и с тошнотворным бульканьем начинаются громкие звуки стука о дно кузова. Шаги! Оно уже здесь.

– Джо!

Мы оба наготове, ждём. Ждём. Всё ещё темно, так темно за этими проклятыми тряпками. И уже ни слышно ни единого звука. Мы должны увидеть собственными глазами, мы справимся, просто нужно подтверждение. Просто…

– Джо… Джо… – лицо Сина сереет, когда мы оба понимаем, что тихий зов доноситься из грузовика.

– Спокойно, спокойно, – шепчу другу, хватая его за плечо, чтобы успокоить. – Ждём. Эта тварь скоро появиться.

Бум! На край кузова падает… Тело. Из-за серости ткани падает человек, шеей приземляясь прямо на край кузова, который не выдерживает, отламывается, и голова человека остаётся болтаться над землёй, обнажая нам голую шею. Всё остальное тело во тьме, а наши сердца бьются.

– Не шевелимся, давай сначала посмотрим, – я и представить не могу, что говорю это сейчас, ведь сердце стучит у меня прямо в подбородке. – Это ловушка, что-то там внутри.

Джо стоит неподвижно и смотрит во тьму, не отрывая глаз, медленно без слов отвечает кивком. Что же с этим человеком? Какие нас ожидают?.. Шея бедолаги сломана и на ней угрюмо болтается тяжёлая голова, с которой на землю обильно капает кровь. Лицо во тьме сложно рассмотреть, но сразу заметно, что вместо глаз зияют две окровавленные дыры, в которых старая влага уже успела покрыться бордовой коркой, более свежие раны – две рассечённых вертикально скулы, с которых вязкая кровь едва доходит до глаз. Отсутствующий нос, место его отрыва кровоточит особенно и заливает переносицу и лоб, стекает по волосам в лужицу на снегу.

– Мэт, не подавай знаков, – невероятно тихо шепчет мне Джо, в его голосе дробящая тревога. – У него нет рта.

Что? Вырвана челюсть? Но… Нет, у него нет прорези рта. Это сама ловушка, не приманка!

– Назад!

Моментально бросаюсь назад, и трещащий рык сопровождает скрежет двух пар человеческих рук с кривыми когтями, что вырываются змеями из тьмы. Как будто нет связок и костей в теле.

Дрожа голова поднимается, изворачиваясь на длинной шее, в которую воткнуты стёкла и гвозди.

Джо остаётся неподвижен, и в его сторону несутся десятки гнилых когтей выродка, который не перестаёт вопить неизвестно из какой части тела, истекая кровью из оторванного носа. Руки вьются, готовые обхватить тело жертвы, на шее разрывается плоть, обнажая вертикальную пасть, коронованную рядами саблевидных зубов. Тварь рвётся с места, бросаясь из тьмы грузной тушкой на Сина.

В тот же миг, белый свет заливает парковку, и рыжие лучи бросаются в отражения стёкол, металла, сияют нестерпимо ярко среди сумрака. С шипением пара тает снег под нашими ногами, и пасти крупного пожарища начинают поедание округи. Его языки нещадно слизывают плоть чудища и в чёрной дыре тьмы в конвульсиях бьётся крупная масса плоти, что дрожит и десятками мелких конечностей стучит по всем поверхностям вокруг. Плоть тает на глазах и пурпурной жижей стекает на дно, где жар испаряет всю влагу, дым которой зловонит отвратительной смесью серы и гнилой пищи. Уже через мгновения противного визга обугленные останки догорают среди голых костей машины, что тоже облизана голодным пламенем.

И перед всем этим – Джо. Ох, друг ты мой. Я падаю на землю от шока. Я устал, так устал, а теперь у нас появились и твари. Не только убийство с помощью сил, но ещё… Может, это и есть наш убийца? Странный монстр, что извращает органы… Я уже так не могу.

– Мэт, ты в порядке? – мой напарник стремительно подбегает ко мне с вопросом, только успеваю я прилечь. – Тебя не зацепило? Что это вообще было?

– Всё в полном порядке, я… Очень устал, – убитым голосом с земли отвечаю я, но немного собравшись спрашиваю в ответ: – Как ты вообще собрался с силами?

– Чего?

– Ты никогда так раньше много не поджигал своей силой. Ты всегда мог?

– Я, ну, видимо. Я всегда осторожен, огонь ярче, чем… Ну ты сам знаешь, поэтому легко заметить. И я, короче… Неважно!

Я смотрю внимательно ему в лицо: его что-то беспокоит. Он замечает мой взгляд и, собравшись, отвечает:

– Ты потратил много сил, и я должен был защитить тебя, чтобы ты не рисковал сам. И… Ну… Хорошо, что ты бросился назад. Я мог всё сделать сам.

Син опускается рядом на одно колено, закрывая небо надо мной своим лицом и, глядя мне прямо в глаза, произносит:

– И знай: моя сила… Не мала. Но ты видишь границы моего контроля. Я знаю, что делаю. Всегда. Всегда. Будь уверен.

И в это момент вся округа темнеет. Пламя гаснет моментально, оставляя нас в сумраке.

– Какой ты у нас умница, прям не могу, – ворчу как старик, поднимаясь с помощью поданной руки Сина. – Давай, нам ещё немного. Безумный день.

– Сумасшедший день, – откликается Джо.

– Вы совсем уже больные? – доноситься голос откуда-то из парковки.

Проклятье, свидетели, а может и хозяин грузовика. Конечно, такой визг был, теперь всё объяснять, а может даже…

– Мэтью Дрив, сказал бы уже своему коллеге быть осторожнее! – недовольство в голосе смешанно с надменностью, а я уже второй раз за последних несколько минут в ступоре.

Что? Кто это? Опять кто-то из…

– Ник?! А ты что тут делаешь? – прежде чем я успеваю повернуться на голос, восклицает в ответ Джо.

И меня как током бьёт. Ещё один друг подбирается ко мне сегодня тайком?! Мне уже это надоело. Я немедленно оборачиваюсь.

И вот передо мной стоит тонкий парень, мускулатура которого почти не существует. В целом щуплая фигура вся охвачена чёрным цветом: водолазка и пальто вообще не позволяют разглядеть ничего, кроме головы, которая также небольшая, вся неприметная, кроме выступающих слегка ушей, над которыми начинаются короткие волосы. Круглое лицо Николая со своими тонкими чертами, но широкими серыми глазами обращено в мою сторону, и короткие губы между мелким, но слегка пухлым на окончании носом и острым подбородком, растягиваются в улыбку. Улыбку, что оставляет его известную ямочку на щеке. Пригладив сбоку волосы, он подаёт руку на пожатие.

Джо жмёт ему руку, не дождавшись ответа, и я, резко подскакивая с места, протягиваю свою. Но я, наоборот, не молчу, а, подражая манере Ника, спрашиваю:

– Может тогда, Николай Штефт, расскажешь нам, что ты забыл здесь?! Я так понимаю ты ожидал именно нас.

– Так точно. А именно, у меня к вам дело. Ребята, позвонили Дину, сообщая, что ты направляешься к нему. А я в этот момент разбирался с одним делом, которое, кхэм, связано с тем, что вы только что увидели, – хотя Ник не сказал ничего такого, но в один момент, когда он запнулся, он выглядел особенно смущённо.

– Скажи сразу. Что это была за тварь? – спрашиваю друга.

– Ага, что это? – присоединяется Джо.

– Джо, ты был… Очень впечатляющим, но я не ожидал такого эффекта, хотя это многое объясняет… – не очень внятно выговаривает Штефт.

– Да ладно! – не могу сдержаться и снова спрашиваю: – Зачем это всё?!

– Слушай, мне нужно было проверить, как вот это, – он махает в сторону опалённого грузовика рукой и на кузове возникает то же самое чудище, со всеми его отвратными прелестями, – влияет на человека.

– И ты называешь нас больными?! – вскипает Джо. – Мы же не можем отличить твои иллюзии от реальности!

– В том и дело, что не можете! Мне нужно было проверить, насколько страшно! – кричит в ответ Ник. – Вы были единственными, кто не сдохнет от страха! И говорить сразу я не мог!

– Ну у тебя и эксперименты, дружище, – подаю голос я. – Джо тут целый грузовик спалил… Хорошо хоть вопль гадости этой ненастоящие… Но зачем?

Видно, что Штефта что-то особенно волнует, и теперь он набирает полную грудь воздуха, чтобы рассказать в чём же его проблема. Посмотрев на нас обоих, он говорит:

– Я давно занимался вопросами ужасов, которые люди…

– Стоп, стоп, стоп! – прерываю его. – Давайте двигаться, а ты продолжай, с машиной вообще потом разберёмся.

И мы втроём проходим парковку с потушенными Сином огнями, двигаясь в сторону Краино 24, слушаем, что есть сказать нашему дорогому «экспериментатору». И Николай рассказывает:

– Я уже отметил, что с моими силами единственное, что я могу делать, что сразу влияет на людей, это иллюзии ужаса, вселяющие страх видения. Иные переживания не имеют смысла, так как я могу обмануть человека полностью только, если знаю, что или кто будет для него убедительным. Я могу сделать иллюзорную стену, пруд, даже небольшую группу людей и всё на ощупь даже схоже с реальностью, но какая мне польза от этого, особенно, если всё это не удароустойчивое. Только так, пустая оболочка. Удобно менять внешность, но мне никогда не приходилось никого дурачить таким образом, и в целом я не нахожу себя в ситуациях, требующих обмана. А испуг – это другое дело. Вам, друзья, замечательно известно, что моё нынешнее обучение, также, как и мои интересы, лежат в разрезе психики, влияния особенно острых переживаний, что меняют отношение человека к жизни, но я отнюдь не чисто профессионален в этом вопросе, или сух. Эмпатия. Она важна для моей профессии, и тем более наших повседневных жизней. И ты, Мэт, возложил на меня ответственность за опыты всех, кто тем или иным образом столкнулся с проявлениями силы: в себе, в близких, случайно. Эмпирический способ познания этой общей тайны невероятно важен. Однако мне никогда не выпадало случая попрактиковать мои теории ужаса, создать ситуации неподдельного террора, обратиться к бессознательному, чтобы понять нашу зависимость от него напрямую.

– Ты же не только из-за интереса искал нас ночью на парковке, создавая ужасы?

– Конечно, нет. Мне несколько дней назад написал Дин, он сказал, что ко мне есть дело. Когда же я добрался до Краино, и он мне рассказал, что происходит, то я понял, что это наконец-то моё дело. Рассказываю самую суть. В местах недалёких, в микрорайоне, который находится недалеко от нашего места назначения, людей начали преследовать чудовища. Или скорее их ведения. Так как при контакте, или некотором наблюдении, через небольшой промежуток времени они всегда пропадали, не оставляя и намёка на след. К Дину пришёл его отец, которому пожаловался один старый знакомый, думая, что его мучают кошмары, может, по старости он начал уже бредить. С ним всё в порядке, а заявления в полицию, небольшой шумок местной самовыпускаемой газеты, мои личные опросы на улице с блокнотом под прикрытием журналиста – всё говорит о том, что там твориться, что-то неладное. Глазеющие из подвальных окон монстры, с цветными глазами и белыми пухлыми лицами, татуированные мешки кожи с волосами в траве, гуманоидные зубастые твари, скачущие по крышам, дети со свёрнутыми шеями, растения с рогами, что очень интересно, обезьяны без кожи. Абсолютно разнообразно. И всё во тьме ночи. Ни одного нападения не было, только реальный страх за жизнь. Я хотел посмотреть, насколько реальна угроза. Я должен был увидеть сам монстров, но я их не встретил…

– И тогда сам одного создал?

– Именно. Вы уж простите, но я понял, что не нужна реальная угроза для ужаса, вы заметили стадии развития иллюзии, наверное, даже звуковых эффектов из тьмы достаточно для большой тревоги. Это натурально, тревога повышает выживаемость, но сейчас с ней жители города справиться не могут, особенно с этими монстрами повсюду. Ведь я ещё понял, что источник появления должен находиться где-то в самом сердце района, чтобы это работало, а может источники в каждом здании, которые там стоят, в каждой щели. И… Один я не справлюсь, особенно, если это всё реально.

– Ещё плохие новости, замечательно, – невесело выговариваю я.

– А что там? – поворачивает голову к Сину Ник.

– Пойдём к Жрецу, я всё расскажу.

Сны в соборе

Приближаясь к дому нашего друга, я чувствую себя уже утомлённым сверх какой-либо нормы. Никогда, кажется, мне не приходилось совершать такое насыщенное путешествие внутри границ одного несчастного города. Но нежно-розовые стены безопасного дома обещают спокойствие, надеюсь, тепло напитка, и становиться интересно. Что мне ещё сегодня предстоит сделать?

Я подхожу к подъезду сразу за Джо, что быстро, сощурив глаза до тонких линий, набирает номер квартиры и жмёт кнопку звонка. И, о чудеса, дверь без вопросов с той стороны телефона открывается. Нас тут же заливает белизна автоматического освещения, мы идём по серым ступеням на третий этаж. Тут, взявший, видимо, на себя инициативу, мой крупный друг стучит в дверь, что обозначена цифрами один и два, и дёргает без паузы за ручку, открывает плавно железную дверь.

– Мы дома! – разноситься голос Сина вдоль коридора. – Ди-ин, ты тут?

– Он под землёй.

– А! – вскрикиваем мы втроём одновременно, когда из ближайшей – неосвещённой! – комнаты резко появляется совсем не Дин, а Фрэнк, его сосед.

– Фу! – громко выдыхаю со звуком и добавляю: – И ты пугать?

– Вы сами испугались, я тут не причём, – вечно ворчливым голосом бормочет Фрэнк, удаляясь в глубину квартиры. – Я немного прибираюсь: Дин попросил. А сам он ждёт вас в подвале.

Друг Дина, что поселился с ним в этот дом, Фрэнк Стамнои, не самый разговорчивый человек, так что неудивительно, что этот рыжий молодой мужчина хотел бы поскорее избавиться от нас. Сколько помню, единственные, кто его никогда не раздражали, – собаки, будь то случайные встречные на улице, то приютные, где он работает, то чей-нибудь прелестный домашний питомец. Да, ему Дин иногда как один из тех, за кем следить. Я знаю, что ему приходиться помогать с квартирой, когда тот занят вместе с нами, поэтому лучше не злоупотреблять его щедростью.

– Кхм, спасибо большое, мы пойдём, – хватаю друзей за плечи оттаскивая в дверной проём.

– Но… – что-то пытается произнести Ник.

– Потом, всё потом, – прерываю его и поспешно закрываю за нами дверь. – Не вороши осиное гнездо, пошли.

Быстро спустившись, мы встаём перед входом в дом перед очередным нырком в холодный воздух ночи. Штефт жмёт на кнопку и толкает плечом дверь – мы все вываливаемся на пустынную в такое время суток улицу. Путь уже к новой двери. После небольшой прогулки к «крылу» здания, которым можно вообразить высокую пристройку, мы встаём перед спуском в цокольный этаж.

– Та-ак, у кого ключ? – спрашивает Джо, который пошарив по карманам, кажется, понял, что он забыл свой.

– У меня, – восклицая, первым выуживает свой ключ из кармана Николай и погружает свой «улов» в замочную щель.

Замок издаёт довольный звук поворота, и дверь приоткрывается стараниями ветра, что решил неожиданно ударить нам в спины, подгоняя зайти в помещение.

Топая ногами по ступеням, мы один за другим спускаемся, пока воздух свистит в дверную щель, которая становиться несуществующей, когда Джо, спускающийся последним, плотно прикрывает чёрную дверь.

Идти всего ничего, мы почти сразу вступаем в небольшую переднюю, залитую светом светодиодных ламп, здесь нам остаётся пройти ещё один проход, но перед этим все оставят уже вымокшую верхнюю одежду, обувь – моя просто невыносимо холодная – здесь.

Да уж. Посмотрев на свою одежду, я не могу поверить, что я думал: как будто этого наряда может хватить для противостояния зимним условиям. Серое пальто достаточно тёплое, но совсем не зимнее. Тем более, после нашего происшествия на парковке я понял, что лучше найти что-то и устойчивое к влаге: мало ли мне придётся не просто лечь, но и изваляться в снегу. Туфли вообще промах по мишени: родители бы оценили строгость всего наряда, особенно с таким низом, но, пожалуй, я запущу ноги в какие-нибудь ботинки с мехом в следующий раз.

Хм, Дин, ещё один дорогой мой друг. Я улыбаюсь сам себе, ведь из прохода в созданный нами «штаб» до прихожей доносятся звуки гитары. Их ни с чем не спутать.

Высокие, звенящие, режущие слегка ухо, но остающиеся там небольшими шрамами мелодии нашего друга знакомы нам очень даже. Вот и сейчас этот парень-гитарист в местной, буквально подпольной группе наигрывает слегка, цепляя пальцами струны. Гитара ему послушна.

Медленно продвигаясь вглубь, можно услышать тихим голосом «что взгляд твой заставит стать снова сухим» повторяющееся под разные мотивы гитары, которые никак не остановятся на единственном звучании, медленный перезвон струн всё громче. И, проникая в комнату, уже видишь: в мягком лиловом кресле, закинув ноги с гитарой на подлокотник, сидит Дин. А вот и все мы в нашем Холле Собраний.

Под Краино 24 находится обустроенное нами место, где могут собираться все наши друзья, близкие. Никто и не думал, что это станет сердцем операций, поэтому огромный деревянный стол, который официально стоит в центре многометровой комнаты, окружённый дюжиной с лишним стульев, выделяется на фоне абсолютно богемной атмосферы подвала. Разноцветные ковры расстилаются на плиточном полу, отражая образ стен, завешанных гобеленами, которые, скорее всего, различные небесные структуры ну в очень авторском изложении. Но что уж тут поделать? Это было решением Дина обернуть обустроенный мной подвал в ещё одну мягкую обёртку. Как будто ему не хватало мягких кресел и диванов. Я даже установил для уюта длинный электрокамин, погружённый в отделанную подобием камня часть стены. Подобные же плиты пола с каменным узором освещены с многих сторон зафиксированными на «стеблях» шарами светильников. Ещё один круглый диск света возник в самом центре Холла, когда потребовалось больше осветить стол для собраний.

Я до сих пор не могу поверить, что вся эклектичность мебели плавно перетекла в пресловутую богемную историю. Не помогли и картины, твёрдые тёмные материалы полок и шкафов: заменены, завешаны, наполнены элементами декора, что пестрят формами и цветами, завидующими только обязательной лёгкости всех деталей.

Сейчас небольшая часть горящих светильников освещает лишь поверхность стола, немного кухонную зону, уступая место свету огня. Камин заливает не даже тёплым, а горячим цветом всё с одного боку, разбрасываясь дрожащими тенями на стену. Неудобно, но уютно.

В любом случае, кто живёт здесь больше всего, тот и хозяйничает. Хорошо, что хоть не тронул компьютерную комнату: пускай голые стены и дальше окружают технику. А Вайковский мог выдумать для неё что угодно…

Посмотрите хоть на него самого: сидит в кресле и пока нас не замечает, а вот его попробуй не заметить. Если мы втроём выглядим, как стандартные модели молодых людей в своих однотонных одеждах, то этот товарищ даже не задумывается, накидывая на себя узорчатое пончо, широкие бежевые штаны, что цветом точная копия его несобранных волос, ниспадающих ниже плеч. Его редко можно застать собранным, его волосы ещё реже, но может он так только и умеет жить. В своей атмосфере.

Свою вечную неорганизованность он компенсирует странным инсайтом. Кажется, он является для него не просто событием, а одним из образов мышления. Бессознательная деятельность мозга и неожиданное озарение выбивает из задумчивого сведения тонких бровей, прищура светло-карих глаз, поглаживания острого подбородка овального лица. И может это просто внешний вид, но как же часто он задумчив! И всегда себе на уме… Хорошо, что хоть всегда можно найти у него ответы. И почти по этой причине мы все к нему и направляемся в случаях беды.

– О! Привет! – наконец-то отложив гитару, замечает нас Дин, и короткие пухлые губы тянутся в две тонкие линии, пока он активно машет нам рукой.

– Добрый вечер, – отвечает Ник, протягивая руку для пожатия, на что получает быстрейшую реакцию тут же подскочившего на ноги друга.

– Да какой там вечер, ночь уже, – устало произносит Джо, повторяя движения Николая по приветствию, и в той же манере получающий пожатие.

– А вот и ты, Мэт! – подбегает ко мне Дин, приобнимая за плечо. – Слышал я уже, что там стряслось. Садитесь все, у меня уже есть для вас новости.

– Ты странно радостный для того, кто знает, с чем мы пришли, – смотрю ему прямо в глаза, слегка приподнимая голову, пока он, отходя от меня, отбрасывает волосы от лица. – И привет, я не поздоровался.

– Привет-привет, новости неплохие, так что и волноваться нечего, – его выражение лица – хорошая перемена в моих тёмных мыслях. От его слов сразу спокойнее, и вот что, если контратенор и бывает раздражающим, то это точно не про Дина.

Даже если кому-то кажется, что он говорит в ускоренном режиме, то никто не может сказать, что от этого он менее понятен. Лучше бы он пел в группе: его речи литься также натурально, но нет же, он стесняется, хотя от человека, который умеет смутить кого угодно, ожидать такого не привычно.

– Садись, дорогуша, – повторяет себя друг, слегка подталкивая меня в спину. – Ты застыл на месте, а выглядишь более уставшим, чем мы все вместе взятые. Кстати, электрокамин в такую погоду – блаженство, садись к нему спиной: будет теплее. Хоть что-то согревает в эти дни.

Пока Дин не перестаёт свои речи-скороговорки, сопровождая каждую картинами эмоций на лице, я принимаю удобное положение на кресле, что стоит прямо у камина, перед этим повернув его слегка боком, чтобы моё лицо не засвечивал огонь. Слева Дин, напротив – Джо, обхвативший руками полностью подлокотники, по диагонали – Штефт, тонущий в единственном нашем бескаркасном кресле. Пора послушать, что ему есть сказать.

– Расскажи, приятель, что ты узнал, – киваю слегка головой в сторону Дина, – и начинай с нашей проблемы, потом расскажешь про дела Ника.

– Ника? Ты им не сказал? – с улыбкой поворачивается друг к Штефту. – Да ладно! Х-ха! Короче…

– Тихо ты! Да, не сказал и что тут такого? – Николай перебивает и, сделав глубокие вдох, выдох, говорит: – Я поменял себе имя, отныне я Сурт.

– Сурт? – Джо выглядит озадаченным. – Какое необычное имя.

– Ничего такого, просто мне больше нравиться сочетание с фамилией.

– То есть ты теперь Сурт Штефт? – проговорив в голове комбинацию несколько раз, спрашиваю я.

– Сурт Штефт-Крайх, юридически, – кивает Ник, точнее, Сурт, – двойная фамилия же.

– Звучит как заклинание, – всё ещё не понимает Джошуа, которого это явно удивило, – выговорить-то не очень.

– Зато тяжелее ложиться на память, и сложно оттуда вытолкнуть, – поддерживает Штефта Дин, и, повернувшись к Сину, ухмыляется: – Не то что «Джо».

– Да ну тебя!

– Всё, тихо-тихо! – подаёт голос Сурт. – У меня к вам просьба только одна: зовите меня Николаем, со всеми сокращениями, что вам взбредут в голову. Сурт только для документов.

– Теперь я вообще запутался, – Сина не отпускает замешательство.

– Не важно! Я же говорил, что ничего такого, просто для себя сделал. И точка.

– Так, забудем, – твёрдо требую я. – Дела.

– Да, – несётся мне в ответ с трёх сторон разом.

– Дин, расскажи нам, что произошло с человеком на… Ден 12, вроде как. Я буду попутно задавать вопросы, – пора начинать деловые разговоры.

– Хорошо, хорошо, – кивая, Дин погружается в глубину своего кресла и, визуально собравшись с мыслями, говорит: – Мне позвонил Ян и рассказал, что случилось в квартире со стариком. К ним уже прибыла полиция, тогда вторым звонком мне сообщили об установленной личности. Секунду.

Развернувшись торсом на девяносто градусов, друг хватает придавленный папкой с его музыкой листок бумаги со спинки кресла, что лишь слегка возвышается над его головой. Спешно возвращается в обычное положение и демонстрирует напечатанную фотографию уже знакомого мне и Сину старика, продолжая свой рассказ:

– Имя – Салливан, фамилия – Тио, закончил жизнь в возрасте семидесяти восьми. Мы узнали, что из родственников у него остался только внук. Остальную семью несколько лет назад забрало вирусное заболевание, болезнь Туннера. Она вызывает опасную сыпь кожных покровов и слизистых, которая рубцуется. Конкретно в их случае, форма – синеватая, особенно летальная, воздушно-капельным плохо передаётся, зато цепляется за вещи, с которыми контактирует инфицированный.

– Никто из них не был привит от неё?

– Скорее всего только внук и был привит… Родители уже не были детьми, когда прививка стала обязательной, а там, кто знает, почему они избежали укола. Но в любом случае, старик тогда жил уже в Дриве, когда все остальные остались в Алтье, уехав после смерти жены. В итоге он поздно узнал о смерти родных, хотя накануне госпитализации был у них в гостях. Позже его осматривала Государственная эпидемиологическая служба, сохранились его показания, медицинские данные.

– И он не заболел?

– Совершенно устойчив, – Дин веером распускает пальцы, запуская листок в воздух, – генетическая устойчивость лишь у него. Так что ему с этим очень повезло.

– Никогда не слышал, чтоб человек мог сопротивляться Туннеру, это огромная редкость…

– Редкость или нет, уже не имеет значения, но, что намного интереснее, нам важен внук: он поехал жить к нам в Дрив, как только остался без семьи, ему тогда исполнялось уже восемнадцать, к счастью. Его зовут… Аш. Аш Тио. Никто не слышал?

Я мотаю головой, другие тоже, не ожидал я услышать целую историю семьи, но это очень даже интригует. Может быть, Салливан и не был уж таким простым человеком. Отказал в опытах? Особенно учитывая, что он был… Убит внутренним вмешательством. Похоже на то, чем какой-нибудь поехавший врач мог заинтересоваться.

– И что он? – спрашиваю Вайковского.

– Живёт в Центре, всегда поддерживал контакт с единственным, кто не только остался из родных, но и тем, кто может разделить его общую печаль. Но вот, что ты сам видел, но не полностью мог тогда осознать: покинувший нас Тио, как рассказали полиции соседи, собирал у себя дома много старья, тащил всякий хлам, который людям не нужен, но, помимо этого, он отказался отдавать вещи сына и его жены на хранение властям. Только на обработку, дезинфекцию отдал, и сразу же увёз их все с собой, продав частный столичный дом.

– То есть, он жил среди вещей, что остались от семьи?

– Верно, но также и добавлял своего, видимо, он не хотел ничего потерять, что может хранить память.

– Он также видел ценность жизни, думаю, ведь молодые погибли, а он, старый, остался, – добавляет, слушавший до этого застывший на своём сидении Ник. – Память не единственное, что он хранит с собой. Он носитель жизни, своей и внука, он небольшая победа. Пока он был жив, может, служил примером для Аша, что в мире есть те, кто способен выживать перед лицом ужасных трагедий. А, чтобы поддерживать себя, он собирал вещи, не желая ничего больше потерять.

– Кстати, прости, что прерываюсь, Мэт, – затараторил Дин, – но тебе не нужно домой, Ник?

– Я сообщил о своём месте пребывания родителям заранее, они знают, что я остаюсь у тебя.

– Хорошо. Вы все остаётесь тут, так? – гуляет глазами по каждому из нас друг.

Кивки.

– Давай дальше, с жизнью мы разобрались, рассказывай, что со смертью Салливана, – прошу продолжать.

– Ладно. Дело обстоит так… – в этот момент Вайковский застывает.

Я вижу: он смотрит прямо, ему как будто тяжело пошевелиться. Лёгкий шёпот… Это Дин? Приглядываюсь к нему, но всё в порядке, только… Темно. Свет вокруг Вайковского слегка меркнет, и тяжёлые тени ложатся на все его черты, как будто кто-то выкрутил контрастность моего зрения на максимум, но не только это: тьма за спинкой кресла обретает плотность, уже не видно хорошо той стороны комнаты. Что-то нет так. Нужно…

Свет возвращается сразу же, прошли только мгновения. Я не успеваю ничего понять, как изо рта Дина доноситься хриплый, режущий кашель, в глазах виден блеск света, отразившегося в маленьких слезинках, что выкатили на лицо, лицо Дина, на которое наползает горестная улыбка, и его голова склоняется, пока он усмехается не с меньшей горечью. Но он снова движется. Я же спрашиваю:

– Хей, всё в порядке?..

Ему тяжело дышать? Нет, тяжело думать, он что-то увидел, может, понял. Ну же, говори нам!

– Ребята налейте воды, Дин, дыши, не волнуйся, – подскакиваю к креслу, пока Джо поднимается со своего, двигаясь в кухонную зону помещения.

– Я не знаю, зачем… Кх-Кха, – Дин пытается говорить, но прерывается на кашель, который полностью обрывает все его попытки.

– Вот, выпей, – Син успевает подбежать с налитым стаканом, который немедля перехватывает Дин. Жадными глотками он осушает его до самого дна, кашель не смеет ему помешать, и шумный выдох после питья как будто заставляет всё его тело расслабиться. Он дышит ровно, кашель пропал.

– Что ты опять сотворил? – слышно сбоку. Штефт тоже подошёл к креслу, эффективно замыкая окружение нашего друга спереди.

– Да, что это было? – интересуюсь и я.

– Я решил, фух, решил по одной внешности посмотреть, какая была к нему применена сила, и, ха, мне показали фракцию того, что испытал старик, ну, в своём роде, – хватаясь за грудь, Дин поправляет себя в кресле, присаживаясь чуть выше. – Никогда больше!

– Давайте дадим Дину пространства, – на этот раз командует Джо, который выглядит взволнованно, может даже слишком после всех объяснений.

Мы присаживаемся на свои места, пока дыхание нашего рассказчика восстанавливается, а он сам поправляет пончо, которое криво сползло назад, вплотную подтянувшись к горлу. Что же такого он увидел?

– Ты же знал, что человек умер от чьей-то силы, ты не раз уже узнавал чужие способности, – может, слишком громко сетую я. – Почему же ты полез сразу в пасть льва?

– Я никогда такого не делал! Откуда мне было знать! – защищается Жрец, разводя резко руками, пока его страдальческие брови, до и вообще всё лицо в целом, создают неподдельное жалостливое выражение.

– Ладно-ладно, прости, когда готов будешь, рассказывай, – мирно смотрю в сторону друга, поумерив пыл. – Я просто за тебя волнуюсь.

Дин угрюмо оседает в кресле. Немного подумав, он поджимает колени к груди, обхватывая их руками, наклоняет к плечу слегка голову, и, нахмурившись, поднимает на нас глаза, произносит:

– Идеальная сила для убийцы. Салливан был порезан внутри способностью, которая позволяет человеку нанести режущие ранения на любых тканях, органах, поверхностях человека, частях предмета. Прикосновение не требуется, но нахождение вблизи да, не дальше вытянутой руки. Режет любую плоть, кости не поддаются, но на них можно оставить следы, трещины.

– Хм… Вот как, – слышно голос Штефта. – Тио был изрезан внутри, и следов снаружи не было. Поэтому вы тут?

– Именно, – меня опережает Дин, – но это ещё не всё. Это только часть силы: человек, который способен на такую резню, ещё имеет и способ инициировать её, он может мгновенно перемещаться из своего положения к существу, если то находиться от него не слишком далеко, где-то метров сто, предполагаю, немного больше, а затем вернуться туда, откуда он прибыл. Но так переместиться он может только к живому существу.

– Кто? – смотрю неотрывно в глаза другу. – Ты узнал кто?

– Аш, его же внук, – Дин встречает мой взгляд своим. Боль и печаль. Он отводит глаза, пока его зрачки не ловят огоньки камина. Мы все молчим.

– Плохи дела, – подаёт голос Джо. – Что же нам делать?

– Что-что, найдём его, – откликаюсь после глубокого выдоха. – Бедняга.

– Кто?

– А какая разница?

– Всё не так плохо, – говорит Ник, – есть большая вероятность несчастного случая. Мы уже точно знаем, что это за человек, какая его история. Конечно, не стоит и отвергать возможность нарушения психического здоровья.

– С тобой всё в порядке, Дин? – Джошуа поворачивается в сторону застывшего на кресле друга. – Ты очень много узнал.

– Я знаю, что мне нужно делать, и я знаю, что за это приходиться платить цену, а, сколько с меня спрашивают, не имеет значения, пока я справляюсь с решением проблем, – не отрывая взора от огня, выговаривает он. – Я в порядке, но немного неожиданно.

Он поворачивается к нам с улыбкой.

– Нам всем надо отдохнуть, – поднимаюсь с кресла, направляясь к барной стойке, обрамляющей «кухню», – Чая? Кофе?

Пока я шагаю туда, ловлю ответы друзей.

– Чай, – поднимает руку Ник.

– В бездну всё! Сделай мне Осеннее Наслаждение, пожалуйста, – просит неожиданно громко развернувшийся лишь головой Син, и тут же поворачивается всем телом и добавляет: – Я же знаю, что ты можешь.

– Хорошо-хорошо, сделаю, – сдаюсь без боя. – Тебе, Дин?

– Чай, только зелёный, и кинь туда корицы тоже, раз достаёшь для Джо.

– Заказы приняты.

Ну что же? В такую погоду сделаю коктейль с горячим сидром, а сам присоединюсь к «чайному клубу». А что насчёт новостей? Мы даже не разобрались с видениями, о которых рассказывал Ник, а на часах уже… Без двадцати десять указывает стрелками направо. Время убежало, а ведь ничего особо и не произошло. И мысли идут куда-то. Без направления, указания, но я, кажется, что-то придумываю.

Напитки все приходят в состояние готовности, некоторые настаиванием, некоторые моими собственными руками, которые намешивают алкоголь. Надеюсь, они нас согреют. Оборачиваюсь к даже визуально расплывшимся на креслах друзьям – пора им немного наполниться энергией. Кричу:

– Всё готово! Забирайте.

Хватаю свою чашку чая и направляюсь к креслу, которое ранее было занято мной, пока резвые Джо и Дин, а следом и Ник, как стая птиц на хлебные крошки, налетают к напиткам, до этого безмятежно стоящим на столешнице. Следуя моему примеру, все возвращаются на места.

– У меня есть несколько мыслей, – моё заявление среди тишины и активных хлебков.

– Так-так, – слова Джо, оставившего попытки пить с трубочкой корицы в стакане. Остальные зафиксировали глаза на мне.

– Я ещё не в курсе, полностью, что там за дело с видениями в одном районе, но что-то мне подсказывает, что это дело, которым мне стоит заняться. Со мной Штефт. Остальные, на вас Тио, – делюсь мыслями, поворачивая головой к упомянутым. – Только сначала завтра поговорю с администрацией, как мы собирались, позвоните им, вечером же – на охоту.

– Спасибо, Мэт, – лицо Сурта, залитое рыжим светом огня, обращено на меня, поглощая взглядом больших глаз все черты, он выглядит особенно благодарным, – для меня это… Испытание своих сил в некотором роде. Тем более это очень близко мне, моя суть.

– А вот и проверим партнёрство, – неожиданное замечание Дина встречает тишину нашего недоумения.

– Эх, – разочарованно махнув кистью, Вайковский по очереди протягивает руки, раскрывая ладони, в сторону меня и Николая, – Дрив и Штефт.

Произнеся наши фамилии как это только возможно медленно, Дин пожимает свои руки и в ожидании смотрит на нас.

– А, ну да! Ведь их семьи давние партнёры! – восклицает Джо. – Если уж мы так говорим, то совсем давние, а вы ребята не были так уж близки, как обычно бывают Дрив и Штефт.

– Штефт-Крайх, – замечает Ник, скривив недовольно лицом.

– Да-да, какая уже разница, – поднимаю руки в ограждающий знак, – не нужно мне пересказывать всю историю моей семьи. Я и так всё замечательно помню.

Я к этому времени уже изрядно утомился, и тяжесть начала своё давление на мою макушку, склоняя голову в положение, где шея может расслабиться. Наш разговор принимает менее официальный характер, ну, разговор Сурта и Дина, которые общаются о двух семьях рядом друг с другом, держа чашки с чаем в удивительно идентичной манере. А вот Син и я молчим. Он с пустым сосудом в руках, я с отставленным напитком. Тяну руку к чаю и, поднося к губам, делаю глоток.

Работа с друзьями даёт уверенности: если бы я занимался всем этим один, то уже бы давно сошёл с ума. Представить, что после всего, что сегодня произошло, я смогу расслабиться, я не мог. Но вот, мне, кажется, неплохо, тепло по крайней мере. Надо скоро ложиться спать.

– Мы все трое остаёмся здесь на ночь? – поднимаю вопрос, и тут же опережая всех заявляю: – Я первый в душ! И… И комната моя!

– Да, глава, – салютует иронично монотонно Джо.

– Ага, – откликается Сурт.

– А я уже побегу обратно к себе, – голос Дина.

После этих слов он одним вихревым движением выскакивает из кресла, цепляя стоящего рядом Николая волосами. Пропетая-пролепетанная «добрая ночь» сопровождает стук чашки о столешницу и шуршание одежды. Кажется, всё это было совершено в один момент. Немного возни с обувью и пауза, я даже представляю, как он смотрится в зеркало перед выходом, а потом в той же манере, подражая ветру на улице, улетает за пределы порога. Ну, доброй ночи и тебе.

Никто из нас не имеет достаточной прыти и энергии, чтобы хоть чем-то заняться, подготавливаясь ко сну, в следующие полчаса. И мы все сидим с телефонами в руках, читая что-то с экранов. Но со временем каждый из нас отставляет посуду в сторону и начинает движение. Ноги волочатся, двери открываются.

В нашем подвальном помещении есть одна комната с кроватью для сна, остальным приходится довольствоваться диванами в основном зале. Я первым принимаю душ и в очередной раз благодарю себя за то, что здесь тепло, потому что после душа последнее, чем я бы хотел заниматься, – это поспешное вытирание себя, сопровождаемое жестокой дрожью тела. Беру одежду в руки и отправляюсь в комнату. За мной в душ проскакивает Штефт, который уже постелил себе на бежевом диване, что стоит у стены напротив огня, прямо под огромным изображением неизвестной мне звёздной системы, окружённой рисунками, которые можно описать лишь как чьи-то попытки создать новые геометрические фигуры, чужеродные формы жизни. Джо ютится в углу на длиннющем кожаном диване. Ему в самый раз.

Закрываю за собой дверь в комнату. Я устал, но в сон не гонит: не могут перестать думать о делах на завтра. Провести встречу, собрать информацию о событиях того района с чудищами, мне правда стоит найти время отдохнуть… А ночью нужно будет выйти. Если эти существа реальные, то защитить Николая смогу только я. А-ах. Надо спать.

В комнате темно, я слышу, как бежит вода, непривычно спать не в тишине. Но всё неплохо. Не так уж плохо. Спи, город.

Замочная

Я никогда не верил ему. Он меня не обманывал, я просто не хотел слышать то, что мне говорят, верил в свой путь. Но как бы я не вилял… Вот я и здесь, как поставленный в коридор, где стены не дадут свернуть. Но я готов поставить свою жизнь на то, что он и понятия не имел о том, как этот коридор меняет форму, какие крутые спуски ждут впереди, как потолок играет в догонялки с полом, стены то жмут, то разбегаются в стороны, а в окнах образы – отражения всего спектра переживаний человека: едкая зависть, давящая печаль, трепещущая тревожность, животный ужас, запредельное удовольствие, разбитая ярость. Меня ожидает что угодно за следующим стеклом. Я не жду двери, чтобы выйти, я принял свой путь, но меня он отнюдь не радует. Идём.

А ещё он мне никогда не говорил, что я сам буду этим коридором, или связанным с ним. Город Дрив… Он дышит, чувствует, но не как человек, он… Тяжелее? Массивнее, он един и коллективен, такой пустой, холодный на ощупь, но звенящий, нет, глухо гудящий монотонным голосом. У него теперь есть желание, я никогда не слышал о таком изуверстве неживого объекта: он дойдёт до любой грани ради моей безопасности. Но я вижу, до боли ясно осознаю, как сияние солнца через лупу, что только мои силы и желания ведут его волю, если я сдаюсь, то сдаётся и он. Неограниченные умения, возможности, недоступные для человека, они все в моём кармане, только руку просунь. Что мне с этим делать? Ты не хочешь взять?

Пока меня ведут друзья, мы все вместе, но, наступает иногда момент, когда ведомый становится перед всеми идущими. Тогда что? Идём.

Я уже начал свой путь к переду колонны. Дриву нужен Дрив. Он мне так сказал. Я тогда молчал. И слушал.

В размышлениях сознание начинает терять свою силу, мысли расправляют чешуйчатые крылья пяденицы, уносясь в глухоту зимней ночи, и открывают в коридоре свою дверь сновидения. Подобная мыльному пузырю плёнка переливается цветами преломленного света в дверном проёме, что-то за ней ждёт меня. Мягкий свет лужицей разливается у моих ног, от которых растёт дрожащая тень за спиной. Ступи.

Не успевает мысль заставить ноги прийти в движение, как с силой швыряет туда, за грань, и, вопреки ожиданиям возведённым образом цветного пузыря, глаза заливает тьма глубин. Ночное забвение приходит, подавляющей силой заявляя о своём прибытии, я теряю весь контроль.

Резко, грубо хватает за глотку нечто за границей слабого осознания и тащит за собой, я плыву сквозь плотную тьму, но она тёплая, уютная в некотором роде, отнюдь не давящая. И пока тело инстинктивно не желает подчиняться неведомой силе, в уме растёт любопытство, спокойствие, уверенное желание сохранить нынешнее состояние.

Не прекращается движение, но с ним приходят образы, проясняющиеся образы мира, который остался на шаг назад: я вижу себя в постели, со странного угла, от третьего лица, откуда-то с потолка над дверью. Резкое смещение – я стою у входа, я другой, мертвенно неподвижный, лежу в постели. Шатающееся движение к нему – я у ног клона. В этой странной ситуации дезориентация не даёт мне и возможности прийти в себя. И постепенно становится тошно. Я слышу со всех сторон инородный звук.

Мучительно тихий шёпот заползает в уши, сложно различить и единое слово, однако голову кружит, кажется, само звучание неприятно, к горлу поступает тошнота, но я должен сделать то, за чем я здесь: прыжок в сознание. От скованного в одном положении тела веет угрозой, оно выглядит как ловушка, отвратительный шёпот уже царапает внутри головы, но выбора нет, я уже здесь. Наклоняясь чуть ниже, пытаюсь тряской головы освободить себя хоть частично от пытки – безуспешная попытка, я уже здесь. Я концентрируюсь, пока ещё могу, и направляю взгляд в себя передо мной. Разрывается эта сторона сна и медленное погружение в сияющий теперь на лице лежащего разлом начинается, я уже не здесь.

Задерживаю дыхание, как будто меня ждёт безвоздушное пространство вод, всё тело покрывает противная дрожь. Ныряю. За одно мгновение до нырка шёпот взлетает в громкости до истошного визга, но я успеваю скрыться, получив лишь дезориентирующий удар по барабанным перепонкам. Моей боли откликается лишь гулкая бездна: я снова в уютной утробе. Утробе, потому что пространство вокруг начинает давить, а меня всё тянет, тянет вперёд. Пока я не вижу в отдалении огромный глаз.

Сначала один, а вскоре десятки, сотни глаз окружают меня, держа дистанцию, они безучастны, или по крайней мере я так могу ощутить, ведь на меня направляют взгляд лишь единицы из них. Каждый точная копия любого другого: тёмная радужка и расстояние не дают понять цвет глаз, слегка прикрытые гладкие веки с рядом коротких ресниц. Я приглядываюсь к тому глазу, который смотрит на меня: зрачок расфокусирован, или просто невероятно большой для цели на таком расстоянии, может, они дальше, чем мне видится.

Но я продолжаю своё движение, пока то одно, то другое око нацеливается на меня, а иные теряют интерес. Странно, ведь я не ощущаю тревоги, мне всё ещё небывало спокойно, как будто я один, или в компании знакомых, что меня наталкивает на мысль сказать хоть что-то. Всё это время я молчал как в рот воды набравший. Может, переменится моё состояние? Но при первой попытке становиться ясно: здесь не место звукам. Я не могу выдавить из себя ничего, ни писка, ни хрипа. Также отстранённо наблюдают за моими «успехами» глаза.

Я верю ему сейчас. Я теперь слушаю, что мне говорят, я жду хотя бы слова о моём пути, но обыкновенно встречаю лишь молчание. И как бы я не нёсся я напрямик к источнику, к самой сути, я не попадаю туда, как потерявшийся без карты в городе, где стены лишь означают новые повороты. Во мне не осталось уверенности, насколько кто-то более осведомлён, чем я, о том, каким образом выбрать верную дорогу, каких вершины стоит достичь, как выбраться из карусели неопределённости. Других отпускают оковы, принимают объятия, а в мире с ними живут чудные звери – отражения всего спектра переживаний человека: сердечное сопереживание, перистая непринуждённость, дикая нега, людская отвага, пушистое счастье, толстоногий покой. Все они встречаются на просторах жизни. Поиск выхода, движение туда, к жизни. Стою.

И моё движение прекращается. Я смотрю вокруг: все глаза отводят от меня взгляд, в них виднеются серые слёзы, а ранее тёмные радужки сияют золотым светом. Светом, который начинает разливаться откуда-то спереди, куда меня всё тянет. Давление прекращается и мне снова комфортно, в мысли прокрадываются образы постели, уюта в руках…

Мамы… Источник света, который меня ожидал, тянул к себе, формирует её устойчивый образ. Какой я её помню, со всеми чертами. Я вижу маму, она держит мою руку, ведь там, в свете, стою и я, чем-то отвлечённый, комично высокий, по сравнению с тем, каким я был раньше рядом с ней.

Она совсем не отвлечена, она с мягкой улыбкой на остром лице смотрит на меня, и молча произносит в моём сознании «мой мальчик», обдавая моё тело волнами жара, который не жжёт, он бы и не мог жечь никогда, не мог вызвать боль. Свет брезжит лишь чуть сильнее. Он тянется ко мне.

Мама поворачивается к моему светлому двойнику и обнимает его. Свет разливается, не способный быть сдержанным более.

И он печёт.

Не остаётся слёз у глаз в бездне, не осталось и самих глаз. И сияющие объятия заставляют щипать лишь только мои глаза.

Я тяну руку вперёд, пытаюсь коснуться образа, пытаюсь… Роняю горячие слёзы, пока губы дрожат, не способные вымолвить ничего.

Контакт и такт

Шум за дверью. Я лежу в постели и не могу понять, как можно считать это приличным: мешать людям спать, особенно так громко, особенно в такую рань. Кстати, по поводу рани. А сколько времени? Часы на комоде подтверждают мои ощущения, показывая мне утренние шесть часов. Ну ладно, шесть тридцать два. Но всё равно рано! Тем временем шум за дверью не прекращается, и мне ничего не остаётся делать, кроме неохотного подъёма с постели. Но я не тороплюсь вставать на ноги, одеваться: меня захватило в оцепенение сидение на краю покрытого белизной матраса. Я пытаюсь вспомнить сновидение, которое посещало меня сегодня ночью. Но гость не хочет даже представиться хозяину, и тем более раскрыть свою личину. Я категорически забыл его, но пока держу память о нём в своём сознании. Может я когда-нибудь разговорю его.

Теперь на мне уже вся одежда, хорошо, что я оставил в комнате ещё один набор на всякий случай, терпеть не могу носить вчерашнюю одежду, ну, кроме верхней. Нужно принести сюда побольше. Я потягиваюсь, выпячивая грудь вперёд, и зеваю до образования слезинок в глазах. Мои ноги ведут тело к двери, за которой слышны скрипы, стук и общая суматоха.

– Что тут происходит?! – нарочито раздражённым голосом кричу в пространство за открытой мной дверью.

И передо мной такая картина. Джо, Ник и Дин несут кожаный диван в сторону стола, перебирая неуверенно ногами. Николай подсказывает, как нести, и отодвигает кресла с пути, пока Син тянет ручищами на себя массивный диван, поддерживаемый у дна обратной стороны по виду умирающим от натуги Вайковским. Ох, чем они занимаются? Диван плюхается в стороне оголовья стола, но за стульями, не попадая в кольцо света над столешницей, оставаясь в тени, и друзья оборачиваются ко мне.

– К нам в гости едет любимая администрация, – говорит усердно глотающий воздух Дин, при этом не желая говорить медленней. – И не только мэр, там целая толпа служащих полиции желает побывать тут. У них есть, видимо, вопросы.

– А диван?..

– А диван для них как раз, чёрта с два я им позволю садиться за стол. Пускай одного генерала выделят, всё.

– Понятно. Когда?

– А, дорогуша, минут сорок, и они считай здесь, – с растянутой улыбкой сообщает Син. – Когда они вообще спят?

– Не надо об этом, мы все знаем, что это требует особенного сверхчеловеческого отношения к жизни, они же в соревновании каждую минуту дня, – отмечает занятый расстановкой стульев Штефт. На столе уже лежит карта города, бумага, канцелярия. Я осматриваюсь и произношу:

– Тогда… тогда я умываться, не забудьте им сделать кофе, что ли.

Время убегает от меня, пока я занимаю себя утренним туалетом, сопровождаемым мыслями. Что мне сказать им? Что мы сами разберёмся? Попросить помощи? Я же должен обязательно сообщить, что такие случаи будут появляться всё чаще и чаще. Но я не знаю. Если это их напугает, то они могут дать нам больше поддержки, или, наоборот, ограничить нас, как тех, от кого исходят проблемы. Пока я в позиции гнуть свою линию, но я должен быть уверен, что я двигаюсь в правильную сторону, ведь ошибка меня одного – плата со всех нас. Я расскажу про всё наиболее прозрачно. Нужно ли грузовик упомянуть?.. Пока что я верю в свои возможности, доверие ко мне. Ловить момент, хватать возможность за хвост. Ха. Мне бы такое умение, отец.

Ничего не стоит играть в свою игру, по своим правилам, когда у тебя ресурсов больше, чем у любого отдельного человека, компании, а иногда и вместе взятых. Но ты как ведущий, так и игрок, и приходится отвечать перед тем же человеком, что и другим. Я не желаю обманывать себя. А правда к себе всегда начинается с ещё детской правды к другим, но на ней не заканчивается.

Будем смотреть по настроению в комнате. Может, смогу прочитать их мысли и поступить соответственно.

Смотрю в зеркало. Из-под широких по аккуратности салонных бровей, которые прямо идут над глазницами, на меня смотрят глаза болотного цвета, радужка становится прогрессивно светлее, отдаляясь коричневыми, мутно-зелёными и, наконец, синевато-серыми рваными кольцами от сфокусированного мелкого зрачка. Глаза разделяет слегка вытянутый, но узкий нос, который слегка поддёрнут вверх – мамин. А фирменный узкий подбородок Дрива, завершающий пути чётких линий челюсти, превращает форму лица в треугольник. Да уж, не в сравнение предкам у меня не такой длинный рот. Мне и говорить-то не в радость, так что хоть в чём-то я сам свой, и хорошо. Короткие тёмно-каштановые волосы по бокам переходят в волнистую удлинённую верхушку, которая ниспадает аккуратными кудрями сбоку, кудрями, которые мне не расчесать за десять таких утренних рутин. Поэтому пускай они лезут на левый глаз, пускай развиваются на ветру: голову греют, мне не мешают, я их не состригаю, пока что. Смотрю ещё…

Удачи, Мэт.

Я полностью уже собран, теперь осталось дождаться встречи. Не то, чтобы я волновался, я встречаюсь с нашими «партнёрами» не в первый, и даже не сотый раз. Наша работа теснее некуда, тем более в последние два года. Но у меня есть некоторый азарт, сопровождаемый тревожностью: в этот раз произошло преступление, с которым можем разобраться только мы, без огласки для широкой общественности. Придётся с нами серьёзно считаться. И я собираюсь войти в право ведения дел в нашей сфере интересов. Пора расширить свою юрисдикцию.

Захожу в Холл, где друзья меня ждут. Син с кем-то говорит по телефону, таким же себя занял делом и Штефт, а вот Дин поправляет декор, натягивая гобелены, двигая очередную фигурку-статуэтку со своего места на новое, в целом, все чем-то заняты. Пора и мне поглядеть, на что годно моё время. Сажусь за стол, до встречи минут двадцать, передо мной не только то, что я успел раньше заметить, но и пара папок. В них дела, первое – убийство Тио, вижу информацию об их семье, отчёт Мари и других медиков по состоянию тела погибшего, документацию полиции, которая не должна увидеть свет, тьму тоже. Второе дело на столе – всё, что удалось узнать Николаю, показания свидетелей, вырезки газеты, собственные наблюдения. Он не провёл никакого анализа, и в целом результат выглядит скудно, видно, что он ничего не успел, что сам не столкнулся с пресловутыми видениями. Но тут и так всё ясно. Буду презентовать сначала убийство.

– Никто из ребят сюда не приедет! – Джо откладывает телефон, крича в нашу сторону. – Они все заняты, да и не успеют! Мари на работе, другие далеко.

– Ясно, – откликаюсь в ответ.

– А кому звонил ты, Ник? – поворачиваюсь в сторону Штефта, чей звонок, я заметил, также закончился.

– Отцу, он спрашивал, всё ли в порядке, – Ник пожимает плечами, – я ему ответил, что расскажу дома. Я, кстати, после этого всего домой.

– Я тоже, Дин, ты всё закончил?

– Да-да, почти, – доноситься от урагана суеты, проносящегося мимо.

Ну, добро пожаловать.

Стук в дверь и топот обуви по ступеням, шорох и молчание приглашённых людей. Они сами себя впускают.

– Дрив, доброе утро! – несётся из прихожей в комнату женский голос, наделённый законодательно особым весом.

– Снимайте обувь, ради всего святого! – возмущается Дин, когда мэр со своей свитой начинает проходить в дверь. – Я убирался.

– Ох, простите, – бормочет какой-то незнакомец в костюме, стоящий прямо в центре толпы, пока остальные поспешно снимают обувь. Всё так же продолжается продвижение через проход, очередью.

– Патриция, рано же вы встаёте, – встречаю своими словами мэра Луну де ла Пенью, протягивающую мне на пожатие руку.

– Работа заставляет, Мэтью, – растягиваются губы в принимающей своей участь улыбке, – тем более мы с тобой должны разобраться как можно быстрее с тем, что произошло.

– Госпожа мэр! – человек в костюме белой вороной стоит среди обмундированных служащих порядка. – Нам, куда?

Я замечаю, что они все стоят у двери, не проходя далее, хотя места там для них не то чтобы достаточно. А может их там оставить? Видно, что это не та формальная встреча, на которую они рассчитывали.

– Вы сами не разберётесь? – поморщившись отвечает мэр, и на её лице становятся видны морщины. Она даже не поворачивает голову в их сторону.

– Все слышали? – высокий тощий мужчина, волосы перец с солью, явно вояка, при погонах, яростным взглядом из-под кустистых бровей осматривает толпу. – Занимаем места.

Группка людей тут же выдвигается в сторону свободных мест и заполняет их человеческой массой. Заметно, что чины являются определяющим фактором в выборе мест: диван перестаёт быть пустым мгновенно, в то время, как лишь несколько личностей после переброски парами слов усаживаются на стулья, тот самый вояка садится рядом с изголовьем, напротив неожиданно прыткого человека в костюме, который даже не замешкался в выборе, прямой линией двигаясь к сидению.

– Ан, нет, нет, нет! – Дин подбегает к одному из гостей, готовящемуся садится, хватает спинку стула, не позволяя отодвинуть от стола. – Прошу это место оставить для меня.

Дин лучезарной улыбкой отбивает одно место за столом в центре. А изголовье, обратное тому, что, видимо, избрали для мэра, достаётся мне с местами для двоих друзей по две стороны. Я пока ещё не тороплюсь никуда, как и Патриция: нам нужно быстро переброситься парой слов. Мы давно знакомы, почти с самого моего детства, и я верю ей, надеюсь, что и она мне.

– С какой причиной в этот раз вы посещаете нас? – не без ироничной улыбки интересуюсь я.

– Ну как же, – лукавая ответная улыбка подтверждает понимание сути вопроса, – наступает настоящая зима, я отправилась с небольшой комиссией в микрорайон Лужицы посмотреть на качество отопления новых домов.

– А вот эти господа, – мэр указывает большим пальцем за спину в сторону стола, – инкогнито здесь.

– Понятно-понятно, да, правда, достаточно холодно становится, – приобнимая слегка одной рукой за плечо, наклоняюсь ближе к лицу Патриции и шёпотом добавляю: – Но что-то мне подсказывает: нам всем будет очень даже жарко, придётся немало работать.

– Про работу ты говоришь правильно, – громко отмечает только мои последние слова мэр, поворачивая уже своей рукой нас обоих в сторону импровизированного «совета», – давай я вас всех представлю.

Мы разрываем близкий контакт и направляемся в разные концы стола, и, смотря со спины на Патрицию, становится странно видеть её без каблуков. В нашем Холле Собраний она выглядит по-домашнему, что ли, несмотря на строгий официальный стиль одежды, без добавленного роста её полная фигура не выглядит такой командующей, как при публичных выступлениях. Она напоминает ту тётю, которая приезжает в гости из другого города, когда ты маленький, чтобы подарить тебе сладостей, сходить в парк. И в будущем вы всё реже видитесь…

А может я просто настолько к ней привык. К любому её образу. Вот она, подняв к небу указательный палец, громко, с надрывной напряжённостью заявляет о данном ею обещании избавить кабинеты от ненужных чинов – ага, конечно – перед камерами телевидения на очередном собрании очередного органа власти. Вот она с её стальным холодом в глазах на совещании акционеров «Оси» угрожает запретом очередной стройки. Вот она, сопровождая известной лукавой улыбкой, запускает барраж шпилек в какого-нибудь гостя на благотворительном ужине. Вот только не видел я её в кругу семьи, хотя мне иногда кажется, что мы и есть родственники. Я бы уже давно зарегистрировал её вторую, муниципальную, районную семью.

– Вы все знаете Мэтью Дрива, сына Виктора и Клары, – разносится по комнате голос Патриции, она стоит, опираясь легко локтем на спинку стула, вытянутая рука в мою сторону. – Но сегодня вы по-настоящему узнаете, почему наименование нашего районного центра по праву Дрив. Вы и раньше представляли, но теперь поймёте Дрива в его нынешнем и истинном состоянии.

Медленный взгляд мэра читает эмоции на лицах присутствующих «гостей», пока человек в костюме с боку скоро чиркает ручкой, вроде как, заметки на листе бумаги. Пенья выдерживает паузу на момент своего взгляда, которая сопровождается близкими к каменным выражениям чиновников, то ли напряжение, то ли уверенность нарисовали на них эти маски.

– Каждый из нас в этой комнате никто! – и руки мэра идут в две стороны, проходя по каждому присутствующему, но на этот раз улыбка сопровождает слова. – И если бы на то было желание этого юноши, то этот подвал был бы уже полон трупов.

– Поясняйте, – короткое басистое слово исходит от недовольно насупившегося высокого чина по правую руку от мэра, его руки сложены на груди.

– Мэтью, это Тьер Лус, – после этих слов мужчина поднимается с противным скрипом ножек стула о пол, поправляет за края китель, – я знаю, что тебя совсем не интересует политика, но это наш министр юстиции, он был здесь с рабочим визитом, и я потащила его сюда.

– Мэтью Дрив, – короткий кивок сопровождает речь Луса, пока тот возвращается на своё место. – Поясните, Патриция, что это вы такое говорите про молодого человека.

– Раз вы теперь знакомы, – всё так же лукаво продолжает уже очевидно затеянную сценку мэр, – то прошу, Мэт, скажи ему сам. Покажи.

Вот оно как. Подготовила для меня сцену, забавно: головы как по сигналу повернулись в мою сторону. Что же можно… Может стакан воды? Может стол, нет-нет, не пойдёт, можно случайно ударить, может, дверь, нет, не впечатляет, нужно что-то… Нужно что-то. Или всё сразу.

– Понимаете ли, Тьер, – эти слова и взгляд предназначены лишь одному человеку, но сразу же добавляю для остальных: – Держитесь за сидения.

Я стараюсь дать немного времени, чтобы смысл моих слов дошёл до всех в зале, и начинаю.

Не успевает никто реально подготовиться, как я теряю своё естество. Растворяясь мыслями, остаюсь в своём теле, у всех перед глазами, но уже не человеком. Единство минерала глухого, но звенящего голосами своей древней природы, искусства человека, его искушённой искусственности, пространства, что своей пустотой манит в себя дыхание планеты, её живых, ныне мёртвых, будущих существ, всё, что могло бы называть себя Дрив, город или я, теперь двигается силой моей мысли.

Ясно зрение для мутного слегка ума. И я вижу. Как на нитях, поднимаются в воздух стулья, стол уверенно начинает движение вверх со всем, что находится на его поверхности, диван с нашими гостями, ковёр под ногами, вода из крана, тянущая стакан с собой несётся в мою руку, движением которой вверх визуально запускается весь процесс, но это лишь видимость, достаточно мысли, достаточно желания.

Но… Это лишь желание…

В один момент десятки людей восклицают, слышны крик страха, ругань, кто-то моментально падает со своего сутула, некрасиво ударяясь подбородком о стол, другие удерживаются, или более успешно сползают вниз. Пенью чуть не уносит взлетающий стул, на который она опиралась, опрокидывая на идущий волнами ковёр, в котором она неуклюже барахтается, ведь он также несётся вверх. Лус до побелевших костяшек цепляется за столешницу, чтобы лучше балансировать в сидении. Больше повезло сидящим на диване: мягкое глубокое сидение им должно напоминать движение аттракциона больше, чем шаткий стул. Все друзья стоят в стороне и только Дин, закинувший лихо обе ноги на стол, с довольнейшей улыбкой взмывает на своём стуле.

– Что! Это! На!.. Такое?! – кричит Тьер, глаза круглее, чем очки на его носу, лицо бледное от гнева, а брови, кажется, сейчас полетят с его лица. – Я не понимаю! Что… Как?!

– Простите, простите, – стараюсь извиниться, когда осознаю, что затея провалилась с крахом.

– Опустите. Нас. Всех.

– Да-да, конечно… Умоляю, это случайно…

Все плавно опускаются вниз. А мне становится жарко от крови, что подступила к красным щекам.

К этому моменту комнату заполняет многоголосый шум: все обсуждают с соседями произошедшее, ударившийся подбородком подтирает платком кровь, что выступила из разбитого места. Диванные выглядят менее бледными, чем их коллеги за столом, что даже и не собираются занимать места. Тьер поправляет себя, и по выражению лица видно, что он пытается что-то понять, напряжённо ищет внутри себя ответ. Моё же лицо полностью заливает краска. Стыд. Я сел в лужу, чуть не захлебнувшись.

А если бы я всем сильнее навредил? О чём я вообще думал? В руке дрожит стакан, вода идёт рябью. Ставлю его на стол, теперь обе руки дрожат, опираясь о край, я криво склоняю голову. Как же сложно стало дышать. Проклятье. Противно до крайности, тошнит от себя. Падаю в стул, стоящий за спиной, и рука с яростным хлопком закрывает лицо, потирает его не с меньшей яростью. Хоть провались сквозь землю, о которую нервы стучат ступнёй.

И лишь некоторое время спустя по залу идёт смех.

– А я же вам говорила! – широкая улыбка мэра доставляет слова с помощью потрясения открытых рук, что ладонями-веерами направлены на всех присутствующих.

– А нам что, легче от этого? – с раздражением отвечает кто-то из гостей.

– Да, это что вообще такое?! – второй голос.

– Объяснения. Патриция, – дрожащий голос с другого края стола. Лус сыт по горло ожиданием.

– Я, эм, министр Лус, комиссар Сантен… Эм, бригадир Кляйн, спокойствие, прошу, – я освобождаю глаза и вижу, как с увещеваниями бедная Патриция метается глазами по лицам мужчин и женщин, обращаясь к троим, подавшим голос. – Мы вам сейчас всё объясним.

– Не надо, Патриция, пожалуйста, не надо успокаивать никого, – подаю голос. – Я виноват, я сейчас всем всё объясню. Садитесь, пожалуйста.

Все неуверенно занимают места, а сидящие ранее на диване встают за спинами стульев, чтобы видеть меня не со спины. Интерес к моей персоне в данный момент невозможно описать словами. А я стыжусь. Сильно. Внимание я получил. Хоть это успешно. Пора им все рассказать.

Брутализм

– Пойдём уже! – мама зовёт отца к машине, пока он, абсолютно поглощённый телефонным звонком, стоит под крышей стоянки. – Нам уже пора!

– Одну минуту ещё! – отец поворачивается с ответом к нам, прикрывая рукой часть телефона, в который он наговаривает, видимо, заклятия. С концентрацией, которой может позавидовать каждый, он неустанно что-то твердит и совсем не шевелится.

Если бы я не знал, сколько требуется контроля в некоторых вопросах его дела, то точно бы поверил, что он накладывает чары на собеседника. Но чары мы сегодня ещё увидим, точнее подражание: мастерство двух фокусников обмануть аудиторию. Зал открытых глаз и ртов. У нас билеты на вечернее шоу в концертном зале «Гало». Я ни разу не был в этом внушающем некоторое благоговение строении железобетонного массива. Его острые пики, восходящие из неравномерно уложенных плит фасада, не грызут своей высотой небо, однако точно царапают глаза всем, кто был не согласен с решением отца построить в центральном районе «серое пятно непропорционального уродства», что высокими окнами глядит на остальные дома улиц центрального района с голодным интересом.

Этим вечером мы едем в концертный зал на представление, что редкость для нас, целой семьи. В моём возрасте родители уже не таскают на культурные сборища, да и мне хватает учёбы. Тем более, я первый из Дривов, кто выбрал дизайн интерьеров в качестве своего пути в строительстве людского жилья, так что за мной, а скорее за моими успехами происходит жёсткий контроль.

– Клар, у нас ещё куча времени, – отец завершил разговор и подходит к нам, приобнимая за талию жену, – мы всё успеем. А также… Неужели ты правда думаешь, что без нас всё начнут?

– Нет, конечно, нет, – мама дарит свою улыбку в ответ, поправляя галстук отца, что не скрывает расстёгнутое пальто, – я думаю о других.

– Абсолютно справедливо, – короткий ответ и поцелуй в щёку – отец идёт к водительской стороне дверей. – Мэт, не стой, надо ехать.

Я молча сажусь с мамой в машину, она также дарит мне улыбку и подмигивает, кивая головой в сторону двери. Отец поправляет зеркало заднего вида, точнее, ловит меня им, и, глядя в глаза отражения, спрашивает:

– Ну ты-то хоть доволен с нами ехать?

– Ну, да.

– Ты очень тихий. Что-то не так?

– Всё в порядке, я просто думаю… О зиме.

– А что о ней думать? – добавляет свой голос в дуэт мама. – Холодная, как обычно, снежная, как обычно. Виктор, вот скажи ему.

– Что ему сказать-то?

– Когда поживёшь подольше, многие вещи будут казаться одинаковыми, и их никогда не обдумать. Может, они даже надоедать будут, но здесь и кроется весь секрет: перестать думать о них, и ценить момент. Без лишней задумчивости.

– Да, я понимаю, – глухо откликаюсь.

– Смотри сам. Слушай, ищи новое всегда, – добавляет отец. – Вот возьми, например, то же «Гало», мне говорили…

– «Не строй его, слишком не похоже на всё остальное», я знаю, ты уже говорил. И много раз.

– Вот видишь, – с усмешкой поворачивается к жене отец, – парень уже всё знает.

– Это хорошо, – мама тянет руку назад, ладонь открыта, приглашает взять её.

Я аккуратно беру мамину руку в свою; в город приходит зима, медленно, но снег уже засыпал всё к праздникам, как я и привык. Отец возвращает зеркало на место, и мы трогаемся.

Колючее стекло пыльцой оседает на лицо, царапает висок асфальт, и что-то тёплое капает со скулы, вязко растекаясь до этого по всему лицу. Я лежу на чём-то угловатом, колит бок неприятно металлом, а перед глазами дрожащий морок, что кутает мой взгляд в то и дело подступающую темноту. Я пытаюсь подняться, правая рука опирается, дрожит… И спасует. Один раз, второй, я кажусь себе неподъёмно тяжёлым, третий, нет, как будто на меня давит ещё несколько атмосфер, четвёртый, я просто себя бью об землю, стараясь каждый раз встать. Я продолжаю лежать. Снег опадает через разбитое окно, но я этого не вижу. Стекло разбито, но я не знаю: разбита вся передняя часть машины. Захлёстывает тягость, не боль, но усталость, и воспоминания пытаются подползти ко мне, напомнить, что же произошло. Но это лишь крик, резкая смена направления и безжалостная инерция, крутое вращение в воздухе и грохот. Вспышка, тошнотворный удар, шум металла, мягкое сиденье в лицо, боль и стальной кнут, который пытается раздробить череп. Ох…

Я окружён непроходимыми мембранами, ощущения в теле меркнут, и только далёкий, как из иной жизни, крик, вой, пытается разодрать плотную оболочку. Уже не колет, не царапает, не капает, только уходит, убегает струйкой от меня по снегу сила. Меня поглощает…

Тишина, я в жизни не слышал такой тишины, я ныряю под слой отсутствия, присутствия, осознания, и отпускает мой разум попытки сопротивляться усталости – спутнице тяжести. Чувствую, как растекается по мне теплота, по моему всему телу, кутая каждой новой волной, заливая, смывая холод сначала с ног, потом со всего тела, подавляя желание к движению. Я не вижу их. Чья же эта теплота?

Они в последний раз кутают меня в одеяло.

Снег, проклятый снег, перестань же ты, урод, идти…

Город. Постель, город-гробница.

Город мерцает, город дышит и ослепляет, заполняет звон дорог уши. Мычанье домов мучит. Холодными лучами, разваленным кварталом ползёт, ползёт и вьётся, как чей-то злобный глаз, глядит на нас, смеётся в подворотне довольный игрой в смерть. И не могу уже смотреть, ведь суть его – одна зима, одна судьба, одна игра.

Одно лишь место для меня. Я Дрив. Я город Дрив.

Погонип

– Значит, – Тьер делает паузу, чтобы снять, обдуть и снова водрузить очки, поправив их положение, на нос, – два года уже у вас, у молодых людей в этой комнате есть… Силы?

– Да, мы бы их назвали способностями, – отвечаю ему, – сила прогрессирует во времени, кажется, так как ранее, я такого, кхм, что вы видели, делать не мог.

– И есть границы этим «способностям»? – он смотрит поверх очков на меня, но скорее с интересом. – Можно ли такое сотворить, скажем, со зданием.

– Я думаю, что вполне реалистично часть здания, но я не могу сказать, что это статичное утверждение, может быть это и будет когда-то здание.

– Ладно. Все внимательно слушали? – Лус осматривает всех присутствующих, молчаливые кивки служат ему ответом.

– Патриция, вы знали?.. – вопрошающим тоном обращается ранее названая комиссар Сантен к мэру.

– С самого начала, я тогда избиралась, и близко следила за Мэтью. После… Происшествия с его семьёй.

– Да, и я всё тогда рассказал, – встреваю я, – полезно иметь поддержку от мэра.

Возникает небольшая пауза: все переваривают информацию, теперь уже без моих «фокусов», спокойствие даёт возможность соседям немного поговорить. Вскоре Тьер снова берёт инициативу в разговоре:

– Хорошо, про все события, что произошли, вы рассказали, вы рассказали нам про вас, про каждого из вас, – он недобро щурится в сторону Дина, что также беспечно сидит в стуле, закинув ноги на стол. – Я предполагаю, что гражданин Вайковский особенно полезен в поиске, распознаванию и работе со «способностями» людей. Поэтому обращаюсь к вам.

– Да-да? – откликается в ответ Дин.

– Вам я дам доступ во все наши системы, вы сможете использовать ключи самого высокого уровня, любая неклассифицированная информация будет в доступе. Может, вы нам даже поможете в некоторых случаях разобраться с источниками особенно тревожащих происшествий.

– Хорошо, – друг пожимает плечами.

– А контроль? – бригадир Кляйн опять подаёт голос. – Кто будет следить за их деятельностью?

– Дрив, скажите, вы хотите законохранящее насилие, замешанное в ваши дела? – бросает в мою сторону министр.

– А, эм… Что?

– Ну, как вам такой социальный контракт по установлению власти во избежание насилия с вашей стороны? – теперь уже с небольшой улыбкой Лус глядит, следит за моей реакцией.

– Я, я бы не хотел дополнительной нагрузки ко всему прочему.

– Эх, молодёжь, – Тьер поднимается медленно со стула и, изучая людей вокруг, командует, – давайте собираться.

– А что по поводу контроля?! Не могут же они творить, что хотят… Я комиссар этого!.. – вскакивает Сантен.

– Хватит! – обрывает её слова Лус, – я нахожусь в моей позиции, чтобы ограничивать влияние мифицизированного уродства, чтобы вы не становились новой властью. И вам повезло ещё с вашей автономией.

– Но они же будут делать, что хотят! – комиссар не желает отступать.

– А вы? – Тьер возвышается над Сантен, к которой он делает шаг. – Каким законом вы опишите их деятельность? Это выше нас. Мы больше в это не можем играть.

Комиссар никнет в плечах, она правда не может придумать описание тому, что здесь происходит, ведь даже я не справляюсь с такой задачей, а я и есть её источник. Министр хлопает легко женщину по плечу, произнося «просто помогите им», и двигается в мою сторону. Подходя, он спокойно, может, с лёгкой горечью, кивком говорит мне:

– Я знал вашего отца, мои соболезнования… Он не дал этому городу стать жертвой законотворящего насилия, которое власть так любит. Да, он сам стал в своём роде властью, он стал насилием, но я верил в его праведность. Оставайся на своём пути и думай о цене своих дел. Патриция тебе поможет с… По-ли-ти-кой.

Слово выговорено по слогам. Небольшая улыбка, и, встряхнув ободряюще моё плечо, он резко разворачивается, небрежно салютует мэру, направляясь к выходу. Я пытаюсь собраться с мыслями. Нам дали санкцию на ведение нашей деятельности, даже не установив систему контроля. Всё складывается замечательно, осталось только не подвести себя, всех. Всего-то. Что тут такого тяжёлого? Эх, отдохнуть что ли сегодня? Зачем же так рано это всё устраивать?

– И да! – Патриция, собираясь вместе со всеми, обращается к гостям. – У всех нас есть супруги, друзья, коллеги, знакомые, прошу, умоляю, сохраняйте секретность, это слишком серьёзно.

– Так точно, – первыми отвечают почти в унисон знакомый бригадир и молодой человек, секретарь, который неожиданно решил повторить милитаристический тон офицера.

– Дин, Мэт, свяжитесь со мной, через меня передадите информацию и запросы, всё, что нужно, – обращается Луна на этот раз к нам. – Продуктивного дня.

– Спасибо, Патриция, – махаю ей рукой, пока все медленно уходят, – ждите вестей!

Теперь в нашем подвале тише. Но всё ещё шумно у меня в голове: я собирался отдыхать в праздничные дни, но только что было запущено самое крупное дело моей жизни. Я думаю, что у меня не осталось пространства теперь для нерасчётливого манёвра, только если я сам себе его создам. Поэтому нужно постучать во все двери, отослать письма всем, обеспечить фундамент для будущего успеха, который должен быть. И он будет моим будущим. И, может, получится…

– Так что же мы делаем? – подаёт голос молчавший до этого Син, он своей массивной фигурой тихо подпирает стенку рядом с диваном.

– Ну, у меня теперь дел будет достаточно: я начинаю доставать все силовые структуры, начиная с самых верхних, чтобы получить доступ, – Вайковский радостно раскачивает стул, опираясь локтями о стол. – Так что я буду занят полностью, ждите сигнала от меня, и мне не сигнальте.

– Мы с тобой, Мэт? – приближается ко мне Николай. – Где и во сколько?

– Я хочу сначала встретиться с отцом Дина: он первый об этих видениях узнал, а, учитывая то, что он теперь у нас специалист по изучению сил, может нам будет какая помощь, – делюсь мыслями с другом и с кивком головы в сторону Вайковского добавляю: – Что-нибудь передать?

– Нет, не стоит, – Дин уже чем-то марает бумагу, отвечая. – Хотя скажи ему, что он может у меня получать теперь нужные данные более точно. И пускай, ради всех богов, пишет мне, он знает прекрасно, как пользоваться сетью.

– Хорошо, – снова оборачиваюсь к Штефту, – тогда в шесть у дома Симона.

– Тебя подвезти? Ты же тоже домой. Нам по пути, вроде, – предлагает Ник.

– Нет, я сегодня доверюсь своим двум.

– Ну, как скажешь.

– А ты Джо? – спрашиваю друга о его планах.

– Я сегодня отдохну, потом, может, с Дином над проблемой Тио повожусь, – пожимает он плечами. – А пока нужно Пятно покормить, да и может ещё какие дела.

– Замечательно. Тогда все за дело, – утвердительно киваю головой.

В скором времени трое друзей, что ещё вчера заходили в подвал так же его втроём и покидают. Дин продолжает свою работу уже за компьютером, а также трубкой телефона, что связывает его с ещё тремя друзьями из нашей группы.

За дверью, ведущей наружу, я не слышу и намёка на ветер. Позднее утро встречает нас мертвенным молчанием домов, о существовании которых можно только представлять, ведь всех их окутал непроницаемый глазом ледяной туман. Снаружи и не так холодно, как вчера вечером, может, только минус десять минимум, но синеватая дымка серости влажной волной затопила улицы. И уже только сейчас, в девятый час суток, солнце робко ползёт вверх по небосклону, даря свет везде, где тени нет побега от него.

– Ты уверен, что хочешь ехать? – спрашиваю друга. Такой туман плотный.

– Да, я уверен в своих способностях, всё будет в порядке, – Ник выглядит так, как будто он в спешке, поэтому он направляется прямо к машине, обернувшись, чтобы только ответить.

– Ну ладно, тогда до встречи, – могу сказать только я.

– Да, пойду и я, – говорит уже Джо.

Мы расходимся, цикл моего пребывания с собой наедине начинается заново.

Я не собираюсь возвращаться домой. Я соврал Нику. У меня нет желания пока покидать и этот район тоже. В целом, меня ничего не держит до шести часов, и я думаю, что у меня есть возможность прикупить себе одежду потеплее, особенно, если снова подступят холода. В спальных районах, подобных этому в Монолитах, обычно нет ничего дельного, но я слышал от Дина, что здесь работает одно ателье, куда он часто наведывается, чтобы сшить какую-то очередную чепуху.

Позвонить им может заранее? Нет, зайду так, ради интереса. Тем более с моими финансами время имеет свойство сжиматься, когда это мне требуется.

Я начинаю своё движение сквозь явление зимы, её редкое дыхание. Иногда движение сквозь туман особенно изолирует тебя. Когда твоим глазам отказано в цветах, точности, лишь доступны тёмные силуэты, объекты неточных форм, обманывающие тебя стёртыми краями, утерянными деталями. И ты снова как ребёнок, что не понимает мир вокруг, живёт по наитию с окутанным мороком взглядом, или как старый человек, к которому подступил уже иной морок, не тот, что обещает будущее, от двери которого у тебя нет ещё ключей, а тот что закрывает за тобой дверь прошедших дней. Да, и эта дверь всегда пускает тебя только в одну сторону.

Это странное ощущение – потерянность, особенно желанная, избранная потерянность, не одиночество, может, скорее изоляция, но я бы сказал потерянность. То самое обещанное будущее, оказалось, было закрыто не зря до поры до времени.

Когда движение назад кажется проще, чем вперёд, когда прожить жизнь кажется страшнее, чем отпустить контроль, тогда и не мудрено себя потерять. Особенно, ранее держав в руках карту, что была у тебя отобрана, или ещё серьёзнее – был отобран проводник. Потерянное в пелене, укрытое ей, как одеялом, для тех, кто отпускает контроль, – блаженство.

Когда можно отпускать то, что любишь? Когда то, что любит тебя, отпустит? Зачем я иду в ателье? Мне не холодно. Точнее мне может быть не холодно. Это мой город. Я не хочу отпускать основу? Полагаться на силу, вместо старой доброй одежды?

Перемены. Потери, потери любого смысла. Иногда логика тебе не помогает, твоя философия оставляет тебя, может, правым, но в конце концов бесполезным и забытым. Твои идеи лишь строят в тебе башню, с которой проще плевать на других, но время проходит, как и все мимо башни, пока она медленно рушится. И дело даже не в том, что в будущем неверные решения могут оказаться правильными, или наоборот. Дело в том, что в твоей одинокой башне, всем плевать на тебя ещё легче.

И, может, пора двигаться? Может, вместо потерянности от этого мира в тумане, вместо вечных попыток удержать контроль за ситуацией мне пойти домой? Я там не бываю часто, так как проклятый пентхаус единственного небоскрёба города – разорённое гнездо. И точно не моё. Или я не хочу звать его моим.

Мне не так уже и холодно. Тепло даже… Туман… Туман медленно теряет плотность – пусти меня дверь.

Руина

Темнота на улице особенно густая сегодня ночью. Интересно, услышит ли меня кто-то сквозь этот мутный барьер?

Я могу заставить их молчать.

– Хей, что ты там застыл? – голос из ещё одной тьмы, на этот раз из квартиры, чьё нутро скрывает сетчатая плотная занавеска.

– Смотрю на снег, – я не собираюсь говорить правду, либо делиться мыслями.

– Он какой-то особенный что ли? – приближается голос, и тонкая рука отодвигает занавесь, давая девушке пройти ко мне.

– Почему сразу снег особенный? – я поворачиваю только голову в сторону Киеры. – Может, у меня настроение такое.

– Особенное? И в чём же тогда дело? – она подходит ближе и обхватывает обеими руками моё плечо.

– Просто бывает такое, – смотрю снова на снег. – Уверен, у тебя тоже. Какой бы неэмоциональной ты не хотела бы казаться.

– Ты так говоришь, будто я стерва какая, – она слегка трясёт, негодуя, головой, – но разве это правда?

– Эм, ну, а меня побьют за неправильный ответ?

– Ой, хватит, смотри лучше на свой снег уже и молчи, – выпалив, она, немного погодя, добавляет: – Хотя нельзя отрицать пользы твоих слов, когда ты думаешь, что говоришь.

– А тебя волнует только моя польза? – неотрывно гляжу в даль.

– Идиот! – она слегка ударяет своим локтем мне в рёбра. – Конечно, нет!

Я молчу. «Когда ты думаешь, что говоришь». Хм. А что у меня ещё осталось? Снег и контроль над тем, что я говорю, ведь уже не так важно, что я делаю, это всё про речь сейчас. И забавнейшая штука эта речь: ей владеют только люди. Эта монета для размена с теми, кто только и имеет торгашество на уме, кто любит ободрать тебя, и кто совсем не умеет обращаться с деньгами. Иной разбрасывается ими, пока их звон не станет лишь фоновым шумом, другой и на секунду не задумается, чтобы попытаться понять собеседника, разрушая обмен информацией. Но ничего, я могу заставить их замолчать. И слушать.

Пока я задумался, Киера проскользнула снова к занавеске, что слегка подрагивает, не касаясь, кажется, только чудом кожи девушки, которая стоит к ней вплотную.

– Заканчивай смотреть на снег, я буду ждать тебя внутри.

– Позови, когда будет доставка, я ещё немного здесь побуду.

– Всенепременно, – лишь эхо голоса её.

И если думать про то, что тебя не понимают, или отказываются понимать, то возникает омерзительно ощущение того, что тот, кто не способен, нет, даже способен, но настолько слаб, что не признаётся себе в неправоте, нет, тут даже суть не в правоте, или даже не в интеллектуальной честности, пускай они катятся куда подальше… Суть есть отсутствие желания кооперации, движения другому человеку навстречу, а ведь это самое простое, часто благодарное действие.

Я был бы рад, если бы мне предложили перспективу. Если бы кто-то мог.  И правильно построенный диалог – это непрерывно удерживаемое равновесие между данным извне и отданным вовне, вечное колебание чаш, взвешивающих на себе: оттуда и туда, «мне» и «я». Хотел бы кто, наоборот, получить мою перспективу… А то этот вакуум не наполнится ничем, кроме изолированно-отрешённых мыслей единого существа с обеих сторон.

Сигнал, сигнал извне, что режет сквозь шум. Может я его хоть услышу, если буду…

В дверь позвонили, и я слышу даже сквозь всю квартиру, как поворачивает ключ Киера, открывает дверь, и мужской голос говорит:

– Добрый вечер, ваша доставка.

– Сколько там с меня? – спрашивает девушка.

– Пятьдесят два, ровно.

– Хорошо, – её слова, и позже уже громче: – Сан, подойди-ка сюда.

Я иду на зов. Ступаю сам сквозь занавесь, не отодвигая рукой, а лишь проскальзывая сбоку, и иду в коридор. Там в выжидательной позе стоят двое. Киера подходит аккуратно ко мне и шепчет на ухо:

– Давай, скажи ему.

Её глаза полны ожидания и просьбы. Эх, я не хочу этого делать: у нас же есть деньги. Зачем ей постоянно скидывать на меня эти проблемы? Это достаточно сложно, чтобы не быть опрометчивым: мне нужно аккуратно формулировать. В любом случае, задумавшись на мгновения, я набираю воздуха в лёгкие и произношу:

– Я думаю, что ты хочешь оплатить этот заказ с доставкой из своего кармана. Ты забудешь всё, что произошло в этой квартире, когда выйдешь из неё, но будешь иметь ощущение, что выполнил всё, что собирался.

Мои слова заканчиваются, начинается движение доставщика, который сам отсчитывает себе нужную сумму, расписывается о получении, делает пометки в своей документации. Он стоит в шоке. Сознание его не покинуло, он не в трансе, но звучание, моя речь, конечно, извратила его разум, ведь его воля была нарушена, ей было пренебрежено.

– Уходи.

Дверь за человеком закрывается. Там, вне моего дома, он уже ничего не помнит, и как ни в чём не бывало направляется наружу.

– Вот, видишь, я раньше говорила про удобство, – она приобнимет меня рукой, свободной от пакета с едой. – Ты же не чувствуешь себя как-то «особенно»?

– Нет, не особо, – пожимаю плечами, – у меня есть сила, я ей пользуюсь. Разве я уродом могу быть из-за этого?

– С таким личиком? – её рука на моей щеке, она слегка склоняет голову, прищуривается. – Конечно, можешь. Но не внешне.

Она одаряет меня улыбкой и уходит на кухню.

– Ой, не надо мне тут играть! Как будто это не ты, кто меня так просила вмешаться! – бросаю в её направлении.

– А ты согласился, – она отвечает издалека. – И я знаю, что ты на такое готов. Терплю же тебя.

Иду тоже на кухню, мне начинает надоедать сегодняшний разбор моральных полётов. И все эти…

Призраки они такие, то обтянутые плотью, то бестелесные, преследующие тебя, и приходится выбирать: ты спишь или с одними, или с другими.

– Ты так испортишь мне всё настроение, давай просто ужинать, – говорю девушке я.

– Хорошо, – она просто говорит и поворачивается уже с вопросом и бутылкой в руке: – Ты будешь пить?

– Я? Конечно, нет. Я не могу теперь себе позволить.

– Чего так?

– Если я ляпну что-нибудь пьяным, – морщусь от мысли, – то будет жутко неудобно.

– Раньше ты не был таким сконцентрированным, – Киера приподнимает одну бровь, – на этот раз всё серьёзно?

– Угу.

– Ладно-ладно, не будем рисковать, – она отодвигает на край стола поставленную секунду назад бутылку. – Я тоже не буду, но тебе лучше найти способ меня тогда развлечь.

Я не могу заставить её замолчать. Эта зависимость, вынужденная, или свободная, избранная мной при побеге или та, о которую я споткнулся, упав в пламя, уже не важно, она меня поглощает. И не мог бы я ей сказать что-то контролирующее. Но, как далеко в высоту я могу унести эту тяжесть на спине, сложно ответить. Когда-то придётся бросить это, особенно, если это условие моего успеха. Цена невысока. Но всё это лишь только тогда, когда я стану видеть всю картину, смазывая детали, а пока я вплотную пялюсь на одну, и она кажется огромной. Может, это будет не тяжело.

В древнем саду стоит треснутый фонтан. Трава давно поглотила всё, что было навалено тяжёлой рукой человека в структуры. Но сейчас там лежит снег, скрывая всё. Над этими разбитыми руинами, где давно жила вера, темнеет небо, манит их свет звёзд. И камни, разбуженные силой, камни поднимаются уродливой, нерушимой башней-тираном. Да, кто-то ещё зовёт это позабытое место домом, но ненадолго.

Я могу заставить их слушать.

Логос

Перила «Аугусто-центра» впиваются холодом в кисть, поднимаются ступени к занятому входу, где суетятся и суетятся люди.

Здание, стройку которого начал тщеславный дед, который даже завещал назвать своим именем небоскрёб, и завершил мой отец, когда ещё был молодым человеком, служит некоторым образом символом. Символом города, влияния нашей семьи, может, не символической вершиной строительства, но физической, ведь это единственное семидесятиэтажное здание в городе. Недалеко от исторического центра. Другие вершины в городе не живут.

Также Аугусто служит нижними этажами центром торговли и иных экономических операций. Здесь также на первых нежилых пятидесяти этажах деловые люди делают дела, чувствуют, что делают дела. Многие желают занять офисы, которые «под покровительством» Дрива. Я же вижу это лишь как нахождение под Дривом, в любом смысле. Мы сами, в Оси, ведём дела в соседнем, отдельном здании, всего лишь через дорогу.

Отделка тяжелеющего двухэтажного фундамента Центра в переменчивом стиле была моим отцом плавно преображена в аккуратный модерн, сохраняя «старинный» профиль окружающих видов. Сама башня восстаёт уже всей мощью блестящего ар-деко, теперь уже нео: слегка более лёгкого исполнения, чем было запланировано. И венчает беднеющий в панно, впечатанных в плиты, к вершине пик стекла и нержавеющей стали пентхаус Дривов, что ведёт стиль дальше, утыкаясь в небо высокими рамами окон.

Здесь два этажа занимает жильё нашей семьи. Не то, что было нашим домом долгие века в районе Острова, но совсем новое для нас, обжитое лишь двумя десятками лет, не более того. Я хоть и был совсем маленьким, но до сих пор помню скрипящие коридоры того имения, где на тебя с каждой стены, кажется, пялятся портреты предков. Не хочется туда возвращаться.

Только тёплое пальто, мне нужно схватить только его, может ещё что-то накину, поменяю. Но основное – более тёплое пальто, но не слишком: что-то мне подсказывает, что я не замёрзну. Мороз крепчает, и нам обещают тот ещё холод зимой, надеюсь, что гололёда не будет: терпеть его не могу.

Всхожу по ступеням со свойственной мне поспешностью, но толку от неё нет особо: если бы я и старался, чтобы меня не узнали, то все мои попытки были бы тщетными, особенно здесь.

– Добрый день, Мэтью! – встречает меня у двери Ной – сорокалетний мужчина, что давно здесь работает.

– Добрый-добрый, Ной, – добро улыбаюсь ему, всё же заразная у него приветливость.

– Давно вас не видели, – он меня проводит по холлу, пока я здороваюсь с прохожими – гостями, жильцами и работниками здания.

– Ну, у меня же есть дела, вы знаете, – уклончиво отвечаю.

– Вы слышали про «Древо Штефтов»? – кажется, его очень интересует подтверждение сплетней прямо от меня.

– Да, мне вчера звонили, – наклоняюсь к нему поближе, – и скажу тебе по секрету: у них могут оказаться во владении некоторые цехи, но я ничего тебе не подтвержу.

– Да как же так! – видно, что он сейчас одновременно взбудоражен и удивлён. – Но, но ведь…

– Я ничего не подтверждаю, – повторяюсь я.

И уже добираюсь до лифта, пора наверх. А Ной пускай думает, что хочет, тем более, это лишь слух, что «Ось» переходит к Штефтам, но мы сможем на нём сыграть, если он разойдётся. Кстати, может, она и отойдёт к ним, со временем: у меня особых амбиций на семейное дело не имеется, а основным моим занятием теперь является совсем другое.

Отдельный путь наверх, к отделённым этажам моего дома. Там никогда ничего происходит. На такой вышине, при такой изоляции, кажется, можно слышать звук тишины, если не отвлекает свистящий ветер сквозь приоткрытые окна. Я думаю о слое пыли, который может там лежать собравшимся за недели моего отсутствия. Я ещё никогда и не вызываю никого на уборку, и не пускаю туда, потому что…

Дверь лифта открывается, передо мой небольшая прихожая двадцати квадратных метров, которая является маленькой паузой перед входом в мой дом. Здесь стены тёплых цветов освещены светильниками, ведущими рядками к бежевой двери. Подхожу к ней, открываю ключами; ну что же, давно здесь не был, всё здесь было ещё до меня, и всё для меня данное. Вхожу через порог – всё так, как я помню: высокие окна, что растут в два этажа, где первый – огромный зал, который функционирует, как гостиная, столовая, кухня, поэтому в нём выделены зоны под каждое из бытовых дел. Этот зал занимает своей вышиной больше половины пространства. Второй же этаж стоит на опорах, среди которых можно ходить. Это спланировано так: под полом второго этажа – кухня, ванные, гардеробы, в свободном пространстве – мягкая мебель, телевизор, всё подобное, и это всё-всё на фоне пустоты неба за окном, приближаясь к которому становится видимой панорама всего Дрива.

За каждым стеклом – вид на «владения», для меня, наверное, – поле для игры, для предков, скорее, – мастерская. У меня нет планов на архитектуру, совсем. Кстати, по поводу окон. Заставляю мыслями открыться выход на балкон. Наш балкон выпячивается, и огибает почти полным кругом пентхаус, предоставляя дополнительную площадку с той стороны, которая частично скрыта оформленными панелями стенами, сопровождающими лестницу на второй этаж, выход из лифта и комнату прихожей.

С открытым балконом, концентрируюсь на пыли, из всех вещей, на всех поверхностях. Теперь она несётся на улицу, вся поднятая со своих мест, даже тех, до которых я бы никогда не дотянулся. Все личные комнаты – на втором этаже, оттуда пыль также проскользнула под дверьми в окна, которые сами открылись.

Моя комната крайняя, ближайшая к лестнице, взбегаю по ступеням вверх. Захожу в комнату-офис, для меня была выделена часть пространства, чтобы я мог работать, рисуя на огромном экране. На бумаге интерьеры, отдельные предметы. Просто работать за компьютером в уединении: эта часть комнаты вынесена на ту сторону, где простирается своей шириной балкон за панелями, и через окна я всегда смотрю на сторону, обратную основной панораме окон первого этажа. Мне достался вид на Монолиты, так что очень удобно, что там сейчас засел Дин.

В шкафу, который близко к моей кровати, ищу себе пальтишко. Наконец-то выбираю чуть толще того, что на мне, но смотрю, чтобы оно мне не сковывало движения: никакой жёсткой ткани, меховых воротников. И вот.

А теперь… Пошли отсюда.

Быстро топаю вниз. Вернусь сюда попозже, думаю, я могу начинать спать здесь, но не сегодня. Так что, до скорой встречи.

Отправляюсь на улицу, на этот раз миную Ноя, исчезая за стеной поворота в случайный коридор, и моментом позже появляюсь уже в подворотне дома на улице.

День только начинается, так что временно займусь сбором инструментов для вечернего дела. Нам каждому понадобятся фонарь, может, даже с креплением на плечо, чтобы освободить руки, какое-нибудь оружие для Сурта, хотя, не думаю, что он умеет стрелять: огнестрел носят только полицейские, менее приятные лица, но и другу не поможет ничего менее «эффективного»… Так что забыли. Также схвачу простую аптечку: волнуюсь за… Понадобится, может, перекусить, если мы всю ночь будем рыскать, возьмём ещё верёвку, лопату: мало ли, мало ли. Для этого всего дела, может, сумку на плечо… Плюс на будущее всем рации заказать, думаю, мы можем настроить свою волну, заставим Лиама, также скооперируемся с полицией.

И так бежит солнце по небу на запад, пока не остаются на бездне-небосклоне только искры света – звёзды. Да, зимой темнеет раньше, приближается время встречи. Теперь уже без груза в виде быка Сина, но с экипировкой и ресурсами намного проще перемещаться по городу, тем более, я медленно на протяжении дня растягивал свой путь по магазинам в сторону нашего места встречи.

И я делаю скачок: мне хватает всего одного, сегодня я чувствую необычное возвышение духа, воодушевление. Всё же быть крупным игроком, иметь возможность контролировать ситуацию – те ещё привилегия и удовольствие. Пора решать проблемы. На улицах моего города.

Оказываюсь за стеной двухэтажного дома, грузно сидящего кирпичиками под окнами многоэтажки. У фронта дома освещён в вечерней темноте светом нескольких окон небольшой сад, что зимой – палки да узорчатый забор. Над тёмной крышей возвышается старомодный блок дымохода, который, всё же, не дымит. Я узнаю дом сразу: это жильё Сильвестра Де ла Круза, который напрочь отказывается делать только две вещи жизни: использовать свою вторую фамилию и подвергать свой дом реновациям. Он подобен тройке старых деревьев, что окружают его дом: имеет долгие истории, ветхость, но и непреклонную волю к жизни, что заводила его – в отличие от деревьев – далеко, на другую сторону планеты, обратно, и снова в дальние уголки мира.

И, кажется, «старый друг» Симона Вайковского, что пожаловался первый на видения, это именно наш хвастливый старик, который любит подразнить каким-нибудь своим опытом из-за океана любого, кто не высовывался за границу страны ни разу.

Но сегодня мы гости именно Вайковского старшего, жильё которого находится всего через дорогу улицы Краино от своего сына, чуть глубже во дворы.

Он занял уникальное место: на вершине дома, где он разнёс крышу-пирамиду, восходящую над чердаком, соорудив обсерваторию, плавно переходящую в жилое помещение. Честно, я не знаю, можно ли это назвать мансардой, но то, что у него есть угол многоэтажного «дома-книги», который был бы вершиной переплёта, с незарегистрированным собственным сооружением особого, специфического назначения, очень заинтересовало различные службы. И не дают ему покоя каждый раз, когда кто-то жалуется на раздвижную крышу, движение платформы телескопа, его конфигурацию. Однако сложно узнать: то ли ему завидуют, то ли он реально мешает. Я ему предлагал заняться оформлением документов, но его последние «эксперименты» как раз-таки требуют подопытных людей, так что он больше не жалуется.

Хотя он и не жалуется, Дин не раз говорил о том, что это неправильно. Он категорически против постоянного подвергания нежелающих людей силам. Кроме этого у них не мало своих разностей, с этим и связан съезд сына от отца: мировоззренческие расхождения не дают физику, исследователю и верующему человеку жить под одной крышей, рассматривая проблему, споря над ней регулярно. Проблему силы.

Также Симон поздний родитель: ему уже пятьдесят девять, хотя сыну только двадцать третий год жизни сказал «здравствуйте», и ещё единственный родитель, шестнадцатилетней давности развода. В неожиданной манере мать Дина сказала «до свидания» с чемоданами в руках, отправила бумаги на развод, отказываясь от общей собственности, и уехала в другую страну. Отец остался с сыном. Единственный ответственный родитель. Мальчик тогда был абсолютно растерян. Я много об этом слышал от Дина. Они никогда не были близки с отцом до этого и для него его тепло было неприятным и настойчивым. И его требовательность казалось абсолютно выдуманной, а не обоснованной. Могу признать: Симон всегда старался – и до сих пор старается – быть ближе к ребёнку, его попытки быть «на волне» неловкие и жутко милые со стороны, но, видимо, не для моего друга.

Дин может немного потерян в своих чувствах к далёкому, вечно потерянному в исследованиях старику, но я уверен, что он его любит, висят же в подвале вместо выбранных мною картин вышитые на тканях звёзды.

Теперь он живёт отдельно, хотя забавно близко. Но его поиски, общение со своей силой, силами иных людей – своеобразное отражение экспериментов отца по границам возможностей той или иной силы, потенциальным изменениям в полях, что его никак мысли не отпускают, хотя они лишь и остаются иллюзорным его впечатлением о способе действия сверхъестественного. И Дин также всё ищет и ищет, хотя, в отличие от Симона, он ещё и видит, знает. К сожалению Вайковского старшего и к тяжести на плечах младшего, ничто это не означает понимать. Ты можешь видеть все нити, их переплетения, но не иметь и малейшего представления, откуда они идут. Но уж лучше, чем попытки разобраться в том, что для тебя даже незаметно…

Не то, чтобы они никогда не общались, наоборот, они часто видятся, но мой друг всегда себя чувствует неловко, предоставляя отцу отчёт о том, что он узнал, демонстрируя способности, участвуя в симуляциях ситуаций.

Сам же старик тоже не прост, нашлась и ему сила: запись в сознании, перепись памяти. Этот его своеобразный гипноз и позволял ему разбираться с вызовами на него. Не уверен, что это что-то великое, так как область действия жутко ограничена, да и ему нужно быть очень аккуратным, чтобы записать силой своего мышления именно правильную историю. Но Симон пока что справляется.

А я между тем уже дошёл до подъезда его дома, где меня, как и ожидалось, встречают чёрная машина Штефта и сам её хозяин рядом.

– Добрый вечер, Мэт, – Ник машет рукой, – ты притащил с собой всякого?

– Да, забери-ка у меня, – скидываю с плеча сумку, что предназначена другу, – там тебе в поддержку.

– Замечательно, а подгузники ты мне не взял? – он слегка ухмыляется. – Всё будет в порядке.

– Оставишь на будущее тогда, пойдём наверх.

Мы едем в лифте на верхний этаж, проверяю всё ли подходящее есть у меня. Мне во сути нужен только фонарик и еда, потенциально аптечка, однако не верю в проблемы.

– Ты ещё и лопату взял?! – восклицает удивлённо Сурт. – Зачем?

– А если что-то под землёй, и нам достать надо?

– Ты сможешь эксплуатировать свою силу, господин «Хозяин города», – друг делает воздушные кавычки, – ты же можешь поднять кусок земли.

– Хм.

Правда, я даже не подумал об этом, я ещё никогда не «работал» с природой, землёй, мне кажется, что я могу, ведь пока не поддавались моей силе только люди.

Мы на месте и стучим в дверь – нет ответа. Стучим ещё – без ответа. Звонка у него никогда и не было. Я нажимаю на ручку, она поддаётся, и металлическая дверь пропускает нас. Под ногами чистенький линолеум, мы снимаем обувь у двери, со всех сторон слышится лёгкий гул машин. Не буду притворяться, что знаю большинство из них, но сразу распознаю его личный фиксатор волнений в «потоке силы», который на слегка возвышенном прорезиненном основании красуется в центре громадной комнаты, покрытой металлическим куполом. Вытянутые вилкообразные «конечности» конструкта смотрят в центр, нависая над подопытным человеком с различных боков, синие трубки охлаждения вьются змеями среди проводов по рамам механизма, что начинены невесть чем. Неточный, совсем неточный этот инструмент, однако, он хотя бы что-то показывает.

– Дорогие гости, проходите, проходите, – доноситься из другой комнаты дребезжащий назальный голос, – эм, там должен быть крестик на полу…

– Профессор мы здесь… – стараюсь откликнуться в сторону источника звука.

– Да-да, знаю! – прерывает меня Симон. – Подождите же! Я скоро!

– Профессор Вайковский! – восклицает уже Сурт.

– Что же вы голубчики, сейчас мы вас обработаем… – в этот момент начинают медленно спускаться покачивающиеся мелкие треугольные зеркала, связанные между собой – я знаю, что это.

– Уберите усилитель, Симон! – кричу в проход, направляясь в ту же сторону.

– Откуда вы, кхе… – слышится уже совсем близко.

– Это мы: Дрив и Штефт, профессор! – огибаю компьютерный стол, бросая слова перед собой.

Я не достигаю прохода в жилую зону, к нам выходит уже сам Вайковский. Его высокая фигура, широкие плечи, поникшие под грузом возраста, проявляются сквозь тьму. Его черты освещает мерцание лампочки слева и холодный свет лаборатории. Большое лицо с высоким лбом, в глубине глазниц – карие глаза, поджатые узкие губы, спрятанные бородой и усами, крупный, но всё ещё узкий нос, сильный волевой подбородок слегка кривого прикуса, что оставляет его частенько со слабо приоткрытым ртом. Неаккуратные волосы спадают на плечи волнами, иногда они остаются просто спутаны вокруг головы, но сейчас видно, что он приводил себя в порядок. Цвет его волос – соль с перцем, но уже теряет остроту смеси. На морщинистой шее и нижнем лице – борода, совсем короткая, но особенно аккуратная. Он, скорее всего, подправлял её, когда мы пришли сюда.

Синий халат, обёртывающий домашнюю одежду, и чёрные тапочки также кричат о домашней идиллии, в которую мы ворвались. Хотя в этой его голове-шторме редко штиль, поэтому ему не привыкать к неожиданностям.

– Я не понял, вы как здесь, ребята? – слышу удивление в этой быстрой фразе, такой же резвой, как и у Дина.

– Дверь была открыта, профессор, – подходит к нам уже Ник, – мы впустили себя.

– А постучать не могли? – оборачивается к нему Вайковский.

Штефт просто поднимает бровь и параллельный ей уголок рта, пожимает плечами сложенных на груди рук.

– В бездну стук, – махает рукой и обхватывает меня ей же за плечи старик, – вы почему не позвонили, дорогуша?

– А, эм, – заминаюсь, – простите, мы забыли видимо.

– Забыли-забыли, ну и всё тогда: повешу звонок, – мы с ним проходим в центр лаборатории, и он говорит нам: – У меня есть для вас новости, я кое-что выяснил.

– Про видения тут рядом? – спрашивает, глядя снизу вверх в глаза профессора, Ник.

– Что? Нет, конечно, чушь какая, – он охватывает подбородок своей рукой и слегка поглаживает. – Хотя это может помочь вам в любом случае: мои исследования дали небольшие плоды, а именно, я смог зафиксировать что-то, точнее я не сумел зафиксировать даже следов чего-то.

– Что же это?

– Моя сила – аномалия в данном плане, которую я ещё не разобрал… Однако! Ни единая сила, которая нам известна, не может влиять на людей, вообще. Всё, что мне рассказал Дин, будь то воздействие на органику, или, скажу, любое вещество, подразумевая поле. Любые волны, которые расходятся по эфиру, работают, останавливаясь только на системе «человек»: и я даже не могу представить, что же является блокировкой для этого. Исходя чисто из логики – источник силы, человек, не может повлиять на любую подобную систему. Даже не являющуюся источником. Я думаю также, что моя сила как-то меняет конфигурацию источника, но я пока не имел никого, кто бы мог мне помочь это проверить. Давно никто не заходил…

– И как же это нам поможет? – не понимаю я.

– Тьфу, я же не это хотел сказать. Короче, невозможно силами воссоздавать, – он начинает считать пальцами, кивая нам с каждым новым словом, – регенерировать, дублировать, разрушать, заменять клетки человека. Под заменой я имею в виду клетки одного человека на клетки другого. Однако!

Мы с другом стоим и наблюдаем, как только что воскликнувший профессор роется в бумажках, накидывая на нос очки для его дальнозоркости, пока он не выуживает одну с пометкой «ДД-89» в правом верхнем углу. И он, отдалив немного от себя листок, зачитывает:

– Можно сделать вывод о том, что временная трансформация живого организма без длительных сохраняющихся эффектов данного процесса возможна. На примере Дрива было доказано, эмпирически, что укрепление химических, биологических связей, повышение свойств твёрдости, эластичности без увеличения хрупкости, мягкости, соответственно, существует. Таким образом, можно потенциально использовать силы для трансформации людей, однако пока не имеется свидетельств о длительном сохранении новообретённых признаков.

– Так, а это как нам поможет?

– Всё тебе не нравится. Говорю тебе о твоих ограничениях пока что, а ты слушай, – Симон поднимает палец вверх, – может тебе придётся столкнуться с другими людьми с силами, будешь знать их ограничения, примерно, но это уже что-то.

– Понятно, – подаёт голос Ник, – вы говорили по поводу людей, что к вам не заходят. Так вот. К вам больше не придёт полиция: мы рассказали всё властям. Потому что был найден первый убитый силой.

– Вот как. – теперь это уже очередь профессора складывать руки на груди. – Как они отнеслись? Что Патриция?

– Всё замечательно, как бы вы сказали по старинке: «Они не встали на пути прогресса». На словах, – кладу руку на локоть старика, – мы с ними работаем с полной свободой действий.

– Хм, законом не описать, силой не обуздать? – слегка улыбается мне Вайковский. – Повезло нам, вот что.

– Да уж, – откликаюсь, – но и нам работать.

– Я не против, – просто отмечает Симон. – Подожди немного.

Он садится на стул и снова ищет в папке моего изучения файл. И достаёт теперь «ДД-2», вместе с этим он говорит, глядя на меня поверх очков:

– Я не разобрался, конечно, в том, что из себя представляют эти силы. И я давно бьюсь над решением загадки твоего перемещения предметов, управления ими, ведь ты можешь и менять их свойства, как будто подвергая реакциям. Но я не зафиксировал никакой силы воздействующей на них, они как будто содержат потенциал сами по себе. Я больше скажу. Я раньше полагал, что ты создаёшь поля различной силы, настройки, и они следуют его направлению, но ты даже не меняешь само поле предмета. Это происходит как запись в книге, из которой всё проявляется в реальность, просто-напросто. Как будто ты просто решаешь, что произойдёт с объектом.

Он снимает очки и поднимается, разводит медленно руки:

– Буду честен: это уже вне моих знаний. Я продолжаю пытаться фиксировать любые изменения, но лишь остаюсь в моём русле. Это метафизика, не физика, хотя что-то здесь есть.

Он встаёт с места и, подходя к нам, кладёт руки каждому на плечо, сжимая их слегка. Он немного молчит, глядя на нас по очереди, нижняя губа поджата, брови нахмурены, он произносит, каждое слово размеренно:

– Что я хочу сказать… Что подтверждает и отношение властей. Вы шагаете теперь километровыми шагами, летя вперёд быстрее всех, хоть и с завязанными глазами, все, кто остался позади, если раньше и видели больше, то теперь также спасуют. Вам гнаться за неизвестно чем самим. Объективности в науке людей в любом случае не существует, тем более, когда мы ничего не понимаем из того, что не можем понимать, то есть всегда, почти. Но, может, вы сможете понимать то, что мы не можем. Это будет вашим делом. Постараюсь помочь.

– Симон, послушайте, – говорю, когда он отпускает нас, отстраняясь немного, – я понимаю, что мы говорим про бога белых пятен, пробелов, но мы пока имеем ему имя – Сила. Это просто, и у нас сейчас есть более, хм, приземлённые задачи. Я пытаюсь сохранить свой город.

– Его людей, – добавляет Сурт, – ничто не угрожает зданиям, земле.

– Да, людей, – продолжаю, пока Вайковский садится на край столешницы, сохраняя баланс упёртыми в поверхность руками, – и это те, кто бежит сзади нас. Может, нас со временем обгонят, но для этого нужно сохранять вообще всех, кто позади. Поэтому у нас сегодня дело.

– Я вас понял. Что вам нужно? – он поднимается и включает кое-какие машины, большой телескоп стоит неподвижной махиной перед ним, за панелями контроля.

– Эти «видения», о которых говорил вам Сильвестр, я полагаю. Предполагаю, что это может быть подобно иллюзиям Николая, – я подхожу ближе к нему, подтолкнув аккуратно друга к машине, – посмотрите схожие возмущения в вашем районе, а конкретно, во-он там, тот пустырь, что в темноте, среди многоэтажек, и всё, что его окружает.

– Хорошо… У меня есть отличная новость, кстати, – он сконцентрирован на работе, но прерывается и обращается к Штефту: – Дорогуша, становись в старую позицию, держись за ручки, и создай, пожалуйста, что-нибудь перед собой по моему сигналу.

– Новость? – напоминаю.

– Ах, точно, – снова откликается профессор, – я теперь могу проецировать свою силу, фиксировать изменения в силе на достаточно большом расстоянии, а именно весь район Монолитов, пока что. Это связано с моими технологиями, а сама сила, сама сила… Как мы давно выяснили, возникает, чем больше ты ей пользуешься. Но, в свете моих недавних заключений о влиянии на людей, я могу сказать ещё… Запомни! Чем больше людей ты сможешь представить в любом виде своей силе, тем сильнее она будет. Ты уже должен быть сильнее, раз о вас знают теперь больше людей.

Тут он останавливается, снова хватаясь за подбородок.

– Что такое?

– Видения, много людей, хм… – смотрит на Штефта, – тот, кого вы ищите, может быть очень даже способным человеком, или сильным источником.

– Давай! – Симон подаёт сигнал Сурту моментально перепрыгнув на новую мысль.

По стене мгновенно начинают подниматься к вершине купола вьющиеся чудаковатые цветы узора глаза человека, что запутаны в цепких травяных стеблях, которые тут и там взрываются комками зелени, расходящейся нитями по конструкции стен, балкам. И звук трещащей под давлением травы, «вуш-фр» распускающихся колоссальных опахал-лепестков не перестаёт заполнять пространство.

– Запах! Добавь запаха цветов, мне нужно как можно больше возмущения! – быстро что-то настраивает профессор с боку.

– Я не совсем хорошо знаю их, – откликается Ник.

– Монстров он знает, а цветов нет, – Симон быстро оборачивается, – не смеши меня!

– Ладно-ладно, – соглашается Штефт, – одно мгновение!

Пока не перестаёт свой рост широкая арка расползающегося по куполу и снова вниз слоя растений, нижние её уровни распадаются слоями бежево-розовых цветков бальзамина, каждый размером с шину. Их тонкие венчики дрожат, как будто пытаясь отстраниться друг от друга, пестрят в глазах полоски, пролегающие через центр лепестков. Тонкий, еле слышимый аромат расходится от цветков заполняя атмосферу лаборатории аккуратным напоминанием о себе, что кажется иллюзией в квадрате, ведь через некоторое время запах несуществующих трав уже невозможно уловить.

– Та-ак, так, – лицо Вайковского полно напряжения, и если приглядеться, то тот же странный контраст, что вчера вечером ложился на Дина, наползает и на черты его отца. Лишь небольшим напоминанием о себе поиск, принятие силы цветёт, готовясь дать плод.

Проходит минута, не более. Симон нажимает на клавиши, вытаскивает провод из коммутатора, рука меняет положение переключателя. Аппарат в центре престаёт свою работу, Николай замечает это, и иллюзия исчезает в момент.

Профессор оборачивается, и на удивление с досадой говорит:

– Молодец, Николай, но я ничего не выяснил, кроме того, что вы уже знаете, всё подобное сконцентрировано на том пустыре, или рядом.

– Совсем ничего полезного? – смотрю ему в лицо.

– Ну, сегодня что-то есть, – он ведёт плечами, – так что большой шанс, что вы будете иметь улов. Но это лишь как хороший прогноз погоды для рыбака – дождь.

– Я не против намокнуть, – подходит Сурт.

– Тогда, – с выдохом говорю, – спасибо вам огромное, Симон, вы очень помогли… В целом.

– Не говори глупостей, это всё, что я делаю теперь, – отвечает он, – ну, вам пора, пока не совсем поздно.

Да. Мы уходим, собираемся, а Вайковский пока включает телевизор и становится рядом, провожая. Мы надеваем обувь, пока он нас приглашает приходить к нему почаще теперь, особенно если не будет «гостей» больше у него.

– И послушайте, – говорит он быстро, – Дин в последний раз приходил, говорил что-то про создание мне подобия некоторого образа… «Оракул» или что-то такое простецкое. Я ему напомнил про определённого персонажа с подобным псевдонимом, и он, раскрасневшись, почти вылетел отсюда. Не ожидал, что старик разбирается в его молодёжном, смутился.

– Вы передайте ему, что я с ним согласен принимать любые образы. Всё, что он для меня придумает, – он слегка улыбается, отводя глаза, позже смотрит прямо на нас и, указывая двумя указательными пальцами, произносит напоследок: – Держитесь моего сына: он будет вашим ориентиром.

Он завершает кивком. Мы уже уходим.

Улица встречает нас холодным воздухом, но я не чувствую неприятной морозности, и как бы ветер не пытался дать мне пощечину ледяными пальцами, теперь только приятная свежесть холодка наполняет мой дух уверенностью. Мы двигаемся в сторону провала тьмы, травянистой проплешины в узоре домов, что теперь обеднела: угрюмые кустики полыни, мятлик, лёгкий кострец, зверобой, цветастый горошек – всё под покровом смеси льда, земли, песка и хрустящей под ногами белизны снега. Только чёрные мокрые кости редких высоких кустарников торчат над зимней пустошью песчаных холмов, ям, оставшихся после стройки района, над уже улёгшейся, ранее развороченной землёй. И где-то здесь находится наш источник беды.

– Давай сначала обойдём вокруг, может что-то встретим, – мои слова сопровождает облачко пара.

Штефт мне кивает. Мы идём по брусчатой дороге длиной в три дома, что является самой протянутой прямой полосой вокруг пустыря, метров триста, остальные меньшие линии охватывают местность, создавая смесь двух треугольников: две самые длинные дороги у домов – вершина острого угла, две другие – прямой угол. И соединены они по центру в странный ромб: то ли одна половина вытянута, то ли другая придавлена.

Воздух иногда просвистит ветром, однако тишину больше ничто не нарушает, снег сегодня вечером опадает с угрюмой плавностью: его мелкие частички не торопятся сливаться с покровом под ногами. А покров хрустит, мягкий и податливый, шаги оставляют за собой стылые следы глубиной по щиколотку. Мы так проходим первую часть пути, впереди всего три, и ничего не бросается в глаза, даже тревожно рыжие фонари не превращают случайные тени в образы, что могли бы напугать. Мы не видим ничего.

– Профессор подтвердил, что здесь есть сегодня что-то, – говорит Ник, – ты можешь почувствовать что-то в городе, или в районе?

– Я могу попробовать, но я не совсем так ощущаю: город скорее целостность под моей волей, чем её элементы, и неделимая целостность.

Я смотрю в пустоту, и не вижу ничего. Логично. Я пытаюсь концентрировать внимание на малейших деталях: может, что-то хрустнет не в том месте, где-то произойдёт зарождение существа, может сила потянется из одного места в другое. Хотя я не могу чувствовать силу отдельно вообще, для меня любое действие, как просто свободное движение разума, неограниченность окружением. И от меня прямо здесь и сейчас ускользает возмущение.

– Может ты что-то видишь? – спрашиваю я. – У меня ничего.

– Я могу видеть сквозь иллюзии, создавать их, но не думаю, что смогу искать что-то.

– Хм, пойдём дальше.

Мы ждём и ждём, пока на нас натолкнётся одно из тех чудовищ из описания местных, но на нашем пройденном пути ещё двух коротких путей прямого угла не встречается ничего, никого.

– Ну что, абсолютно бесполезное обращение вокруг пустыря? – спрашивает Штефт, я замечаю, что ему, в отличие от меня, холодновато: он не стоит на месте и секунду, двигает ногами, трёт кисти, прячет в карманах. – Может прямо в центр пойдём?

– А может мы просто подождём, пока станет ещё позднее? – поглаживаю подбородок. – Тогда могут начаться и видения.

– Тоже рабочий вариант, но сколько нам ждать? – поворачивается поглядеть в темноту Штефт. – Всегда есть возможность, что мы упустим.

– Тогда постоянный патруль? – говорю и тут же добавляю: – Не вокруг, конечно, но по всей территории.

– Пойдём как минимум в центр, потом поглядим.

– Согласен.

Мы собираемся идти по сугробам пустыря, поправляем штаны и обувь, ведь там снег намного глубже – середина голени. И я замечаю, что на пути, который мы не взялись пройти, отсутствует часть брусчатки, я вижу, что из ленты дороги вырван клочок. Куда же его утащили?

– Хей, Ник, – обращаюсь с находкой к другу, – Ты видишь там?

– Не хватает камня? – откликается он. – Это вижу.

– Да. Кому бы он мог пригодиться? – думаю вслух. – для стройки маловато, ограждение цветов, кустов – не оправдано, так как вырвано из доделанной дороги, а не во время стройки, только если кому-то специфически понадобилось. Именно здесь.

– Ты можешь попытаться копать землю, что осталась под камнями, – предлагает Сурт.

– Могу, – с этим словом сужаю глаза, сгущая внимание на то, что произойдёт с дырой в дороге, когда я…

Ком земли размером с крупную бочку ежесекундно поднимается в воздух. Я копаюсь, ковыряюсь в нём, под ним мозгами, и пусто, пусто, пусто. Немного щебня замешано, немного корней спящих растений, мелкой живности, совсем не важной мелочи. Швыряю землю в сторону: абсолютно бесполезно.

Дальше, я могу поглядеть дальше. Волна, потревоженная волна городских путей по моей воле запускается от места нашего нахождения. Один за другим взмывают всё новые и новые плитки, бордюры, слои фундамента. Я вижу, вижу всю ту же землю, те же камни, и всё бесполезно: никаких диковин, артефактов, мистических деталей чего-то зловещего. И дороги моего города так же послушно укладываются, возвращают свой прежний облик. Как непотревоженные.

– Ничего, – бросаю в сторону друга, – совсем ничего.

– Давай один раз пройдёмся по всему пустырю раз, не только в центр, – предлагает, периодически потирая руки, Ник, – потом минут сорок подождём.

– Пошли, – направляюсь к краю дороги.

Мы двигаемся ка та крыса: от частичного угла, где сходятся дороги к одной из сторон треугольника, а именно, с длинными дорогами-сторонами, основанием в центре. Под нами теперь хруст, хруст и треск незаметно оказавшихся раздавленными тёмных кустиков, случайных веток. Всё та же крадущаяся тишина встречает нас на пару с вездесущей пустынностью. Ни духа, ни разбойного звука, ни наислабейшего движения не проявляет округа. И ползём-ползём, пока не повторяется то же для всего пустыря: абсолютно ничего.

Как же так? Есть же что-то. Или ошибся Вайковский? Нужно посидеть где-нибудь – пускай погреется Штефт, который с холодом не в ладах. Только вот, гляди-ка, упёрто шагает туда-обратно по мёрзлой земле, не жалуется.

– Пошли подождём, – хлопаю его по плечу.

– Идём; треклятая зима, – шмыгая застудившимся носом, говорит Сурт, – нельзя было это всё не зимой начинать?

– Нас никто не спрашивает, – замечаю, – к сожалению.

Мы отправляемся в кафе неподалёку, в том небольшом здании несколько раз пытались открыть хоть что-то. Это была и аптека, и тренажёрный зал, и даже частный детский сад, однако бизнес всё никак не принимал район: все старались отправиться ближе к центру, где уже были знакомые места для всех местных, и надпись «АРЕНДА», сопровождённая номером, разрухой, оставленной внутри, и тёмными окнами стала заменой любому другому назначению строения.

Позже постройку всё же купили, видимо, договорившись заменить аренду на продажу, и теперь на углу одного из домов, где-то на краю двора, светит тёплым светом из окон уютность кафе с серьёзной репутацией. «На углу» как раз и названием рассказывает нам о своём намеренности не лезть в высшую лигу. Сливки здесь только в кофе.

Я был там один раз, сидел в углу зала, в притемнённой занавесками части на небольшой возвышенности, которая приглашала там отдохнуть маленькими подушечками на диваноподобных местах, умещающих два человека. Я тогда сидел один: родители отправились на фестиваль в честь дня города, но я решил сберечь свои уши от топящего всё мироощущение грохота, глаза от вспышек и отправился тут просто посидеть, когда они не вернулись вечером домой. Интересно, что они там делали? Какие бы мы делили теперь… Чтобы я помнил о том дне? Уж точно не оторванные листья осенних деревьев за окном. Только…

Нам повезло, что в кафе не людно. Мы легко находим себе место. Я беру нам два чая, договариваясь поесть еду, что я принёс с собой: у них тут особо нет ничего, чтобы наполнить желудок, если ты не желаешь съесть пару-тройку тирамису вместо ужина. И кто же не знает Дривов? Кажется, человек за прилавком, или делает вид, что не знает. А, может, уважает моё пространство. Тишина нашего парного молчания, подобная уличной, заполняет воздух, пока никто из нас не интересуется ничем, кроме еды. Николаю стоит погреться. А я всё думаю, как же можно поймать хоть малый сигнал о том, что происходит. Если эти существа возникают вокруг пустыря, но с ним не связаны, теория о том, что все дома, дворы «заражены» этаким недугом будет более реальной, а от этого не легче. Мой город, старый, гордый город. И в нём такая беда.

Я замечаю, что Сурт смотрит в окно. Он уже перестал есть и просто попеременно то пьёт чай, то, опуская чашку на блюдце, разглядывает улицу с осыпающимися снежинками за окном. Отсюда можно увидеть немного нашего места блужданий – это не сильно помогает в наблюдении за всей картиной. Но, тем не менее, когда я отрываюсь от наблюдений, чтобы утонуть зрением в открывающемся при питье дне чашки, Ник произносит, явно говоря о пустыре:

– Я вижу что-то!

Этот его возглас тихий, но довольно резкий. Ставлю чашку, киваю головой в его сторону с беззвучным вопросом.

– Иллюзия, – он оглядывается в поисках верхней одежды, оставленной на вешалке, – это иллюзия!

Он не может усидеться на месте; как по рефлексу, прищурив глаза смотрю в окно, туда, куда смотрел раньше мой друг: там ничего. Я ничего даже чуточку не могу разглядеть.

– Что-то похожее, – говорит, вставая со стула, друг, схватывает свою одежду, – я точно не понимаю, но что-то есть.

– Пойдём? – повторяю его движения, собираясь на улицу.

– Да, быстрее.

Мы говорим «спасибо», проходя мимо суетно работающего над парой кофе человека за стойкой, и быстро покидаем зал кафе. Всё тот же вечер, но позднее время лишь цементирует в нашем видении молодую ночь, которая пестрит разве что светлыми пятнами фонарей, переливами снега. Небо не подаёт и вида заинтересованности о делах земных, само прячась за тучами от наших взглядов, и луна, звёзды – вчерашние воспоминания.

Быстро шагаем в сторону пустыря, пока мы приближаемся, я стараюсь хоть что-нибудь почувствовать, разобрать в темноте, может образы, но всё тщетно.

– Ты мне хотя бы скажи, – между тяжёлым дыханием, выпариваю я, – что ты там такое заметил?

– Ничего, – в той же манере отвечает мне Ник, – а должно быть что-то.

– Что? – снова спрашиваю.

– Ну, – начинает пояснять друг, – выглядит как попытка что-то скрыть: я не вижу абсолютно ничего, но, кажется, что было таковое намерение. Это подобно инородной вуали в моих глазах, которая огибает всё пространство.

– Значит, активная иллюзия, которая показывает объёмное изображение пустоты на то, что там на самом деле присутствует? – я думаю в слух. – А ты так можешь? Невидимость?..

– Без запаха и звука тоже, – отмечает он. – Я никогда не пробовал ничего так скрыть, но это требует серьёзной концентрации, чтобы следить за скрываемым, при этом поддерживая всесторонне изображение «сквозь» цели.

Хм, звучит серьёзно. Профессор не шутил про опасность: это должно быть что-то мощное. Кому это может понадобиться? И более того. Это не объясняет пугающие людей видения, ведь они не скрывались совсем. Даже…

– Как ты думаешь, – спрашиваю друга, – кто-то пытается заметать следы? Чтобы больше не было видений?

– Это может быть начальным этап их призыва, скажем так, – отвечает слегка выдохшийся Штефт, – сначала спрятать источник, потом начать террор. Вижу, что уж очень громадное скрытие, так что оно скорее что-то прячет.

– Или кого-то, – добавляю.

Мы на месте. Дома – мне так кажется – отступают от пустого места, отворачиваются и немного даже дрожат. Я слышу, как они… Полагаю, что мы идём прямо в центр. Тут и думать нечего.

– Держись слегка сзади, – говорю, поворачиваясь головой к Николаю, – не думаю, что твои реальные силы тут помогут, только видящие иллюзии глаза: будешь моими.

Тонут в свежем слое снега ступни, под нами хруст, хруст и треск незаметно оказавшихся раздавленными тёмных кустиков, случайных веток. Всё та же крадущаяся тишина встречает нас на пару с вездесущей пустынностью. Ни духа, ни разбойного звука, ни наислабейшего движения не проявляет округа. И медленно, нервно озираясь, продвигаемся, пока меня не хватает за плечо Ник:

– Под ногами, – он приближается и шепчет.

– Я ничего не вижу, – признаюсь я, поглядев вниз.

– Но почувствуешь, – говорит он, – поступай слегка ногами.

Я немного хожу на месте, немного в сторону, немного в другую, и не могу понять, пока… Неровность! Да, я могу понять разность в снегу: тут нога тонет, а тут уже уплотнение, какие-то неровности и… Колеи, как от грузовиков. Такие крупные. Но это значит, что тут тяжёлая техника. Зачем?

– А теперь не пугайся, – подходит ещё ближе Сурт, охватывает мои плечи рукой, пока другой проводит в воздухе перед нами, – гляди.

Мы ещё туда не добрались, но в отдалении другой половины ромба, за центром, кажется, занимая небольшое углубление, окружённое с одного боку заснеженным кустарником, находится группа людей. Все они стоят рядом с огромным костром, недалеко от них тот самый грузовик, и наваленная, нет, неплохо сложенная конструкция из чего-то.

– Что это, бездна возьми, происходит? – спрашиваю у напряжённого Штефта, вперившего неотрывный взгляд в сторону людей.

– Без малейшего понятия, но… – он скидывает свою руку с моего плеча и образ пропадает, даже дым, уходящий далеко вверх не имеет следов, хотя в темноте я бы его и не разглядел.

Тут же, не прекращая движение, друг тянется руками в сторону увиденного, выпрямляется во весь рост и шумно выдыхает пар; я жду, Николай – застывший в одном положении уже некоторое время, я могу видеть, как кривит он губами, пальцы его дрожат, стопы врезаны устойчиво в землю. Со временем пальцы рук, ладони создают иллюзию того, что он толкает что-то тяжёлое, сопротивляется напору. И в-вух! Ветер пролетает мимо, обдавая мою щёку душем из снега и мороза.

Можно подумать, что толчок в спину сбивает с ног Штефта, который «прорывается» сквозь сопротивление и падает вперёд. Я пытаюсь поймать его просто руками, но, видимо, быстрее думает моя голова, и от его ступней вырастает большой сугроб, который останавливает его в полулежащем, полустоячем состоянием. Это всё его не спасает от намокания и встречей лицом к лицу со снегом, но я тут же помогаю ему подняться. Сугроб остаётся на месте.

Но мы теперь не стоим в темноте: неровным светом огонь едва отражается на нас, бросает тени далеко за наши спины, дрожит сумрачными ветвями под ногами.

– Да уж, – отмечаю я, – не слабая иллюзия.

– Угу, – Ник скидывает с себя остатки снега. – Как ты думаешь, Мэт, нас увидели?

– Думаю, что да, – киваю ему. – Но они понимают, что ты развеял их пелену?

– Нет, я и не развеял, всё это видим только мы, – он отвечает, а мои брови поднимаются в удивлении.

Я его спрашиваю:

– Этот весь труд только для нас двоих?!

– Ага. Поэтому, Дрив, я тут не поиграю. Твоя очередь с ними возиться, – Ник обтирает мокрое лицо платком.

– Пойдём. Поговорим.

Идём.

Но, когда мы движемся ближе, нельзя не заметить, что люди прекращают свою активность, группируются и, видимо, готовятся нас встречать. Хотя всё это не только видится, но теперь ещё и слышится. И хруст костра, его шипучее недовольство холодной водой под основанием, сопровождает ещё что-то. Люди переговариваются, в полный голос, они не стараются скрыться. Скорее всего, специально, чтобы убедиться даже самыми неприкрытыми действиями, когда мы совсем близко, что мы их не видим. Теперь можно лучше разглядеть и конструкцию, что я приметил раньше. Это лишь не совсем ровный блок, сложенный из более мелких, его покрывают неряшливо накиданные ткани, свисающие края которых дуются зимним ветром, и что-то лежит среди тканей, что-то, что я не совсем могу понять.

Совсем мы уже близко, когда среди людей возникает беспокойство, и, предполагаю, их лидер с громким «Тш!» сквозь зубы, выступает вперёд, двигаясь навстречу. Этот человек одет… По-зимнему. Но уж очень вальяжно на нём выглядит тёмная шуба, пушистый ворот которой распахивается под шеей, укутанной шарфом. И он быстро подходит…

– Хей! – окрикивает он нас в непринуждённой манере.

– Добрый вечер, – сразу подхватываю его манеру, выступая чуть вперёд друга.

– Здравствуйте, – он приближается. Растянутая зубастая улыбка, постоянно поправляемые рукой неуложенные русые волосы, которые должны были бы лежать, спадая на затылок средней длиной на верхушке, но создают скорее неровные «шторки», удлиняющиеся к лицу, которое сложно разглядеть, так как он стоит спиной к огню.

Он протягивает мне руку:

– Венсеремос Сото.

– Дрив, Мэтью Дрив, – я ему подаю свою руку. Он слегка выше меня, но намного шире в плечах, немного грузен в форме.

Он просто пожимает руку, но нельзя не заметить на нём признание имени, сопровождённое недолгим смятением.

– А, эм, – он ищет слова, сбившись с мысли. – Что же вы тут делаете в такое время?

– Гуляем, – перехватываю инициативу, поднимая уже свою бровь интереса, – а вы, Венсеремос?

– То же, то же, – он как будто находит в себе комфорт и даже визуально, подобно нахохлившейся вороне, распучивается шубой. – Вот только необычное место… Для вас.

– Да что же тут необычного? – продолжаю. – Мы, тут, с Штефтом, смотрим пустые пространства, основание фундамента, вы же понимаете.

Он ранее, с поглощённым мною вниманием, не сильно глядел в сторону Ника, но услышав вторую звучащую фамилию, и даже, видимо, признав Николая в лицо, отступает немного в бок, создавая треугольник общей беседы.

– А… Ну это, да, конечно, – он снова даёт себе время подумать, растягивая предложение, – ваши дела, ещё как…

Но вдруг он находится:

– На самом деле у меня к вам есть просьба. Я, понимаете, человек искусства немного, и моей душе дорого одиночество, и сегодня я думал над одним дизайном…

– Так вы дизайнер? – наседаю я. – Дизайнер чего?

– Конечно, не архитектурный, – он слегка кивает в мою сторону, выгибая бровь, – но то же для домов: интерьерный. Я как раз-таки думаю над способом сделать зимнюю пустоту в ограниченном пространстве. Эти одинокие ветви, светлый снег…

– Я бы подумал ландшафтный, – усмехается сзади Штефт, – вас получается с Мэтью двое тут, дизайнеров.

– Да, я в отличие от отца, так же как и вы, занимаюсь интерьером, – не могу при словах удержать улыбку, пока на лицо Сото наползает величайшее выражение, принадлежащее человеку, который обломался во лжи, но пытается это скрыть всеми силами. Его экспрессивность ему тут не помогает совсем.

– Ах, ну, это же чудесно, – Венсеремос пытается быстро перевести диалог в мою сторону, – над чем же вы работаете?

– Я только выпустился из вуза, однако, – продолжаю его игру, – я пытаюсь воспроизвести определённую эстетику лёгкого гедонизма нашего века, заглядывая чуть назад. Мебель, обитая бархатом с орнаментами глянцевитых рельефных линий, которые шириной своей проявляют мягкость. Но яркими цветами ковров, или более тёмными для диванов, кресел вьются в оптическую иллюзию дополнительного объёма, которого на самом деле нет.

Сото внимательно слушает, но при этом немного поворачивает тело, чтобы поглядеть быстро на группу людей у огня.

– Вы, конечно, узнали какое течение было для меня основой в создании такого интерьера? – крючок погружается в воду.

– Теория. Теория никогда не была моей сильной стороной, – оборачиваясь быстро назад, пытается ответить хоть что-то он. – Я больше следую своему чутью.

– Чутью… В любом случае, если вам так нужно одиночество, то я думаю… – оборачиваюсь в сторону Ника, чтобы увидеть его подтверждение кивком. – Мы можем уйти.

Напряжение, которое не покидало его выражение, сползает с него расслабленными цепями, и с выдохом он растёт в своей уверенности. Можно заметить, что он встрепенулся, оживился и снова его презентабельность берёт силу, пока он протягивает руку в бок от неглубокой ямы и с той же зубастой улыбкой говорит:

– Давайте я тогда вас провожу. Вот же! Не каждый день ведь вас встретить можно.

Он начинает двигаться слегка в сторону. Хорошо, значит та группа людей не стремится к столкновениям с другими. Значит, наши шансы лучше при возникновении оного. Попробуем-ка понаглеть.

– Подождите, Венсеремос, можем ли мы уйти, проходя мимо одного места? – обращаюсь уже к повернувшемуся идти Сото.

Он заметно напрягается, стараясь скрыть это. Если бы я не знал, что тут происходит, то мог бы подумать, что человек просто устал от непрошенных гостей, желает избавиться от них скорее. Что недалеко от истины.

– Конечно, в какую сторону вам нужно? – оборачивается он.

– К во-он той впадине, – жестом показываю ровно на людей у огня.

– Тут же впадина в другом месте, – его тело застывает, он смотрит быстро в другую сторону и показывает туда рукой. – Там она, кажется, я сегодня проходил её.

– Но я же отчётливо вижу её, – отвечаю я на это ему.

– В такой темноте? – совсем тихо, как будто это предназначалось только себе, произносит он быстро.

Тут Сото срывается с места.

Он несётся в сторону группы людей, ничего не сигнализируя. Просто бежит, резво для своей формы, в ту сторону, пока группа начинает своё движение, рассыпается, часть её – к каменному объекту, остальные – к грузовику, кто-то из них – к костру.

Мы не стоим на месте: раньше меня начинает погоню Штефт, я сразу за ним. Ноги сильными ударами зарываются в снег, который хватает стопы, мешает хрусткому, шумному бегу.

– Эй! – кричу в спину Венсеремоса. – Стоять!

Нет смысла его хватать силой, нам всё равно нужно отправиться к остальным, чтобы всё выведать, тем более они могут сейчас улизнуть.

Я делаю упор в землю, рывок, ещё рывок с места. Чувствую, как сила сопротивления толкает меня с каждым моим движением, я сбито концентрируюсь на ней, ищу землю под каждым своим новым шагом и говорю ей направить на меня силу. Сначала совсем неловко, с излишним ударом, мою ногу выбивает из-под меня вперёд. Как будто при прыжке на батуте упруго отбрасывает мою конечность в несколько раз сильнее, чем я ожидал. Чуть не падаю, но успеваю поставить вторую ногу, которую уже легче отталкивает земля, поправляя мой баланс. Сохраняю момент. Импульсы вплетаются в устойчивую амплитуду, и я уже бегу, с каждым толчком преодолевая сразу несколько метров.

За спиной быстро остаются другие бегущие и не могу разобрать, что кричит сзади Сото.

Я оказываюсь на краю углубления, когда моё движение останавливается врезанием обеих ног в землю, чтобы прервать инерцию. Пытаюсь быстро изучить ситуацию: на меня смотрят около двух дюжин людей, все они разные, нет никакого общего признака, что я мог бы разглядеть в свете лишь пламени, которое трещит накиданными в высокую кучу ветвями, но аккуратно загруженными в центре брёвнами. С левого боку от меня, в отдалении, видно и крупный транспорт, видно, что он привёз сюда всех, а также ту структуру, которую я теперь могу разглядеть в нескольких десятках метрах. Я сразу узнаю в элементах, складывающих блок ту самую плитку, что была украдена из дороги, её, видимо, давно оттуда достали, для своих целей. На ней…

Среди различных тряпок, из которых я могу разглядеть только самую крупную, малахитового оттенка покрывало с чёрными узорами, мне кажется есть не что-то, а кто-то…

Обёрнутая в разные слои ткани, брошенная на спину с вытянутыми конечностями, окончания которых связаны с конструкцией нитями, под летящим холодным снегом лежит девушка. На ней нет никакой одежды, из всего тела покрыто только туловище, но она находится, видимо, специально ближе к огню, чтобы сохранять всю конструкцию в тепле.

Я успеваю так же разглядеть и кровь, кровь, текущую даже не ручьями, реками с неё, фонтанирующую из предплечий, нагих бёдер. Как долго это продолжается?

Но времени нет, я кричу в сторону группы людей:

– А ну, все остановились!

Тут успевает подбежать к «своим» Венсеремос, и теперь его очередь вещать:

– Братия! В нашем месте вторжение! Непрошенные гости!

– Заткнись! – это уже подбегает Ник, крича на мужчину. – Никому не двигаться!

– Не слушайте их, доставайте мару! – его голос теперь дребезжащий крик, и, он, заметив, что в руках у братии уже посверкивают необычайные трёхгранные кинжалы с длинными узорчатыми ручками, добавляет: – Защищайте сосуд!

Он спрыгивает к центру и становится грудью перед всеми. Возникает напряжённая пауза, пока он развязывает шарф и откидывает в сторону, выхватывает из чьих-то рук пару кинжалов самому себе.

– Ни шагу! – он тычет остриём оружия в мою сторону прямой рукой. – Вам здесь не рады.

– Ник, ко мне! – подзываю друга, который тут же подбегает к моему боку. Он напряжённый, но потерянный, пытается собрать мысль в идею.

– Что вы делаете с этой девушкой?! – стараюсь со всей доступной мне угрозой в голосе прокричать на толпу.

– Не ваше дело! Убирайтесь, и никогда мы вас не встретим более! – отвечает тем же напором Сото.

Во мне растёт раздражительная отчаянность: время уходит. Я мешкаю. Надо, надо что-то сделать. Сейчас, сейчас…

Раньше меня успевает Николай.

– Полиция! – из-за кустов появляется десяток сотрудников в форме, в руках оружие, нацеленное в людей. – Руки! Всем поднять руки!

– Всем стоять! – рёвом скалится на растерявшихся вдруг людей вокруг себя Сото, он гневно дышит, активно вздымая грудь, пар вырывается клубами изо рта; мужчина поворачивается опять же ко мне с Суртом, кривит губами, насупливаясь: – Это иллюзия.

Его взгляд упирается мимо меня, в Ника, тот отвечает ему тем же. Полицейские разрываются на части ветром, разлетаясь вместе со снегом в пустоту.

– Так, Венсеремос, – мне противно, противно от того, что я замешкался, меня уже топит в злобе. – Вы забыли! Чей. Это. Город!

Слово за словом громче, я делаю шаг вперёд, пока толпа ощетинивается кинжалами. Поднимаю руки, лишь слегка. Когда последнее слово гремит, дрожит на воздухе моим криком, я бросаю руки вверх. И со всей силы возвращаю к поясу.

Под ногами людей взрывается земля. Послушная движению рук, она без ожидания выполняет волю, ежесекундно снег пеленой застилает воздух вокруг людей, начиная сразу снова опадать, пока ступни группы хватает почва. Потом песок, плотный, стремительно ползущий вверх по голени. Раз, оплетён каждый – не пошевелить ногами. Песок – муравейник, мелкие частички бегают туда-сюда, твердея, медленно растёт личная для каждого гора, захватывая всё выше конечности. Теперь она должна сохранять свой капкан, которым я приказал земле быть.

Сото пытается рвануться ко мне и падает вперёд, не способный оторваться от земли. Но он не останавливается: он рявкает, отталкивается руками, с неожиданной скоростью отбрасывает тело назад и цепляет ножом горло ближайшего человека рядом.

Если раньше люди восклицали от неожиданности, то теперь ужас примешивается в разрастающийся вопль, пока следующего, ещё одного, другого вырезает меткими ударами Венсеремос. Его образ начинает пестрить, охваченный пламенным светочем: всё быстрее и быстрее он двигается, пока… Твум! Он прыгает в воздух, переворачиваясь невероятно прямым овербахом, и приземляется, пока разорванная земля фонтаном разлетается вперёд, осыпая нас с другом.

В тот же момент он пробегает один раз с места туда и обратно среди людей, и сочный «хряк» сопровождается видением разрубленных шей, различной глубины ударов. Где-то застывшие уже выше пояса в земле тела держат головы, пока по склону сбегает поток крови, иные головы отлетели в сторону, оставляя тошнотворно хлюпающий обрубок, у других голова висит сбоку, покачиваясь без опоры позвоночника на остатках тканей.

– Твой город? – он уже не двигается, лишь поворачивается к нам. – Я не слышу! Твой?!

Он распахивает руки с мару в каждой и кричит эти слова, пока во мне должен был бы расти страх, но я ощущаю только ярость. Отталкиваю Ника назад – он отлетает на пару метров, падая кувырком в снег. Я расстёгиваю пальто, Сото, заметив это, усмехается, хватает себя за грудки и разрывает пропитанную кровью шубу одним движением. Он сам залит алым, влага стекает, капая с растрепавшихся волос. Остатками шубы он вытирает голову и лицо, как полотенцем, и отшвыривает к выкинутому шарфу.

Он ведёт плечами, и потягивает, разогревая, руки. Момент – растянутые в стороны руки перехватывают перед грудью оружие готовое к атаке. Всё замирает…

Я стараюсь медленно, незаметно снова поднять руки, концентрируясь на всём, что меня окружает. Я чувствую, как глубоко идёт это пустырь, где все дороги и дома, я слишком далеко от построек, чтобы взывать к ним, тонкие ветки, что-то мне подсказывает, его не остановят. Так что это лишь песок, что я могу уплотнить, где-то камни. Успею ли я попасть в него камнем?

– Давай! – рявкнув, Сото рвётся вперёд.

Я не успеваю пока ничего придумать. И он уже тут.

Ка-дф!

Импульс удара его оружия расходится по выросшему столбу песка, который рассыпается, покрывая меня слоем распылившегося колючего облака. Я лишь временно защищаюсь.

И снова, в абсолютном молчании, но с хрустом снега под ногами, два шага – удар сзади. Мне лучше не смотреть: не могу уследить взглядом. Стараюсь чувствовать.

Город успевает ответить: ещё столб песка, снова от гулкого удара осыпается временный барьер, и я лишь ухаю, рефлекторно пытаясь увернуться склонением головы. Но ни секунды нет и на такое промедление: опробовав мои возможности, Сото начинает разрываться настоящим барражем ударов, лишь испустив ещё один гулкий яростный рык.

Они всегда говорят, что в такие моменты время замедляется, всё кажется ненатуральным, размытым, но для меня как-то это не явно: один лишь раз время для меня замедлялось, и это точно не сейчас. Сейчас я даже не могу, как мгновения вслух, подсчитать каждый удар, что несётся к своему завершению то ли кистью, то ли лезвием. И остаётся в пространстве выбухом песчаной преграды. Ощущаю себя в одном из тех аттракционов, где нужно отклоняться от летящего цилиндра, и только воздух весь запылен, разлетаются вокруг меня куски земли, и противно дышать, глотая песок. Ну что теперь? Нужно постараться нанести хоть один свой удар.

Я пытаюсь довериться Дриву, и он, как напарник, что успешнее меня в моей же обороне, ведёт бой. Точнее поддерживает бой, ведомый Венсеремосом, которого нужно…

Вш! Я пытаюсь запустить по его ногам отвердевшим песком, но он быстрее. Ещё! Мимо. Не могу, совсем не могу его увидеть. Особенно мешает весь этот песок, который заметно Дрив выметает от меня, позволяя дышать слегка свободнее, но не может избавиться от него в моём поле зрения.

Волна! Я выбираю сторону, приказывая земле бить по ногам, в виде конуса, берущего начало у моих ног, но, мне кажется, что снова мимо. Однако я замечаю небольшую паузу в ударах: вместо очередного оборванного песком полёта руки в мою сторону – ещё хруст снега, и дыхание рядом. Быстро возвращается напор, но этого знака было достаточно, чтобы понять, что и он не успевает всё сразу. Тогда ещё волна.

В своём личном урагане, я ныряю вниз. Я стараюсь оттолкнуть от себя противника, и земля послушно щетинится разрастающимися колючками песка вокруг. Рискую, стараясь направить старания Дрива на это вместо обороны. И, кажется, успеваю уйти от одного удара без защиты, но мне достаточно, чтобы выпустить три волны, что смогут заставить Сото отскочить… Он…

– Вр-рах! – я слышу выше моей головы, и пролетая в воздухе над моим ударом, Венсеремос приземляется, бросает взгляд в мою сторону.

Я успеваю услышать его короткое выплюнутое слово:

– Мало.

Он пытается сорваться с места.

– Нет! – мои слова подхватывает та же злость, что я чувствовал раньше, и разносит вокруг.

Моя рука с жестокостью выбрасывает кисть вперёд, и мысль выбивает из земли тонкое, хрустящее щупальце. Неистовое его стремление – в сторону Сото. Он пытается увернуться, отпрыгивая в бок в последний момент, но кисть тут же почти конвульсией сжимается в кулак, пока послушный отросток заворачивает, отрезая пути для побега, оборачивает широкой дугой Венсеремоса, желает закольцеваться.

В прыжке у него нет опоры, чтобы маневрировать, особенно при таком быстром движении. И он бьёт по щупальцу двумя руками, выводя зажатые в кистях мару своеобразным апперкотом вверх. Он выбивает свою свободу, но ненадолго: разлетевшийся песок не просто опадает вокруг, и уже живёт второе щупальце, которое начинает своё формирование прямо в воздухе. Там, где песочное облако разбитого щупальца разлетается, создаётся окончание крюка, который должен захватить Сото. Да, я могу зафиксировать его в воздухе.

Я могу… Дрив может. Хватит этого мельтешения. Хватит!

Пока Венсеремос разрывает очередной не успевший окрепнуть песок, который встаёт у него на пути, я забываю про щупальца. Даю ему приземлиться.

Я создам для него клетку: куб земли под моим взглядом ссыпается в воздухе. Растёт. И мне теперь времени хватит, ох, хватит, чтобы притащить к себе кусок камня издалека, и размозжить эту тварь.

А пока мой противник приземляется, и, кажется, всеми четырьмя конечностями отталкивается от земли. Я даже не успеваю заметить, что разбуженная твердь уже полностью скинула своё белое одеяло, и посреди этой пустоши теперь в песке я и Сото. Я понимаю, что он замечает моё строение, и торопиться выпрыгнуть одним мощным движением поверх стен. Ну же, ну же, его клетка почти готова… Плотные стены восстают снизу, а крыша, засыпается с небес подобно снегу.

Он больше не ждёт – вдавливает ноги вместе с руками глубже и делает прыжок.

Пять метров над землёй. Сходятся поверхности куба. Это последние. Ещё чуть-чуть и станет глухим тот угол верхних рёбер. Да! Давай же… Он уже всё, почти всё, только укрепить…

Но Сото опережает Дрива: в том углу, что, только затянулся, выбивается кусок стены и с громким хрустом вылетает вышвырнутой тряпкой тело. Я вижу, что он выбросил из рук кинжалы и, что важнее, он выбил угол своим плечом, которое ненатурально низко свисает, волоча за собой руку. Сам он движется медленнее, я вижу его направление. Не успеваю его словить, но хорошо понимаю план его дальнейших действий: ему нужна ещё кровь. И он движется к девушке.

Качнувшись на месте, почти падая лицом на землю, Венсеремос обхватывает здоровой рукой плечо и мчится к конструкции из плитки. Ему нельзя позволить добраться до неё. Камень, где ты?! На свет! На свет!

– Тиб Ша! – слышу я от него, пока уже совсем близко приближается для удара камень. – Не сейчас, не бросай!

Нет смысла за ним бежать: нужно по нему попасть. Вот… Так! Бросок невидимой руки воли запускает прилетевший крупный камень.

Мимо. Сото толкается ногой, отскакивая в сторону. Врезаясь в землю, камень заставляет её плеваться песком, но через мгновение снова взлетает. Нужно ещё.

Опять и опять, я уже не просто наблюдаю. Пытаюсь двигать камень своими руками, и одна, вторая по очереди перерезают воздух передо мной в движении броска. Лицо сдавливает напряжение, я чувствую, как капелька пота сбегает за ухом, и тает мокрый снег в волосах; я не могу остановиться, клокочет во мне стремление, остервенелость, и всё машу, машу. Но это лишь тело, камень быстрее и быстрее, чем руки, и Сото спотыкается от фонтанов взлетающей поверхности прямо под ногами на том месте, где он долю секунды назад находился. Но всё так же молниеносно встаёт. Ему приходится двигаться широким зигзагом, но он всё же приближается к цели.

Я падаю на колени и тянусь в сторону девушки в попытке заставить город защитить её как угодно, не переставая атаку на Сото. Но песок не поднимается вокруг, сколько я не стараюсь создать барьер. Что?.. Он не слушается. Нет, нет-нет. Не может быть… Что?..

И вот тут… Тут время замирает. Я ощущаю вопрос. Или, или, скорее, интерес ко мне. Как будто я что-то должен показать, или увидеть… Отметить? Как будто пространство требует моей конкретной воли… Требует, но знает, что я не могу дать, знает, что я не у руля… Он же сам знает… Что я…

Я не веду! Защити её! Ну же! Что ты?! Что… Что я могу?!

У меня начинает кружиться голова, проворачивая десятки идей в ней каруселью, но рядом нет ничего, чтобы я мог использовать: песок не хочет слушаться, камень всё ещё бьёт, но не успевает, здесь не осталось моих сил для действия. Где же город? Почему он молчит? Где он?!

Точно… Плитка под девушкой. Они же её украли из дороги!

Вверх! Я вскакиваю на ноги – Венсеремос почти на месте, он уже не скачет от земли, а упорно отталкивается, приноровившись, от камня, что летит в него. До цели несколько скачков… Но это если он успеет взлететь вместе с Дривом…

Камни образуются в чудаковатую люльку, заполненную окровавленными тканями, и стремительно поднимаются в сторону от Сото, прихватывая с собой девушку. Это моё последнее усилие. Теперь всё зависит от того, успеет ли он.

И он делает его. Последний прыжок. Ему нужны те же примерные пять метров в воздухе, что раньше. И он уже без опоры рук, останавливаясь на мгновение, присаживается, согнув колени, и отталкивается от земли, оставляя камень занять его место. Тот дальше за ним не летит: бесполезно. Сото взмывает в воздух, и тянется рукой, чтобы ухватиться за край «колыбели», застывшее время каменеет, не способное прийти в движение, так оно тянется для меня, не давая покоя, пока…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.