Борис Алексеев
Жизнь как притча

© Б. Алексеев, 2023

© Издательство «Четыре», 2023

© Б. Алексеев, 2023

© Издательство «Четыре», 2023

Стая
Роман

Пояснительная записка

Быть может, кто-то из читателей, желая «во всём дойти до самой сути», откроет географический атлас Сибири и попытается обнаружить на бескрайних просторах Красноярского края наукоград Абакым, а чуть в сторону от него, вниз по течению Енисея, монастырь преподобного аввы Дорофея – две, так сказать, реперные точки нашего повествования. Но, согласитесь, найти «точку» на площади, сравнимой с территорией Казахстана (или Аргентины), так же сложно, как найти иголку в стоге сена. Тут не помогут даже google-карты. Да и стоит ли вообще искать? Из науки и духовных упражнений известно: мысль материальна, а слово (логос) наделено творящей силой. Поэтому то, что град Абакым и обитель святого Дорофея существуют лишь на страницах этой книги, вовсе не противоречит идее автора об их реальном присутствии в нашей жизни. Ведь дух дышит, где хочет, а форм бытия не счесть!

Часть 1
Взросление ума

Глава 1
Обмороженный

На просторах сибирской степной вольницы, близ города Минусинск, на стрелке между батюшкой Енисеем и Кривинской протокой зажёг свечу над престолом древний, вернее сказать, «древлерубленный» мужской монастырь во имя преподобного Дорофея аввы Палестинского. В прежние-то времена насельников в монастыре, бывало, не счесть – место благое. Ныне всё по-другому – утишилась святая жизнь. Монашествующих трое: настоятель иеромонах Игнатий и два старчика, Савватий да Викентий. К ним пятеро послушников да трудников столько ж. «Вот и вся нашать монастырская редута», – любил говаривать старец Савва, заправляя речь под местный кривинский говорок.

Февраль две тысячи девятнадцатого года в монастыре запомнят надолго. По нраву пришлась палестинцу Дорофею лютая сибирская вьюжка! Вот в такую-то метелицу к вечеру, аккурат под всеночную на воскресный день, вернулся из города монастырский продуктовый уазик. Шофёр Виталий, нет чтоб горячий хлеб поскорей в тепло занести, обежал машину, распахнул пассажирскую дверцу и выволок из кабины какого-то парня – сущее чучело! Тот жмётся, дрожит, одежонка подмокла, видать, оттаяла в дороге. А вьюжка лютует, чуть зазевался – понесла нелёгкая! Видит Виталий такое дело, сбросил с себя тулупчик, укутал паренька, сам же остался в свитере с голой шеей. Обнял он чучело поверх тулупчика и повёл к настоятелю.

«Госп-поди, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя греш-шного!» – примёрзшим к гортани языком произнёс Виталий, отрясая снег и распаковывая незнакомца.

– Аминь, – на пороге кабинета вырос отец Игнатий. – Это что?

Настоятель указал на незнакомца.

– Отче! – Виталий почувствовал, как от волнения отпускает гортанная морозь. – Стоял я возле автостанции напротив «Сибхозторга». Вижу: жмётся к машине парень. Вокруг метёт – руки не видно, а он в городском пальтишке. Я его спрашиваю: «Тебе чего?» – молчит как рыба. Тряхнул его и опять спрашиваю: «Ты чей?» – ни слова! Глядь, а он чуть живой. Я его в кабину затащил, оттёр как мог и вот привёз. Отче, что мне оставалось делать?

– Ну, ты бы в полицию его определил, там бы разобрались, отогрели, накормили, – ответил настоятель.

– Отче, вы же знаете про побег. Разве можно сейчас в полицию?

– Это так…

– А мы нешто не накормим? – улыбнулся Виталий.

– Оно, конечно, накормим. Да кто он, может, беглый?

– Может, и беглый, но чует моё сердце, не разбойник он. Какой-то несчастный, что ли…

– Ишь, счастливец нашёлся! – усмехнулся настоятель. – Ты вот что. Отогрей парня, накорми, пододень, во что сыщешь, и ко мне.

Виталий кивнул, ухватил парня за рукав и потащил к выходу.

– Да хлеб разгрузи! – крикнул вслед настоятель.

Игнатий стоял у окна и смотрел, как через монастырский двор по направлению к трапезной, сгибаясь под ледяным ветром, шли два паренька, один из них кутал другого в снятый с себя тулупчик. «Может, и вправду счастливый», – подумалось монаху.

Глава 2
28.12.2018 – революция

Профессор политэкономии Абакымского государственного университета народного хозяйства Абрам Давидович Пухловский переступил порог лекционного зала и направился к кафедре. Появление лектора аудитория встретила трескотнёй сотен голосов, щёлканьем приставных сидушек и чмоканьем поцелуев на рядах галёрки. «Н-да, дети устали», – резюмировал Пухловский, оглядывая студенческий беспорядок. Профессор был уверен: разноголосица прекратится, все встанут для приветствия и будут стоять до тех пор, пока он не скажет: «Садитесь, пожалуйста!» Затем он поднимет руку, призывая к тишине, и лекция «История и виды сосуществования людей друг с другом» – его лучшая(!) лекция в курсе «Экономика и право» – свободно польётся, как древнегреческая ойкономия из уст Ксенофонта.

Профессор шёл к кафедре и боковым зрением отмечал: для приветствия встали лишь несколько человек, и то как-то разрозненно, с неохотой. Прочие продолжали заниматься бог знает чем. Всё это начинало походить на откровенную демонстрацию. Поднятая рука профессора также не возымела обычного действия – гул в аудитории не только не стих, но, казалось, нарочито усилился. «Странно, – подумал Абрам Давидович, высматривая в гудящей толпе первокурсников хотя бы одно заинтересованное лицо. – Понимаю, устали, Новый год на носу, но так по-хамски вести себя в присутствии преподавателя – это слишком!»

Пухловский набычился. «Имейте совесть, господа школяры!» – едва не крикнул он, даже отступил на шаг от кафедры с намерением идти в деканат, но рассудил: «В чём, собственно, дело? Тебя бесят повадки этих неучей? Так учи их! Жизнь не кабачок “13 стульев”, пан жалобщик!»

Надо сказать, необычное поведение студентов имело свои причины. Минут за десять до появления Пухловского в аудиторию вошёл щёголь лет тридцати. Представился помощником декана по хозчасти и зачитал приказ по факультету о выселении из общежития четырёх первокурсников «за нарушение дисциплины и внутреннего распорядка». А всего-то! Парни где-то раздобыли и притащили в общагу медвежонка. Дело было вечером. Тот давай орать. Шум, крики! Кто-то стуканул, примчался дежурный по студгородку и переписал медвежатников. Наутро шутников вызвали в деканат и предложили «на выбор» два варианта: вон из университета или вон из общежития. Понятное дело, все четверо выбрали второе. Это значит – частный съём за собственные мани-мани, короче, полная фигня.

Ох, и досталось щёголю! Разозлились ребята, рассыпались на слова. Ну что плохого в той потехе? Сибиряки же! Конечно, скотинку жалко, слов нет, но зачем из-за этого парней к стенке ставить? Щёголь слушал-слушал, да как гаркнет: «Ещё хотите?!» Курс притих. «Не по-людски», – одновременно подумали сто с лишним ершистых первогодков. Примолкли парни. Почуял фраерок, что керосином потянуло, осёкся на полуслове – и вон.

Минуты не прошло – входит Пухловский со своей лекцией! Вот ребята и не перестроились. Что с сибиряка взять, не вёрткий он человек, не укладистый.

* * *

Абрам Давидович приступил к изложению материала и через несколько минут обнаружил, что говорит в пустоту. «В тот день, – вспоминал потом профессор, – я ощутил собственное отсутствие!» Вдруг глаза Пухловского вспыхнули и заискрились детской лукавой радостью (в семьдесят-то четыре года!). Он расстегнул молнию портфеля и извлёк небольшой цветастый предмет цилиндрической формы. Подождав пару минут и убедившись в тщетности попыток установить контакт по-хорошему, Пухловский дёрнул за шнурок, свисающий с торца загадочного предмета. Раздался громкий хлопок. Из цилиндра вырвался сноп огня. Хлопушка! Тысячи разноцветных конфетти взметнулись в воздух, осыпая кафедру и ближайшие ряды парт искрами внезапного новогоднего счастья.

Гул в зале мгновенно стих. В мёртвой тишине слышалось лишь шуршание падающих блёсток. Они ещё кружили в воздухе, когда аудитория взорвалась громом восторженных аплодисментов – новогодняя хлопушка! Абрам Давидович улыбнулся – педагогический контакт был установлен.

– Друзья! – профессор обвёл ряды торжествующим взглядом. – Сегодня мы поговорим о крайне сложной и весьма злободневной теме нашего бытия – о сосуществовании человека с человеком на общей территории, данной им, так сказать, в совместное владение.

Пухловский ослабил на шее галстук и распахнул пиджак, демонстрируя готовность к открытому диалогу с аудиторией.

– Из естественных наук мы знаем, как ревниво животный мир относится к этой проблеме. Если два представителя фауны имеют схожие пищевые карты, их сосуществование на единой территории становится невозможным. К исключению из этого правила следует отнести животных, объединяющихся в стаю для совместной охоты или обороны…

– Профессор, а что вы скажете об объединении в стаю домашних животных? – перебил лектора рыжий парень с дальнего ряда. – Ведь подобные объединения создаются не по закону естественного отбора, а по организующей воле человека.

– Хороший вопрос! – оживился профессор. – Созданная человеком стая домашних животных – это зоологический прообраз государственного общежития. Хозяин скотного двора регулирует численность своих питомцев, их распорядок и рацион питания.

– Но у скотника одна цель! – не унимался рыжий. – Именно ради неё он обслуживает своих подопечных: это получение пользы. Одних он стрижёт, других доит, третьих режет. Выходит, и государство с таким же корыстным умыслом заботится о своих гражданах?

По рядам прошёл неприятный насторожённый шумок. Профессор замялся с ответом, и это произвело на аудиторию довольно разрушительное действие. Студенческая братия, неспособная толком сформулировать свой протест, легко откликнулась на призыв к неудовольствию.

– Друзья, – Пухловский определился с ответом, – вы сопоставляете несопоставимое, тем самым ввергая наш диалог в область софистики! Представьте: у автомобиля, как и у кошки, четыре опоры. Но из этого, согласитесь, не следует, что автомобиль должен мяукать как кошка! Сравнивая скотный двор и государственное устройство, мы подменяем смыслы. Человек объединил обитателей скотного двора в стаю для собственной пользы. То есть вертикаль подчинения направлена сверху вниз. Что же касается государства, то здесь мы имеем дело с вертикальным строительством снизу вверх. Люди объединяются в стаю и создают государство со всеми его институтами с одной целью – благо членов стаи. В этом случае вертикаль подчинения направлена снизу вверх.

– Профессор, а как быть с репрессивными институтами государства? Тут-то вертикаль явно смотрит вниз, как на скотном дворе!

По аудитории прокатился одобрительный шепоток.

Пухловский нахмурился.

– Государство создаёт репрессивные институты во благо большинства. Мы слишком разные. В родильных отделениях появляются на свет, помимо «добропорядочных» младенцев, будущие убийцы, насильники и прочие волонтёры зла. Все они, как ложка дёгтя, готовы испортить бочку государственного мёда, посеять страх и панику в обществе, разрушить институт социальных гарантий и превратить жизнь простых граждан в полуживотное существование под лозунгом «Спасайся кто может!».

Профессор вытер платком загривок. Со стороны было видно, как он нервничает и начинает играть не широко и объёмно, согласно правилам старшинства, а точечно, сверяя свои реакции с действиями нападающей стороны.

Отчаянной репликой про социальную ответственность граждан перед государством Абрам Давидович попытался прекратить накат студенческого разногласия, но тут к кафедре выбежал какой-то очкарик и, сбиваясь на подростковую феню, на «великом и могучем» полурусском диалекте рассказал историю, как его брата-рыбаря за лов без лицензии рыбнадзор сдал прокурору, тот – в суд. Короче, выкатили рыбачкý зону аж на пять лет.

– И чё? – сокрушался парень. – У Витьки жинка да два малых. И чем кормить? Он же рыбарь, от моря башляет. Ему власть ломит в харю: хошь сетью ловить – гони монету за лицензию. Какая лицензия? У него деньжат нема! И куда, – парень сверкнул глазами в сторону профессора, – торчит, блин, эта ваша грёбаная вертикаль?

Пухловский попытался возразить очкарику, но тот взмахнул рукой и заорал на всю аудиторию:

– Хрена вам!..

К нему подбежали несколько парней. Они попытались успокоить крикуна и потащили его вверх по проходу между рядами, но в этот миг ещё один «оратор» сорвался с дальних рядов, протиснулся к кафедре и визгливым голосом заорал:

– Братва, виснет препод! Валим отсюда!

* * *

Абрам Давидович сидел за кухонным столом и перемешивал в стакане два быстрорастворимых и давно растворившихся сахарных кубика. Он смотрел в окно и в чёрных разводах ночи видел возбуждённые лица ребят, слышал их истошные крики, топот, брань…

– А всё-таки здорово я пальнул из Лёвкиной хлопуши! – Пухловский улыбнулся, его лицо покрылось молодцеватым, несвойственным почтенному возрасту румянцем.

– Лишил ребёнка новогоднего подарка и доволен! – отозвалась Лея Тальберговна, радуясь перемене в настроении мужа.

Профессор посмотрел на жену.

– Что?

Лея собралась было ответить, но смолчала, понимая, что Абрам не слышит её.

«Не может быть! – думал Пухловский. – Они сошли с ума там, где я пытался научить их миролюбию. “История и виды сосуществования людей друг с другом” – моя лучшая лекция! Что может быть либеральнее этой “сугубо исторической” темы? Выходит, не такая уж она либеральная, – брови профессора поползли вверх, – и вовсе не историческая! Они это поняли, поняли по-своему, по-мальчишески, нутром. Да-да, именно нутром, ведь у них нет опыта разумного согласия. А я, старый дурак, не понял…»

– Абраша, ну сколько можно не пить чай, ты же разобьёшь стекло! – забеспокоилась Лея Тальберговна, желая отвлечь мужа от тяжких раздумий.

– Понимаешь, Лея, я, профессор с сорокалетним стажем педагогической работы, оказался перед этими недоучками сущим двоечником! Не смог ответить ни на один их вопрос! Нет, конечно, я что-то говорил, пытался их убедить, но они не слышали меня…

– Наверное, вы говорили на разных языках, – вставила Лея Тальберговна.

– Вот именно! Я вдруг почувствовал перед ними собственную слабость. Не то чтобы струсил, пойми меня правильно, скорее, ощутил их эволюционное преимущество передо мной, уже состоявшимся. У них всё впереди, им ничего не стоит обогнать меня, ведь я уже остановился, а они только начинают своё движение. Они похожи на огромного несмышлёного ребёнка с ядерным чемоданчиком в руках. В «Солярисе» было что-то подобное. Когда я понял это, мне стало страшно. Не за себя и даже не за нас с тобой – за них! Природа окрылила их слишком рано, они ещё так несносны. Милостивый Яхве, зачем я нажал эту треклятую кнопку!

– Какую кнопку? – Лея отставила чайник и присела напротив мужа.

– Леюшка, не спрашивай, не женское это дело.

– Нет, скажи!

– Ну, есть такие красные кнопки. Отродясь в университете подобной пакости не было, а тут пару месяцев назад ректор распорядился везде их понаставить. Говорят, в Минусинске зэки сбежали. Вот и понаставили…

* * *

Конфликт разрастался. Через пару минут добрая половина курса тусила возле кафедры, а в метре от стихийно возникшего студенческого митинга стоял бледный как полотно Пухловский.

Его полуобморочное состояние заметил какой-то студент. Он вытянул руку с оттопыренным указательным пальцем и театрально прицелился:

– Пух, пух, пух! Вы убиты, господин Пухловск…

Парень не договорил. Рослый блондин оттолкнул его в сторону и гаркнул, перекрикивая децибелы товарищей:

– Абрам Давидович, простите нас, мы…

Но тотчас сам потерял равновесие. Ухарем, оттолкнувшим рослого товарища, оказался тот самый рыжий парень, запутавший профессора рассуждением про государство и скотный двор. Опрокинув блондина, он вскочил на стул, подставленный чьей-то услужливой рукой, и понёс над толпой, визжа, как дикая кошка:

– Что! Что мне Абрам Давидович! Скотник Абрам Давидович, вот кто. А я жить хочу. Моя Сибирь!

Похоже, рыжий рисовался. Даже не взглянув в сторону Пухловского, он отработал тему, спрыгнул со стула и смешался с толпой.

– Ребятки, ну что вы, в самом деле? Как же так можно, ребятки? – повторял профессор, прижимая к груди портфель и пятясь от митингующих.

И правда, сибиряки разошлись не на шутку. Лавина студенческого негодования ревела подобно леднику Колка, сошедшему на Кармадонское ущелье. А ведь всё началось с обыкновенного «снежка», брошенного всё тем же рыжим ухарем с вершины крохотной социальной горки…

Силы оставили профессора. Порядком струхнув, Пухловский привалился к кафедре, нащупал под столешницей тревожную кнопку и вдавил палец в рыжую пластмассу сигнального оповещения.

* * *

Через пару минут входные двери с грохотом распахнулись, и в аудиторию ввалился взвод охраны. Омоновцы стали пробиваться к кафедре, обрушивая на воспалённые студенческие головы тумаки, дубинки и слезоточивые струи спецтехники. Жёсткие действия охранного подразделения послужили, в свою очередь, сигналом для части студентов, которая ещё оставалась на своих местах и лишь голосом участвовала в перепалке. Десятки новых «бойцов» с криками «Наших бьют!» ринулись выручать товарищей. На сцене возникло явное преимущество студенческой братии, захмелевшей от собственного множества. Острые подростковые кулаки с набитыми костяшками-кендисами, каблуки Zenden и Tofa, «улучшенные» коваными набойками «миролюбивой» молодёжной серии «На!», ножки, выломанные из аудиторных табуретов – всё это «шанцевое великолепие» обрушилось на шлемы и бронежилеты бойцов ОМОНа.

Силы оказались явно неравны. Взвод дрогнул и попятился к двери. Прикрывая друг друга, омоновцы выбегали в коридор, строились в оборонительную шеренгу и отступали по парадной лестнице на первый этаж университетского здания. Уже в коридоре студенческая братия стала стремительно редеть. Активисты типа рыжего пацана ещё задавали тон, и «рубилово с мусорами» продолжалось, но многие в растерянности останавливались и возвращались в аудиторию.

Однако репрессивный маховик завертелся. После минусинского побега на любое обращение в дежурную часть города тотчас следовал приказ: «Боевая тревога!». Поэтому вскоре на университетский двор въехали на полном ходу две машины Росгвардии. Колёса ещё крутились, а бойцы уже прыгали с бортов и с ходу строились в цепь. Пропустив бойцов ОМОНа, выбегающих из парадных дверей, гвардейцы двинулись навстречу студенческой лавине, умело замкнули в кольцо авангард протестной массы и, несмотря на отчаянное сопротивление, переправили буйны головы в полицейский автозак, подруливший вплотную к университетскому крыльцу.

Ярость студентов разозлила ОМОН. В отличие от ротного командира Росгвардии, посчитавшего операцию по усмирению законченной, дежурный взвод омоновцев вернулся в здание и принялся производить «санитарные работы по выявлению причастных к совершению противоправных действий и им сочувствующих» (так будет записано в отчёте ректора об участии спецподразделения в подавлении мятежа).

Жёсткие действия омоновцев, напоминавшие соколиную охоту на зайцев, вызвали панику. Студенты других курсов, видя, как хватают их товарищей, и не понимая, что, собственно, происходит, запирали на стул аудитории или метались по коридорам, заваливая переходы парадной лестницы всем, что попадалось под руку. Это ещё больше злило блюстителей порядка. Матерясь и спотыкаясь о глобусы, они расшвыривали импровизированные баррикады, врывались в аудитории и хватали всех без разбора. Автозаки подъезжали один за другим. «Откуда их столько? – удивлялись горожане, наблюдая университетскую вакханалию. – Столько бы скорых в нашу больницу…»

* * *

На другой день, несмотря на разруху в умах и следы погрома в коридорах, согласно специальному постановлению ректора, в 13:30 в той же злополучной аудитории для «непокорного» курса была назначена та же самая скандальная лекция Пухловского. На возражения профессора ректор коротко ответил: «Это принципиально, Абрам Давидович. Или мы их, или они нас».

…Поредевший курс встретил лектора гробовой тишиной. Опустив голову, Пухловский прошёл к кафедре и раскрыл конспект. Никто не поднялся с места для приветствия. Никто не улыбнулся, когда профессор по привычке сказал: «Садитесь, пожалуйста». Казалось, в аудиторию вошёл не университетский учёный, а вползла противная гусеница, которую хочется вымарать из картинки и тут же забыть.

Профессор монотонным, будто чужим голосом отчитал лекционный текст. Он ни разу не остановился, не посмотрел в зал, чтобы отметить заинтересованность аудитории. Закончив чтение, Пухловский собрал бумаги и, не поднимая головы, вышел из аудитории.

Хлопок двери нарушил тишину. Студенты, просидевшие неподвижно полтора часа, пришли в движение. К кафедре выбежал староста 3-А группы, Пашка Ремизов. Он поднял вверх руку, сжал пальцы в кулак и произнёс: «Сибиряки, но пасаран!» Ему в ответ по рядам прокатился многоголосый ропот: «Но па-са-ран!» Протестный клич завис, как сигарное кольцо, под куполом аудитории и через распахнутые оконные фрамуги вылетел на университетский двор…

Глава 3
Совесть

Осип прошёл в гостиную, включил телевизор и, растирая онемевшие от холода руки, присел на диван.

– Ну, морозец сегодня! – усмехнулся он, наблюдая, как жена накрывает стол к ужину.

– Каково служилось? – улыбнулась она, радуясь вниманию мужа.

– Да так. Андрюшка Сиднев, ты знаешь его, интеллигентный такой, с бородкой, припомнил университетскую заварушку. Недели не прошло, а там такие дела!..

На экране телевизора появилась картинка. Ведущая программы «Время», народная любимица Катя, сообщала телезрителям о серии странных происшествий, случившихся в университете сибирского города Абакым:

– Органами правопорядка и МЧС за последние три дня зафиксированы четыре случая суицида среди студентов известного на всю страну Абакымского университета народного хозяйства. Но не только трагедиями отмечены эти роковые дни. Родители тридцати трёх студентов подали заявления в органы полиции о пропаже детей – учащихся этого университета. И это ещё не всё. Только что стало известно: два первокурсника факультета отраслевого планирования задержаны при попытке проникнуть в караульное помещение взвода университетской охраны. Спрашивается: зачем молодым людям понадобилось оружие? Такого стечения непредвиденных и трагических обстоятельств российская высшая школа ещё не знала. Мы предприняли собственное расследование случившегося, и я готова изложить вам, дорогие телезрители, его первые результаты.

Дело в том, что неделю назад, перед Новым годом, в университете города Абакым на одной из плановых лекций произошёл конфликт между студентами и преподавателем. Казалось бы, ну и что? Споры в научной среде – дело обычное. Однако на этот раз спор по непонятной пока причине перерос в студенческий протест и вышел за рамки правового поля. Вместо того чтобы остудить молодые умы словом (университет – повелитель умов!), какой-то неумный (простите) руководитель вызвал ОМОН. Наша доблестная силовая структура подавила мятеж, перекидав порядка двухсот студентов в автозаки. Но главное – пострадал смысл университетского образования, исповедующего приоритет знания над физической силой.

Представьте: две сотни молодых ребят, наших российских студентов, взяты под стражу и в настоящее время содержатся, словно преступники, во временном изоляторе Абакыма! Для университетской молодёжи это стало моральной трагедией. Нет сомнения в том, что печальная статистика смертей, исчезновений и прочих странных и страшных последствий – не что иное, как форма молодёжного протеста, ответ на репрессивные действия государства. Очевидно, предстоит огромная работа педагогического состава университета, психологов, представителей городских молодёжных организаций по восстановлению мира и спокойствия в университетской среде. Вот к чему приводит наша традиционная медвежья бездумность и поспешность в действиях. Да, студенты нарушили университетский порядок, да, они оказали сопротивление представителям власти, но это же не дворовая шпана, это будущая элита нашего народного хозяйства, а мы обошлись с ними, как с уголовниками…

Катя хотела продолжить репортаж, но в этот момент новостная картинка исчезла с экрана, а её место занял калейдоскоп очаровательных фотографий зимней природы.

– Как же оно так вышло, ей-богу? – Осип выключил телевизор и виновато посмотрел на присевшую рядом жену. – Злобно вышло, не по-людски. Они, блин, тоже хороши, если б не бронежилеты…

– Но ведь мальчишки же! – вздохнула жена, гладя увесистое плечо мужа.

– То-то и оно, – отозвался Осип, – ладно б бандиты. А теперь что? Неделю места себе не нахожу. С комвзвода переругался – стыдоба! Он мне: «Мы действовали по инструкции. Из Минусинской тюрьмы сбежало четырнадцать бандитов! Ты понимаешь это?!» – и тычет мне в лицо оперативку. А я ему: «Какая такая на хрен инструкция, чтоб детей бить?»

– Двести человек?

– Да больше, Люсь… А покалечили сколько! Они ж вёрткие, как ужи.

Осип замолчал.

– В общем, подам-ка я рапорт на увольнение. Хоть кем, хоть сторожем в церковь пойду, но не могу больше, как собака на привязи, брехать на человека!

– Я понимаю… – вздохнула Люся и продолжила сервировать стол к ужину.

Глава 4
Противостояние

Тем временем по заснеженным улицам Абакыма ползли тревожные слухи. Поговаривали о новых случаях подросткового суицида и о том, что местные власти сознательно скрывают это из страха перед студенческими волнениями. Действительно, университет странным образом притих и превратился в сдавленную пружину, готовую по первому взмаху случайного лидера распрямиться и натворить дел покруче случившегося. Российское общество, шокированное жёстким молодёжным противостоянием, вдруг обнаружило рядом с собой новый таинственный социум. И это не розовая несмышлёная стая юнцов, упакованная в педагогические пелёнки, а несговорчивая и способная на отчаянные поступки стая будущих владельцев страны, а может, и мира. Эта стая предпочитает жить по собственным законам. И если общепринятые смыслы человеческого поведения похожи на морские буи с налипшими слоями житейских ракушек, то «нормативная база» таинственного социума напоминает летящую стаю птиц, которую можно, конечно, перестрелять, но дотянуться до которой возможно, только взлетев в небо.

Резонанс от случившегося в Абакыме всколыхнул Сибирь. Пропавшие без вести студенты были объявлены во всероссийский розыск. Вскоре усилия поисковиков дали первые результаты. Наряд УВД города Петропавловска-Камчатского задержал в аэропорту группу из семи молодых человек, прилетевших с материка «под видом паломников» (так было сказано в рапорте) в единственный на Камчатке мужской Пантелеймонов монастырь.

– Почему вы говорите «под видом»? – возмущались ребята в отделении полиции. – Вся страна знает, что монастырь строит Морской собор в память о погибших в море. Им нужна помощь!

– Вас никто не просил сюда лететь, – твердили в отделении.

– Об этом не просят! – отвечали парни. – Как хотите, фиксируйте нас, но мы свободные граждане и никуда отсюда не полетим!

Ещё двух «самовольщиков» зафиксировали в Киргизии, сличив с поисковым листом список авиапассажиров, прибывших в аэропорт Манас за последние два дня. Подняли местный РУВД и в тот же день обнаружили беглецов в городе Кант. Что они делали возле нашей военной авиабазы, так и осталось «за семью печатями». Ребята замкнули уста и отказались отвечать на какие-либо вопросы в отсутствие, как они сказали, адвоката с Большой земли. Пришлось самозваных «террористов» этапировать на «Большую землю», где живут адвокаты и ближайшие родственники задержанных.

Следы двадцати четырёх студентов так и остались белыми пятнами на поисковой карте.

Часть 2
Прозрение

Глава 1
Агатий

Беседа настоятеля с обмороженным бедолагой ничего не прояснила. Единственное, что удалось выяснить, так то, что зовут парня Агатий. Прочее – откуда он, с какими мыслями попал в Минусинск – осталось для священнослужителя загадкой. Агатий демонстративно отмалчивался или бубнил скороговоркой: «Не выгоняйте меня! Буду делать, что скажете. Я не хочу обратно…» На вопрос «Куда – обратно?» ответа не последовало.

«Да, ситуация», – думал Игнатий. Сдать парня – значит, отдать на поругание. Скрыть – тоже не дело, вдруг он вовсе не Агатий. Чужая душа – потёмки. «Ладно, – решил монастырский управитель, – повременю с заявлением, приглядеться надо, что-то здесь не так».

Решение настоятеля оставить незнакомца в монастыре явилось для пятерых монастырских послушников большим искушением. Имя Агатий в переводе с греческого означает «добрый, хороший», однако характер нового обитателя оказался в явном противоречии со значением перевода. Замкнутость, равнодушие к слову церковной службы вызвали в боголюбивых неофитах волну возмущений и пересудов. С другой стороны, смирение Агатия перед чужой волей, от кого бы она ни исходила, приводило братию в недоумение, ведь считается, что смирение превыше поста и молитвы! «Однако ж, – постановили недруги Агатия на тайном сходе, – смирение смирением, а вывести “духовного оборотня” на чистую воду следует!»

Максимка, келейник отца Викентия и один из главных зачинщиков смуты, принялся нашёптывать старцу не исповедовать боле отца настоятеля. Мол, иначе не унять его откровенное попустительство чужаку!

Викентий выслушал юношу, поспрошал его о том о сём, затем выгнал вон и отправился к старцу Савве. Долгие два часа старчики перешёптывались да поглаживали друг друга по плечикам. Вернулся отче Викентий к себе в келью за полночь.

– Простите, Христа ради! – Максимка упал в ноги старцу. – Я только хотел…

– Ах ты, шкодина! – притопнул ножкой Викентий. – Благословляю до утра поклоны бить! Да чтоб лбом своим безумным об пол усердно постукивал и приговаривал при том: «Господи, прости мя, греховодника окаянного!» А я стану почивать и слушать, как ты дурь свою наказуешь!

Старец притворил дверь спаленки, вроде как спать отправился, а сам простоял всю ночь перед Богородицей, уперев колени в выщербленные временем половицы и слёзно моля Бога простить его, Викентия, раба недостойного – знамо, порча середь чистоты не заводится.

На другой день, встретившись на заутренней, старцы благословили друг друга не оповещать настоятеля о случившемся. Был грех – и не стало его, аминь.

Настоятель догадывался о нестроении в монастыре, но сдержанно молчал и ждал добрых перемен. «Не может слово Божие не растопить человеческого сердца. Дай-то срок – оттает льдинка». Действительно. Как-то на малом повечерии старец Викентий ткнул Максимку посохом в бок и шепнул: «Гляди, греховодник!» Келейник обернулся, видит: стоит Агатий перед иконой Всецарицы и плачет. «Мать честная! – воскликнул Максимка едва не вслух, но тут же спохватился и защебетал аки ангел: – Пресвятая Богородица, Пречистая Матерь Небесная, милость неизреченную Твою зрю – стервец Агашка плачет!..»

Глава 2
Притяжение добра

Прошёл месяц. Агатий оттаял, повеселел, потянулся к духовной грамоте. Чтение книг и неторопливые беседы старцев по окончании каждой монастырской трапезы сформировали в нём образ доброжелательного, отзывчивого к чужой нужде христианина.

В один из дней старец Савватий обратился к настоятелю с просьбой благословить юношу на келейное послушание. «Старею, отче, – вздохнул Савва, – мне б помощника». Игнатий обнял старца и велел келейнику Феодору отыскать Агатия сей же час. Исполнив поручение, Феодор остановился в дверях, а Агатий подошёл к настоятелю под благословение.

– Благословляется раб Божий Агатий на послушание будущему насельнику земли райской! – торжественно произнёс отец Игнатий и подвёл юношу к старцу, прикорнувшему у печки.

– Саввушка, радость моя, вручаю тебе недоросль в наставление и помощь. Поделись всем, что имеешь сам. А ты, – настоятель строго посмотрел на Агатия, – вкушай благо с трепетом и без лености. Помни: не каждому даётся личный проводник к Богу.

– Эка разговорились! – улыбнулся в ответ Савва, сладко потягиваясь. – Пора нам, отче.

Старец поклонился настоятелю и в сопровождении Агатия вышел из кабинета.

Речь о келейнике Савва завёл не только по причине возрастной немощи. За внешней приветливостью он разглядел в юноше глубокое внутреннее нестроение. «Э-э, да тут целая история! – заключил он. – Надобно поучаствовать».

* * *

Агатий принял новое послушание с радостью. Работы хватало. Старец, как на грех, приболел, реже стал выходить «в свет», служил в келье на антиминсе[1] и существенно ограничил приём мирян. Смолкли его дивные проповеди. Компенсировал Савва свою общественную отстранённость духовными беседами с Агатием.

Первые дни юноша чувствовал себя неловко. Пристальный, проникающий взгляд старца беспокоил его. Агатий уже смирился, сжился с тем, что его потрясённое сознание никогда не придёт в норму, что он никогда не сможет, как все, «любить так любить, летать так летать». Ведь счастливая жизнь – не лиса из песенки Розенбаума. Если её нет, то, как ни пускай вдогонку вольного кречета, нет надежды. Однако опыт и мудрость открывают многие сомкнутые створы. Савва-таки сумел подобраться к тайне, которую Агатий уберегал от посторонних глаз. Слово за слово всплыла университетская заварушка, омоновский погром, безумный студенческий No Pasaran. И странное дело: беседы старца с Агатием походили не на исповедь юноши, но на откровенный разговор двух собеседников. Слушая келейника, Савва ловил себя на мысли, что знакомая с юности фраза таможенника Верещагина «За державу обидно!» звучит в нём в унисон со словами Агатия. При этом старец хмурился и как бы увещевал себя: «Негоже монаху мирскими фантазиями ум тешить. Временное это всё, проходящее». Однако сегодня внутреннее волнение одолело-таки Савву. Он прервал Агатия:

– Устал я нынче. Пойду прилягу.

Старец прикрыл дверь спаленки и прямо в подряснике лёг на кровать. Голова кружилась от давно забытого беспокойства. «Да, молитва покрывает, исцеляет, отводит от зла, что ж так тяжко мне, так больно? – вздохнул он. – Святые отцы поучают: “Солнце отворачивается от не имеющих зрения”. Не имеющих причинно, то есть по немощи, или бессознательно? Как разобраться, Господи? Как помочь им, невольникам темноты? Вразуми, Сладчайший!»

– Тяжко мне, – старец поморщился, – одно отрада: боль приходит своевременно…

* * *

Тяжко открывалась Савве логика случившихся в Абакыме событий. Годы монашеской жизни очистили ум старца от мирских переживаний. Чтобы расплести болезненный узелок в душе Агатия, следовало «спуститься с небес» и вновь, как до пострига, посмотреть на мир глазами восторженного, чувственного юноши. «Сколько правильных слов ни говори, сколько ни приводи в пример опыт святых отцов, всё это душеспасительная демагогия! – размышлял Савватий. – Удар колокола гонит стаю галок с насиженного места, но по окончании звона чёрная стая возвращается».

Старец листал Евангелие, зачитанное до дыр и прошитое неумелой рукой дьяка Григория (мир ему и врата райские), и поминутно спрашивал: «Святое Писание, скажи: мне-то как быть?»

Как-то на субботнем повечерии услышал Савва тихий голос: «А ты встань, дружок, со стульчика-то! Засиделся, поди, возле духовного камелька? Ступай на двор, на житейскую вьюжку, да порыскай там по сусекам, глядь, подмёрзшего мальчишечку и обнаружишь!»

Глава 3
Смерть

По отлогой стороне огромного берегового утёса, нависшего над ледовой равниной Енисея, ползли вверх три тёмные точки, похожие на сплюснутые между небом и землёй человеческие фигуры. Поднимались они медленно. Случайный наблюдатель, окажись он рядом, вскоре б заскучал, пожелал бы туристам успешного восхождения и продолжил свой заснеженный путь. Что ж, добрый человек, и тебе счастливой дороги! Не переживай, на утёсе полный порядок: три отчаянных смельчака, утопая в метровом снегу и цепляясь за одежды друг друга, вот-вот поднимутся на вершину…

Однако то, что происходило на самом деле, не мог видеть глаз случайного наблюдателя. Три молодых человека решили взяться за руки и прыгнуть с вершины на лёд. Расчёт был прост и убедителен: при падении с высоты двадцати четырёх метров удар о ледовый енисейский панцирь поможет трём безумцам решить все проблемы, накопившиеся в их коллективном сознании. Читатель возразит автору: «Лёд Енисея наверняка покрыт метровыми сугробами снега, захочешь – не разобьёшься». Увы. Сибирские вьюги исправно выметают речные равнины, хоть на коньках катайся, а уж для суицида – дело верное и самое подходящее на все сто двадцать процентов!

* * *

…Ребята вскарабкались на верхнее плато и, не сговариваясь, привалились друг к другу. Подул сильный ветер. Его колкие порывы готовы были подхватить их, раскидать по заснеженным склонам утёса и остудить воспалённые умы. Но им было не до подсказок природы. Расчистив место для разбега, ребята отступили от края на возможное расстояние и, взявшись за руки, уже готовы были совершить смертельный прыжок…

Вдруг Агатий выдернул ладонь из прощального рукопожатия, отскочил в сторону и, как зверёк, вырвавшийся из капкана, стал торопливо отползать прочь, скуля и зализывая раны, нанесённые железной удавкой товарища.

– Агатий! – взвизгнула Света. – Нет! Нет же!..

– Дай сюда руку! – заорал Гарри, перекрикивая метель.

Он бросился на Агатия, и они покатились кубарем по расчищенной для «разбега» дорожке. Светлана даже не поглядела в их сторону. Она обхватила голову руками и, как подрубленная, опустилась в снег. Агатий же нащупал в сугробе выступ скальной породы, вцепился в него и, глухо рыча, препятствовал рослому товарищу оттащить его в сторону. Наконец они оба выбились из сил.

– Гад! Гад! Гад! – неистово закричал Гарри, отстраняясь от Агатия и направляясь к обрыву. Весь в комьях снега, он был похож на ожившего мертвеца. Издав страшный вой «А-а-а!», Гарри подхватил Светку и…

Мозг Агатия продолжал размеренно фиксировать происходящее. «Они прыгнули. Их нет. Гарри не тронет меня. Я… Что я? Кажется, жив. Жив?.. Зачем? А Светка?..»

Юноша лежал в снегу, вжав грудь в каменный выступ, не имея сил ни расцепить руки, ни подняться. Его тело превратилось в бесчувственный комок вымороженной плоти. Пытаясь зацепиться за ощущение жизни, Агатий стал разглядывать себя изнутри. «Может, я просто замерзаю? – подумал он. – Надо же! Прям как в той соляной пещере!» Ему припомнились гигантские сталактиты и сталагмиты, которые он видел в знаменитой Кунгурской пещере. «Не то, не то!» – твердил мозг, мысленно осматривая вместе с ним обмороженные фрагменты тела.

Немного прядя в себя, Агатий с трудом отслонился от каменного выступа и, упираясь ладонями в снег, подполз к краю утёса. Увидев распластанные на льду тела любимых товарищей, он потерял сознание.

Парню повезло. Ангел-хранитель, о котором он тогда не имел ни малейшего представления, не позволил ему замёрзнуть и вернул к жизни. Белый, как снежный ком, Агатий сполз со скалы и, не оборачиваясь, побрёл на большак по протоптанной в лесу дорожке. Первый же проезжавший водила заметил его (правда, принял сначала за торчащее из снега сломанное дерево), втащил в кабину и привёз в Минусинск. Мужик завёл парня в теплушку автостанции и вышел позвонить «03». Не понимая, где он, что с ним происходит, Агатий выбрался на улицу. Сделал несколько шагов, упал, поднялся и через пару метров уткнулся в холодный железный поперечник. Не имея сил двигаться дальше, юноша прижался к нему, как к спасительному выступу утёса.

* * *

– Там меня и подобрал Виталий. Остальное, отче, вы знаете…

Агатий стоял на коленях перед Саввой и теребил в руках вязаную скуфейку. Его острые худые плечи неправдоподобно вытянулись вверх до самых ушей и, казалось, вот-вот оторвутся от тела.

– Бедный мальчик, – нараспев проговорил старец. – Вижу, как трудно тебе, как гадко внутри.

Савва подхватил юношу под локти и поднял с колен.

– Слушай меня, дружочек. Во-первых, успокойся. То, что ты совершил, поверь, не худшее из зол. Да, ты предал клятву. Но в монастыре ты узнал заповедь «Не клянись». Ты предал самых дорогих тебе людей. Но ведь это упасло тебя от худшего зла. Теперь ты знаешь и это. Святая церковь даже не отпевает самоубийц, до того они противны Богу. Ты обвиняешь себя в трусости, значит, ты обвиняешь своего ангела-хранителя, который спас тебе жизнь. Выходит, ты обвиняешь Самого Бога? Согласись, тут есть о чём подумать. Тебе тяжело, твой разум застит горе. Но не спеши винить в случившемся своего Создателя! Найди в себе силы принять на веру Его тайный промысел о твоей будущей жизни.

Савватий выдохнул.

– Терпеть не могу читать православные морали! Но по-другому сказать не умею.

– А как же мои товарищи, отче? Выходит, им нет прощения?

– Ответить нелегко, – произнёс старец. – Мы все очень разные и судим об одном и том же, как правило, по-разному! А потом удивляемся: почему Бог одному дал столько, другому – столько? Бог, как сеятель, метнул нас в жизнь: летите, люди! Он наделил каждого свободной волей: думай сам, куда тебе следует упасть. Вот и выходит, развела нас не божественная воля, а собственная.

– Отче, вам бы лекции читать, – Агатий скривился в печальной улыбке.

– Лекции? – чуть помолчав, ответил Савва. – Чтобы учить людей, надо быть безгрешным, как Христос. Иначе будешь сеять поверх знаний собственные грехи. Так-то.

– Почему поверх?

– А как же? Всё существенное имеет вес и оседает, а всё, мягко говоря, прочее всплывает одним в укор, другим в удовольствие.

– Это вы, наверное, про телевидение! – оживился Агатий.

– И про него тоже. Клоунов нынче развелось больше, чем хлеборобов, – усмехнулся старец.

Агатий с удивлением посмотрел на старца.

– Отче, какой же вы грешник?

– А кто ж? – Савва спрятал улыбку, довольный уже тем, что отвлёк собеседника от тягостных воспоминаний. – Помнишь поговорку «Чем дальше в лес, тем больше дров»? Так и в деле спасения. Новичок бесам не интересен, он для них как игрушка. Монах – другое дело. Тут у них интерес особый – поединок! Да только кто ж супротив беса устоит?

– Кто?

– Да никто.

– Вообще никто?!

– Святой да дурак – вот кто.

Глава 4
«Обыденный»

Исповеди Агатия неожиданным образом задели Савву за живое, нарушили бесстрастие его ума. Чувствительное сердце старца наполнилось жалостью к огромной стае таких же юнцов, на долю которых выпало несостоявшееся счастье. «Они в беде, – сокрушался Савватий, – беда в государстве Российском!»

Понимая, что до встречи с ангелами ему осталось годков наперечёт, он всё чаще думал о том, как выстроить жизнь в преддверии смерти. Можно ничего не менять, исповедовать, наставлять, сколько хватит сил, и затем мирно почить в Бозе на радость монастырской братии о новом молитвеннике на небесах. А можно… выйти напоследок в мир и сделать то, к чему зовёт душа: попытать у этого мира справедливости. Всего-то – попытать, зная заранее, что диалога не будет. «Ты с ума сошёл! – возражал сам себе Савва. – Сколько лет, положа руку на Евангелие, ты увещевал воспалённые умы, говоря о послушании всякой власти, ибо всякая власть непременно от Бога. Что ж теперь не сидится тебе на собственных словах? Ёрзаешь как на гвоздях! Выходит, забыл ты простую истину: беда человека кроется не в несправедливости к нему, но в духовном нестроении его самого. И лечить человека надо прежде всего Иисусовой молитвой, а не мирскими таблетками счастья. Ишь, народоволец нашёлся!»

Савва не был готов к такому жёсткому диалогу с самим собой. По обыкновению лёгкий и жизнерадостный, он всю зиму прожил в задумчивости, поминутно обращаясь к Богу за советом и вразумлением. Но Господь молчал. Однажды, выходя из храма после воскресной службы, старец задержался на паперти возле незнакомого прежде бездомца. Одет он был плохо, не по-мартовски. Монаха удивили его голубые глаза, похожие на две капли прозрачного мартовского неба.

– Ты голоден? – спросил Савватий.

– Не беспокойся, отец, Господь пошлёт, – ответил нищий.

– И как же Он тебе пошлёт? – удивился старец, озадаченный ответом голодного человека.

– Почём я знаю! – ухмыльнулся тот. – Вот ты караулишь Божью подсказку, а сам, поди, уже всё решил. Тако и я – нынче ж поем с доброй руки, потерплю ещё чуток и поем.

– Почему ты решил, что я караулю Бога? – монах присел рядом с нищим.

– Потому что я тебя знаю. Ты Савва, раб Божий, о тебе ангелы поют, а я их слышу…

– Саввушка, пригласи человека в трапезную и поспешим, братия уж, чай, собралась, – раздался за спиной старца голос отца Игнатия.

Савва обернулся и, ища среди выходящих из храма отца настоятеля, ответил:

– Благодарствую, отче.

Не обнаружив Игнатия, он вновь повернулся к нищему, однако место, где сидел Божий человек, было пусто.

– Да где же он?

Старец поднялся и стал высматривать нищего на дорожке, ведущей к храму. Вдруг он оставил поиск и тихо шепнул: «Ах я неразумный!» Затем трижды перекрестился и, замкнув в улыбке уста, поспешил в трапезную.

* * *

Разглядев на лице старца смущение, Агатий спросил:

– Отче, что с вами?

Тот покосился на келейника и глубоко вдохнул.

– В общем, так, Агаша. Надумал я до президента Российского идти. Потолковать мне с ним надо. Молчи! Знаю, трудная предстоит дорожка…

– До президента?! – вспыхнул Агатий. – Так это ж в Москву надобно. Не-е, отче, вам отлучаться от монастырских стен никак нельзя – пропадёте, ей-богу, пропадёте!

– Ничегошеньки не поделаешь, дружок, видно, надобно мне пострадать. Пора пришла.

Агатий как просветился.

– Отче, тогда и меня с собой возьмите!

Старец посмотрел на пылкого юношу. «Возьму, обязательно возьму», – мелькнуло в его голове.

– Что ты, что ты! Нельзя тебе со мной, никак нельзя.

Агатий вжался в костлявый бочок Саввы и повторил просьбу:

– Отче, не гони!

Глава 5
Начало

Они шли по степной дорожке. Накрапывал дождик. Было свежо, тепло и сыро.

– Грибное состояние бытия! – усмехнулся Савва.

Старец шёл чуть позади Агатия. «Так мне легче», – говорил он, стараясь всякий раз пропустить юношу вперёд. На самом деле причина была проста: его разрушенные колени отзывались на каждый шаг то ноющей, то покалывающей болью. Порой, зацепив ногой дорожный корешок или заступив в ямку, вырытую кротом-доброжелателем, старик вскрикивал и невольно выдавал себя.

– Присядем, – предложил он, располагаясь на выступающей из земли груде валунов, разогретых жарким июльским солнцем.

– А вот и водица!

Меж камней сочилась из земли влага. Кто-то из сельских жителей сделал небольшой приямок, и получилась вполне сносная запруда.

– Есть хочется! – засмеялся юноша, улыбаясь и вытирая губы.

– И то верно, – согласился старец, вслед за Агатием отведав ключевой водицы. – Что там у нас?

Юноша снял со спины рюкзак и достал полбуханки ржаного хлеба, банку рыбных консервов и литровую бутыль с квасом.

– Негусто, – подытожил он, раскладывая угощение.

– А почему мы не собираем грибы? – улыбнулся Савва и указал на защитную посадку метрах в двухстах от дороги. – Сбегай-ка, дружок, вон в тот березнячок. А я хлебец пока нарежу.

Действительно, минут через десять Агатий вернулся, придерживая обеими руками на груди множество крепких длинноногих подберёзовиков.

– Отче, вы прям Христос! Повелели, и я наловил полные сети!

– Ну и сравнения у тебя! – вздохнул старец, принимая у Агатия дары сибирского леса. – Верно говорят: молодость не знает границ, потому что никогда их не видела.

* * *

Шаг за шагом хромоногий клюкарь Савватий и лёгкий как перышко Агатий продвигались по сухой наезженной дороге в сторону посёлка Зелёный Бор. Целью путников была железнодорожная станция. Расположенный в двенадцати километрах от Минусинска посёлок имел прямое железнодорожное сообщение с Красноярском. «А там и до Москвы недалеко!» – шутил старец, продумывая с Агатием маршрут предстоящего путешествия.

Шофёр Виталька убеждал Савву:

– Отче, благословите отвезти вас в Зелёный Бор!

– Нет, Виталий, – отвечал старец, – так пойдём. Не пройдём – вернёмся. Тогда и цена нашей затее – от рубля копейка. А дойдём до Бора, знать, и до Москвы доберёмся.

* * *

Иной читатель удивится: «На каком таком основании Савва покинул монастырь? Уж не самочинно ли?» Спешу успокоить непраздное читательское любопытство: не самочинно. Исходу «на Москву» предшествовал долгий разговор старца с отцом-настоятелем. Дивился Игнатий:

– Отец родной, да как же ты до сего додумался? Помолодел, что ль, на монастырских харчах али бес тебя в ребро копытцем боднул? Ответь, не томи. А я покамест чаёк поставлю. Попьёшь чайку, может, дурь и сойдёт, Саввушка!

– Эка ты меня припечатал! – улыбнулся в ответ старец. – Слушаешь, а услышать не хочешь. Вот я и подумал: может, и мы, Божьи исповедники, выслушиваем мир, но слышим только самих себя? Как думаешь? Верно, прошу твоего благословения на странное дело, и, скорее всего, ничего у меня не получится. Но я должен сказать правду. И не по-монастырски шепотком, а в голос! Сказать не здесь, в благочестивой Дорофейке, и не тем, кто готов заранее нам верить, но в кабинетах. Да-да, в кабинетах, где совершается то, что потом тысячи русских попов отмаливают в исповедальнях. Благослови, брат, а там как рассудит Господь – имеющий уши да услышит.

– Да как тебе в голову такое закралось – президента наставлять! Кто нас в энтом Кремле слушать станет? Тебя ж на порог не пустят, в шею погонят, дурака косматого. Нет, не дело ты, Саввушка, задумал, не по-христиански мыслить стал. Прельстился! Не иначе, бесо́ва работа.

Настоятель разлил чай по чашечкам.

– Вот что послушай, брат Игнатий, – сказал старец, глядя в окошко на монастырский двор. – Дознался я от Агатия о большой беде в Абакыме. Беда случилась в нашем отечестве…

Игнатий слушал Савву, и сердце его плакало от умиления перед подвигом, на который Господь подвиг ум его любимого товарища. Но как сказать: «Не прыгай в пропасть!» – когда тот уже расправил руки, словно крылья, и встал на край собственной жизни? В его-то годы отправляться наугад в Москву, к самому президенту… Нет, из таких путешествий старики не возвращаются. Как на такое благословить?

Настоятель обнял товарища. Монахи стояли друг перед другом подобно двум холмам, поднявшимся над слиянием Енисея и Кривинской протоки, и любовь, как ветер, обвивала их седые вершины. Игнатий расправлял на седой голове старца спутанные космы, поглаживал сопостника по плечу и приговаривал: «Беспокойная ты душа!»

– Отче, не томи! – Савва отстранил руку настоятеля и опустил голову.

Игнатий вздохнул, накрыл старца епитрахилью, перекрестил и, отъяв облачение, благословил на дальнюю дорогу.

Глава 6
В пути

Через три часа неторопливой ходьбы по накатанной лесной дорожке путники вышли на опушку, за которой виднелась вереница аккуратных домишек рабочего посёлка Зелёный Бор. Над ровным двухэтажным посадом высился шпиль Покровской церкви, а за ним, вдалеке, просматривались корпуса вокзального хозяйства.

– Бор! – объявил Савва, радуясь окончанию болезненного перехода.

– Следующая станция – Москва! – рассмеялся в ответ Агатий.

– Э, нет, сначала в Красный Яр, в гости к Андрею Ануфриевичу Дубенскому, – улыбнулся старец.

– Я его помню!

– Ну и память у тебя, – улыбнулся Савва, – с семнадцатого века всё помнишь!

– Да нет, отче, я про памятник!

В тот же день на электричке наши герои прибыли в Красноярск. Лет пять назад Агатий останавливался с матерью в гостеприимной красноярской семье брата по отцу Николая. Дядя Коля оказался заядлым рыболовом. Его старенькие «Жигули» знали все тайные подъезды к Енисею, где не встретишь ни егеря, ни рыбнадзор. А ещё Николай увлекался краеведением. Вечерами он бродил с Агатием по городу, и стремительные формы красноярских улиц обрастали фактами прожитых лет, как морские буи – слоями разноцветных ракушек. Тогда-то и узнал юноша про основателя Красноярска, воеводу Дубенского.

По прибытии путешественники сразу отправились на вокзал.

– Отче, знаете, почему привокзальная улица называется Тридцатого Июля?

– Нет, – улыбнулся Савва, – откуда ж?

Отрицательный ответ старца доставил юноше огромное удовольствие. Он надул грудь и голосом музейного всезнайки заговорил:

– Тридцатого июля 1919 года в Красноярском военном городке началось восстание против власти свирепого Колчака. В нём приняло участие около трёх тысяч человек…

– Хватит, хватит! – засмеялся Савва.

Старец остановился, улыбка спорхнула с его лица. Он взглянул на табличку с числом 30 и задумчиво произнёс:

– Александр Васильевич непростой был человек…

– Какой Александр Васильевич? – удивился Агатий.

– Вот видишь, ты даже этого не знаешь. Вице-адмирал Российского Императорского флота Колчак Александр Васильевич. Полярный исследователь, герой русско-японской войны.

– Тот самый?..

– Да, Агатий, тот самый. Не спеши судить о людях понаслышке, тогда и о тебе, быть может, не пойдут кривотолки.

Они определились с билетами. Выяснилось, что скорый на Москву отходит через полтора часа. Времени хватило лишь на то, чтобы перекусить в привокзальном буфете да в ближайшем магазине купить что-то в дорогу. Осмотр города (к радости хромоножки Саввы) пришлось отложить до следующего приезда.

Кстати, любопытный читатель наверняка спросит автора: «Откуда у них деньги?» Отвечу: благословив старца на подвиг, отец игумен достал из монастырской кубышки заранее приготовленный конверт (о намерении старца пуститься в путешествие Игнатий прознал особым образом). «Здесь хватит, – коротко пояснил он и, улыбнувшись, добавил: – Останется – сдашь по возвращении».

Глава 7
Дорожный разговор

Одолев перронную толчею, Савва и Агатий вошли в вагон скорого поезда Красноярск – Москва. В купе, куда были назначены их билеты, уже сидели два человека. Один был в подряснике, поверх которого посверкивал дорогой наперсный крест. Мо́рок немытого оконного стекла и простенькая тюлевая занавеска производили впечатление бурой раковины, внутри которой переливается тонким перламутровым отливом крохотная жемчужина.

Священник читал книгу. Рядом с ним сидел печального вида мужчина и маленькими глотками отпивал из небольшой пластиковой бутылки жёлтую непрозрачную жидкость, похожую на облепиховый морс. Оба пассажира были средних лет, среднего роста и какой-то безликой не то приветливости, не то отстранённости.

«Мир всем!» – произнёс старец, перекрестился и, поджав ноги, устроился за столиком напротив попутчиков. Никто из них не улыбнулся и не качнул головой в знак приветствия, хотя по движению глаз можно было понять, что они отслеживают происходящие в купе изменения. Агатий забрался на верхнюю полку и, положив под голову полупустой рюкзак, блаженно растянулся на лежаке, едва уместив в стандартную горизонталь свои непомерно длинные ноги. С дороги он тотчас захотел спать, но интерес к личности священника, сидящего напротив старца, не давал покоя.

Тем временем в купе повисла нелепая, не соответствующая романтике железнодорожных передвижений тишина. Священник и его сопровождающий изредка поглядывали на вошедших, но к разговору никто из четверых попутчиков приступать не спешил.

Наконец Савва, приметив на себе очередной скользящий взгляд, обратился к священнику:

– Простите, уважаемый, позвольте полюбопытствовать: где служить изволите?

Священник отложил книгу, приосанился и ответил:

– В церкви Христовой, уважаемый.

– Вот как? – ответствовал Савва. – Значит, в церкви Христовой служите.

Имея некоторый опыт наблюдения за житейскими «повадками» старца и особенно за интонациями, которыми он украшал те или иные свои речи, Агатий понял: Савва замыслил какое-то дознание. Юноша вжался в страховочную перекладину и с любопытством стал наблюдать происходящее. «Монастырь – это одно, – подумал он. – В монастыре Савва – безусловный получеловек-полусвятой. А в миру, где никто старчика не знает, будут ли его слова без “монастырских подпорок” так же убедительны?» Агатий понимал, что мир, общаясь со старцем, прежде чем насладиться беседой с мудрым человеком, попытается опрокинуть и растоптать «заносчивого» собеседника.

– Вас это удивляет? – спросил священник, изобразив на лице нечто, напоминающее снисходительную улыбку.

– Нет, не удивляет. Я давно интересуюсь божественными проблемами и вот так, накоротке, поговорить со священником считаю большой для себя удачей.

– И что же вас конкретно интересует? – ещё раз «улыбнулся» священник.

Савва принял сокрушённый вид и задумчиво произнёс:

– Мне уж помирать пора, а самого главного в жизни я не разумел. И объяснить толком не умею. Говорю сие, святой отец, от обиды, не будь обиды – молчал бы, как рыба безгласная.

Савва как-то по-особенному горестно вздохнул. «Та-ак!..» – отметил про себя Агатий.

– Я всегда старался прикоснуться к знаниям и мудрым наставлениям. Скоро, очень скоро всё бесценное богатство, нажитое из книг и умных разговоров, положат вместе со мной в могилу. Для чего, спрашивается, я жил? Для чего стремился к наукам и мечтал принести пользу? Вместе со мной исчезнет огромная нетварная сокровищница. Не могу осознать умом эту будущую потерю! Вот меня и интересует: отчего из века в век происходит такая нелепица? Хочу это понять и прожить оставшиеся годы как-то более осмысленно. Понимаете?

Священник снял с груди крест, поцеловал и убрал в саквояж.

– В позапрошлом веке был такой святой – Серафим Саровский. Может, вы даже слышали о нём или читали.

– Немного, – ответил Савва.

– Так вот. Преподобный Серафим говорил: «Спасись сам, и вокруг тебя спасутся тысячи». Христос спустился к человеку с небес, чтобы вывести его из пучины греха к свету. Мы празднуем Рождество Христово как доказательство того, что Господь добровольно оставил небесный трон и снизошёл до человека. Заметьте, не человек, неудовлетворённый своим положением, вынужден искать Бога, а сам Бог ищет его, чтобы наставить и спасти.

Священник перевёл дух. Напарник его налил из термоса чай в две походные чашечки. Одну предложил шефу, другую подвинул к себе. Священник отпил глоток, вытер белым батистовым платом губы и продолжил:

– Вас беспокоит вопрос собственной, так сказать, реализации. Но скажите на милость, почему вас вообще интересует то, что лично вас не касается? Единственное, что должно вас интересовать, – это вопрос собственного спасения. Вместо этого вы печалитесь о добрых делах и несостоявшемся жертвенном служении. Это неправильно.

– Святой отец! – вкрадчиво вставил Савва. – То, что вы сейчас сказали, мне представляется, уж простите, духовным эгоизмом. Где-то я читал, что жертвенное служение – дорога к спасению…

– Во-первых, я ещё не святой, – священник перебил Савву, – хотя вы можете называть меня, как вам заблагорассудится, – тень довольства мелькнула на его лице, – а во‑вторых, если разрушить крепость, как защитить от гибели горожан? Не знаю, что за книжки побывали у вас в руках, но предлагаю прислушаться к голосу священника!

– Чудно́! – не унимался Савва. – У католиков, насколько я знаю, действительно главный праздник – Рождество Христово. Западному человеку приятно думать, что Спаситель сам пришёл к нему и ради него пострадал на кресте. А у нас-то в России главный праздник – Пасха. Именно на Пасху мы радуемся Воскресению Христову и намереваемся следовать за Господом и на Голгофу и в рай! Но следовать за Христом – не то что ловить на дороге проезжающую машину. Надо пройти Его крестный путь, надо пострадать за ближнего, короче, поступить так, как поступил бы сам Спаситель. Иначе зачем Он показал нам урок страдания, если люди могут попасть в рай иной, благополучной дорогой?

Человек, сопровождающий священника и сидевший до того безучастно, при последних словах Саввы откинул назад голову и громко расхохотался.

– Отец Демокритос! Везёт же нам на этих русских правдолюбцев!

Священник, имя которого оказалось столь мудрёно, недовольно поморщился. Он явно не ожидал конфуза. «Какой-то старик, у которого и образование, быть может, – пара начальных классов, за пять минут разговора вынудил нас так грубо выдать себя!»

Он злился на своего несдержанного напарника, но более на самого себя: как мог он упустить назидательную нить разговора? Ведь именно это позволило старику задавать свои идиотские вопросы. Демокритосу не пришло в голову, что старик завёл разговор о самореализации неспроста. Ведь вопрос спасения как формы самореализации – это вопрос об отношении к ближнему. Смирение, молитвенные подвиги, милость лишь следствие простой сердечной способности любить. Способность любить не столько самого себя, но прежде всего ближнего – самая надёжная лакмусовая бумажка состояния человеческой души.

Демокритос вышел из купе и долго стоял в проходе, наблюдая проплывающие за окном перекаты бескрайней сибирской вольницы, и, казалось, совсем потерял интерес к разговору с дотошным старичком. Но это не так. Он лихорадочно будил в своей памяти фрагменты занятий по пастырскому богословию, пытаясь не посрамить мундир и ответить на то, о чём так просто и въедливо спрашивал старик. Однако из всех постулатов, прилежно заученных, казалось бы, на все случаи жизни, он не мог составить мало-мальски вразумительный контраргумент утверждению старика о значении личной жертвы в деле спасения.

Мешал сам старик. Он будто стоял за спиной и требовал признать правоту сказанных им слов. «И зачем, – злился Демокритос, – я согласился на ряженый маскарад православного батька? Трудное это занятие – говорить с русскими на их территории!» Он невольно ухмыльнулся, припомнив, как падре Антонио говорил: «Тот, кто не освоит язык русского самоуничижения, будет выглядеть белой вороной. Страсть русских к насмешке над собой малопонятна, поэтому примите эту особенность как факт национального менталитета».

«Прав был падре, – размышлял Демокритос, – на Западе пересмешник – это опасный бунтарь и растлитель умов, типа королевского шута, потому их держат в строгости, а здесь, в России, уничижительное словцо – показатель внутренней правды! Чудно́, ох, чудно́ глядеть на эту духовную распущенность. Да, подзастрял я в России. Говорить тут не с кем, одни романтики или хмурые ортодоксы. Пора, дружок, на свободу! В Ниццу, в Венецию! Давненько не напивался я в винных подвалах Венеты! Подумать только, какой-то нечёсаный старик запросто дискутирует со мной. Со мной! Первым на курсе софистики и красноречия…»

«Отец» Демокритос раздвинул купейную дверь и прямо через ноги попутчика плюхнулся на своё место. Как раз в это время Савва разложил на откидном столике дорожные пакетики с едой и заказал чай.

– Простите, не знаю, как вас зовут, – продолжил разговор Демокритос, – но ваше отрицание интеллектуальных достоинств личности неслыханно! Вы, русские, как это у вас говорят, приватизировали божественную волю и судите о достоинствах человека по собственным понятиям о Боге! Но ведь сказано: не суди, да не судим будешь. Почему вы так уверены, что ангел, а не бес вложил в ваши умы эту странную теорию о том, что восхождение в Лоно сладчайшего Иисуса Христа возможно только через жертвенное служение людям? А как же благоразумный разбойник, первый небожитель из людей, ведь он отличился перед распятым Иисусом вовсе не жертвой, но молитвенным подвигом!

Демокритос нервничал. Он привык отстаивать до хрипоты в горле своё право на религиозное сладострастие и, как всякий экзальтированный католик, представлял Бога как высшее Существо, при одном упоминании о Котором человеку должно становиться сладко и хорошо.

Савва слушал его и молча продолжал раскладывать бутерброды. Он резал ножом стручки репчатого лука и небольшими горстками укладывал нарезанные луковинки на чёрный хлеб поверх сыра и кусковой селёдки. Демокритос продолжал что-то быстро говорить, то лихорадочно листая походную Библию, то раскладывая на свободных участках купейной столешницы какие-то бумажки, пронумерованные красивым каллиграфическим почерком.

Наконец Савва отвлёкся от бутербродов и спросил Демокритоса:

– Вы есть будете?

– Что, что у вас есть?.. – рассеянным голосом переспросил проповедник.

– У нас есть картошечка, а к ней селёдочка с лучком! – рассмеялся Савва, пряча в бороду недолеченные в Минусинске зубы.

Демокритос открыл рот, намереваясь что-то сказать в ответ, но Савва перебил его:

– Знаю, знаю, это не ваша еда, – старец перестал поправлять бутерброды, разложенные на одноразовой пластиковой тарелке, и внимательно посмотрел на собеседника. – Так и слово моё, мил человек, не для вашего ума сказано. Разные мы. Может, слышали русскую басню про лисицу и журавля?

– О, Крылов! Толстый Иван Крылов! – улыбаясь, воскликнул помощник Демокритоса.

– Да, мудрый Иван Андреевич, он самый, – подтвердил Савва, улыбаясь в ответ.

Он вложил бутерброд в протянутую руку Агатия, «захлопнул» его растопыренные пальцы, чтобы тот при «подъёме» не растерял лучок, и, глядя прямо в глаза Демокритосу, продолжил:

– Вы же нормальные ребята. С какой целью, унизив себя неправдой, вы напялили русские одежды и как шуты отправились на ряженый карнавал? Я не синодальный прокурор, и мне не должно быть никакого дела до вашего поступка. Но у нас говорят: «За державу обидно!» Обидно видеть в дорогом для православного сердца облачении священнослужителя ряженую персону. Вы только послушайте, как звучит это слово – «священно-слу-жи-тель». Так вот, наблюдать в этом небесном качестве скомороха, видеть, как он жеманно целует крест, слушать его наставления и вскоре понимать, что слышишь не спасительные речи, а упакованный, так сказать, в православную фольгу инославный рецепт вечной жизни, – русскому человеку, ей-богу, утомительно.

Агатий понимал: всё сказанное лишь прелюдия, и Савва только подступает к «раскрытию темы». Но в этот миг Демокритос, не выдержав натиска, поднялся во весь свой двухметровый рост и больно ударился головой о верхнюю полку. Ойкнув от неожиданности, он рухнул на своё место и с минуту молчал, глядя старцу в глаза. Его внезапный испуг сменился холодным напускным безразличием. Демокритос откинулся к стенке купе и как из подземелья произнёс:

– Кто вы?..

Глава 8
Концепция

Следует сказать пару слов о том, что именно задумал Савва, пускаясь в столь трудное и опасное путешествие. А задумал старец неслыханную «дерзость»: донести до руководителя российского государства своё духовное беспокойство о разладе во взаимоотношениях двух российских властей – нынешней и будущей. Не о политике собрался говорить монах с президентом. Политика – игра гордых и не церковного ума дело. Задумал старец немыслимое: в главном российском казённом кабинете поговорить с президентом о простом человеке. О том, что поколение вчерашних юнцов, сознание которых ещё свободно от обязательств перед обществом, выпорхнуло из родовых гнёзд. Их мысли чисты и возвышенны, их сердца готовы любить. Но любить взаимно! На безответную любовь они не способны в силу юных лет. Жертвенное начало прирастает с возрастом.

И вот эти нежные создания (российская демографическая поросль!) встречаются с железным лемехом расчётливой взрослой жизни… Ох, полетят клочки по закоулочкам – это точно!

О том и хотел поведать Савва высшему руководителю страны. Нельзя отдавать на откуп репрессивно-бюрократическому аппарату подрастающее поколение. Если государство оценивает приоритеты будущего по меркам нынешнего дня, оно обречено на стагнацию. Надо искать новые формы! Например, создать некий социальный институт наподобие легендарной республики ШКИД, который, как строительная грунтовка, свяжет основание (государство) и слой молодого российского социума…

Читатель спросит: «Откуда у молитвенника Савватия такие странные, вовсе не церковные мысли?» А вот откуда. Гостили в монастыре художники. Настоятель призвал артель стенописцев подновить живопись в Троицком соборе. Как-то в воскресный день после праздничной трапезы шёл Савва в келью. Видит, в тенёчке при дороге сидит кто-то с книжкой в руках, никак художник.

– Что читаем? – спросил старец, подходя.

– Да вот, – ответил мужчина, вставая навстречу, – умную книгу с собой вожу. Вроде не по нашему профилю, но мозги правит лучше иной ерминии[2].

– И как же это у неё получается? – полюбопытствовал Савва.

Стенописец улыбнулся.

– Отче, возьмём, к примеру, ваш монастырь. Отдельная территория, свои правила жизни, короче, всё своё. За оградой Минусинск с пересыльной тюрьмой, деловой Красноярск и люди, которые живут совсем по другим законам. Выходит, две большие формы человеческой жизни прижались друг к другу, как сиамские близнецы. Не ровён час, мир обрушится на монастырь, и поминай тишину, как звали!..

– То верно, – согласился Савва, – год назад отец Игнатий дал добро на туристов, так, веришь, автобусов понаехало – не пройти! Из келии нос высунуть боязно. Только выйду – они ко мне все разом и галдят, как сатанята, прости господи.

– Если б не стена!

– Да-да, без стены нам никак нельзя!

– Вот об том и писано в этой книге!

– Да как же писатель твой прознал про нашу Дорофеюшку? – удивился старец.

– А он про все Дорофеюшки разом прознал. Вот послушайте, отче: «Каждая большая форма является пространственным лидером. Поэтому между двумя крупными формами должна быть зона перехода, некая малая форма, которая устраняет взаимный конфликт больших форм». Тут говорится вот о чём…

– Постой, дружок, кажется, я понимаю! – задумчиво произнёс старец. – Это вроде нейтральной полосы между государствами.

– Верно! – стенописец был явно доволен сообразительностью старца. – Написал это француз Эдуард Лантери, скульптор, учитель великого Родена.

– Это тот, который «Мыслителя» справил? Да-да, помню, мне сказывали о нём.

– Вот такая книжка.

– И как же называется твоя книжица?

– Называется просто – «Лепка».

– Лепка… – нараспев повторил старец. – Лепота…

– Вот-вот, лепота, отче! Оттого и вожу.

– А звать-то как тебя, богомаз Христов?

– Звать Борисом, – ответил стенописец, складывая ладони для благословения.

– Бог благословит.

Савва перекрестил богомаза.

– Ступай, Борис, и трудись с миром!

Мысль Лантери о необходимости малой зоны перехода между соседними большими формами стала частью мировоззрения старца. Через несколько лет после памятного разговора Саввы со стенописцем Борисом случилось монастырской братии строить надвратный храм во имя святых Бориса и Глеба. Отец игумен задумал отступить от проекта и растянуть крышу от колокольни (храм был спроектирован со звонницей в барабане[3]) до уровня крепостной стены. Захотелось ему видеть будущий храм в виде шатра. Замыслу начальника воспротивился Савва.

– Да как ты, отец, не понимаешь, что между крышей и въездными воротами должна быть зона перехода – свободные вертикальные стены!

– Что ты мелешь, Саввушка? – изумился настоятель. – Какая зона перехода! Ведь стены-то кирпичные, куды ж они перейдут-то, скажи на милость?

Рассмешил он Савву. Видит старец, говорить с настоятелем о законах искусства нет никакого толку. Обнял он Игнатия, потом отстранился и сказал как отрезал:

– Не благословляю!

Пришлось настоятелю уступить воле товарища. Крепко он тогда обиделся. Дулся целых три дня. На четвёртый день монахи поцеловали друг друга в плечики и разошлись прежними друзьями. Зато надвратный храм выстроили по проекту. Игнатий потом прощения у Саввы просил за своё неразумие. Вышло-то красиво. А старец ему в ответ:

– Помолимся, брат, за инославного Эдуарда.

– Это кто ж такой? – удивился настоятель.

– Был такой строитель будущей нашей красоты.

* * *

Действительно, весть про Абакымскую трагедию натолкнула старца на мысль: не создать ли в России по опыту легендарной республики ШКИД социальный институт, выполняющий роль промежуточной формы между государством и поколением молодых людей, вступающих во взрослую жизнь? То, что произошло в цитадели сибирской высшей школы, наглядно иллюстрирует мысль Лантери о конфликте крупных форм, вошедших в непосредственное соприкосновение друг с другом. Действительно, если бы между волной внезапного студенческого гнева и службой охраны правопорядка существовала хоть какая-то зона перехода, которая приняла бы на себя всплеск студенческих эмоций (например, студенческий парламент, наделённый правом реального управления университетской жизнью), всё могло случиться иначе. Скольких бы нелепых смертей не случилось, сколько горячих умов не сказали б в запале чувств: «У меня больше нет Родины!»…

Вот такой разговор вёз старец в Москву. Мчался на скором поезде, торопился поговорить с властью, пока из абакымской искры не занялось пламя гражданского протеста. «Пока ещё трутся надежды о ситцевые боковинки в сундучке “славянки” Пандоры!» – отвечал Савва на вопрос Агатия о смысле их путешествия.

– Пандоры? – интересовался юноша. – Это кто ж такая будет?

– Жила, говорят, в Греции одна весьма нетерпеливая особа, – усмехался в усы старец, – всё растеряла, голубушка, по любопытству своему неуёмному. А вот надежду потерять не смогла. Надежда, она как сердечная музыка, смолкнет её наигрыш – жизнь и остановится.

– А почему славянка?

– Потому что «Москва – третий Рим». Так и надежда – была гречанкой, стала славянкой…

Глава 9
Проехали Екатеринбург

– Вы когда-нибудь слышали поговорку: что отдал – то твоё? – спросил Савва Демокритоса. – Нет? А ведь она, словно верстовой столб на житейском распутье, указывает дорожку к спасению. Помните, Христос в Евангелии от Матфея говорит: «Если хочешь быть совершенным, пойди продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, и следуй за Мною». Я понимаю, вам эта фраза Иисуса не близка. Но мы должны следовать первоисточнику, если хотим быть угодны Богу. Жертвуя ближнему частицу себя, мы будто выбрасываем мешок с песком из воздушной корзины по пути в райские кущи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Антими́нс – освящённый архиереем четырёхугольный плат из шёлковой или льняной материи с изображением положения Иисуса Христа во гроб и зашитой в плат частицей святых мощей (прим. автора).

Вернуться

2

Ерминия – руководство, справочник для иконописцев.

Вернуться

3

Тип храма со звонницей в барабане трактуется как поминальный и называется «Иже под колоколы».

Вернуться