# Lola, Ada, Lis

Эл. Яскелайнен

Туманный провинциальный город в недалеком прошлом.

В городе идут дожди, широкая темная река движет свои холодные воды.

В нем живет Лола – богемная тусовщица. Живет одним днем. Однажды, сумрак в городе становится чем-то большим, силой, которая проникает в жизнь его обитателей. Лолите предстоит встретиться лицом к лицу с неведомым злом.

Встретиться со своим прошлым и неясным будущим.

## Часть первая. Лола/2002

### Экспозиция

Я вижу особые сны – это мосты в запределье, возвращаюсь оттуда в липком поту. Мне хватает и бодрствования, чтоб устать. Но выбор невелик, ибо бессонница мне не друг.

Шесть часов путешествий в неизвестном направлении. Позволяю темноте втащить себя внутрь.

Пауза, цветом черная, длится, как целая нота, – паммм! Я засыпаю и вот просыпаюсь. Сегодня мне 21 год.

Поздравляю себя с днем, когда я потеряла возможность уютно сидеть в маминой утробе, выбралась как раз на лотерею, где выигрыш для всех – забвение, просто в разных обертках.

(Не желаете ли быструю и без мучений смерть, или вас заинтересуют особые предложения? Только сегодня – смерть от неведомых инопланетных паразитов в яичниках! Спешите жить!)

С днем рождения, Лола – Лолита. Не знаю, чем думала мать, называя меня именем похотливой нимфетки, подозреваемый подстрекатель филфак неподсуден за истечением срока давности. С молчаливого одобрения отца.

Утро, и надо вставать.

Ноги Лолы двигались под одеялом, вздымая белые облачные волны. Я выпростала их, они вытянулись вперед, как полотно с односторонним движением, шевелили пальцами, там, вдалеке. Из всех 178 сантиметров изрядную долю занимали бледнокожие тонкие ноги с узкими лодыжками. Настоящая Лола была сугубо внутренней вещью, ездившей в этом теле на тусовках, модных показах, в магазинах, такси и автобусах. Эта самая внутренняя Лола позволяла телу пить, есть, дышать и всякое-разное прочее. Но от этого они не становились ближе друг другу.

Ноги медленно сползли вниз, на пол.

Так вот, я лежала, воображая себя поверженной богиней, чей срок жить без забот истек, смотрела на стену слева: там висели Burzum, Sepultura вперемежку с SUM 41 и Земфирой и ободранным плакатом с Шивой. Удалось нащупать скрипучую педаль воли и вдавить ее – села на кровати, ощущая мокрую на плечах футболку с облезлым принтом Варга Викенерса. Брр – дует.

Теплая аура сна отступала, впуская холодное дыхание осени. Она, сложив губы трубочкой поддувала в провинциальное щелястое окно.

Осенью все стремится вниз: листья, капли, и я тоже – растекаюсь, меняю агрегатное состояние. Футболка черным комком улетает в угол. Прошлепать босыми ногами по холодному и прилипчивому линолеуму – минное поле мороза.

### Глава 1. Осенние тени и сны

Ноябрьский холод, закравшийся в хрущевку, собрался в ванной, покалывая тело. В облезлом зеркале я видела себя – худую и высокую, пухлые губы и немигающие, такие же глаза: большие, как два семени миндаля, переросшего, с серо-стальными пятнами зрачков. Люди говорят – красивая, мне же так не казалось.

Я видела абсолютно чужое существо; там, за полотном стекла, это не я. На модельных снимках было вообще нечто с наркотически-матовыми глазами и развратными губами. Настоящая Я старалась их поджимать, осознавая реальную связь между мною и «этим», но не принимая ее. Поджать губы, спрятав розовую плоть от глаз. Особенно – от своих.

Все мысли смываются душем, ненадолго, но легко. Главное – избегать зеркал. Или не смотреть в них дольше чем пару минут. Благо, что старенькое зеркало в ванной сразу запотевает.

Мелкая Лолитка – в детстве все было весело, дорога не уползала вдаль серой змеей, а бежала, подпрыгивая вместе со мной. Я тогда мечтала стать Эсмеральдой, как танцовщица из пузатого черно-белого телеящика с хрустким переключателем, там крутили мультфильм, что приковывал меня, замирало надкушенное яблоко. Но я – большая Лола, за окном плакучие ивы и первое ноября 2002 года. Вынырнув из воспоминаний и горячего душа, я покрылась гусиной кожей. Гуси-гуси?! Га-га-га! Есть хотите? Да-да-да. И Лолочка не прочь.

Отхлебнула кофе – когда я успела его заварить? Хорошо, что давно миновал сентябрь – как только солнце начинает утаивать свет, во мне скапливается темнота. Потом – привыкаю, и мы с ней помаленьку живем.

Дом с утра обливался холодным дождем. Капли бежали вниз, падая с серого карниза. Одна капля счастливо избегала товарок, фатально стремящихся упасть, с минуту, потом и ее унесло. Так же и я, пока держусь.

Хотелось писать – но идти лень, хрустели крекеры, я включала свои механизмы. Кап-кап. Благоразумно взятый накануне «академ» развязал мне руки для безделья и осеннего меланхолического разгула.

Честно, я не собиралась становиться кем-то, я предпочитала быть никем, ну или почти никем. Мой покойный отец и находящаяся за океаном мать не мешали мне декадентски душевно «тлеть» – не люблю слово «разлагаться». И словцо такое, вроде скорее про горение, чем про гниение.

Пора. Распахнула дверцу холодильника, с пьяных глаз расписанного пентаклями, астрологическими символами и выдуманными заклятиями. Завтрак отставной модели-неудачницы: кофе, один крекер, пиво. Есть у моего тела такая способность – пить пивчанский и не расползаться вширь, да и в целом трескать могу что угодно, хоть в этом тело и Я дружны.

На сером, исполосованном жертвоприношениями хлеба столе пальцы левой руки сжимают бутылку, содержимое ее плещется у меня в желудке, заскальзывает, щиплет. Пальцы правой бегают кругами, раздавая пинки лежащему на столе зубастому ножу и старенькой открывалке. Левая рука – женщина, она ласково приняла в себя туловище бутылки, ногти целы, пара колец: одно простое, с незатейливой вязью, второе – с крапинкой бриллианта. Правая рука до локтя покрыта сетью татуировок в виде пентаклей, крестов, она отчасти – мужчина, украшенная парой шрамов и помогающая иногда коротать мне холодные осенние вечера. Пока что она – мой парень. Нет, я не страдаю от одиночества, будьте уверены. Алкоголичка ли я? Очень вероятно. Всегда успею бросить, если захочу, ага.

Время шло, я крутила в голове события, картинки, всякую взбитую мозговую муть, сначала сама, потом они вертелись, как карусель, мне оставалось лишь смотреть. Первую бутылку сменил холодный портер – у меня дэрэ, я угощаю. Прилично наугощавшись, побрела в туалет, размотав на ходу огромное полотенце, хорошо иметь короткие волосы, думалось мне. Холодный стульчак, хорошо иметь короткую прическу, вчера был ливень, я бродила по кладбищу на горе, хорошо иметь короткую прическу (еще раз), а стульчак уж нагрет. Тут пришла икота – карусель мыслей заклинила и встала.

Из открытой двери туалета виднелась вешалка, где зазывно висел адидасовский худи. Натягивая на ходу белье, я прыгала на одной ноге, футболка окрасила серым мир на момент, кнопку ткнула, и комп зажужжал задохшимися кулерами, противно зашипел модем. В мейлбоксе значились письма от мамы, от Леры и пары знакомых тусовщиков-неформалов, плюс куча спама.


Mail from: Лера

(как всегда, тьма касплока)

ПРИВЕТ:) С ДНЕМ РОЖДЕНЬЯ ПЬЯНЬ) ЧИОРТ ТЕБЕ Ж ДВАДСАТЬ АДИН УЖЭ.АШАЛЕТЬ СТАРУШКА, Я ТЕБЯ ЛАФФКЕ ОЧЕНЬ. ДУШЕВНО ПОСИДИМ, ПРИХОДИ. БРОСЬ СВОЮ ПРИВЫЩКУ НЕ ОТМЕЧАТЬ ДЭРЭ. ХВАТАЙ СВОИ БУЛКИ

ДУЙ КО МНЕ БУДУ ЖДАТЬ;)


Mail from: Мomma

Лолочка, доченька, у меня все хорошо, Дейв передает тебе привет, как ты там? Учишься хорошо? Я прислала тебе денег, проверь свой счет… (та-а-а-ак, дальше я не читаю)


Mail from: Бурзумчик

Превед, медведка))))))))))) Люто, тащемта, поздравляю тебя с днем сцотонинского рождения. Желаю счастья в личной жизни и больше водки, трэша и металлического угара. Как обещал – привожу «Распад металла» на днях, жди. Там и увидимся, красотка)))))


Улыбка есть, я при бабках, сыта, пьяна, и нос скоро будет в порошке, неделька обещала стать веселой.

Потушила компьютер.

Зашуршала косметичкой возле зеркала.


Лязгнула дверь.


Дождь барабанил по зонту, серые прохожие мне казались морлоками, смотрела сквозь них, а они сквозь меня. Кривая дорога сбегала вниз к ободранной остановке, где жались несколько работящих утренних горемык. Автобус не спешил, я втягивала носом запах табака, отсырелого, им пахла вся бетонная туша остановки, казалось – сковырни краску, и там будут бурые и желтоватые волокна вонючего папиросного табачины. У меня была особая магия, я смотрела на дорогу сквозь щель между плитами, и через пару мгновений из поворота обязательно появлялся автобус.


В этот раз прошло 58 секунд и желтый, грязный, как цыпленок-монстр, «Икарус» выполз из-за поворота. В салоне пахло бензином. Каг ф газенвагене (от Лерки подцепила). Передо мною сидела девица с помятым, словно оберточная бумага, лицом. Я заставила ее отвести глаза, видимо, запах пива и ровная матовая кожа не вязались у нее в головенке. В такие моменты мне приходилось себе нравиться – за окном проплывал N-ск, мой неродной-родной город: вереницы елей, двухэтажки, потом пара индустриальных трубастых груд, хрущевки и белесые новостройки на горизонте, люди входили и выходили, девица оставалась, смущенно и неприязненно вперив свое оберточное лицо в пол, потом делая вид, что спит. Мое терпение иссякло, когда салон наполнили галдящие студенты; я протолкалась к выходу, раскрошив часть туши с глаза об джинсовку какого-то верзилы. Слишком высокая концентрация человеков. Если б апостол Петр жил бы сейчас, то ловить человеков в автобусе стало бы простейшим делом. Никуда не денутся. Ну а до хлебов и вина я скоро доберусь.


До дома Леры шлепала одна, по безлюдной улице, искренне кайфуя от пустоты.


В квартире с раннего утра все шевелилось, дымило и выпивало. Дверь была не заперта, я перешагнула через спящего парня в прихожей, задела головой висюльки в индийском стиле, блим-блим – возникла хозяйка, окутанная клубами сладкого дыма. Она умела красиво жить – магически появлялась деньги, связи и удача. Где-то на невидимых весах мне этого отмерили куда меньше.

Мы познакомились на дикой вечеринке, мы – герлы модельного агентства из Dark Stars – тусовались для мебели, кто-то беззастенчиво пристраивал себя, кто-то, как я, молча страдал, тихо мечтая о новых контрактах, и стремился наугощаться поскорей. Порядком набуханные гости совсем распустились, кто-то из девчонок хихикал на чьих-то долларовых коленях, голубые поп-звезды высматривали таких же голубых денежных мешков. Ко мне, расположившейся подле батареи шампанского вина, подсел явно обдолбанный иностранец, лопоча что-то на французском. Я смотрела неподвижным взглядом сквозь него. «Вelle…», – восхищенно произнес француз и, оглядываясь, рассыпая воздушные поцелуи, удалился, возможно, за порцией какого-то веселого вещества для меня. К черту его. Настроения нет.

Поскорей покинула дом, в глазах же – будто песка насыпало, а виски стиснуло невидимыми обручами.

Лера сидела на ступеньках виллы, прикладываясь к бутылке шампанского. Она была в струящемся черном платье, со смуглым восточным лицом и копной густых темных волос, «смоки айз» и золотистые блестки на скулах только усиливали ее колорит. Я выглядела ее антиподом, белокожая, в узком, серебристо-чешуйчатом платье-перчатке и волосами, что светились белым в свете фонаря. Не сговариваясь, мы встали и исчезли в ночи, опустошая бутыль. Моя спутница без умолку трепалась и вальсировала, слегка покачиваясь, подметая с земли длинным платьем хвою, я молча улыбалась нежданному освобождению и хмыкала в ответ. Она умудрилась перечислить всех своих ухажеров, рассказать про родню в Абхазии и перейти к вопросам:

– Ты сама-то откуда, принцесса?

– Урал.

– А-а-а, я-я-я-ясно, хорошо хоть шлюхой не стала.

– Ах тыж нерусь! А-а-ай!!!

Черная копна волос извернулась, и Лера сомкнула зубы на моем предплечье. Я, гогоча, схватила ее под колено и повалила наземь – папина школа. Крепко удерживала, а она делала вид, что норовит вцепиться в лицо. В притворной ярости, хихикая и матерясь, мы возились еще минуту. Сзади послышались шаги, я отпрянула, как кошка.

«Девчонки, с вами все…»

«В порядке», – закончила за него я. Он курил во тьме и протянул нам руки, осыпаясь желтой хвоей, мы поднялись, Лера уже состроила ему глазки. Я просипела внезапно просевшим голосом: «До Москоу далеко?»

«Километра три до окраины…» – таким же спертым голосом ответил парень, подпрыгнул яркий глазок сигареты, он отсалютовал, полоснул взглядом ледышки на моей радужке и зашагал прочь.

Сумеречный взгляд. Чего книжку эту вспомнила? Лерка таращилась на задницу незнакомца и хихикала.

Странный тип. Мы двинулись, освещаемые луной, я оглянулась – его след давно уже растворился в темноте.


Нынешняя Лера сделала реверанс, одетая в оранжевый сари, а потом бросилась мне на шею, в большой комнате изобильно клубились дымы гашиша и кальяна.


Теперь мы обе в Nске. Какими такими судьбами?


Я даже въезжать не стану.

Шумная компания непросыхающих тусовщиков пропела мне нестройную осанну и свалила у ног подарки – сразу принялась вновь воскуривать «легочные фимиамы».

Я уселась на украшенные кисточками подушки подле статуи Ганеша, в одной руке у меня бутылка немецкого пива, в другой – горсть разноцветных таблеток из подаренной индийской шкатулки инкрустированной яшмой.

Я-я! Дас ист фантастиш, бхай-бхай!


Полдник модели в отставке. В ушах таяли звуки дримхауса и индийских ситар, болтовня Лерки и гул сонма человеков вокруг. Продолговатую кодеиновую таблетку я оставила для апостола Петра, ему и тут будет легко. А после такой ловли – расслабон.

Синяя круглая таблетка проглочена, и я снова погрузилась в воспоминания.

Мысли настойчиво возвращали меня в те дни.

Или то был трип-иллюзия?

Под нашими с Лерой ногами шуршит хвоя, я уже несу туфли в руках, в воздухе пахнет лесной ночью, обалденно, черт возьми!

– Слушай, вокруг тебя мужики хороводы водят, а ты как ледышка. Прям королева-девственница. Парень есть?

– Есть. Был. Может, снова сойдемся… Далеко он щас.

Она еще долго сыпала вопросами, на что я, чуток подумав, – безбожно наврала с три короба.

Утром, добравшись до своей комнатушки в замкадье, я сгребла все брендовые платья, шкатулки с цацками – залезла в тертые джинсы и гриндера, серый капюшон. Скупщица, посверкивая золотым зубом, охотно отсчитывала монеты за мое барахло. Забрав в агентстве зарплату, я вышла, провожаемая огромным знаком вопроса в глазах секретарши и бухгалтера, с чувством полного и окончательного невозвращения. Секретарша встрепенулась и, догнав, всучила мне конверт с вензелями. А сама осталась, с видом разочарованной собачонки, которая мечтала стащить кус – распороть бумажное брюхо самой, но упустила момент или струсила.

Наутро меня как будто отделило тонким ломтем от столичного куска, равнодушие и тошнота, они почти выплескивались, заставляя спешить скорей на Курский.

Только когда поезд тронулся с вокзала, через занавес отвращения пробилась мысль о вчерашней спасительнице, но тут же угасла, убаюканная ритмом колес. Еще увидимся.

В том странном конверте оказалось любовное послание на французском, аж тысяча баксов и пара билетов в Большой. «Бля бель», – произнесла я и пустила французовы лямуры и билеты на вольные ветры, за окно. Нихрена ж не понятно.

Серая и красная таблетки, от них стены комнаты отступали, пятились, коридоры завивались причудливым лабиринтом, я плутала в поисках сортира, на запястье мелодии вытренькивал подарок-браслет из Индии; вот, дойдя по плаката с шамбалой – я неизменно терялась, в итоге стащила джинсы и трусы – справила малую нужду в раковину на кухне.


Кухня немилосердно вертолетила, но блевать мой закаленный в тусовках желудок не желал. Иногда он показывает характер. Журча, я наблюдала за персидской пушистой кошкой, она же скептически следила за мной, понимая, что ее личное право делать свои дела в неположенных местах нарушено. Обратный путь был легче. Главное – не смотреть на плакат. Гости при виде меня восторженно завопили, не сразу врубилась, что вернулась без штанов, в одних трусах. Пофиг – пляшем.

Ночь на кухне, я осушаю пару кружек воды, вокруг – полумрак.

Клюнула носом, раз, другой, и вдруг будто погрузилась в водицу, затхлую и теплую. «Вода» заглушала все вовне и внутри. Потом я увидела это – сумрак в коридоре начал наливаться глянцевой чернотой, образуя согбенную фигуру. Мои глаза наполнились пугливыми слезами, а голову разрывал тот самый звук-голос из далекого прошлого, резонирующий, заставляющий все мое существо напитаться полузабытым ужасом.

Я закричала, но теплая, тухлая вода задавила мой крик. Темнота стала абсолютной. Твердый пол ударил в висок. Жаль, что так слабо.

Пробуждение немилосердно возвращало мне сознание. Я мыслю, а следовательно, я страдаю. Комната была пуста, опорожнившись на улицу людьми и дымом гашиша из форточек, бледный осенний свет проникал сквозь шторы. Остывший кальян, прожженный ковер – следы вчерашней вечеринки, слабо я пошарила возле кровати – попался холодный металл пивной банки – по полу гуляли сквозняки. Надпись маркером: «ВЫПЕЙ МЕНЯ!».

Ниже еще: «Напиток для новорожденных, крепость 666 градусов», я щелкнула ключом. Можно жить. Висок чуток побаливал – спасибо детству, проведенному на гаражах в компании мальчишек, неуважение к девичьему нытью прилипло ко мне навсегда – небольшая ссадина на виске теперь сущий пустяк. Не убилась, и ладно.

Бэдтрип вышел на славу.

Воспоминания – вот что делает утро невыносимым, но нужно им предаться, эксгумировать, отряхнуть комья мысленной земли и червей. Таков ритуал. Личинки забвения, они грызут воспоминания, пока мы не видим. Бац(!), и черви выгрызают лицо некогда близкого человека. И на тебя уже взирает мутная пустота, где мое больное воображение запросто рисует оголенный череп. Да и было ли оно, это лицо? Иногда пошарив в памяти, выхватываю прошлое, а это теперь лишь горсть прожорливых, склизко шевелящихся личинок.

Они расторопны и вечно голодны. Встав, подхожу к зеркалу, чтобы вспомнить, что у меня с лицом, ибо внутри, в памяти и мыслях, только черви копошатся в моих чисто выеденных глазницах. Лицо в порядке, почти не видно похмелья. Посыпавшаяся тушь даже придает шарма. Не всегда надо избегать зеркал, выходит.

Черви эти боятся света, детские дворы N-ска слишком светлы, чтоб нежные покровы психочервяка могли там существовать. Даже сбитые колени, крапивные ожоги, остро-соленые детские слезы исцелены в одно мгновение, я радуюсь, засыпая и просыпаясь. Мама красива как богиня, когда она расчесывает свои длинные темные волосы, я зачарованно замираю. Отец, он как титан, поднимает меня на руках в небеса, подъем этот длится вечность, и мое маленькое тельце испытывает восторг полета, я счастлива. Они даже ссорятся не как все. Дальше опять темные пятна и шевеление в омутах. Омуты эти ведут туда, откуда приходит склизкая Тень. Вчера я оступилась, теперь надо убедиться, утихла ли темнота, потревоженная вчерашней ночью? Будет ли меня опять так таращить?

Драматизирую ли я, нагоняю жути? Возможно.

Осень и полумрак, мне 13, в школе дела идут ни шатко ни валко, я с трудом веду себя по коридору – в комнате на меня смотрят скорбные глаза родственников, их забытые лица уже покрыты шевелящейся червивой массой. Мать вдруг срывается с места и обнимает меня, она плачет, я как будто испытываю дежавю, будто я уже оплакала, уже получила удар, я знаю, что мой отец погиб, и на душе у меня засуха. Она говорит мне эту фразу, я отстраняюсь и иду в свою комнату, там темно и тихо. Идут часы – накрапывает дождь. Теряю счет времени, но четко знаю – нельзя спать. Спать нельзя. Что-то ждет меня на той стороне. Будто внутренний сухой вакуум втягивает какую-то плохую воду. Затекают ноги, и кровь становится вязкой. Я клюю носом, погружаюсь в сон.

Машина неуютно гудит, за окном пролетают мокрые лапы елей, мы взбираемся на пригорки и спускаемся, царапая дном грунт дороги.

За рулем высокий мужчина, но как я ни стараюсь рассмотреть его лицо – вижу лишь затылок, короткий ершик жестких волос. Рядом со мной сидит толстая тетка с огромными бусами, они побрякивают на кочках, она улыбается одними губами, прячу глаза, чтоб не видеть этой головы-затылка и фальшивой улыбки.

Куда мы едем?

Как куда, милочка. Выбирать тебе место на кладбище, конечно.

…

Вот мы и приехали, самое лучшее. От сердца отрываю, милочка.

Похолодев, смотрю на свои ноги, но все равно вижу чертову улыбку тетки и затылок водителя, распахивающего передо мной дверь, лица у него нет вовсе.

Вот свежезарытая могила, пахнет осенью, землей, с могильной плиты смотрит отец, маленькая, черно-белая фотография. Задыхаюсь от прилива теплой воды, наполняющей пространство вокруг, я тону. Шум дождя затихает, отступая перед невыносимым резонирующим звуком, он исходит из могилы.

Там вспухает, разбрасывая комья земли, черный огромный пузырь, постепенно он обретает форму, стекая по плечам горбатого и длиннорукого существа с толстым животом, лоснящегося, как нефть. Я пытаюсь закричать и чувствую, как вода наполняет мои легкие. Тварь распахивает рот и тянет ко мне свою руку, секунду я вижу его разверстую пасть, где перекатываются мокрые комочки земли. Бездонное что-то внутри. Потом силы оставляют меня.

С трудом вынырнула из воспоминаний – бестолково покрутилась по комнате, сбивая оставленные бутылки. Гардероб, большущий и без ангелов с огненными мечами, охраняющих створки. Мгновенное оживление. Платяной шкаф Леры щедро распахнул для меня свои двери – я поплыла, погрузилась в море платьев, дебри шубок и пальто, сбоку выстилались два газона туфель в коробках. Вдруг что-то шелковистое обрушилось на меня, завесив глаза. Вывалилась из шкафа – стянула с головы вещицу, сверху на меня напало-упало текучее черное платье, сейчас же оно невинно лежало на полу. НАДЕНЬ МЕНЯ.

Лейбл гласил: Shadowork, изделие неизвестного портного льнуло к рукам, матовая поверхность приковывала взгляд, я чувствовала себя маленькой Лолочкой, забравшейся в запретный сад маминого шкафа, в Эдем.

С днем рождения меня. Платье покорно повисло на спинке стула, сграбастав косметичку – заспешила в ванную, оно не должно долго ждать.

На огромном зеркале в ванной отпечатались свеженакрашенные губы и надпись: «Лерчик, я ушла гулять в твоих шмотках:)».

Освеженная и окрыленная таинственным платьем, я облачилась в его льстивый материал и красные туфельки Prada, они непривычно скромно признали превосходство платья и вот уже зацокали по щербатому асфальту улицы, а короткий жакет, тоже черный, ничуть не мешал мне в кои-то веки с улыбкой дефилировать по немноголюдным утренним улицам, не ощущая кусачего ветра. Пора навестить кое-кого, пока есть желание.


На улице меня кольнула мысль. Черт побери! Опять оно возвращается – события школьных лет стали каким то фильмом в моей голове. Затертой VHS пленкой. Мистическое кино про юную меня? Отогнать пока эти мысли подальше….

### Глава 2. Субмарина и механизмы

Бзззынь. Бззззыыынь. Дверь устало распахнулась, и на меня уставились пустые, подернутые недавними сновидениями глаза Нины – невысокой и невзрачной сокурсницы, от нее ушел муж, все 160 сантиметров роста, круглое лицо с припухшими глазами выражали тоску, она как бы скрипела вместе с дверью, впуская меня внутрь. Я потушила улыбку и сунула ей под нос бутылку шампанского, купленного по дороге. Она понюхала и приложилась, побрела в комнату, совершенно не заботясь о моем присутствии. Всюду пахло серым дымом депрессии. Я вышла и вскоре вернулась с парой бутылок мартини.


Нина начитана и умна, цитировала мне Гете на языке оригинала, я же не осилила в универе и перевода, ибо была увлечена тогда блуднями Генри Чинаски и прочими Хантерами Томпсонами.

Нина знала наизусть массу треклятых немецких романтиков и могла часами до хрипоты спорить со мною на темы литературы, курить марихуану и снабжать меня шпаргалками на лингвистических экзаменах, где я, каждую ночь залипавшая в телек с World Fashion, готова была от отчаянья изложить хоть всю историю французских домов моды, но не решить простейший практикум. В общем, мы были такими противоположностями с массой родственных крючочков, что вечно цеплялись, стоит нам только сблизиться, и легко отпускали, если мы отдалялись друг от друга. Такой вот парадокс.

Нина в цветастом халатике пила из горла и постепенно веселела, рыжие кудри до плеч вновь запрыгали в такт болтовне и шутейным спорам. Мы планомерно надирались, пели песни с балкона, время текло как вода, убыстряясь к вечеру. Утешать ее или выспрашивать, ковыряясь в свежих ранах, я не торопилась. Они должны подсохнуть.

Нина вдруг замерла и уставилась в одну несуществующую точку. Внизу, рядом с балконом, на щербатой дороге мокли сбившиеся гуртом автомобили, почти опустевшая бутылка вдруг выскользнула из ее оцепеневшей руки и рухнула на тротуар. «Совсем охренели, етить твою мать!» – донеслось снизу. Я отвела Нину в комнату, она плыла, двигаясь, как в невесомости, – затаившаяся под натиском мартини тоска вдруг нахлынула, обрывая все крючки и контакты. Нина-тонущая-субмарина, абсолютно изолированная и одновременно залитая уже холодной океанской водой. Она свернулась на кровати в калачик, будто раненная в живот, и через несколько минут засопела.

Я сонно прошлепала босыми ногами на кухню, опустошив там стакан теплой воды и тарелку с фруктами. На темном окне едва возилась поздняя осенняя муха, муху тоже клонило в сон.


Утром я приготовила завтрак, безошибочно нашла приготовленную хозяйкой отраву – горку феназепама в стаканчике, на холодильнике – и высыпала ее в унитаз, не без сожаления. Пару штук проглотила сама.

Марафет навела-с.

Все, пора – каблуки опять запели бодрую песню в пустом подъезде. Когда расхлебываешь чужое несчастье, срываешь чьи-то суициды – на душе легчает, видимо, я, как истинная нечисть, питаюсь чужим горем, но по наивности этого не понимаю.

Настроение ползло вверх, деньги из банкомата – в руки, и даже тень ощущения – осознание того, что с Нинкой это может быть последняя встреча, – не печалила меня. Давно привыкнув к своей плотной и легкой тоске и уверенной апатии, я не желала и краем глаза заглядывать в те унылые темные глубины, куда сейчас влекло мою несчастную подругу. Как неудачливый спасатель – отделалась от утопающего и уходила. Заминка могла и для меня стать фатальной. Может быть, большинство людей вокруг, упершись в свои повседневные дела, не замечали шевеления механизмов жизни. Я же видела тень, отбрасываемую невидимым колесом или молотом обстоятельств, что скрипели внутри необъяснимой, огромной жизненной машины. Возможно, и Бога, непостижимого и гигантского, как человек для крохотного жука. Она (или Он) просто работает, приводимая (-ый) в действие непонятными силами и запуская пружины «неслучайностей», которые простые жучки-человечки не в силах познать. А если и чуточку увидеть, как там все устроено, то ужас от этого будет мучить и гнать всю жизнь, как по-своему гонит и меня. Я вижу лишь тень и ускользаю. Смешно, но я покинула Москву за день до того, как псих с ножом устроил на презентации резню, где отправил одну модель к праотцам, а Лере изобразил живописный шрам на спине – прощай, открытые платья. Да и нервы уже не те.

Латиняне не зря пили вино и признавали первенство Фатума в человековой жизни. Вино Лола тоже одобряла, оно помогало мне уматывать от чертова Фатума со всех ног, но я держала ухо востро, даже когда надиралась – не скрипит ли где гигантское колесо? Вроде как что-то слышу…

Вдруг захотелось снова затаиться дома.

Прислушаться и вырубить телефоны.

Инкапсулироваться.

Сделано.

Надежно.

Тогда, после смерти отца, мама ходила словно в маске, навсегда скрывшей ее прежнее лицо. Глядя на нее, бледную, молчаливую, прихлебывающую вино каждый вечер, я начала бояться. Старалась не смотреть в эти мутные, заполненные дымом внутреннего пожара глаза.

Мать спала в кресле, рядом в тусклых вечерних лучах солнца стояла одна полупустая бутылка вина, вторая валялась на полу, прозрачная, без содержимого. Я крадучись подняла ту, в которой темнело вино, и осушила, проливая сладковатую жидкость на шею, грудь, и скользнула в свою комнату, на кровать. Дверь призрачно скривилась набок, нехотя пропуская полегчавшее и игриво-непослушное тело. Там, в кресле, лицо мамы, погруженной в пьяный сон, было безмятежным, и мои губы и глаза тоже опустошенно улыбались, глядя в потолок. Мне было 14, и я была впервые слегка пьяна.

Вернусь назад, в настоящее.


На исходе третий день моей добровольной изоляции, когда устала глотать книгу за книгой, смотреть в окно на мотающиеся от ветра ветви деревьев – я, профессиональная убийца времени, забеспокоилась. В душе забулькала серая эктоплазма тревоги.

На выход. Я освежилась, прошлась по волосам плойкой, подкрасила губы и глаза – привычно мимикрируя под приличную деву. Усилился ветер, он заставлял ветку неистово наяривать, ударяет в окно кухни, точно торопит.

«Иду, иду уже…» – бормотала я, втискиваясь в узкие джинсы и подбитую мехом косуху.

Такси прикатило меня к дому Леры, молчаливый водитель, пыхтя странной индийской (почему я так решила?) сигаретой, без слова отчалил. Хозяйка сидела на скамейке возле дома, напряженными, алыми-напомаженными губами сжимая свое курево. Моя бледно-розовым покрытая улыбка расслабила нервное кольцо ее рта. Мы обнялись.

– Привет, принцесса! Слуу-ушай, чо тут было прям щас, меня преследовал мужик странный, ну маньяк какой-то, мерзкий, рожа – фу! Едва успокоилась.

– Да ты что, ну и где он, твой насильник? (полуулыбка)

– Ну хер его знает ли, может, вон в тех кустах. Мать ети. Лола…

Она вновь затянулась, в лицо мне летел возбужденный дым и маячил огонек у виска.

Мысль, жгучая и любопытная, запрыгала и подлила кипятка в тревогу у меня внутри. Она сделалась обжигающе приятной, как волнение перед днем рождения в 10 лет. Я пустила в ход свое обаяние – вот мы уже под ручку бесстрашно вошли в арку, ведущую к Дворцу железнодорожника, там, где-то на длинных пустынных дорожках, скрывался ее преследователь. В кармане косухи совершенно случайно завалялся пуш-даггер, «кинжал блудницы», его можно было зажать в кулаке и внезапно уколоть торчащим между пальцев коротким лезвием, забытый подарок одержимого паранойей Бурзума. Но, так или иначе, он не давал страху, что пока лишь приятно щекотал, распространиться по проводам нервов.

Мы шли, ветер крутил ее подол, играл ремешками косухи, щипался, то подталкивал в спину, то бил в лицо. Лера, повеселев, курила, лихо свалив дымную палочку набок.

Мне же хотелось хотя бы увидеть краем глаза психопата, ощутить тот липкий эктоплазматический след черной хаотической слизи, что выделяет умирающая, распадающаяся душа. Отчего мне это так интересно?

Автобусная остановка, стая людей на ветру, хлопает боками синяя торговая палатка. Я озираюсь. Люди отделились от остановки и скрылись в недрах автобуса, за корками стекол их было не различить.

Остался невысокий плотный мужичок, я, как на фотоувеличении, видела его невыразительный жучиный глаз, восковую лысину и жесткую щетку усов. Лера закашлялась, развернулась к нему спиной и умоляюще зашипела: «Вот он, мать, давай отсюда, я как на измене че-то, нуууу… Бляяя… давай-давай-давай».

Мои глаза следили за мужиком. Продавщица не высовывала носа из палатки, бродячая собака шаркала о бок ногой, ткань звучно хлопнула на ветру. Пес, глянув на нас, равнодушно зевнул. Через секунду голова усатого дернулась, как будто сработал неведомый механизм, шея вертанулась влево, башка будто стремилась в иную сторону, но, влекомая шеей, нелепо отрикошетила назад и вверх. Он издал утробный булькающий звук и стал поворачиваться, точно сломанная механическая кукла. Кракс(!) и лед на моих глазах, служивший духовным щитом, треснул, я снова ощутила вместо холодного ветра – привкус теплой, тухлой водицы.

Другим зрением я видела, как в жучиных его глазах колыхнулась черная жижа, нефть, эктоплазма, чертова дрянь. Изо рта его она будто изливалась, разбавленная слюной. Галлюцинации наяву? Чертовы колеса…

Я рванула подругу за рукав, и мы пошли очень быстрым шагом, в голове все кипело, меня душил страх. Нельзя бежать, понимала и стискивала локоть тихо паникующей, рвущейся бежать подруги. Под белесой пеленой не видела ее взволнованного лица. Побежим – сразу настигнет. Такая у него игра.

Он не догонял нас, просто преследовал, останавливаясь, чтоб булькнуть и дергануть головой. Снова ощутить себя получилось только после того, как мы вошли под арку и над нами со стуком понесся поезд. Да-а-а, Лола чуть потеряла управление.

Рев и грохот товарняка остановил его, через плечо я видела, как квадратная фигура замерла, не входя в сумрак арки. Он резко заломил голову и глядел на несущуюся вереницу вагонов. Как будто дальше ему было никак нельзя.

Стремглав кинувшись в недра нетерпеливого автобуса, мы загнанно дышали, прижавшись друг к дружке, скрипучие двери закрылись, заворчал мотор. Лера не курила в салоне, но тискала зубами фильтр. Перекушенная сигарета упала на пол.

### Глава 3. Вкусите плоть мою

День последующий. Я проснулась с мурашками, они со вчерашнего дня вольготно путешествовали по мне, внезапно выныривая под кожей. Как кокаиновые клопы. Едва их вытравила, теперь вот эти новые насекомые ко мне привязались.

Смахнула следы вчерашней туши с подушки, щелкнула теликом. Удушливая вялость, приходящая после напрягов, подкосила напрочь, усыпила меня. Валерия вчера упорхнула к своему новому кавалеру, заливать испуг. Косноязычная дикторша вскользь прошлась по новости: «Местная жительница подверглась нападению неизвестного мужчины… Множественные укусы, подозреваемый скрылся, пострадавшая госпитализирована…»

Мыслительная машина зажужжала, без моего ведома выплетая неприятный узор: усатый преследователь, погоня, искусана какая-то деваха… Р-р-раз! Стая мурашек вновь метнулась по спине, высасывая тепло. Загудела голова, погружая меня в транс, когда все внешние звуки тонут, глохнут, мысли вьются сами собой причудливой нитью, а глаза видят то, чего не следует видеть. Иногда со мной такое бывает.

Бурлящие чернотой разверстые рты, спастические судороги шей, волна пробегает по лицам, изъязвленным, из укушенных ран сочится черная жижа, ползут вьюнками полупрозрачные усики-щупальца из черной эктоплазмы. Некоторые слепо шарят вокруг, иные скручиваются и раскручиваются, как часовые пружины. Меня отпустило. Моргаю.

Время идет, вот я уже отгоняю видения, отхлебывая из бутылки Абрау-Дюрсо. Помогает слабо, бутылка пустеет, а я все еще будто под прицелом невидимого ретранслятора тревоги. Он тоже, вероятно, похож на кусок серовато-сизой, пятнистой и слизкой плоти, полусфера с гнусно напряженной, подрагивающей антенной из хряща, настроенной на мои частоты.

Я пишу непослушной рукой в тетради, это помогает:

«Чтобы отгонять кошмары, нужна особая магия, тайная, предельное колебание трансцендентной струны, неизвестно куда уходящей. Ритуалы, что вызывают высокочастотную дрожь, отпугнуть Тени, заставлять червей памяти в корчах извергать пожранное и развеивют по неощутимым ветрам плоть беспокойных мертвецов.

С другой стороны, ослабевающие колебания, нисходящие до рокочущих флуктуаций, заставляют иных мертвых растревожено и голодно ворчать в своих альковах. Закон Хаоса, закон Машины, что сама не ведает принципов своей работы. Порядок не антагонист его, он – корка льда над мутной жидкой плотью Истинного Мира.

Мойры непрерывно прядут, то шизофренически теребят в студенистых руках нити судеб, беспорядочно обрывая, связывая и переплетая их. Иногда Мойра вдруг всплескивает руками и гулко, космически хохочет, нити рвутся, перепутываются, в агонии грызут друг друга, точно злобные нематоды. А в видимом мире люди швыряются бомбами, сыплется дождь из голов.

Звероподобные существа насилуют женщин под неоновыми буквами на неведомых языках. Дети в оккупированных хаосом городах раскачиваются на невыносимо скрипящих качелях над разверстой пастью братской могилы. Я стою и набираю в кувшин кровь Богов, что из тех же ниток связаны, просто потолще.

Запрокидывая голову – пью».

Юркий сквозняк вдруг заставил меня очнуться, дрогнула порывом ветра форточка – к бесу такую писанину. Или она от бесов? Верну по адресу.


Остывший чай и надкушенный вишневый пирог. Никакого шампанского – уже поздний вечер. Вкусите плоть мою. Нужно было найти жертву того, что носил в себе тень. Неважно, бред или реальность. Но поиски откладывать я не могла.

Вдруг захотелось подремать, я избавилась от халатика с нелепыми карпами-кои и голышом нырнула под одеяло. Спать после сна.

Пахнет недавним дождем, да так, что запахи пересиливают звуки – отцовская рука крепко держит мою, золотистый свет пробивается сквозь истаивающие облака. Справа от меня, возвышаясь, теряясь головой в облаках и солнечных потоках, шел папа. Слева медленно шевелилось, глянцево поблескивая, колесо обозрения. Лет мне было столько, сколько лапок у паука, а может быть, сколько у мухи. Я задираю голову, чтоб взглянуть в его лицо, но солнце вдруг прожигает облако, ослепляя меня.


Ничего уже не разобрать.


Тренчкот «Живанши», платок и драматические темные очки – вот такой у Лолы сегодня маскарад. Мисс Бонд, просто Бонд. Я ухмыляюсь ярко-алыми губами и отхлебываю остатки «Егермейстера». Бутылка летит мимо урны. Вот зацокали каблучки. Точно когда-нибудь брошу. Чет мне нехорошо…

Ноль восемь утра, на улице лежит ранний ноздреватый снег-подросток, в воздухе носятся влажные потоки, ноги чавкают в студенистой серой массе, люди вокруг кажутся мне полупрозрачными (черт их знает, что на этот раз было в «Егермейстере»), из сгустков нейтрально-розовой эктоплазмы. Вот на остановке они меняли цвет: нейтральный бурлил в мужчине, становясь в завихрениях кровавым, женщина досадливо рыжела и проступала синими пятнами злого страха в пояснице, они вибрировали в такт его голосу. У меня вдруг загудела голова и, опершись на облепленную объявлениями стену остановки, я вполне изящно сблевнула. Откашлялась. Люди стали делать вид, что меня нет. Так даже лучше.

Светляки перестали прыгать перед глазами только в автобусе, да и никаких «жидких тел» больше не было. Была объемистая кондукторша и дед напротив, он неодобрительно взглянул на мои сапожки. Видимо, на них оказалось немного егемейстерной рвоты. Вытру позже.


Больница скрывалась среди одинаковых тополей. Серые корпуса, вот тот, что нужен, – из него вываливался пар, мороз обхаживал клубы, сковывал, замедлял. Крепкотелая женщина в белом халате курила на крыльце, глядя в глаза статуе Павлова напротив. Павлов на вид мерз, одетый в тонкую снежную шапку и накидку. Женщина – нет. Я шла кое-как, оскальзываясь на свежем льду бывших луж. Он был почти не тронут, теперь мои сапожки-шпильки прострочили на нем очереди неровных отверстий в обрамлении трещин.

В приемной сонно сидела ординаторша, бубнил телевизор, в него вперила глаза похожая на сову гардеробщица. Я вдруг почуяла мерзкое больничное волнение, где-то в коридоре прогрохотала по неровной плитке тележка.

«Ух, хух. Ну давайте уже одежду, девушка».

Это вывело меня из оцепенения. Тетка повесила мой бежевый тренчик в сторонку от насупленного ряда курток и дутых пуховиков. Молодая, но бесцветная ординаторша со стянутыми в пучок волосами что-то царапала в блокноте, ее лицо так же надежно было стянуто, оставляя тонкие губы и резак глаз. Темное стеклянное забрало спасло меня от полосующего взгляда, взглядом-рикошетом царапнуло по выглянувшему из рукава пентаклю Соломона. Короткий диалог, где ложь и игра, я – корреспондент независимого издания, она – должностное лицо. Вкрадчиво шелестя, ползет иностранная купюра.

Третий этаж, палата 166. Краем глаза я заметила в блокноте сплошь нелепые завитушки и каракули. Галактики и абракадабра вместо слов.

В слабо освещенном коридоре моргала лампа, я бестолково тыкалась во все двери в поисках лифта. Заперто, заперто, заперто, открыто.

Запах кислого растворимого кофе и взгляд человека в белом, отраженный блеск металлических инструментов, их звук, запах. От него заныли зубы. Я закрыла дверь быстрей, чем требовалось.

Найденный лифт со скрежетом пополз вверх, иногда запинаясь, ехавшая со мною старушка шептала молитву.

Травматология. Там оживленно сновали безразличные и веселые медсестры, мужчина на костылях проковылял мимо меня к сортиру.

Палата 166. На кровати под белым одеялом лежала невысокая блондинка с перепутанными густыми кудрями и бескровным лицом. Она смотрела куда-то мимо меня, куда-то не здесь. На шее ее красовался бинт с бурым пятном и вкраплениями черного, я похолодела, на руке же – растрепанная повязка, левой она безвольно пощипывала их обе, теребила медленными, выморочными движениями.

Вдруг в мой локоть вцепилась мужская рука, сильная, но тонкая. Я подавила вскрик и прижала к лицу темные очки.

«Вам незачем здесь быть, больная в состоянии шока, перевозим в психиатрию. А вы хоть и журналист, но посторонняя… Нехорошо… Пойдемте… Ну же».

Я не могла сопротивляться и поймала пустой взгляд укушенной, вдруг промелькнувший невероятной тоской.

Врач, сухощавый и невысокий, с задумчивыми непроницаемыми глазами вел меня все так же, под локоток, точно клещами из полированной стали, а не пальцами. Он что-то вещал снова о шоке, необходимости покоя, консилиумов, реабилитации, лоботомии, может быть.

Вкрадчиво и настойчиво говорил, мягко выталкивая своим голосом меня по неизвестным коридорам, сумрачным, полным старых инвалидных кресел, рядов пыльных каталок, комков странно бурого белья на них. Мы протиснулись мимо огромного облезлого бюро, оно топорщилось заклинившими ящиками. Распахнулся узкий проем, и я снова оказалась в приемной.

«Всего доброго», – прозвучало позади. Трухляво хлопнула дверь за спиной.

«А, ух-хух, вот…» – гардеробщица уже протягивала мои вещи. Уходила я быстрым шагом, почти бежала. Пар расползался, затекая под машины скорой помощи, дремавшие в полумраке. Сильно заныл локоть на ветру.

Теперь нужно забытье, расслабление, бокал за бокалом вливать шампанское, покуда бармен не начнет таять в густом табачном дыму и пьяной пелене. Брошу, если захочу.


Время: поздний вечер.

Место: единственный в N-ске рок-клуб Blackrox.

Алкоголь выращивал вокруг меня плотный и упругий пузырь, в котором гасло окружающее: звуки, образы. Я усердно и окончательно заливала глаза. Вокруг шевелились патлатые юнцы и их блестящие стеклярусными от пива глазами подружки, да несколько здоровенных амбалов с бородами. Кто-то положил мне руку на колено сквозь алкотуман. Я, не поворачиваясь, недовольно изогнула бровь. Рука исчезла.

В зале нестройный ор и жужжание саундчека вдруг смолкли и уже загремело в унисон. Пора было оторваться от стойки. Скрипнули мои моднейшие кожаные штаны. В тесной толпе отражались гитарные рифы, крики, на сцене бесновались полуобнаженные девицы.

«Распад металла» запускали волны эйфории, заставляя толпу плескаться, слэмовать. Вот внезапный удар плечом в лицо – вкус крови, он оживил меня, сорвал с катушек, закружил в общем шторме и крике.

Потная и задыхающаяся, я была вновь у стойки бара, там сидел, как нервный гриф-переросток, Бурзум. Высоченный и жилистый гривач-байкер, не раз выручавший меня в передрягах, сейчас его костистый нос угрюмо целился в тумблер с остатками вискаря. Я плюхнулась ему на колени и вопросительно уставилась в левый серый глаз.

«Кровь утри, принцесса», – он протянул мне белоснежный платок. Пока я послушно отскребала кровь с губы, он почесал плечо украшенное надписью nihil, и произнес (глоток виски): «Разговор есть, приватный, с глазу на глаз, тет-а-тет, все дела. Где меня искать – знаешь. А, хепибезде бую!» Я заливисто и пьяно рассмеялась.

«Сны, они те еще» (улыбка).

Мягко ссадил меня с колен, вручил квадратную, бархатистую на ощупь, коробочку, вяло отсалютовал через спину. Я взяла чудом заполнившийся стакан и залпом опрокинула еще шотландского колокольного звона в свою голову. Хотя мутило потом от него вполне по-нашему.

На улице носились колкие снежинки, они изрешетили мой пьяный купол, а злой ветер колупал в дырах открывалкой. Где я потеряла шапку? Спешила домой, кутаясь в косуху, уже и не надеясь понять, что за тени сгустились вокруг, или найти выход из собственных снов или как перестать столько пить.


В коробочке угнездился короткоствольный черный револьвер-самопал. На рукояти был эмалью нарисован некто, смутно похожий на Набокова. Дома я уронила коробочку и рассыпала свинцовые семена, что рассеялись по всей прихожей. Потом соберу. Мутило и хотелось спать, я выпила залпом бутылку воды. Силы раздеться пришли только после приступа мощной рвоты – влепила струю в стену ванной. Два залпа с перезарядкой. Надо снизить дозу, наверное.

Грохнулась спать вниз лицом, верхом на вертолетах лечу в страну снов.


Большая Женщина – она вопрошает, восседая на огромном седалище из колыхающейся нежно-слизистой плоти. Прозрачное тело ее гудит в знакомом томно-вопросительном резонансе, сосуды пульсируют все быстрей. Тело состоит из огромного водопада груди и полужидкой массы боков, сдавленных колесами Великой Машины. Внутри сизо виднеется матка-сердце, оно пульсирует, томится, вибрирует, глядит слепым глазом на меня. Она огромна, так что я, пролетев иным зрением через пространство пружин и наковален, едва нахожу ее голову, безглазый и недвижный бугор с полупрозрачной скорлупой черепа внутри. Женщина томно вопрошает. Я – одновременно телесная и бестелесная – вдруг падаю и содрогаюсь в бешеном и болезненном оргазме. Матка моя меня пульсирует, смутное пространство инобытия тонет в темноте, озаряемой белыми вспышками спазмов. Ноги мои сплетаются и перекрещиваются, а руки, восстав против меня, царапают горло и грудь. О чем же вопрос?!!!