Злата Иволга, Андрей ЛакрО
Мотылёк покидает кокон

Сияние матушки черно, как безлунная ночь. Не так черно, как у Нкихута, но все равно прекрасно. Из жителей Нижней деревни ни у кого такого нет. Потому чернота, глубокая и уютная, так роднит их двоих. Как и цвет глаз: лазурная синева, знак их древнего рода и их проклятье.

Он ― ее сын, она ― его мать, плоть от плоти, тьма от тьмы. Чужаки для тех, кого сами считают чужаками.

Прячась за валуном, Нкихут наблюдал за игравшими у реки детьми. Сияние толстого мальчишки отливало зеленым и бурым. Ничего интересного, у многих деревенских оно такое. Другое дело ― девчонка, тощая проныра в рыжем платье, с белыми перьями в жгуче-угольных косах. Ее кожа светлее, чем у всех, кого Нкихут встречал в саванне. Но удивительнее всего сияние, будто крылья стрекозы в солнечных лучах. У каждого на земле оно имеет свой цвет, но так, чтобы все оттенки одновременно…

Он потерял счет времени, не в силах отвести взгляд. Все смотрел, как девчонка и ее неуклюжий друг бегают по берегу, распугивая пестрых бабочек. Толстяк то и дело падал, растопырив пухлые пальцы. Она заливисто смеялась над его неловкостью, но каждый раз протягивала руку, чтобы помочь подняться.

Странное чувство рождалось в груди, когда Нкихут видел ее улыбку, подаренную глупому толстяку. Оно скреблось изнутри, шепча, что это не для него. Нкихут частенько бегал сюда подглядывать за девчонкой с необычным сиянием. Сколько же раз он наблюдал за ней из укрытия, но так и не осмелился выйти? Наверное, скоро сменится вторая луна. Если матушка узнает, то сильно рассердится. Выходить к Нижней деревне опасно, и она, конечно же, испугается за него. Но сперва рассердится.

Нкихут тихо выдохнул, примиряясь со своей ролью безмолвной тени от валуна. Постоял еще немного, касаясь пальцами шершавого каменного бока, и уже собирался уйти, когда порыв ветра сдул с покатой верхушки целую щепоть золотистой пыли. Нкихут моргнул, стряхивая ее с белесых ресниц.

И вдруг громко чихнул.

Он застыл в ужасе, наблюдая, как двое прекратили игру и изумленно уставились в сторону его укрытия. Больше не было смысла прятаться. Видимо, сами боги решили дать ему шанс победить робость. Нкихут надвинул соломенную шляпу на лоб, чтобы тень накрыла лицо, и вышел. Решительно шагнул к мальчишке и толкнул его посильнее. Он явно застал толстяка врасплох, тот не удержался и полетел на землю.

– Ты чего? ― заныл мальчишка, потирая ушибленные места.

Нкихут больше не смотрел в его сторону, его внимание занимала девчонка. Он уловил, как в ее переливчатом сиянии вмиг стало больше малинового.

– Зачем ты это сделал? ― нахмурилась она.

– Чтобы не мешал, ― выпалил Нкихут. ― Теперь ты будешь играть со мной.

Она не подарила ему улыбку, какой до этого щедро делилась с толстым мальчишкой. Ряды охристых точек на ее бровях сошлись над переносицей. Взгляд стал холодным, в то время как сияние заполыхало не хуже лесного пожара.

– Дурак! ― бросила она, качая головой.

Девчонка прошла мимо Нкихута, будто бы он был пустым местом. Наклонилась к пухлому мальчишке, помогла ему встать и отряхнуться от земли.

Нкихут смотрел, как удаляются их фигуры, и силился понять, что он сделал не так. Но рядом не осталось тех, кто смог бы дать ответ. Он задумчиво потер вспотевший лоб и поплелся домой.

Йейя приветствовала его радостным стрекотанием. Все это время обезьянка просидела на пороге, выглядывая хозяина. Ее Нкихуту подарила матушка, чтобы было с кем играть. С тех пор они почти не расставались. Только к реке Нкихут ходил один, боялся, что Йейя выдаст его присутствие. Уж очень она шумная и прыгучая.

На ужин матушка снова приготовила коренья и рыбу. Нкихут терпеть не мог эту вонючую рыбу, и один лишь голод убеждал его сметать еду подчистую. Сегодня даже жалобный стон желудка не мог заставить есть. Он вяло поскреб по глиняной тарелке, перемешивая серую массу. Такой же унылой массой теснились мысли в голове. Зачерпнул порцию, скривившись, отправил в рот, и тут же ощутил укол рыбьей косточки в нежную десну. Хотел выплюнуть, но поймал на себе испытующий взгляд матушки. Испуганно сглотнул, пропихивая косточку в глотку. В глазах поплыло от слез.

Матушка давно закончила есть и теперь пристально глядела прямо на него. Блики от свечных огоньков плясали на нитях из тысяч бусин, обнимающих ее шею, на древнем золотом амулете в центре ожерелья. Слабое пламя заставляло сиять во тьме массивные кольца, браслеты, украшения в пышном каскаде волос. Ярче них были только лазурные глаза на темной, почти что черной коже.

– Как ты провел день, мой мотылек? ― тихо произнесла она.

– Хорошо, ― прошептал в ответ Нкихут.

Матушка одарила его благосклонной улыбкой. Хотел бы он получить такую от девчонки с берегов реки.

После ужина матушка ушла ткать. Ремеслом был занят каждый ее вечер. Нкихут слушал, как звон браслетов сплетается с шепотом утка в привычную вечернюю песню. Наконец он решился. Побыстрее запихал в себя остывшую гадкую массу, отложил плоскую, грубо вытесанную ложку и отодвинул тарелку.

– Мама… Когда у меня будут друзья?

Мелодия утка оборвалась, на мгновение все звуки в доме провалились в тишину.

– Мой мотылек, у тебя ведь есть Йейя, ― отозвалась матушка. ― И с тобой всегда рядом еще один самый близкий друг. Ты же знаешь, что значишь для меня, жизнь моя.

– Знаю, ― вздохнул Нкихут. ― Но я про других, таких же, как я. Все деревенские дети играют друг с другом, только мне нельзя.

Снова стало тихо, воздух в хижине будто бы замер. Нкихут обернулся на матушку, но тут же опустил голову, не выдержав ее взгляда.

– Как ты?

Голос звучал ровно, но он чувствовал, как слова налились твердостью железа.

– В саванне нет больше такого, как ты. Как мы оба. Там только грязные варвары, что хуже зверей. Никто из них не ровня тебе.

– Я помню, но все же, ― не отступил Нкихут, ― Что если там есть кто-то, не похожий на прочих?

Скорбный вздох прервал его. Матушка, верно, расстроилась.

– Мой мотылек, разве ты забыл, о чем я говорила тебе?

– Нет, ― прошептал Нкихут.

Он успел пожалеть, что завел этот разговор. Весь сжался на своем месте, надеясь, что беседа сама угаснет, не успев разгореться во что-то ужасное. Даже Йейя притихла в углу, предчувствуя неладное. Но матушка уже поднялась, вернулась к столу. Один взмах руки, и Нкихут подчинился, покорно последовав за ней к дальней стене.

– Посмотри! ― ее голос возвысился, пронзив ночную тишину. ― Вот он, твой главный урок. В нем ответы на все вопросы!

Нкихут поднял взгляд на расшитое полотно. Он видел его много раз, но вышивка по-прежнему вызывала трепет внутри. Смуглые тела пробирались сквозь заросли, целили копья в проворных зверей, строили дома, готовили пищу и растили детей. Его предки хмурили волевые лица, и, казалось, укоризненно глядели на непочтительного потомка лазурными глазами.

– Мы жили здесь задолго до прихода тех дикарей, что сейчас живут в Нижней деревне, ― каждое слово матери падало камнем, умножая тяжесть на сердце. ― И задолго до того, как сюда заявились бесцветные люди. Посмотри, что эти невежды сделали с нами! Посмотри!

Он смотрел на безголовые тела в траве, окрашенной красным. На багровые реки и полыхающие огнем святыни. В глазах жгло, во рту горчило, но Нкихут не смел отвести взгляд.

Пальцы с силой впились в его плечо. Матушка рывком привлекла к себе, склонилась к самому уху.

– Неужели твое сердце радуют слезы самого близкого на земле человека? ― горячо прошептала она. ― Хочешь, чтобы моя душа болела? Ты за этим расстраиваешь меня?

– Нет, матушка, ― всхлипнув, отозвался Нкихут.

По щеке поползла мокрая дорожка.

– В этом мире, полном зла и предательств, только я есть у тебя, мой мотылек, ― продолжала мать. ― Для всех остальных мы чудовища, любой из них давно бы убил нас, если бы мог. Только я одна люблю тебя, и только мне небезразлично твое счастье. Ты мне веришь?

– Да, матушка…

– Хорошо, ― уже мягче сказала она. ― Не тревожь мое сердце больше, молю. Пообещай, что будешь держаться как можно дальше от деревни. За это мама сошьет тебе новую красивую одежду.

Как же хотелось крикнуть, что одежда не скрасит тоску одинаковых дней. Вместо нее лучше б не есть больше постылую рыбу. Нкихут не посмел перечить, рывком стер слезу и молча кивнул. Мать нежно прижалась к его щеке своей, а после оставила одного, вернувшись к утку и сизалевой нити.

Остаток вечера он перебирал дощечки ― древние, все исписанные словами. Матушка научила читать их. Говорила, что они очень важны, что скоро наступит время, когда они пригодятся. Адэнабу ― так она называла ту ночь и ждала ее прихода больше всего на свете. Нкихут знал слова наизусть, но для нее повторял их снова и снова, изо дня в день.

Позже, лежа на соломенном тюфяке и балансируя на грани сна, он думал совсем не о священной ночи. Рядом мерно сопела Йейя, кончик ее хвоста подрагивал, щекоча Нкихуту руку. Обычно это убаюкивало, но сегодня спать не давали мысли о деревенской девчонке с переливчатым сиянием.

Он не выдержал, снова пришел к тому камню. Вина так и грызла нутро, точно гиена лакомую кость. Матушка взяла с Нкихута обещание, что он не приблизится к деревне один. Если узнает его тайну, несдобровать ни ему, ни девчонке с ее другом-толстяком. Уж ему ли не знать, какова матушка в гневе. Но желание увидеть многоцветное сияние оказалось сильнее чувства вины.

Нкихут сразу заметил на берегу речки тонкий силуэт в ярком платье. В этот раз толстый мальчишка не сопровождал ее. Беспечная девчонка возилась в воде, не боясь крокодилов. Огромные чудища отдыхали поодаль, будто бы не чуя добычу. Наверное, уже успели плотно подкрепиться. Нкихут бесшумно подкрался к девчонке со спины.

– Привет.

Она обернулась. Радужное сияние на миг полыхнуло оранжевым, но испуг во взгляде быстро сменился яростью. Сияние знакомо зазмеилось малиновым.

– Чего тебе? ― огрызнулась девчонка.

– Сегодня ты одна, ― развел руками Нкихут. ― Теперь ты будешь играть со мной?

– Еще чего!

Он помолчал, обдумывая, что говорить дальше.

– А если… Если я убью того толстяка, и тебе будет не с кем играть, тогда станешь?

Девчонка вытаращилась на него, раскрыла рот, хватая душный полуденный воздух.

– Да кто ты вообще такой? ― наконец нашлась она.

– Я Нкихут, ― представился он, откинул на затылок шляпу и улыбнулся.

– Ого!

Девчонка вгляделась в его лицо, будто увидела там необычный цветок или жука. Так же пристально, как он вглядывался в ее сияние.

– Твои глаза необычного цвета, но ты совсем глупый. Откуда ты взялся? Никогда не видела тебя в деревне.

– Я не бываю в деревне, ― пожал плечами Нкихут. ― Мы с матушкой живем в хижине на холме.

– Вот оно что, ― понимающе протянула девчонка. ― Так вы та самая семейка чудовищ, которой пугают малышей? Я тебя совсем не таким представляла. Думала, у вас рога растут, по три руки и хвост длинный, как змея…

– С чего бы мне рога носить? ― насупился Нкихут.

– Так деревенские говорят. Правда, каждый свое. Что выходите только ночью, и крадете младенцев, чтобы пить их кровь и есть нежное мясо.

– Они врут! ― выпалил он.

– Поглядим еще, ― фыркнула девчонка. ― Хотя с виду ты и правда обычный. Кроме глаз совсем ничего особенного.

Нкихут вспомнил слова матери и снова надвинул шляпу на лоб.

– Это из-за них ты не будешь со мной играть? Потому что я другой?

Девчонка смерила его полным сомнения взглядом, но красный в ее сиянии потух. Теперь в нем растекалась спокойная синева.

– Я буду, но только если перестанешь вести себя, как дурак, ― произнесла она. ― И не вздумай трогать Чебу, понял меня?

Он смекнул, что речь о неуклюжем мальчишке и поспешил кивнуть. Цена дружбы с ней ― терпеть толстяка. Нкихут счел ее не такой уж высокой.

– Кстати, я Эхше, ― добавила девчонка. ― Раз уж ты здесь, помоги собрать лягушек.

Это был удивительный день. Нкихут не помнил, когда испытывал хоть что-то подобное. Его новая знакомая только и делала, что командовала, но исполнять ее желания отчего-то было приятно. Как и получать потом благодарность за то, что сделал, как велела.

В конце дня, когда они стояли у тропы, ведущей к деревне, и прощались, Эхше улыбнулась. Не глупому толстому мальчишке, а ему, Нкихуту! Жалко только, что время вместе пронеслось так быстро.

– Мы же встретимся опять? ― робко спросил он.

– Я буду на том же месте через два дня, ― хмыкнула девчонка. ― Встретимся, если захочешь. От тебя зависит.

Сегодня он едва не опоздал к ужину, зато съел рыбу быстрее матушки. Как и каждый вечер, она снова спросила о том, как он провел день. Получив ответ, села ткать новую историю их племени, а он, как обычно, взялся за таблички. Так прошел еще один вечер, похожий на другие, как две рыбины. С каждым одинаковым днем Нкихут все чаще задумывался, что его жизнь могла бы быть иной.

Ранним утром горластая птица разбудила его. Она всегда делала так: усаживалась на ветку старого дерева под окном и вопила, пока Нкихут не вставал и не прогонял ее. Он выглянул в окно и ощутил на коже свежий ветерок с речки. Это значит, что сегодня они с матушкой пойдут в лес.

После завтрака, прихватив корзину и серп, Нкихут поспешил за ней в гущу зарослей. Йейя устроилась на его плече и без умолку стрекотала что-то на своем обезьяньем наречии. Они долго бродили среди опутанных лианами деревьев, выискивая нужные травы и коренья. Такие дни Нкихут любил. Лес всегда полон скрытой жизни, и матушка, по обыкновению, рассказывала о нем много интересного. Об огромных пахучих цветах, птицах в ветвях, и гадах, что прячутся в траве.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.