Роман Горбунов
Влюбленность

Повесть-ностальгия

Перед моим окном всегда одна и та же луна. Но расцветут сливы – и луна уже другая.

Древнекитайская пословица

__________________

Глава 1 – Знакомство

Иногда, когда переступаешь порог невидимого, не понимаешь мотивы и причины своих поступков.

Хулио Кортасар «Игра в классики»

Это было двадцать лет назад. Я учился в университете на первом курсе. Она поступила со мной в одну группу. Это был первый курс, я только закончил школу, и сильно волновался о том, как меня примут в новой компании. Старые друзья и привычки остались позади, впереди меня ждало что-то восхитительное и прекрасное, и в то же время волнующее, так как встречался со всем этим я в первый раз. В глазах рябило от бесконечных коридоров, аудиторий, широких окон, улыбок, рукопожатий. Новые люди, новые лица, новые шутки – все перемешивалось. Когда нас всех выстроили для знакомства в аудитории, я так дергался, что не знал куда деть руки, в итоге, они у меня так и болтались вдоль ног. Тогда все лица, которые мне не нравились, мне казались одинаковыми, то есть обычными. Но так случилось, что одно из них меня впечатлило, и я его запомнил навсегда. Ну или так мне тогда казалось.

Мне сразу понравилось ее бесстрастное и спокойное лицо, и в то же время полное внутренней энергии, которая выражалось во внимательном взгляде, который смотрел на все вокруг, как на произведения искусства. В аудитории она всегда вела себя как в музее, медленно и неторопливо разглядывая каждый шорох и звук, но при этом не сразу на него оборачиваясь, выдержав значительную паузу. Казалось, что все что она наблюдает, она нанизывает на какие-то невидимые бусы, которые потом в одиночестве перебирает. Когда она улыбалась, то улыбка ее походила на загадочную улыбку Моны Лизы, которая скорее выражала не радость, а удивление какому-то чуду, которое происходило вокруг. Глаза ее были необычно глубокие, в них можно было легко утонуть, если задержать взгляд более трех секунд, что со мной и происходило не раз. Я просто проваливался в две эти теплые лужи, и терял полностью ощущение времени и пространства.

Не могу сказать, что меня привлекало только ее лицо, тогда бы это была просто симпатия, которая случалась со мной множество раз, нет, это было какое-то наслаждение всем сразу, без выделение лучших или худших черт, что больше всего походило на любовь. Мне было приятно смотреть на нее, даже когда я не видел ее лица, а лишь край ее одежды или ноги, потому что я всегда чувствовал ее полностью, все целиком, а не по отдельным симпатичным или красивым частям. Даже когда она лениво поправляла свои волосы, или просто чесала локоть, я испытывал восхищение ее грациозностью и элегантностью, хотя сам понимал, что она мало чем отличалась этими движениями от остальных, но мое сердце этого не понимало. Оно видело то, что не видели глаза, оно чувствовало больше, чем мог я осознать и понять. Все это было больше чем я сам, все это накрывало меня огромной волной, и несло как песчинку вдаль. Это была любовь.

По началу, мы друг друга не замечали, или делали вид, что не замечали друг друга, но почему-то каждый раз, когда наши взгляды случайно встречались, то они непроизвольно задерживались. Будто разглядывали более детально, или даже заглядывали как можно глубже, пытаясь за таинственностью глаз разглядеть хоть какие-то черты характера. Мы долгое время, как это положено безумно влюбленным, не обменялись и словом, только смотрели, как бы случайно, друг на друга вскользь. Но в этом взгляде было больше слов и эмоций, чем во всей романтической литературе, и каждый кто когда-нибудь любил, согласится с этим. Когда она смотрела на меня, небо казалось жидким, и по нему можно было плавать, я ощущал себя цветущей вишней с тысячью лепестков. Во мне билось миллион сердец, и каждое стучало по особенному. И я с трудом скрывал свой восторг ее красотой, той, которая была за глазами. Я стеснялся своих чувств.

Да, я влюбился, и не могу сказать, во что именно: в улыбку, в глаза, в овал лица, в фигуру или еще что-то, не знаю сам, скорее всего во все сразу. Каждое ее движение, и каждый поворот глаз, щекотал меня перьями изнутри. Когда влюбляешься по уши, то невозможно объяснить, во что именно, просто хочется быть рядом, постоянно, и как можно ближе. Иногда, не ожидаешь, что та, кто тебе очень нравится, может рассматривать и тебя как своего партнера, то есть можешь понравиться ей и ты сам. Да, меня немного испугало то, что я могу понравиться такой красотке, которую даже не мог представить раньше в своем воображении. Она была идеальна во всех смыслах, даже более чем и идеальна, она превосходила все мои ожидания о женской красоте, от чего меня еще сильнее смущало: за что я мог ей вообще понравиться. Мне казалось, что она создана для какого-то идеального парня с большими деньгами и такой же совершенной красотой, ну уж точно не для меня. Но день за днем, я ловил ее любопытные взгляды на себе, они как бы задерживались, и тепло меня поглаживали, от чего я, как говорил уже ранее, сильно смущался, – я просто не мог в это поверить.

Однажды, когда в классе никого не было, написал на ее парте «я люблю тебя». Увидев это, она сразу поняла, ну или по крайне мере предположила, что это мог сделать только я, а значит, и мой блуждающий взгляд выдавал меня с потрохами. Она тут же обернулась на меня с таким осуждающим видом, что я даже не сразу понял за что: за то, что я к ней чувствую, или за то что испачкал чужое имущество. Или за то, что коснулся так грубо ее нежной души. Вероятно, это было не то, что она хотела увидеть от меня. Это было слишком по детски, и мне тут же снова стало стыдно за себя, и я захотел тут же стереть эту надпись. Но было поздно, она ее уже увидела. Почему же я не контролирую себя и творю такой абсурд, – я не могу себе объяснить, но каждый раз, когда думаю о ней, хоть в одиночестве, хоть в аудитории с ней, мне кажется что это не я, а она управляет мной, вынуждая делать всякие глупости, лишь бы привлечь ее внимание. Я знаю, что все можно исправить одной фразой: «Ты мне нравишься», но как же ее тяжело сказать, как же она упирается во рту, прежде чем появиться, даже когда я об этом думаю. Почему все так сложно, когда на самом деле все так просто. Почему я все это понимаю, а изменить ничего не могу.

Все школьные годы я хотел по быстрее повзрослеть, чтобы по быстрее получить доступ ко всем взрослым радостям жизни, одним из которых, конечно же, как мне казалось, была любовь. Тогда я мечтал влюбиться по-взрослому и завести семью, как мои родители и прочие взрослые. Поэтому я стал копировать поведение взрослых из фильмов раньше, чем стал понимать сами мотивы этого отличного от моего поведения. О любви я знал тогда еще не много, а о женщинах еще меньше. Теперь же я понимаю, что о любви можно узнать почти все, но понять почти ничего невозможно. О любви написаны тысячи книг и снято столько же фильмов, и все они об одном и том же, все они описывают одностороннее чувство, иногда взаимное, – то есть идеальное, которое потом все ищут всю жизнь, и никак не могут найти. Да, наверное, именно это чувство односторонней влюбленности и можно назвать самой любовью, а все что происходит после объятий и поцелуев – это уже суровые отношения, которые расходятся от нас тысячами извилистых дорог. Поэтому и говорят, что любим мы в жизни всего лишь раз, и этот раз почему-то первый, и уже не важно, взаимный он или безответный, главное, что в этот момент мы еще верим в саму любовь, и это дает нам неповторимые чувства полета или порхания над заветным цветком.

Что может сказать обычный человек о другом обычном человеке, – да ничего, он даже не поймет, когда тот его обманет. Но влюбленные нет, они не такие, они видят друг друга насквозь, они по одному вздоху, определят наше самочувствие, настроение, желание и разочарование, если оно есть, в данный конкретный момент. Не зря же говорят, что влюбленные защищены высшими силами, их нельзя сглазить, или проклясть. Потому только, что влюбленные видят мир и отношения между людьми обостренно, и уж тем более предмет своего воздыхания – свою вторую половинку. Им в этот период открывается новый мир, более крохотный, но более кристально чистый, где воздух становится вместо серого цветным, а сны сладкими как пирожное. Вот так и мы, не говоря ни слова, переживали бурю эмоций на расстоянии. И при каждой встрече взлетали на небеса и не хотели возвращаться оттуда обратно. Каждый вечер, глядя на звездное небо, мне хотелось думать, что и она на него смотрела в этот самый момент, и чувствовала то же что и я – одиночество и тоску по любимому человеку, так как луна тогда обладала особым теплым светом.

Я не могу судить обо всем периоде отношений, но на мой взгляд, это самый волшебный ее период. Да, да, период этих воздыханий на расстоянии, когда и ты идеальный для нее, и она еще идеальная для тебя. И вы еще не успели друг друга обидеть ни единым словом. И каждый из вас кажется кристальным и чистым, как первый снег, не торопясь ложащийся на ресницы. Наверное, поэтому некоторые застревают на этом периоде, и боятся переходить к реальному знакомству не из страха отказа, а из страха разрушить эту самую хрупкую конструкцию. Поцелуи, объятия, совместный сон, – да это конечно прекрасно, но все это ничто по сравнению с этим начальным периодом, когда наслаждается истерзанная душа, а не капризное тело.

Как сказал один классик, «чем сильнее мы влюбляемся, тем бестелеснее становится для нас сам объект любви», – вот о чем я хочу сказать. То есть с максимальной силою мы можем любить только до физического контакта друг с другом, прочие стадии отношений значат уже все что угодно, но только не любовь. Мало кто об этом задумывается, пытаясь сократить этот первоначальный период до минимума, не понимая, что таким образом лишает себя самого ценного и самого прекрасного. Да, это об этой любви пели романтики Возрождения, ради этой любви рыцари совершали подвиги. Известны случаи, что ради только такой платонической любви люди готовы были на бесчисленные жертвы, в том числе и самопожертвования. Сейчас подобные чувства высмеиваются, – и напрасно, ведь они спорят с тем, к чему люди пришли уже давным-давно.

Конечно я люблю и объятия, и все остальное, но хотелось бы насладиться каждым периодом отношений с полна, исчерпав его, прежде чем переходить на следующий этап. И я не могу сказать что, тот следующий период, который всем нам кажется должен быть лучше предыдущего, на самом деле оказывается хуже, и все более разочаровывает нас. Значит ли это, что по мере сближения, мы переходим от общения чувствами к общению сначала мыслями, а потом словами, когда ни чувства ни мысли друг друга нам уже совсем не интересны, а важно лишь то, как они выражаются в разговоре. Так что лучше не стремиться форсировать отношения, так как по мере продвижения вглубь, нас ждет все больше разочарований и сомнений. Я не хотел спешить, но ускоряющейся стук сердца, меня словно подталкивал, невидимой рукой к ней.

Я смотрел на нее издалека, сначала стесняясь прикоснуться взглядом к этой нежной коже, потом стал более уверенно смотреть, задерживаясь на несколько минут. Но все равно стеснялся, особенно когда она начинала при этом улыбаться, ведь ее улыбка была похожа на снег летом, ветерок в жару, на глоток в пустыне, на что-то такое, что бывает не часто и не проходит не заметно. Мне казалось, что ничего кроме ее лица я больше не хотел видеть до конца своей жизни, и готов был ради нее на любые подвиги, как древние рыцари. Множество раз я представлял как спасаю ее из рук выдуманных злодеев, и как она восторженно смотрит на меня, а я с бывалым видом, смахивая челку со лба говорю: «Не стоит! Для меня это пустяки».

Она стала моим миром, полностью вытолкнув оттуда весь земной шар. О чем бы я не начинал думать, все равно приходил к мыслям о ней. Как будто в моей голове кто-то включил очень яркий свет, от которого ничего не было видно, даже того, куда я наступаю. Ее загадочное лицо в пол-оборота с низкими веками, и задумчивым взглядом стояло предо мной повсюду. Это было странное, непривычное ощущение, до этого мои видения всегда рассеивались, но не в этот раз. На что бы я не смотрел, все приобретало постепенно ее черты. Мне казалось, что я стал бессилен, перед ней, она была повсюду, и везде преследовала меня. Не могу сказать, что мне это было неприятно, или я гнал эти мысли от себя. Это было наоборот смыслом моей жизни, желанием просыпаться и идти в университет, и вызывало неописуемый восторг. Я чувствовал себя куклой в ее руках, мне хотелось ходить за ней по всюду, и даже успокаиваться от вида ее ужимок. Иногда мне казалось, что она что-то там нашептывает и колдует, чтобы я не переставал думать о ней. Но потом отбрасывал эти предположения, поскольку она совсем не была похожа на колдунью. Нет-нет, это вздор, я не могу думать о ней ничего плохого, только из-за того что сам в нее безумно влюбился.

Учеба и все остальное отошли на второй план, не то чтобы я их отодвинул, они как-то незаметно сами туда отодвинулись. Мне не хотелось ни есть, ни спать, это было какое-то озарение, которое вело меня за собой. Ни минуту, ни секунду я не хотел покидать ее из виду, хотел быть с ней всюду и везде, как верный пес. Вообще я никогда не любил скучные однообразные занятия, но наблюдать за нею мог часами, и каждую эту минуту я наполнялся наслаждением, будто кто-то передо мной посыпал и посыпал имбирную булочку сахарной пудрой. Иногда я ловил себя на мысли, что выгляжу как болван, и пытался себя представить с отвисшей челюстью, сидящим со стороны. После чего я сразу же принимал серьезный вид, и даже такое выражение лица, будто вообще чужда сентиментальность и эти девчачьи нежностей. Ребята ходили, и толкали меня в бок, приглашая с ними веселиться на переменах, но я как и она сидел в аудитории, спрятав голову под локти, лишь изредка косо и незаметно поглядывая на нее. Да, мне было стыдно признаться не только одногруппникам, но и самому себе, что я подвержен им. Но в свое оправдание хочу сказать, что подобные душевные порывы происходят со мной впервые, а не при виде каждой юбки.

Все что тогда окружало нас, казалось было лишь фоном для нее одной, даже свет, который лился из окна, казалось был создан только для того, чтобы ее волосы на нем блестели, а голубизна безоблачного неба для того, чтобы показать мне с каких мест она свалилась на нашу землю. Мне хотелось узнать о ней все, и мне почему-то казалось, что ей нравится все, что нравилось мне. Однажды я узнал, что она по гороскопу Весы, и тут же полез в справочник искать совместимость со Львом, но наткнулся на такие же размытые описания, которые тогда испытывал и сам. Все те мелочи, которые я узнавал о ней, ничего мне не раскрывали так, как раскрывало ее выражение глаз, когда как будто бы случайно, будто бы мимолетом встречались наши взгляды. Когда человек на тебя смотрит, то с первых секунд понятно, искал ли он твоего внимания или нет. И я чувствовал от нее это встречное тепло, заинтересованность и даже притягательную нежность. Она смотрела на меня так, как будто просила поцеловать ее, но сделать это так, чтобы она этого не заметила. В глазах влюбленного всегда отражается и вопрос и ответ одновременно, и страсть и осторожность вместе. Что еще больше сбивает с толку и не дает окончательно разобраться в себе и партнере, как мы привыкли это делать в обычных делах. Мы оба искали ответы на терзавшие нас вопросы в глазах друг друга, и даже можно сказать, что мы так полноценно общались, изучая друг друга, и в этом общении было гораздо больше чувств и нежности, чем в привычных и суетливых словах и прикосновениях.

С тех пор, как мы впервые коснулись друг друга взглядами, меня каждый раз озаряла какая-то яркая вспышка, словно голубь встревоженный кем-то внезапно взлетал с крыши. И все то недолгое время, которое мне приходилось ее видеть, даже со спины, или просто чувствовать, что она находится со мной в одном помещении, я ощущал чувство полета этого голубя. И как только мы расставались, эта птица куда-то пряталась, а вместе с нею и солнечный свет. Она занимала все мои мысли, я старался представить где она сейчас, о чем думает, и о чем, положив голову на локти мечтает, когда ожидает начало занятий. Почему морщит брови, когда смотрит, как веселятся на перемене ее подруги. Почему завязывает волосы в хвостик, а выходя на улицу, всегда просовывает его через заднее отверстие бейсболки, перед тем как ее надеть. Была бы моя воля, я бы стелил ей дорожки перед шагами, а в мечтах о ней, уже сам стелился как дорожка. Мне хотелось быть с ней рядом везде и всегда, сопровождать ее в каждом деле, для поддержки, для любования.

Однажды я случайно узнал ее номер домашнего телефона от одного одногруппника, и решил, что это идеальный способ завязать наш первый разговор, и настроился ей позвонить в один из вечеров. Честно говоря, я не знал, что ей говорить, о чем рассказывать, что спрашивать, – я не большой знаток женских хобби и интересов. Вряд ли ее бы заинтересовали темы футбола и пацанских фильмов, а о большем я в то время не знал, и не мог – особенно говорить. Затем решил найти общие темы, и перебрав их все, нашел только одну – совместную учебу, которую я тоже не так хорошо знал, потому что практически не ходил на занятия. Но все же это шанс. Я решил избрать беспроигрышную тактику – задавать только вопросы, потому что это во-первых легче, и во-вторых не вызывает такого волнение, как необходимость на них отвечать. К тому же считается, что девушки любят, когда парни ими интересуются, то есть задают много вопросов о них. Вот она благодатная почва для нашего крепкого дерева, мне нужно было ее только поливать.

Я тут же набрал ее номер и после трех гудков услышал ее мягкий как перышко, и легкий как пыльца, голос: «Алло!», и меня это сбило с толку сразу же. Не знаю почему, может я ожидал другой голос, или другую интонацию услышать, или что она вообще не возьмет трубку. В итоге, я стал задыхаться, горло пересохло, молчание затянулось настолько долго, что уже было бы глупо начинать разговор. «Говорите. Я вас слушаю», – повторила она с той же непринужденной легкостью и небольшим любопытством. И от волнения я не заметил, как тяжело выдохнул в трубку, создав в ней неприятный шум динамика. Она испугалась и встревоженным голосом снова спросила: «Кто это?». Теперь после того, как я ее напугал, сознаваться или начинать разговор было бы полным безумием с моей стороны. Буквально через две секунды, она положила трубку, и я услышал гудки. Причем трубку она положила очень резко, вероятно я ее сильно напугал, ведь она живет одна в съемной квартире. Любой бы испугался от молчания в трубке, да и еще от загадочных вздохов. На следующий день она с укором смотрела на меня, видимо догадавшись, кто был на том конце телефона, я же стыдливо отводил глаза, тем самым извиняясь без слов, как это делают послушные собаки.

Все эти взгляды, подогревали во мне страсть к теплу, к которому я медленно привыкал, и хотел уже чего-то по-горячее. Мне хотелось, вернее жар внутри просил искр и салютов, которые были возможны, только при сближении двух крутящихся тел, как двух пылающих планет в холодном космосе. Через некоторое время во мне заиграл азарт, и я захотел сократить дистанцию, которая уже не приносила тех впечатлений, которые я испытывал первоначально. Я был жуткий лентяй в то время, каким собственно и остался. Часто прогуливал лекции, а если и ходил, то никогда не вел их запись, поэтому я решил, что это идеальный способ завязать с ней контакт – попросить переписать конспекты. Помню, как я долго собирался подойти к ней, тщательно планировал, подготовил речь на листе, и ходил с ним в руках по комнате, повторяя. Затем подумал, что раз у меня к ней чувства, нужно попросить как-то по особенному, изменить тон голоса на ласково-соблазнительный, как это изображали иногда в кино обаятельные парни. От туда же, я подцепил идею прихватить с собой букет цветов и шоколадку. Но идею с шоколадкой потом отбросил, как слишком бытовой атрибут, а идею с цветами, как слишком напыщенную. А потом, извевшись под конец, решил сделать все быстро и решительно, как это делают взрослые мужчины, не тратя время на объяснения.

Посмотрел три романтические комедии, и прочитал всего Евгения Онегина, чтобы выработать в себе такой голос, который она как только услышит, так сразу броситься мне на шею с поцелуями. И вернулся снова к идее непринужденной легкой беседы в старом романтическом стиле, хотя совсем не был уверен, что выдержу этот стиль общения, поскольку никогда так не разговаривал раньше. Я написал с шестого раза речь, и даже ответы на некоторые возможные ее вопросы, прежде чем стал отрабатывать эффектную мимику лица. Долго кривлялся перед зеркалом, репетируя жесты, выражение лица, речь, прежде чем решился надеть свой выпускной костюм и подойти к ней с просьбой. Странно, но чем сильнее готовишься к чему-то, тем волнительнее оно становится. Так вот и тогда, чем ближе подходил день, когда это произойдет, тем сильнее потели мои ладони и начинал дрожать голос только от одной мысли, как это все произойдет. Мне нужно было отвлечься от своих терзающих чувств, которые напоминали мне о себе важностью момента, будто от этого зависела вся моя последующая жизнь. Будто в случае крушения земля перевернется, а солнце упадет на землю, и как бы я не пытался приуменьшить значимость, ничего не получалось. Я дымился.

В итоге я несколько раз переносил этот решающий момент, пока не хлопнул себя со всей силы по лицу, и не сказал: Хватит! Пора! В глубине души я понимал, что нельзя вечно откладывать, что так можно остаться на скамейке запасных всю жизнь, или вступить прямо сейчас в эту холодную реку, силу течения которой я еще не знал, и уплыть далеко в закат. Для меня любовь тогда была не просто наслаждением, но и огромной загадкой, которую еще предстояло познать, вроде как неподъемный курс общей физики с сотнями формул и правил. Поэтому я к ней так долго готовился, и собирался с мыслями. Честно говоря, я никогда не мог относиться к любви, как к легкой и ничего не значащей прогулке, для меня и тогда и сейчас, это что-то большое и святое, как любовь к родителям или своей стране. Я чувствовал и ответственность и долг за все, что потом случиться. Какими бы ни были отношения, они всегда значили для меня больше, чем я сам. В этом было мое проклятье, и из-за этого я пропустил огромное количество хороших вариантов. Часто просто решал за других, то она слишком маленькая ростом для меня, то она не вытерпит меня взбалмошного, то она слишком богатая для меня бедного, – даже не пытаясь завязать отношения и проверить, а так ли это.

В итоге было положено немало сил, времени, и репетиций, будто я снимал целый полнометражный фильм, на одну единственную фразу: «Привет! Дашь переписать конспект?». Чтобы немного себя успокоить, я решил не планировать этот момент на конкретный день, а сделать это как-то само собой при случайной встрече. Так хотя бы у меня перестали потеть руки, и мерзнуть ноги. Была типичная жаркая среда, она с подружкой сидела на окне, и листала какие-то журналы. Все, я понял, что лучшего момента просто не будет, и тут же пожалел, зачем я это себе сказал, так как волнение поднялось тут же с прежней силой. Я сделал три глубоких вдоха и стал к ней приближаться на согнутых от страха коленях. С каждый шагом стук сердца становился громче, и если бы меня в этот момент на всей скорости сбил грузовик, я бы не обиделся. Мне хотелось скрыться, или отменить этот момент, но потом что-то щелкнуло и захотелось все завершить, хоть как-то, ну хоть как-нибудь, ведь половина пути уже пройдена, и она уже видела, как я к ней иду.

Мне так хотелось побыстрее сказать ей эту проклятую фразу, и поставить точку в этом деле, но подойдя, я зачем-то развернулся и решил пройти мимо, но потом передумал, повернулся снова, и тем самым испортил непринужденность предстоящей беседы, – она подняла голову и насторожилась. Я бы честно говоря, сам напрягся от таких выкрутасов, и осознавая свой просчет, я разволновался еще больше. Я уже захлебывался от эмоций, и решимости сказать то, что запланировал, что неожиданно для себя выпалил не знакомым мне голосом, опустив слово «привет» только фразу «дашь конспект переписать». Голос был старше меня лет на двадцать, прокуренный и пропитый, и в то же время грубый, как у штангистов, словно Терминатор перед погружением в раскаленный металл только что произнес: «Дашь конспекты переписать». В голове звенело от стыда и такого промаха. Ее глаза крюками вцепились в меня, и в этом взгляде не было ни капли любви.

Мне хватило всего нескольких секунд ее внимания, чтобы почувствовать себя полным ничтожеством, я в истерике задергал руками, и резко, будто меня сзади ударили хлыстом, развернулся, и не дождавшись ее ответа пошел к выходу. Но понял, что зря это сделал, когда услышал за спиной ее голос, и в нем не было ни злобы, ни обиды, – он был по прежнему ласковый, как и раньше, от чего мне стало еще стыднее. Было ощущение, что я только что наступил на красивый цветок, пятясь куда-то спиной. Получается, что у нее больше самообладания, чем у меня. Она сказала еще что-то мне в след уже громче, но я едва ее слышал, так как уже скрылся в коридоре. Мне было очень стыдно за свое неуклюжее и дерганное поведение, но еще больше мне было стыдно вернуться туда и взять из ее рук, эти проклятые конспекты, – пропади они пропадом. Я помню как я шел по этому длинному коридору из аудитории, а из глаз лезли не слезы, а камни какие-то, раздражая кожу век.

Вот таким я был рыцарем, который сам падал с коня в грязь, и сам потом считал ее недотрогой. После этого я стал чаще пропускать пары, чтобы не встречаться с ней глазами, и как только стал забывать этот конфуз, явился на лекцию как ни в чем ни бывало, будто ничего этого и не было вовсе. Я так же улыбался как прежде, шутил, и рассказывал истории друзьям. Я всегда сидел за последней партой, чем страховал себя от подозрительных взглядов, и вопросов от надоедливых преподов, которые вечно что-нибудь спрашивали у сидящих на первых рядах. Она конечно заметила мое присутствие, и я был уверен, что она меня ждала, но вот что она скажет мне или как на меня посмотрит – для меня было загадкой. Я до конца так и не разобрался, прокручивая тот болезненный эпизод в памяти, обиделась она или нет. Я вспоминал ее выражение лица и те слова вдогонку, и терялся в догадках, какое же мнение обо мне у нее в итоге сложилось. Вспоминал, и постоянно расстраивался, потому что все, что рисовала мне память, было отнюдь не в моею пользу.

Вообще я и раньше за собой замечал, что когда я проявлял интерес к девушкам, то внезапно терял свою мальчишескую неуязвимость и независимость. Будто с меня резко сбрасывали теплое одеяло, к которому я давно привык, и которое единственное меня грело. И каждый укол в таком состоянии мне казался глубоким порезом, который после оставлял бугристые шрамы. Всякий раз когда мне встречалась прекрасная незнакомка, я вместо того чтобы сбавить шаг, наоборот его увеличивал, и вместо того чтобы улыбнуться ей, корчил зачем-то серьезное лицо и отворачивался. Почему происходило такое перевоплощение во мне я понять не мог, да и разбираться в этом никогда не было ни времени, ни сил. Вероятно, я просто боялся саму жизнь со всеми ее прелестями, удовольствиями и наслаждениями. Приходилось просто принимать свою скромность как данность, и подстраиваться. Поэтому в обществе девченок мне до сих пор проще держаться холодно и равнодушно, чем испытывать эту слабость и необъяснимую ранимость, которая мне самому не нравилась, и уж тем более я не хотел, чтобы этот мой недостаток заметил кто-то еще посторонний. На мой взгляд, он меня не украшал, и не придавал искренности, он меня подменял кем-то другим, кем-то более слабым. Но рядом с ней я не мог уже как раньше изображать равнодушие, и вот я снова стал уязвимым и не мог ничего с этим поделать. Я превращался в человека, за которого мне было стыдно перед самим собой.

Но во мне все еще теплилась надежда, что все таки она поймет мое поведение адекватно, как признак моей к ней влюбленности, а не безумия какого-то, каким оно могло показаться кому-то со стороны. Всю лекцию она разговаривала с подружкой, оборачиваясь к ней, я замечал эти прямые линии ее взгляда, которыми она касалась меня. На этот раз я не мог определить, что она ко мне чувствует, ее взгляд был не привычно серьезным и сосредоточенным, но мне он теперь ни о чем не говорил. Как не пытался я понять о чем она думает, у меня ничего не получалось, и это меня удручало. Чтобы это могло значить, но чтобы это не значило, она все равно на меня смотрела, а значит хотела увидеть, и уже это не так плохо. Как только лекция подошла к концу, и все стали выходить из аудитории, она положила мне на парту толстую тетрадь, как бы проходя мимо, и оглянувшись добавила: «Вот!». На ее лице была улыбка, которую колебал легкий ветерок.

И в этой улыбке было для меня больше света, чем перед сияющим зноем за окном. Это улыбка, говорила мне о том, чтобы я не переживал ни о чем, и что все было нормально, и она не обиделась. Эта улыбка была легкой, и дарящей что-то, – будто она намекала: «если что, проси любые лекции, я без проблем тебе помогу!». Эта улыбка говорила: «все в порядке парень, расслабься, ты мне тоже нравишься». И все это я разглядел в одной ее мимолетной улыбке. Обычные люди скажут, что я свихнулся, или просто ударился головой, но я был уверен в том, что только что понял всю силу и прочность наших отношений, и крепко, как никогда стоял на ногах. После этой улыбки я в нее влюбился еще сильнее, она превзошла все мои ожидания, – абсолютно все. Наши отношения еще даже не начались толком, а она уже так изящно меня простила за мою оплошность. Мне кажется другая бы, да что там, я сам себя бы за это не простил, и не заговорил бы снова. Не зря она мне сразу понравилась, что-то было в ее взгляде в самом начале доброе, что-то все прощающее и все-понимающее что ли. А может и не было, и это мне все так просто кажется сейчас, на волне вдохновения и реабилитации в ее глазах.

Зато теперь я чувствовал, что лед треснул, ну тот, который я сам создал. Я открыл ее тетрадь, и влюбился в ее почерк, даже в цвет ее чернил, которые она расписывала на полях. Каждую букву она выводила с особой внимательностью, подчеркивая уникальность и в то же время красоту каждой буквы. Удивительно, как можно писать так быстро, ведь лекторы не делают в своей речи пауз, и так изящно. Эти записи мне напомнили, романтические старые письма, написанные гусиным пером, вроде того, какое послала когда-то Татьяна Онегину, обливаясь слезами. Но самое главное от этих конспектов пахло невероятно приятно, из-за чего мои ноздри невольно зажмуривались от удовольствия, как глаза от яркого света. Что-то в этом запахе было от луговых цветов и легкости неба, что-то воздушное и едва неуловимое и прекрасное. Как пушинку, которую пытаешься поймать руками, но она отлетает все дальше при каждом взмахе руки.

После этого казуса, мы уже смотрели друг на друга по-другому, и в наших взглядах отражалось ощущение, что это скупое на слова происшествие, раскрыло нас обоих, как огромное окно от пыльных старых штор. Теперь каждый из нас открыл что-то в другом, и то что он увидел, его удивило и привело в восторг. Теперь она больше не смотрела на меня, разглядывая каждый волосок как прежде, а сразу же улыбалась, и отводила глаза в пол, будто уронила что-то на пол. Я же открыв рот, от восхищения ее скромностью и непосредственностью, тут же хотел подбежать и помочь поднять то невидимое, что упало. Да, мне хотелось поднять с пола перед ее глазами, что-то значительное, вроде букета размером с ее рост, или большого плюшевого медведя, или чего-то иного и грандиозного, от чего она будет удивлена и обескуражена. Каждый раз когда я встречал ее улыбку, мне хотелось ее чем-то поразить. Мне хотелось ее отблагодарить, за это прощение, и желание продолжать со мной отношения, после того ужасного моего поведения.

Меня все это время переполняла благодарность, которая мне мешала думать об остальном, и жгла меня невыносимо. Я был обязан, я должен был ее порадовать хоть чем-то, но ни на что грандиозное я решиться не мог, боясь, что все снова получиться так же неудачно как в прошлый раз. И вот однажды, когда у нас было свободное время от занятий, и вся наша группа вышла на улицу погреться, на кажущимся всем нам тогда, волшебном солнце. Оно не лилось, а сыпалось на нас крошечным песком, и этот песок щекотал наши тела с наслаждением и слизил глаза. О молодость, прости, что был с тобой несерьезен, все что ты мне дала я бережно храню до сих пор. Она села на широкий парапет с подругами, и стала слушать их ничего не значащие разговоры. Иногда она хмурилась, иногда улыбалась, но все это было скорее, чтобы поддержать рассказчицу, которой важно было ее внимание, чем от того, что ей это действительно нравилось.

Мне кажется, она была особенная, ну то есть не такая как все остальные, ее не завлекали все эти тусовки, беготня, громкая музыка и откровенно жестокие и пошлые фильмы. Мне кажется, она была тихоней в хорошем смысле, со своим внутренним миром, который тщательно оберегала, и раз в неделю делала в нем уборку. Мне кажется, она была поклонницей этих старых черно-белых фильмов с классической музыкой в титрах вместо убойного саундтрека. Что-то было в ней загадочное, в этих скупых движениях, в этом умеренном взгляде, будто она скрывала свою глубину от других, и от этого мне хотелось в нее нырнуть еще сильнее. Она меня притягивала именно этой внутренней глубиной с самого первого взгляда, когда нас выстроили в аудитории для знакомства. Ее глаза тогда взвешивали все то, что видели, и если что-то было слишком тяжелым для нее – она морщилась, а если в меру легким, она весело, но сдержано улыбалась.

В этот день, мы все чувствовали беззаботность той юности, скоротечность которой еще до конца не осознавали. Это был тот возраст, когда хотелось только любить, и быть любимым в ответ. Ни деньги, ни карьера, тогда никого из нас не занимали, все это было лишь малозначащим поводом, чтобы привлечь внимание противоположного пола. Наша кровь тогда была горячее раскаленного металлического поручня на лестнице, к которому мы старались не притрагиваться, ютясь впятером на одной узкой ступеньке. Учебники мы раскрывали только дома, стараясь в пределах университета использовать их только как подушку на парах или сидушку на улице. Когда кто-то отпускал какую-нибудь сальную шутку невпопад перебивая другого, и все разом начинали хохотать, она украдкой смотрела на меня, пользуясь моментом когда я закатывал глаза от смеха. Сначала мне показалось, что так она изучала меня, проверяя мою реакцию на чужие пошлые шуточки, но потом разглядел в ее глазах отстраненное внимание к тому, кто что говорил, которое маленькими пушистыми щупальцами, было обращено только на меня. У нас редко выпадало так, что пара откладывалась, и мы могли смотреть друг на друга не из-за спины как в аудитории, а прямо глаза в глаза, сидя друг напротив друга. И от этого внутри все пригорало, и вкусно пахло.

Когда она смеялась глядя на меня, в ее глазах отражались большие надежды, будто скоро она должна увидеть два солнца и еще больше звезд. Меня даже это немного пугало, – настолько ли я был хорош, чтобы сделать ее действительно счастливой; я чувствовал, как многого она ожидала от наших отношений. Каждое прикосновение наших взглядов можно было приравнивать к одному дню совместной жизни, настолько они были эмоционально насыщенными и переполненными. Что мы тогда могли знать о совместной жизни, кроме того что видели в кино, и то что не соответствовало этому у наших родителей. Но тогда я был искренне уверен, что вот у меня будет все по-другому; что у меня будет самая счастливая семья, что я буду самым лучшим мужем и отцом на свете. И зарубежные режиссеры будут бегать за мной, чтобы купить, а потом экранизировать сценарий по мотивам моей семейной жизни. Тогда совместная жизнь казалась проще простого, казалось, что для этого достаточно просто было искренне любить, и все само собой образуется. И мы как раз тогда, именно так сильно друг друга любили, и нам казалось, что мы полностью готовы к этой продолжительной и увлекательной семейной жизни. Годы, даже десятилетия, где мы по-прежнему вместе отражались в наших глазах, и все было только в ярком цвете. Первая настоящая любовь, сколько же она рождает идеалов и надежд, питает соком дерево, только ради этого ее стоит помнить и ценить всю жизнь.

Она казалась самым важным выбором в моей жизни, все что мне нравилось до этого померкло, и стало не просто дешевым, а просто не нужным. Только она – это все что мне было нужно, просто быть рядом, просто быть всегда вместе. Она казалось мне самой красивой на свете, и я не мог смотреть на других девушек, вернее мог, но они больше не привлекали мое внимание, больше не задерживали мой взгляд на себе. Потому что я все время видел только ее образ перед собой, который плыл по волнам, и развевался как флаг. Я знал, что она самая лучшая, и что я сделал правильный выбор, и что никогда не разочаруюсь в нем. Когда пытался перечислять ее недостатки, они все превращались для меня в достоинства. Ее спокойствие казалось таким неземным, что приводило меня в восторг. Ее застенчивость, говорила мне о ее доброте и не претенциозности. Ее томный взгляд был необычным, среди стреляющих и даже убивающих взглядом, других девченок. Она хорошо училась и была старательна по предметам, что вызывало во мне уважение. Все говорило за нее мне о том, что она идеальная, и я сделал правильный выбор. Не было ни малейшего сомнения в том, что я встретил настоящую любовь всей своей жизни, с которой готов жить вечно и даже умереть в один день, как Ромео и Джульетта. «Она та самая!» – повторял я себе засыпая и просыпаясь.

Глава 2 – Переживание

Возможно, в этом мире ты просто человек, но для кого-то ты – весь мир.

Габриэль Гарсия Маркес «Сто лет одиночества»

Когда я узнал, что она записалась в кружок по актерскому мастерству при нашем университете, меня просто ужалило осой туда тоже записаться, хотя актер из меня тот еще. Даже мама всегда говорила, что у меня все на лице написано, и что меня будет слишком легко обмануть. Да что там наивное лицо, я не смог даже попросить конспекты красиво и по-мужски. Так что театр по мне давно плакал, может как раз чему-нибудь научусь там. Так что удалось совместить приятное с полезным. Студия, или сцена, как ее называли сами участники, находилась в подвале университета, и представляла собой обычную комнату без окон. Напротив стучали мячиком в настольный теннис, а чуть дальше располагалась секция в дартс. Нам задавали на дом учить наизусть отрывки из разных пьес, в основном это был Шекспир или Чехов, а потом мы собирались и отыгрывали сценку уже вместе, под общий хохот и нелепые как сама игра обсуждения. Она не блистала яркостью на сцене, и все время стояла в сторонке, наблюдая за тем, как играют остальные. Роли себе выбирала эпизодические, и не требующие особой актерской игры. Я тоже. Мы были похожи.

Наблюдая за ее нерешительной игрой, и тем, как она нежно, словно протирала каждое слово тряпочкой, произносила свои реплики, я решил наконец-то удивить ее своей актерской игрой. Этот талант как раз реабилитировала бы меня в ее глазах, как смелого и решительного в общении парня. Терять мне уже было нечего, так как хуже, чем я уже себя показал в той истории с конспектами, я не смогу, – так что оставалось только изумить ее тем, чего она от меня точно не ожидает. Мне тогда было наплевать на всех кто с нами ходил в этот кружок, мне было без разницы что каждый из них обо мне подумает, мне было важно только одно единственное мнение – ее. И я стал самостоятельно штудировать учебники по актерскому мастерству уважаемого Станиславского, попутно просматривая культовые драматические фильмы, где еще видна старая театральная школа игры. Честно говоря, громко и с выражением кричать как Ди Каприо, я научился быстро, а вот слезу пускать от волнения, как Мэл Гибсон, не сразу. Что только не видело и не слышало мое бедное зеркало, оно наверное хотело треснуть от стыда, после все того, что пережило со мной в те дни.

Меня так переполняло чувство того, что вот сейчас настал удачный момент, которого я так долго ждал, и я наконец-то смогу ее удивить, – и покорить. Мне захотелось выучить все секреты актерского мастерства, которые были написаны в книгах, или были скрыты, и передавались из уст в уста. Мне хотелось постичь все, чтобы произвести на нее максимальный эффект. И эти чувства так переполняли меня, что я начинал браться то за одно, то за другое, так и не доводя ничего до конца, – в голове все перемешивалось и путалось. Я так сильно разгонялся, что уже к середине забывал куда бежал, меня просто захлестывали чувства от осознания того, что совсем скоро я смогу изменить происходящее, и от того, как я покажу себя в этом спектакле, будет зависеть то, как скоро мы возьмемся с ней за руки. И меньше всего я хотел опозориться, как прошлый раз, и потому работал и старался в трое усерднее обычного. Наверное, не к одному экзамену по научным предметам я не готовился так усердно и так досконально. Каждая мелочь для меня была важна, и она же, каждая мелочь, сбивала меня, путала, и нивелировала все ранее достигнутые наработки. В какой-то момент я просто рухнул на кровать от усталости, и решил, что уже сделал от себя все что мог, и теперь все зависит только от случая. Что касается теории актерского мастерства, то я знал почти все, но уверенности от этого у меня не прибавилось, а почему-то стало наоборот еще меньше, чем тогда когда я ничего еще об этом не знал.

И вот пришло время разучивать новую пьесу, преподаватель всегда спрашивал, кто из нас хочет какую роль сыграть по желанию, и когда все отказывались, – а все постоянно отказывались, то он уже сам раздавал по мере наших способностей, каждому из участников оставшиеся роли. Сейчас я решил, что готов сыграть свою первую большую роль, к тому же, если у меня не получиться, то я смогу легко пережить этот позор легко, так как наша аудитория зрителей была очень мала. За день до этого, я случайно подслушал ее разговор с подружкой по кружку, когда мы все ждали препода в душном коридоре. Я нацепил наушники и мотал в такт головой, демонстрируя то, что оглушен громкой музыкой, а сам внимательно прислушивался к их голосам неподолеку. Кепка моя под козырьком скрывала все лицо, и потому мои глаза оставались незаметными. Она несколько раз поглядела на меня, но приняв мои мотания головой за то, что я просто не заметил ее сразу как пришел, больше уже не смотрела на меня, погрузившись полностью в разговор с подругой.

– Нам надо сыграть эти роли для того, чтобы начать нравиться парням. Им нравятся смелые девчонки. Ты разве забыла, зачем мы сюда записались. Хватит уже отсиживаться. Как только он объявит – сразу соглашаемся! Договорились? – Подруга кивала головой и за себя и за нее, и была слишком настырной. Она стояла раскладывая на свои невидимые весы каждое ее слово, и наблюдая за изменением их равенства.

Подружка ее вела себя всегда так, будто знала точно все о жизни, и особенно, что нравится всем парням на свете. Она же стояла, спокойно облокотившись спиной к стене, теребя корешки книг, которые прижимала к груди. Вид у нее был такой, будто она ничего и никого не слышала, казалось она перебирала струны на арфе, которую прятала от всех внутри, и слышала только ее звуки в этом душном коридоре.

– Я пришла сюда не затем чтобы кому-то нравиться. А для того, чтобы научиться красиво и с выражением говорить. – Строго ответила она, но в этой строгости не было ни обиды, ни давления, – скорее защита.

В одном этом предложении я разглядел ее целеустремленную натуру, немного мечтающую, немного рассудительную, в общем такую, которая мне идеально подходила, потому как я сам был точно такой же. Она не стремилась покорить этот мир, не хватала звезд с неба, но знала, что все это может ей еще пригодится в дальнейшем, и потому отказываться не спешила. Я не мог понять, что меня так завораживало в звуках ее голоса, он был немного ленивый, и немного добрый, и даже немного веселый, но умеренно.

Каждое ее слово, отражалось во мне приятной мелодией, будто что-то внутри размешивалось, превращаясь во что-то приятное. Осталось разобраться, как мне сделать так, чтобы слышать ее гораздо чаще. Я снял наушники, и повернувшись к ним, смело сказал: «Не знаете, какую пьесу сегодня будем разбирать?». Они обе одновременно повернули ко мне головы, она с воодушевлением, а ее подруга с явной неприязнью.

– Сами стоим и гадаем. – Она подняла обе брови вверх, показывая этим движением то, что она считала эти попытки бесполезным трудом. – А ты хочешь выпросить себе главную роль на этот раз? – Спросила она, так медленно и так печально, будто провожала кого-то в дальнюю дорогу стоя на перроне и махая платком.

В ее голосе на этот раз было столько тоски, что он казался мне толстым и плотным. Она не была похожа на будущую раскрепощенную актрису, скорее на преданную зрительницу. Когда она это сказала, внутри меня словно холодный ветер пронесся, и ударившись о внутреннюю стенку, закрутился, поднимая в своем вихре почерневшие там листья, хлопья не разделившихся снежинок, какие-то бумажки, мои отрывистые мысли, и скомканные чувства. И от этих ощущений я постоянно немел и проглатывал язык в ее присутствии. Когда наши глаза сходились, они заставляли неметь мои руки, ноги и язык, и не хотелось ничего говорить. Было просто приятно молча стоять и смотреть, наслаждаясь друг другом, как теплой ночью далекими звездами.

Наши взгляды со звоном в душе снова встретились, как два поезда на бешенной скорости, несущиеся друг к другу, и я тут же забыл, что хотел ей ответить. В ушах зазвенело, ее глаза были до такой степени спокойны и внимательны, что у меня подкосились колени. Я чувствовал, как она залезла внутрь меня, и поднимала там разбросанные мной утром мысли и сомнения. Мне казалось, что она видит меня насквозь, и я не знал, куда от этого деться, куда спрятаться от ее пронзительного и всепроникающего взгляда. Но тут же, неожиданно отошел к незнакомому парню, который стоял напротив, отчего тот аж испугался такой моей неожиданной приветливости. Но я не переставал чувствовать их взгляды на своей спине. Они снова о чем-то заговорили, но услышать их отсюда уже было невозможно. Когда я все таки обернулся на них, то увидел брезгливое лицо ее подруги, – та продолжала говорить, не сводя с меня глаз. Видимо они сейчас обсуждала меня, и видимо не с лучшей стороны, а она слушала и разглядывала меня с таким видом, будто переспрашивала подругу: «Так ли это?», «Возможно ли это?», «Неужели он на самом деле такой?». В общем, я снова сел в лужу, и снова по той же причине – засмущался в самый ответственный момент.

Почему каждый раз, когда я репетирую подобные сцены разговора с ней, я предельно уверен в себе, я готов подхватить ее на руки и понести по лестнице вверх. Но когда все происходит в реальности, те же самые сцены, те же самые слова, вызывают во мне уже неудержимую дрожь. И даже больше, чем чаще я себе представляю какую-либо сцену, тем она начинает меня больше волновать, когда начинает проявляться в действительности. Более того, меня начинает пугать то, что я уже здесь был и все это видел когда-то ранее. После чего я в очередной раз пришел к выводу: меньше мечтать, а больше действовать, и действовать без плана, то есть импровизируя. Только тогда я становлюсь сам собой, и веду себя более уверенно, чем в ее присутствии. Только бы в этом желании быть самим собой не зайти слишком далеко, а то прежние смущения покажутся пустяковыми, и я опять наговорю лишнего, о чем вскоре пожалею. Сколько раз я замечал, как адекватные парни становились идиотами, влюбляясь в девченок, они просто не знали как себя с ними вести. Дергали за косички, толкали как пацанов, матерились и хамили им или в их присутствии.

Вообще нам парням тяжело, перестраиваться с мужского общения на женское, после стольких лет привыкания к первому. Сколько синяков было набито, сколько драк пережито, сколько уроков о дружбе пройдено было, чтобы освоить этот загадочный пацанский язык. А теперь что, все оказывается зря, на нем нельзя говорить с девченками, нужно снова начинать сначала, снова переучиваться, снова набивать себе шишки. И почему всегда мы должны идти навстречу и подстраиваться под их женский язык, ущемляя себя в привычных правах, почему так сложилось, что не девченки подстраиваются под нас, изучая пацанский язык. Сам задал вопрос, и сам же понял, что сморозил глупость. Да потому, что любовь кружит нам голову гораздо сильнее чем им, и мы в этом головокружительном угаре, готовы запеть на любом языке. Достаточно вспомнить собственные ощущения при каждом ее виде, не говоря уже о волнении. На что только не пойдешь ради любви, ради этих вспышек яркого света внутри при каждом ее взгляде.

Когда вы зашли в класс, учитель с порога заявил нам следующее: «Прошло достаточно времени, чтобы вы почувствовали свою самостоятельность. Пришло время усложнить задачи. Будем с вами импровизировать сегодня!». Он оглядел бегло каждого из нас, и хлопнул в ладоши, да так громко, что со стен взлетела пыль. «Начнем! Каждый из вас вытащит свой билет, где будет указана роль и отрывок из произведения. Вперед». Он протянул нам коробку, где были разбросаны бумажные маленькие конвертики. Сначала все сидели неподвижно, а потом почему-то в общем порыве дернулись к коробке все разом с визгами и криками. Я не стал отделяться, и воспользовавшись моментом, подошел поближе к ней, но все еще держа дистанцию. Обезумевшие коллеги сделали за меня мое дело – толкнули меня прямо на нее, и мы прижались друг к другу плечами. Ее маленькое плечико было так расслаблено, что мне показалось, что я сделал ей больно.

От этого прикосновения она даже не оглянулась на меня, но я чувствовал, что она смотрит на меня, хотя бы потому, что ей было бы интересно, кто ее толкнул нечаянно, но она не подала виду, а значит знала, что это был я. А значит следила до этого за мной своим боковым взглядом, который у нее был сильно развит, как у хищной птицы, которая сидит на вершине холма. Я не знаю как это объяснить но даже без слов, тела людей начинают общаться друг с другом, возникает какой-то жар между ними, вызванный то ли гормонами, то ли просто нервами. И это общение гораздо более искреннее и правдивое, чем тысячи слов и обещаний, поэтому в периоды ссор лучше молчать друг с другом, чем пытаться объяснить что-то, так как слова могут еще больше запутать. Я всегда чувствовал как ее тело разглядывало мое, хотя она демонстративно пыталась изобразить отстраненное лицо, вслушиваясь как бы в общий шум. Как только доступ к коробке освободился, она протянула свою руку к ней, и я резко вытянул свою, и уже когда она взяла конвертик, я быстро накрыл ее своей ладонью. Она чуть вздрогнула, и дернула головой в мою сторону, но не закончила движение, и вернулась в прежнее искусственно отстраненное состояние. Вот оно актерское мастерство.

Мне очень хотелось узнать ее поближе, почувствовать ее запах, почувствовать ткань ее кожи. Но больше всего мне нравилось наблюдать за ее реакциями, видно было, что для нее, как и для меня, эти отношения были первой настоящей любовью. И не смотря на свою внешнюю сдержанность, внутри она как и я смущалась и переживала. Эта мысль, почему то вселила в меня некоторую уверенность, так как она доказывала то, что во-первых я ей нравлюсь, а во-вторых очень нравлюсь, поэтому исходя из своих впечатлений, волнуюсь я только когда безумно в какого-то влюбляюсь. Получается, что она в меня так же безумно влюблена, что может быть приятнее для восторженного сердца, чем эта мысль. Не знаю почему, но эта мысль несколько остудила мои чувства к ней, ведь теперь я сам себе казался красавцем, и мог претендовать и уже на более красивую девушку. Может я себя не до оцениваю, раз могу нравится и таким.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.