Татьяна Старовойтова
Пустошь памяти

***

Его привел в чувства прохладный ветерок, и он с трудом поднял свои веки. Между ресниц колебались на ветру мелкие пылинки. Молодой человек понял, что его впалая щека и грудь впечатались во влажный песок. Песочное покрывало нагрелось от тепла его собственного тела. В поле его зрения местами разбросана крупная, светло-серая галька и видны короткие пучки, засыпанной песком, травы. Она уже начала терять первоначальный душисто-зеленый цвет. Они казались пышным и густым клочком темных волос на песчаной лысине. Ветер подул сильнее. Парень сморщил лоб, повернул голову и посмотрел, что же находится перед ним: песок, трава, галька – ничего нового. Мощь ветра нарастала. Похоже, он решил сделать несколько дел сразу: подгонять легкие темно-серые тучи, разносить частички песка по почти пустому, травяному лугу и покачивать камыши, что росли у небольшого озера. Погода была отвратительная. Ветер нес запах сырости и мокрого песка. Серость окутала все пространство, не оставив ни одного клочка для ярких красок природы.

«Сейчас бы мне не помешали розовые очки.»

Парень оперся на ладони, чтобы приподняться. Мелкая, острая галька впилась в мягкую поверхность руки и окончательно привела его в чувства. Указательный и безымянный пальцы были туго перевязаны бинтами, а к рубцу на ладони, с уже запекшейся кровью, пристали мелкие камушки. Рука запульсировала от давления.

«Невозможно сосредоточиться и понять: где я. Неизвестная для меня местность. С уверенностью могу сказать, что вблизи присутствует водная поверхность. Пляж?»

Ощутив почву под ногами и слегка покачнувшись, перед его глазами потемнел пейзаж. Он закрыл их. Голова кружилась. В ушах зашумело, но ненадолго. С уходом головокружения и давления на мозг он поднял веки, оттряхнул от мокрого песка и травы черный вельветовый костюм. В такое время года в нем было довольно прохладно.

«Где я мог оставить пальто? Неужели я забыл его дома? Или в автомобиле?»

Рукавом пиджака он стряхнул с гладковыбритой щеки песок. Даже под белой рубашкой и атласным жилетом царапались мелкие песчинки. Молодого человека будто осенило, и он судорожно начал что-то искать у себя в карманах.

«Если окрестности не в состоянии мне помочь найти ответы на вопросы, то есть вероятность найти их у себя.»

Он вообще не помнил и даже не мог предположить, что могло быть на дне его карманов. В голове словно стояла пустота. Пробел.

«При временной амнезии есть вероятность воскресить последние воспоминания. Находки в моих карманах, как пощечина, смогут поспособствовать мне вспомнить, где я и по какой причине оказался в данном месте.»

Длинными тонкими пальцами парень выудил из кармана брюк сломанную сигарету с мелкой печатью в виде лилии. Когда-то печать красиво переливалась позолотой, теперь же от частого трения о брючную ткань она стала постепенно исчезать. Больше ничего в карманах найдено не было. Даже бензиновой зажигалки или коробка со спичками.

«В таком случае, покурить не удастся.»

Разочаровавшись, он спрятал обломки сигареты обратно в карман.

Ветер не утихал. Он трепал за темные мелкие кудри, дергал за пиджак и брючины и бил своими порывами по бледному, треугольному лицу. Сильные потоки воздуха даже не давали толком разглядеть окружение и царапали слизистую оболочку глаз.

«Пускает пыль в глаза.»

Прищурившись, парень обратил внимание на неспокойное и мутное озеро. Поверхность воды сильно рябила, следуя за движениями ветра. Высокий, иссушенный рогоз практически ложился к влажной земле. У воды сидела темная фигура, напоминающая черного лебедя на пруду.

– Извините… – окликнул ее молодой человек.

«И как к ней обратиться: "Мисс", "миссис", "мадмуазель"?»

Она сидела на коленях и что-то сжимала в руках.

«Платок? Письмо? Какое мне до ее рук дело?»

Ветер продолжал развивать полы ее черного, прижатого коленями к земле, платья и белого шифонового подъюбника. Окрашенное в черный, павлинье перо на ее берете тоже прогибалось под силой ветра, а черная сетчатая вуаль приоткрывало ее овальное и белое, как скорлупа яйца, лицо. Она слегка повернулась и подняла на него взор своих угольных глаз.

Молодой человек прижал израненную ладонь ко рту и снова окликнул ее:

–Леди!

Она приоткрыла рот и вздохнула. Посмотрела на то, что было у нее в руках, затем сжала нечто тонкими пальцами и спрятала в маленький карман кружевного жакета. Она плавно поднялась с колен, как цапля с гнезда, и пошла в сторону обратившегося, плавно перешагивая высокие клочья травы:

– Хороший был человек, этот ваш Оуэн, – она пыталась перекричать ветер, который как будто назло пытался согнать молодую парочку с лакомого места для рыбаков.

Он слегка нахмурился:

– Что?

«Оуэн? Дорогой мой друг детства, Оуэн? Как же так получилось?»

Молодого человека словно осенило. Неспроста они стояли здесь в черном. Казалось, что он пару дней назад поднимал бокал с шипучим напитком, чтобы высказать свои теплые пожелания молодой семье Клауд, а пару часов назад он уже стоял у мраморной плиты друга.

– Я говорю, хороший был человек. Жизнерадостный. Насколько я помню. Таких Бог обычно забирает молодыми. Себе на радость, естественно. Он же показал нам, что стало после потопа и теперь, наверное, развлекается тем, что лишает каждую семью дорогого им человека, чтобы те смогли расплатиться за собственные грехи. Он и сегодня решил устроить потоп из соленых слез. Для него это дело обычное. Когда-нибудь он ими напьется. И дождь к тому же вот-вот начнется. Он, – она указала пальцем в небо, – только делает вид, что горюет вместе с нами.

«Да что она такое говорит?»

Парень немного опешил от ее слов. Такую девушку, если бы знал раньше, наверняка бы запомнил. Ветер продолжил тянуть их за лоскуты одежды, намекая им находиться как можно дальше от мутного озера.

«Не припомню, чтобы я ее видел раньше?»

– Как долго вы его знали? – в голос спросил ее молодой человек.

– Семья Клауд приезжала к нам в усадьбу почти каждое лето. Потом они переехали в другой город… – между тонких черных бровей показалась еле заметная морщинка, – город… точно не помню названия… Пойдемте ко мне в усадьбу. Невозможно перебить этот ветряной свист. Бог не хочет, чтобы мы обсуждали его нового любимчика под открытым небом.

Он согласился. Ветер действительно становилось тяжело перекричать с каждой минутой. Девушка пошла вперед, приподняв платье, чтобы оно не зацеплялось за жухлую траву и обрубленный рогоз. Ее талия была туго затянута длинным черным поясом, который развивался на ветру как два сплющенных живых угря на сковороде. Павлинье перо продолжало трепыхаться, видимо все еще думая, что является живой птицей, умеет взмахивать крыльями и взмывать навстречу южному солнцу. Сетчатая вуаль полностью открыло лицо. Молодой человек обхватил себя за острые локти: его знобило. От каждого ветряного удара пробирало морозом по всему телу, как молния. Уже были готовы стучать зубы.

К северу от озера их взору открылся трехэтажный мрачный дом. Или он казался таким из-за не столь солнечной погоды. Треугольная крыша из черной черепицы плавно переходила в украшенный лозами почти черный карниз. На втором этаже выделялась из темного дерева балюстрада широкого балкона на три окна. Сами окна окаймлены простыми рамками и ставнями из того же темного дерева. Лишь только две серо-белые колонны выделялись у входной двери. По краям наличника плелись такие же узоры из лозы. Сам двор был небольшой и уходил за дом. Перед самим строением он напоминал пустой прямоугольник. Усадьбу обгородили низким белым заборчиком. С него уже хлопьями начала слезать краска. Да и сам забор уже местами касался поверхности земли в ожидании поцелуя. Также в нескольких метрах от дома росло высокое голое дерево с почерневшей у земли корой. На самой верхушке продолжали висеть, покрытые морщинками, последние желтые яблоки. Некоторые плоды скукожились и чернели под деревом в жухлой опавшей листве. Парень заметил, что на огромном суку крепко привязаны два обрубленных узла грязной, застарелой веревки. Его глаза прищурился.

«Боже правый.»

Тонкие ветви ежевичного куста, как паутина тянулись к карнизу первого этажа и перекрывали обзор для одинокого окна. Кто-то, возможно хозяйка, раздвинул и неаккуратно состриг жесткие, колючие ответвления для дополнительного источника света в помещении. Кусты давно никто не выравнивал должным образом и даже не обирал уже увядшие почерневшие ягоды.

«Однако, странное место. Веет одиночеством и пустотой.»

По небу быстрыми темпами последовали на юг и потемнели тучи. Над озером сверкнуло. Где-то вдали за домом прогремело. Молодой человек обернулся, прежде чем войти на территорию незнакомки: кроме озера и увядающего луга ничего больше не бросалось в глаза. Ничто не могло дать ему ключ к воспоминаниям, как он мог оказаться в таком месте. Нет ни дорожных знаков, ни даже самой дороги, ни говоря уже об автомобилях и их номерных знаков.

«Можно лишь предположить, что я упал с летящего на всех парах дирижабля и ударился головой. Вследствие чего, потеря краткосрочной памяти. Однако, головная боль отсутствует. Кровотечение отсутствует. Нынешние раны выглядят не совсем свежими. И в целом, моя версия звучит, как полный бред.»

С центра солнечного сплетения заныла грудная клетка.

«Возможно, от удара о землю. Очень сильно сомневаюсь, что у меня сломаны ребра. Скорее боль мышечная, но никак не сердца.»

Незнакомка подошла к старой двери и вытащила из внутреннего кармана пиджака длинный ключ. Вставив в скважину, она очень долго крутила им из стороны в стороны и периодически дергала за круглую ручку двери.

«Ключ не подходит?»

Слева от входа парень обратил внимание на стальную табличку с размытой надписью.

«Теперь меня подводит не только память, но и зрение? Пару недель назад я проходил осмотр у врача, он подтвердил наличие отличного зрения, без всяких намеков на ухудшение.»

На ней он еле как смог разобрать буквы. Особенно «а». И он также колебался между выцарапанной «т» или «г». Завершалась фраза словами «…укажут Вам путь». Остальная часть надписи напоминала расплывчатое акварельное пятно.

«Преломление света. Тень от карниза. Ничего более. Приступлю к ее изучению позже. И в целом, необходима ли мне данная информация в дальнейшем?»

Наконец, дверь с глухим хлопком открылась, обнажив внутреннюю тьму строения. С дверной рамы посыпалась пыль. Сейчас одно окно было не в состоянии осветить столь огромное помещение. Девушка быстро вошла внутрь и швырнула ключи. Они, как будто с обидой за столь жестокое обращение, звякнули о бардовый пуф с позолоченными львиными ножками, что стоял между входной дверью и окном. Она устремилась к черному камину с такими же узорами виноградных лоз. Тонкие ручки лихорадочно доставали колотые дрова и маленькие бревна из полной дровницы и со всей силой бросали их в очаг. С каждым броском из него поднималась многолетняя сажа, и хрустел пепел, как снег. С прошлого розжига серые хлопья никто не стал убирать. Затем извлеклись из кармана серебряная бензиновая зажигалка и портсигар. Тонкими пальчиками она выудила сигарету, подожгла ее и только потом пасть очага. Незнакомка зажала сигарету зубами и стала вытаскивать шпильки из прически, чтобы снять берет с вуалью. Спустя мгновение он рухнул вместе со шпильками на потертый, из красного дерева журнальный столик. Перо тоскливо свисало с бархатного головного убора. Белые руки пригладили мягкие волны черных волос, плавно переходящие в плотный пучок на затылке. Хозяйка дома присела и откинулась на спинку бардовой софы с позолоченными накладками и такими же львиными ножками, как у пуфа. Она сложила ногу на ногу, тем самым продемонстрировала наличие белых вязанных чулок, что выглядывали из черных ковбойских сапог. Девушка сжалась, потерлась спиной о мягкое, бордовое покрытие софы и подушки, выдохнула тягучий дым и расслабилась. Ее веки слегка опустились.

Молодой человек потер оледеневшие руки и подул в зажатый кулак. Он был не готов выпрямить спину и вытянуть шею из сутулых и округлых плеч. Такое положение казалось более согревающим для тела.

«Еще в туфлях царапает песок.»

Его голос будто разрезал молчание помещения, которое казалось таким привычным и успокаивающим для хозяйки:

– Вы мне позволите присесть?

Она покрутила сигаретой между указательным и средним пальцами и машинально кивнула. Гость немного скованно сел напротив нее в бардовое кресло. На золотых подлокотниках играл огненный свет. Камин затрещал и выплевывал оранжевые искры на каменную поверхность пола. Девушка даже не смотрела на молодого человека и была погружена во внутренний диалог. Он вытянул ногу, как кузнечик в прыжке, и вытащил из кармана несчастную поломанную сигарету.

– Не могли бы вы угостить меня сигаретой? О местонахождении своей пачки я не имею ни малейшего представления.

В этот раз она не кивнула, только вытащила из кармана все тот же портсигар и зажигалку. Она открыла серебряную коробочку и протянула ее через стол к гостю, не выпуская из рук. Он обратил внимание на узоры и надпись, нанесенные на портсигар, но разобрать их так и не смог: в доме продолжала стоять темень, камин еле-еле освещал, расположившийся рядом, столик. Ему приоткрылся ровный ряд белых палочек. На сигаретах как по линейке были проштампованы золотые лилии. Зажигалка показалась идеально высеченным, блестящим и гладким кирпичом без царапин и лишних надписей.

«Итак, подсказок пока не наблюдается. А память не подчиняется рассудку и логике, к сожалению.»

Он поджег сигарету и затянулся. Во рту расплылся горький древесный дым. По груди расплылось тепло, отдавая болью в мышцы. Хозяйка снова спрятала в карман свои атрибуты.

– Так значит, и вы знакомы с ними. Я имею в виду семью Клауд. Откуда вы их знаете? – ее вопрос отразился от стен и оставил во мраке гулкий звон от голоса.

– С детства. Здесь темно вы не находите?

Девушка зажала сигарету между зубами и вальяжно поднялась с софы, не отрывая угольный взгляд от гостя. Черные брови на мгновение дернулись к переносице. Она направилась к двери, где стояла высокая чугунная подставка с керосиновой лампой.

– Электричество еще не успели провести: дом нуждается в ремонте, и к тому же, крыша подтекает во время дождя. Так что не удивляйтесь, если по лестнице с третьего этажа потечет водопад. Да и с оконных рам начало продувать. О состоянии выкрашенных элементов дома вы и так в курсе.

«Да. Может, вы мне и о наличии призраков расскажете?»

Затем она направилась к другой керосиновой лампе, что стояла за креслом, где сидел гость, на темно-красном обеденном столе овальной формы. Молодой человек даже толком не успел разглядеть, что могло находиться в продолжение комнаты. Настолько гостиную поглотил пасмурный мрак. У стены стоял сервант из красного дерева. Сквозь стеклянные дверцы вырисовывалась белая посуда. На некоторых тарелках виднелись паутинки трещин и мелкие сколы. Столешницу покрывало небольшое вафельное полотенце. Одинокая фарфоровая чашка с пятнами от темного напитка стояла на деревянном подносе. У самой ручки изделия из дерева бросался на глаза острый скол.

– Так откуда вы знаете Оуэна? – переспросила она.

– С самого детства. Я уже упомянул вам. Мы познакомились, когда нам было около шести – семи лет. Вместе ходили в одну школу, а по воскресеньям в одну церковь. После первой службы мы спрятались под запасным выходом божьего дома. Тогда он предложил мне первую в моей жизни сигарету.

Хозяйка хмыкнула и опять села напротив гостя, все так же держа сигарету между двумя пальцами. Ленточка дыма вяло развевалась в воздухе. В доме стало значительно светлее. Теперь гостиная не представлялась такой мрачной, как в первые минуты. Заиграли краски мебельных изделий и обстановки жилого помещения.

«Всё не так уж и плохо.»

– Нас поймал на «месте преступления» Отец. Он передал нас в руки родителей для предстоящего наказания.

Снова щелкнул камин. Его глаза защипали от жженого воздуха. Ее же не моргали, лишь погружали в свою угольную пучину.

– На данном инциденте дружба не закончилась. Помню, что он увлекался беспозвоночными членистоногими животными.

Девушка выпустила струйку дыма и приподняла черную бровь.

«Ах, да. С кем же я разговариваю.»

– Насекомыми. Он увлекался насекомыми. И довольно часто приносил домой разных жуков. Миссис Клауд так визжала… Иногда его находки оставались ночевать у меня дома в стеклянной банке из-под томатного соуса. Моя мать тоже визжала. Мистер Клауд всегда поощрял своего сына во всех начинаниях и увлечениях. И когда Оуэн загорелся стать архитектором, его отец продал свой любимый автомобиль, чтобы тот смог поступить в колледж и стать образованным гражданином. Он даже дочерей не так сильно баловал, как своего первенца и единственного сына в одном лице. Позднее на его совершеннолетие мистер Клауд прикупил и ему автомобиль. Роллс-Ройс. «Серебряный призрак». В тот же день мы рванули на нем в другой город.

– На «призраке»? – ухмылка девушки вновь появилась на лице.

«Господи Боже.»

– Разумеется, – движением мизинца он постучал по сигарете над стеклянной пепельницей. – Я даже не способен вспомнить, что мы творили в то время. Вернулись через неделю грязные и усталые, без денег и бензина. Тогда миссис Клауд нас так отчитала… До сих пор стыдно.

Потом судьба нас разделила на лет семь-восемь: оба погрузились в учебу, затем в работу.

– Так вы учились в колледже? – разжёвывая бестелесный дым, спросила девушка.

– Естественно, – он затянулся и выплюнул дым. – А вам не довелось?

Девушка хмыкнула и стряхнула мизинцем пепел со стебля сигареты прямо на складку платья.

– Не довелось. Тетка была уверена, что женщинам образование без надобности. Разве что мне, как и матери нанимали гувернанток, чтобы они научили меня хотя бы читать и писать, показать тонкости этикета и правила хороших манер. Но со мной они надолго не задерживались.

«Вот как. Не удивительно. И очень жаль.»

Она протяжно затянулась и задержала в легких дым:

– Так что было дальше?

Молодой человек, опираясь локтями на колени, развел руками и продолжил, стараясь найти глазами любую точку, но только не черные глаза:

– Таким образом, он стал успешным архитектором. Спроектировал родителям новый дом. С маленьким огородом и лужайкой, как хотела мать, и винным погребом, как хотел отец… Мистера Клауда не стало за два месяца до переезда в свой новый дом. Мать была в отчаянии. Практически не выходила из дома. Ему пришлось продать выстроенный дом молодой приезжей семье. Да и сам Оуэн долго переживал утрату. Он несколько месяцев не мог сообщить сестрам о его кончине – в то время они уже испытывали удачу далеко за пределами родного города. По приезду, узнав не столь приятную новость, одна упала в обморок, а другую распирала ярость. В связи с тем, они долгое время не общались друг с другом, пока не подошло дело к свадьбе Оуэна. Он знал свою невесту не так долго. И сделал ей предложение. Через месяца три или около того после их знакомства. Она вроде работала с тканью для мебели. Вы были на их свадьбе, мисс…?

– Миссис Ганмэн.

– Ганмэн? – он поперхнулся дымом.

– Это от покойного мужа. Он тоже разбился. Оставил мне только фамилию и дурацкие воспоминания, – миссис Ганмэн потушила докуренную сигарету о подошву ковбойского сапога и зажгла новую. – Миссис Джессамин Айлин Ганмэн. О своем возрасте предпочту умолчать.

«Не на того напали, миссис Ганмэн. Вам от силы лет восемнадцать.»

– Как долго вы прожили с ним в браке?

– Хм, – девушка затянулась и задержала дым в рту, подсчитывая в уме года, – около четырех. Не больше. Да и дольше прожить с ним под одной крышей я бы не смогла. Давайте не будем об этом. Меня угнетает та мысль, что я потратила столько лет в никуда.

«Беру свои слова назад. Допустим ей не больше двадцати двух. Внешность слишком обманчивая.»

– В таком случае, я могу вам только посочувствовать, миссис Ганмэн. Меня интересует другое: вы были на свадьбе Оуэна?

– К сожалению, нет. В тот день я не могла найти своего супруга. Тупорылого обалдуя.

«Как грубо.»

– За день до свадьбы он твердил, что какая-то лошадь по имени Звездочка или Косточка принесет богатство и роскошь в нашу, не в такую уж и бедную, семью. Не могла же я пойти к Оуэну на свадьбу без сопровождения мужа. Это было бы странно. А в ночь того же дня мне сообщили, что господин Ганмэн попал в аварию на перекрестке и забрал с собой на небеса молодую семью всем составом, включая душу коровы. Полиция считает, что он как раз-таки и является виновником случившегося. За рулем он частенько любил прикладываться к фляжке. Исход очевиден. Говорят, что Алек не мучился: ушел сразу. Ему было пятьдесят. Наверное. Да и его лошадка не победила.

– Мои соболезнования.

– Не стоит. Я бы даже сказала Ему, – и она указала острым, как белая игла, пальцем на потолок, – за это «спасибо».

Девушка ненадолго замолчала и вильнула узким носком сапога. Ее взгляд прошелся по входной двери, тем самым позволила гостю немного расслабиться от угольного гипноза.

– Мы были совсем маленькими, когда к нам в усадьбу приходили Клауды. Его сестер еще не было на белом свете. Лет семь-восемь назад мне довелось увидеть его издалека, но так и не заговорить, к счастью или к сожалению. М-да, он любил всяких крылатых жуков, а мой супруг скаковых лошадей… – она приложила пальцы к опущенному уголку губы и втянула в себя дым. – Оуэн поддерживал со мной связь. Он мне иногда писал. В детстве обещал, что когда вырастит, то станет моим мужем. Если судить по его письмам, то он был образованным, отзывчивым и довольно смелым. И я, в принципе, была не против. Но у моей «любимой» тетки были свои грандиозные планы на этот счет. Поэтому в моей жизни появился мистер Ганмэн. Мистер, черт его, Ганмэн. Лучше бы его забрал Бог в тот день, когда он решил наведаться к моей тетушке. Кстати, мистер Ганмэн ехал свататься изначально к ней. М-да, – она поджала губы и сморщилась. – Да, Алек был мил и любезен. И глуп. И стар. Для меня. На тот момент ему было сорок… шесть?

«Выходит, брак являлся фиктивным. И только для «тетушки».»

– Вы были счастливы в браке?

– А вы как думаете?

«Действительно.»

– И вы не смогли ответить: «нет»?

– Тогда не смогла.

– Миссис Ганмэн…

– Можно просто по имени.

– Джесс?

– Не настолько. Джессамин.

– Джессамин, кто вам сообщил о кончине Оуэна?

– Его родственница. Возможно, сестра. Фамилия ее мне не знакома. Судя по ее письму, она перечитала почти всю нашу переписку и написала мне. Я с трудом разобрала ее почерк, но она излагала мысли довольно грамотно. А как мне к вам обращаться? Друг мистера Клауда?

– Ричард Блайнд. Рик.

Она ухмыльнулась, обнажив белые зубы:

– А вы видели невесту Оуэна, мистер Блайнд?

***

Под деревом за крученную, толстую веревку тоненькими ручками держалась девочка лет шести, и задорно качалась на самодельных качелях. Она отталкивалась от земли худенькими ножками и взмывала ввысь. С каждым толчком толстый сук покачивался как на пружине и поскрипывал. Ее синее, обсыпанное песком, платье поддавалось ветру. Черные растрепанные косички покачивались в такт движения качелей. Из-за неуклюже сделанного пробора, косы оказались разной толщины и были неаккуратно подвязаны белыми, застиранными годами, лентами.

Среди чистого, голубого неба пекло белое солнце. Жар огненного шара оседал на песчаную почву. По голубой пустыне не разбросано ни одного намека даже на расплывчатое перистое облако. Местами трескалась земля от продолжительного отсутствия желанных дождей. На разбросанные горячие камешки у забора не хотелось ступать даже в обуви. От высокой температуры яблоня опустила зеленые ветви. В округе не слышно даже пение птиц. Лишь в высокой траве стрекотали кузнечики и жужжали пчелы. Вся живность устремилась к прохладному озеру. Черная черепица на крыше раскалялась и отражала в своих изгибах солнечный свет. Дверь в доме была открыта, чтобы пустить внутрь приятные потоки летней духоты. Темное дерево дома притягивало к себе лучи палящего солнца. За окнами второго и третьего этажа обнажала, отдающая прохладой, тьма. Только светлая тюль иногда прикрывала внутреннее убранство и манящий мрак. Из дымохода выплывали слабые, распушённые клочья дыма.

Из дома показался, немного согнувшись, широкоплечий старик.

– Деда, – крикнула девочка, не переставая качаться, – когда мы будем обедать?

Старик взглянул на нее из-под твидовой шляпы с короткими полями, из швов которой уже торчали нитки и виднелись потертости. Он будто и не ожидал ее тут увидеть. Через мгновение черные глаза подобрели, а скулы, покрытые тонким слоем пыли и песка, приподнялись из-за широкой улыбки. Седая борода и усы зашевелились:

– Скоро, дорогая! – он говорил громко, словно скрежет гвоздя по горячей металлической пластине. – Я только ежевики наберу для пирога. Ты же любишь ежевику, так ведь, Лиллиан?

– Терпеть не могу ежевику, – буркнула девочка.

Старик должно быть ее не услышал и с блюдцем в руках продолжил шаркать ботинками с протоптанной подошвой в сторону разросшегося куста. Через пару-тройку лет растение будет способно закрыть своими когтистыми ветвями единственное окно на первом этаже.

– Ты же знаешь, что бывает ежевика и без колючек, а, Лиллиан?

– Меня зовут не Лиллиан! – крикнула девочка, сильнее отталкиваясь и размахивая ножками.

– Так ты знала?

– Нет, не знала. А наша что, без колючек, что ли? Я вчера об нее укололась. Вот, – и она выставила в сторону старика свой указательный пальчик, на котором чернела подсохшая капелька крови.

– А наша-то с колючками. Она дикая. Я сам ее выкопал из лесу и принес. А теперича наша семья лакомится сладкими ягодами. И в лес ходить не надобно. И яблоньку тоже я садил.

Девочка притормозила качели ножкой и опустила взгляд на свои блестящие на солнце туфельки. За спиной упало зеленое, червивое яблоко. Уж лучше бы пирог был из него…

– Кусты могут вымахать до десяти метров. Ты знала об этом, Лиллиан?

Девочка не ответила. Внутри нее дремала ноющая пустота, которая ожидала своего часа развития. Иногда девочка касалась ее подушечкой пальца и последующую ночь спала в обнимку с любимыми игрушками, чтобы заглушить ее черные вибрации тоски от еле ощутимого прикосновения. Но любопытство подсказывало попробовать еще раз, а мысль, что в следующий раз всё произойдет совершенно по-другому давала надежду на беззаботную жизнь. Привычка жить с колебаниями пустоты стала привносить чувство комфорта и безопасности в жизнь маленькой девочки. Только бы ничего не изменилось. Пусть всё останется так, как есть сейчас.

Подул горячий ветерок и приподнял ее косички за белые ленты.

– Лиллиан, ты здеся?

Старик повертел головой и, наконец, обнаружил девочку, сидящую на том же месте и в подтверждение кивнул самому себе. Он собрал почти полное блюдце черных ягод.

– Я не Лиллиан, деда, – снова крикнула девочка.

Она нисколько не злилась на него. Наверное, он просто стал на ухо туговат. Порой она просто не обращала внимание на то, что к ней обращаются под другим именем. Она пробовала игнорировать старика и считала, что он просто зовет не ее, а кого-то другого: нового питомца или призрака. Уж лучше бы так. Жизнь бы на усадьбе стала гораздо интересней. В последний раз она играла с детьми будучи на рынке близлежащего поселения, пока старик торговался пуговицами на кусок отборного мяса.

– Так ты знала, что они могут быть настолько высоченными, что вырастают аж до десяти метров в высоту?

– Быть того не может! – девочка оттолкнулась от земли посильнее.

Старик воодушевился. Улыбка не сходила с его лица и черных глаз, что выглядывали из-под кустистых почти черных бровей. Он чем-то напоминал девочке полярного медведя, такого же большого и белого с черными бусинами вместо глаз. Правда, и нос у него был не черным, как у белоснежного хищника, а раскрасневшимся от летнего зноя.

Бухнуло о траву еще одно червивое яблоко. Она расхохоталась:

– Тогда кусты похожи на монстров? С колючими колючками?

– Небось похожи.

– Жуть какая, – ее смех звенел.

В груди старика потеплело. Его сердце словно окутали вязанным с любовью пледом. Солнечные лучи положили свои горячие руки на сутулые плечи старика. Из-под шляпы по загорелой шее скатывались крупицы пота.

– Я его тебе обязательно нарисую! Точно-точно! Вот увидишь. Он будет таким же огромным, преогромным! Таким же колючим! А еще он будет любить стряпать пироги.

– Ужель жду твой шедевр!

Сквозь детский смех послышалось шарканье резиновых шин о мелкие камни. Они щелкали и будто с треском лопались под тяжелым весом. У забора остановился небольшой грузовик.

Девочка быстро спрыгнула с качелей и побежала к старику. Под ее ногами поднималась сухая пыль. Она обхватила его ногу тоненькими ручками и прижалась розовой щекой к бедру. Черные глаза пристально смотрели на приземлившиеся на камни кожаные туфли мужчины, выпрыгнувшего из переднего сидения грузовика. Его брючный костюм и шляпа песочного цвета практически сливались с протоптанной во дворе дорожкой. Рукой он плотно прижимал к широкой груди огромную папку. Мужчина уверенно, как к себе домой, шел к ним через всю территорию усадьбы. Приблизившись, он растянул уголки губ до ширины узкой ленты. Глаза требовали недельные выходные. Уставшая яблоня продолжала укачивать опустевшие качели.

– Добрый день! Мистер… – мужчина одним движением открыл папку и мельком посмотрел на бумаги, – Стоун? Все верно?

– Да-да! Все верно! Это я. Однако, добрый день! – старик обнажил белые зубы в широкой улыбке, снял твидовую шляпу и смял ее огромной рукой у груди.

– Меня зовут Мэтью Элипсон. Я представитель мебельной фабрики с Глобал стрит. Вы меня помните?

– Да-да! Помнится, от чего нет-то. Из фабрики, да.

– Мы доставили вашу мебель. В то время, в которое вы указали. Всё, как и полагается, – мужчина протянул старику раскрытую папку. – Поставьте, пожалуйста, свою подпись в качестве подтверждения доставки. Надеюсь, у вас будут чернила.

– От чего не быть-то? – запричитал мистер Стоун, – Есть. Еще как есть. Милая, принеси-ка чернильницу со стола, пожалуйста.

Девочка пуще прежнего вцепилась в ногу старика. Он почувствовал тянущую боль от колена до тазовой кости. Она же не отрывала черные глаза с обгоревшего лица мистера Элипсона.

– Пожалуйста, Лиллиан, – старик ласково похлопал ее по спине свободной рукой, – и песок тоже, будь так добра.

Девочка испарилась. Двое высоких молодых парней в зеленых штанах и сапогах до колен постепенно начали выгружать машину. На траву приземлились позолоченные львиные ножки.

– Вот те раз! Заносите тогда ужель. Заносите, Бога ради! – старик дал дорогу грузчикам пока подписывал бумаги пером и чернилами, которые принесла девочка, – А где песчаный мешочек?

– Его там не было, – прошептала она и снова вцепилась в его ногу.

– Чегой? – прикрикнул старик.

– Там нет песка, деда, – громко ответила ему девочка, прекрасно понимая, в какой комнате он находится.

Старик медленно согнулся пополам и протянул руку себе под ноги. Толстые пальцы собрали щепотку мелкого песчаника. Мистер Элипсон удивленно округлил глаза и мотнул головой, чтобы развеять увиденное. Старик не до конца выпрямился, бросил щепотку куда-то в центр раскрытой папки и сильно дунул. Песок ударился о грудь мистера Элипсона. Представитель натянуто улыбнулся и закрыл папку одним хлопком крышки.

Девочка провожала взглядом молодых людей, переносивших новое убранство для их дома. Точно такую же мебель привозили уже второй раз за эту неделю.

***

– Белла!

Крик со второго этажа прервал беседу двух женщин. Та, что была в розовом платье и белом фартуке с вышивкой, вздрогнула и прижала руку к груди. На овальном столе приподнялся край белой скатерти, и из-под него выглянула молоденькая девушка. В руке у нее была, сшитая из старой рубашки, грязная кукла. Женщина в розовом вздрогнула еще раз, глубоко выдохнула и театрально закатила глаза. Со второго этажа повторился клич:

– Белла!

Полусогнутая юная леди полностью вылезла из-под стола. Уголок скатерти зацепившись за ее спину, потянулся вслед за ней. Вторая женщина вовремя прижала рукой ткань к столу, чтобы следом за ней не побежал антикварный чайный сервис. Девчушка метнулась к лестнице и привстала на две ступеньки.

– Что тебе, Анна? – крикнула в ответ Белла.

– Белла! – не унималась Анна.

– Да что тебе надо?

– Срочно – пресрочно поднимайся сюда. Быстрее!

Белла оглянулась на женщин, что перестали болтать и наблюдали за последующими действиями девушки. Она лишь посмотрела на куклу, у которой не хватало волос на пол головы и пуговицы вместо глаза. С игрушки сыпались крошки земли и песка. Местами на ткани трескалась присохшая грязь.

– Белла! Давай уже быстрее!

– Я иду! Сейчас.

У себя за спиной Белла заткнула куклу за пояс и, приподняв платье, рванула по лестнице. Ее соломенные волосы выбились из собранного пучка и падали на веснушчатые щеки. Краем уха она услышала возмущенные возгласы дамы в розовом:

– Сколько годков уже девице-то?

– Весной вот двенадцать исполнилось, – робко ответила ее собеседница.

– Уже почти взрослая. Скоро замуж выходить, а она все каким-то ребячеством занимается…

На что девушка лишь закатила глаза и не замедлила темп шагов.

Коридор второго этажа был залит солнцем. Из давно немытого окна пробивались рассеянные лучи. На них играла пыль. Достаточное освещение не помогло Белле заметить старую напольную вазу с сухоцветом рядом с выходом на лестницу и чуть не разбить ее. Девушка вовремя ее подхватила и резко поставила на место, от чего начали сыпаться на пол засушенные листья и соцветия. На дне плескалась вода. Запахло затхлостью. Она замерла, обнимая фарфоровый антиквариат. Из-за наступивший тишины из комнаты снова раздался голос, на этот раз громче:

– Белла!

– Да иду я! Иду! – и пробурчала в нос. – Дьявол тебя побери.

Девушка отпустила вазу и еще раз убедилась, что та стоит ровно и не раскачивается на основание широкой ножки. Среди трех закрытых дверей ей нужно попасть в ту, что находилась в конце коридора, почти у самой лестницы, которая ведет на третий этаж. Что находилось в других комнатах ее не особо волновало – всё равно они заперты на ключ и все старания попасть туда тщетны. Попытка с любопытством заглянуть в дверную скважину обернулась недовольными возгласами и бессмысленными, по мнению Беллы, наставлениями со стороны сестрицы. Якобы, «маман» их не такому учила. Она осторожно открыла дверь в комнату и заглянула: никого нет. На кроватях разбросаны смятые простыни и вышитые подушки, на полу лежат открытые книжки с детскими картинками и вырезки из газет вместе с ножницами. Рядом с высоким окном с выходом на балкон расположилась тумба с керосиновой лампой, которую стали зажигать не так давно. С резных гардин свисала и развевалась полупрозрачная тюль. Через открытые рамы и ставни в комнату входило солнце и дул прохладный ветерок.

– Анна? – ответа не последовало, – Анна, ты же здесь?

Взгляд бегал по комнате и на мгновение остановился на открытой окне. Из-за легкого ветра рама со стеклом дребезжали от ударов о стену. Балкон нагревало солнце. На нем ни души.

– Анна? Анна, это не шутки. Выхо…

– Бу!

Из-за двери выскочила юная девушка. Такая же юная, с такими же соломенными волосами и веснушками на щеках, такого же роста и такая же стройная. Правда, прическа ее выглядела аккуратней и ни одной волосинки не спадало на лицо. Да и платье было другого цвета – лилового, и кружевной подол был не такой грязный, как у Беллы. И туфли блестели от чистоты, в отличие от обуви сестры.

– Дура! – взвизгнула Белла, замахнулась кулаком и вовремя остановилась.

На первом этаже разбилась чашка. Кто-то из собеседниц воскликнул и сердито забубнил.

– Сама дура! – расхохоталась Анна и упала на кровать. – Что нового рассказывает маман?

На первом этаже обстановка изменилась – женщины перешли на пониженный тон. Белла молча подошла к своей кровати и тоже присела.

– Рассказывай уже. Ну?

– Что «ну»? Ты меня напугала. Мне с тобой сейчас вообще разговаривать не хочется.

– А потом?

– Что «потом»?

– А потом захочется?

– Я не хочу с тобой разговаривать, Анна. Сиди молча.

– Но ты же со мной говоришь прямо сейчас, – продолжала смеяться Анна, – Белла у нас теперь трусиха! Так тебя и будем звать во дворе. Как домой приедем и девчонкам все расскажу и бра…

– Заткнись уже, дьявол тебя побери! – Белла резко встала и сжала длинные пальцы в кулак.

– Не ругайся! Ты ругаешься как…

– А ну цыц! Молчи в тряпочку.

– Не смей мне указывать. Я тебе не собака, – девушка сморщила гримасу и высунула розовенький кончик языка.

– Ты сейчас ведешь себя как собака.

В Беллу полетела подушка, набитая гусиными перьями. Девушка ловко ее подхватила и швырнула на прежнее место – у изголовья кровати сестры. В комнате распространился запах пыли и розовой воды.

– Батон и то приличней тебя себя ведет! – не унималась девушка в лиловом.

Анна надула овальные губы, из-за чего они стали выглядеть больше и краснее. Белла упала на смятое одеяло и с блаженством потянулась. Кровать с протяжным скрипом прогнулась под девочкой. Испачканным рукавом она стерла капельки пота с загорелого лба и высморкалась в соскользнувшую с подушки наволочку. В комнату с ветром из окна вошел тягуче-сладкий запах цветов яблони. Издавали мелодичное пение малиновки. Сестры продолжали молчать, пока Анна не решилась нарушить тишину:

– Это же была шутка. Я не думала, что ты так испугаешься.

– Я просто подумала, что ты…

– Я поняла. Прости меня за то, что напугала.

Белла достала из-за пояса куклу и бросила ею прямо в лицо сестры. Анна охнула:

– Совсем сду… Бади? Где ты его нашла?

– Под деревом. Наверное, пёс его закопал.

– Батон? – улыбнулась Анна, оттряхивая с куклы оставшийся песок.

– Угу.

– Теперь понятно, почему Бади так выглядит. Ты не можешь его починить?

– Ох, нет! – замотал головой Белла и из пучка выбилась еще пара взмокших прядок. – Ну уж дудки! Надо было видеть лицо маман, когда я его откапывала. А мисс Стоун вообще охр… то есть была в шоке и уронила свое пирожное. Прямо на свое платье!

– Да не может быть! – поморщилась Анна, но продолжила обнажать свои маленькие белые зубы. Теперь она стала похожа на хитрого ежа. – Только не ее замечательный атлас!

– Ты только представь, что она скажет в прачечной, – Белла схватилась за подол платья и протянула его своей собеседнице, оттопыривая мизинчики и говоря басом. – «О, Боже, мой дорогущий атлас испачкан пирожным! – затем девушка демонстративно приложила тыльную сторону ладони себе на лоб. – Ведь я засмотрелась на взрослую девку, которая выкапывала из-под дерева какую-то гадость! Должно быть ее воспитали собаки, а ведь ей скоро замуж. Дорогой мистер Прачечник, хорошенько отстирайте мое платье. И не забывайте: оно ОЧЕНЬ дорогое! – при этом Белла, когда произносила слово «очень», приложила руку к груди, широко открыла рот и часто заморгала длинными соломенными ресницами. – Но пирожное соскребите и оставьте мне. Я его не доела!

Анна хохотала, обхватив руками живот.

Женщины на первом этаже совсем утихли и подняли взгляд на потолок, держа в руках чашки и блюдца. У женщины в розовом атласе рисунок чашки отличался от блюдца. Белая перчатка с пятнами чая была брошена на стол. Она задумчиво посмотрела в окно – поднимался ветер.

– Так ты что-нибудь дельное услышала, Белла? – полушепотом спросила Анна.

Белла выдохнула и снова села на кровать:

– Да, немного. Мисс Стоун, вроде как, скоро выйдет замуж.

– Ух ты! Как здорово! За богача?

– Ну конечно! Ты же видела ее платье и веер. Не сама же она всё купила, – девушка хихикнула.

– И какой у него статус в светском обществе?

– Ты вообще, о чем, Анна? – нахмурилась девушка и закачала ногой, глаза у Анны забегали. – Да к черту ее.

– Белла!

– Да что тут такого? Забудь. Если я правильно поняла, мы пробудем здесь недолго. Так что поскорее надо выкопать пару тюльпанов, чтобы рассадить их дома.

– Маман все-таки разрешила мне сделать свою клумбу. Хочу, чтобы она была под моим окном.

– Отлично! У меня как раз есть опыт в копании в земле.

– Надо попросить у мисс Стоун лопатку.

– Ты думаешь, она что-то смыслит в садоводстве?

– Не думаю. Но будем надеяться, что она хотя бы знает, что такое лопатка.

Девушки одновременно встали с кроватей. Анна поправила свое лиловое платье и пригладила пальцами прическу. Белла громко шмыгнула и вытерла тоненький нос рукавом своего платья. Анна посмотрела на сестру с прищуром:

– А они вообще говорили еще о чем-нибудь?

– О чем им еще можно говорить, кроме рюшек и чайного сервиза?

– Например, о нашем брате.

***

Единственным источником света являлись только выпуклые экраны мониторов. Высокий мужчина, как будто проглотив стальной стержень, сидел напротив них и внимательно наблюдал за тем, что же там происходило. На сцепленные пальцы он положил острый, гладковыбритый подбородок. Он отталкивался ногами и медленно покачивался на мягком кресле из стороны в сторону. Под давлением колесики скребли по стертому кафельному полу. Бирюзовые и весенне-зеленые оттенки исказили истинные цвета объектов на записи, но это не особо мешало воспринимать происходящее.

В комнате появилось еще одно светлое окно. За спиной открылась дверь и, видимо, из коридора попадал режущий глаз свет. В проеме стояла фигура в длинном белом халате и широкой юбке по колено. В руках она держала толстую папку. Фигура поправила очки и хотела что-то сказать. Мужчина опередил ее, даже не поворачиваясь к новому источнику света:

– Вы передали тюльпаны Анне?

Голос казался таким громогласным и режущим в тишине комнаты. Фигура замешкалась и рассеяно кивнула. И стоило ей приоткрыть рот, чтобы что-то сказать мужчине, как он снова ее опередил:

– Большое спасибо. Это было важно. Вы можете идти.

Фигура смущенно кивнула и закрыла перед собой тяжелую дверь.

Джессамин и Ричард

– Не желаете ли горячего чая, мистер Блайнд?

– Рик. Я настаиваю. Да, пожалуйста.

Джессамин потушила недокуренную сигарету о подошву сапога и снова скрылась за спиной гостя. Загремели фарфоровые чашки. Зажурчала вода из прозрачного графина. Захлопнулась крышка чайника. Маленький без узоров чугунный чайничек был подвешен над огнем. Из носика капнула вода, и костер с недовольством зашипел. Чтобы не прогнуться под тяжестью черных глаз, в это время Ричард широкими шагами пересек комнату и подошел к лестнице, рядом с которой на стене висели фотографии в резных рамках. Сколоченные из дерева обрамления уже потрескались от постоянных перепад температур в помещении. С некоторых слезла краска или торчали щепы. На стекле за слоями многовековой пыли просвечивались размытые фигуры. На одной из них чернела расплывчатая чернильная подпись.

«Досадно, что невозможно разглядеть фотографии. Должно быть, здесь ее семейное древо. Позволит ли она изъять фотографии из рам? Меня съедает любопытство, на кого похожа данная мадам? Внешностью в мать, характером в отца? Белое личико и темные глаза, как два тоннеля… Хотелось бы увидеть в них хоть какой-нибудь намек на свет.»

– На данных портретах ваша семья, миссис Ганмэн?

– Джессамин, пожалуйста. Я тоже настаиваю. И да и нет. Они были моей семьей много лет назад. Но Бог решил, что эти люди ему нужнее. С некоторыми я даже никогда не виделась. По воле судьбы или Его.

Рик подошел к стене поближе, обернулся и бросил быстрый взгляд на хозяйку: она стояла у серванта к нему спиной и изо всех сил натирала кухонным полотенцем заварочный чайник и крохотные блюдца.

«Предполагаю, что семья небольшая, судя по количеству фотокарточек. До чего же идеально ровно сделаны и выставлены рамки! Тот, кто собирал данные снимки, видно очень любил своих родных и дорожил каждым. Скорее всего, они все жили вдали друг от друга, и тот человек просто хотел их всех таким образом воссоединить. Хотя бы через фотографии и простые заметки. Весьма интересно.»

Длинными пальцами молодой человек прикоснулся к стеклу рамки, что висела на уровне его глаз, и начал аккуратно стирать пыль с фотографии, чтобы получше разглядеть персонажей недвижимой сцены. Размытая фигура начала постепенно проясняться, но не лицо.

«Интересно, и кто же ее приучил жить в столь пыльном помещении? Даже на самих фотокарточках лежит пыль. Слоями! Ничего невозможно рассмотреть. Кто-то же должен был об уборке хоть немного позаботиться в память о предыдущих поколениях, но никому нет до этого дела? Они чем-то ее огорчили?

И вообще, данная усадьба ей ли принадлежит? Однако, ключи подошли. Случайность? Недавно приобрела дом? Нет связи с пыльными фотографиями. Не могла же она их перевезти и повесить в таком состоянии. Или могла?

Либо, в конечном итоге, хозяйка тут и не живет. Возможно, ее обитель находиться в городе, а усадьбу она посещает, когда надоедает городская суета. Или просто ее семейство решило приобрести еще и домик за городом в добавок к городскому пристанищу. Может, у покойного мужа была непереносимость глуши и свежего воздуха, из-за чего они сюда не так часто наведывались.

И где же горничная, если у них предостаточно денег? Супруг был скупердяем? Или она… беглянка? Сбежала от мужа-скупердяя в глушь? В таком случае, причастна ли данная девушка к его кончине? Отсюда и вопрос: в действительности ли данная земля находится в ее собственности? Если необходимо, ключ и документы можно заполучить и через кражу или угрозы. Кому что больше подойдет. Лишь бы чаем не отравила. Хотя отравиться можно и от темных осадков на грязных чашках.»

Он смочил палец слюной и продолжил стирать пыль со стекла. Она лишь скатывалась к краям рамки, и даже это не помогло разглядеть черты лиц. Тогда Ричард начал стирать белой манжетой рубашки. Ничего. Только рубашку испачкал.

Чайник начал выплескивать воду из носика. Огонь яростно шипел.

«Вот же! Еще заподозрит чего.»

Хозяйка плавно метнулась к очагу. Подол ее шуршащего платья развивался как крылья черного лебедя. Рик бросил свое дело и начал стряхивать осевшие пылинки с груди и плеч, как ни в чем не бывало. Джессамин аккуратно вытащила прихваткой чайник и бросила в камин еще пару сухих поленьев.

– Джессамин, в данном помещении вы живете на постоянной основе?

– Не совсем. В детстве я прожила здесь не долго. Потом меня забрали отсюда на черном автомобиле. Этих людей я никогда раньше не встречала. Саквояж особо собирать не стали. Дверь закрыли на замок и заколотили окна. Будто вчера это произошло.

– Вы переехали вместе с родителями?

– Нет, они умерли. Сначала мать. Она обожала сигареты и никак не могла от них отказаться. И как итог, любовь, пропитанная ядом, ее сгубила. Отец коробками приносил ее «отдушину» домой. Красиво запечатанные в идеальную упаковку с идеальной, огромной, золотой печатью. Мать с визгом рвала их. Ей было плевать на напечатанную золотую лилию и красивые ленточки, даже на упакованные цветы, которыми отец ее задаривал. По гостиной летели бумажки и, отражающие золотом, обертки, – миссис Ганмэн налила кипяток в резной чайничек, принесла его и чашки с блюдцами на подносе и филигранно расставила посуду на столике. – Затем она выуживала из пачки сигарету и трясущимися руками поджигала ее. Зажигалку мать даже не закрывала – она соскальзывала у нее из пальцев и падала, в лучшем случае, на стеклянную поверхность столика, в худшем – на пол или плетеный ковер. Пару раз случалось и возгорание. Обычно папа его и тушил. И я отчетливо помню, как она всегда садилась в кресло, вытягивала на стол ноги, опутанные синей паутиной вен, и выдыхала густой дым. В одной руке сигарета, другая свисает с кресла плетью. Меня одолевал страх когда-нибудь прикоснуться к ней и обнаружить ее холодной, а мать бездыханной. Одним утром так оно и случилось.

– Мои соболезнования. Извините, я не…

– Отец делал эти самые сигареты, – она с укором посмотрела в глаза своего собеседника. – Нет нужды извиняться передо мной. Вы и так уже поняли, что их нет в живых и все равно спросили. Любопытство всегда побеждает приличие.

В воздухе повисла тишина. Лишь бренчали белые чашки о блюдца. Ричард снова сел в кресло и осторожно взял свою чашку.

«Теперь я в ваших глазах неприличный. Однако, чай неплохо пахнет и чашки целы. Дождусь, когда отхлебнет девушка. Надеюсь мои подозрения не оправдаются.»

Джессамин достала очередную сигарету.

– Отец получил травму на фабрике и через пару недель его не стало. Даже удивительно, как все совпало.

– Сколько вам было лет?

– Около четырех или пяти.

«Вот как. Полагаю, такое невозможно забыть. Родителей не стало – усадьба досталась по наследству. И она прибыла сюда спустя много лет. Отсюда и пыль.»

– Спустя пару лет меня забрала к себе на воспитание тетка. Потому что больше некому. У нее не было своей семьи и она, кстати, так и не вышла замуж. Хотя очень этого желала. У меня не было ни дяди, который мог бы воспитывать меня в строгости и холоде в голосе и не было ни братьев, ни сестер, которые дразнили бы меня с поводом и без, как это обычно и бывает в других семьях. Но Бог, ей не дал того, чего она всегда желала. Возможно, из-за меня.

– Откуда у вас такие предположения?

– Тетушка частенько ездила на вечеринки, как она сама выражалась, «ее друзей». Все приглашения всегда хранила в своей дурацкой шкатулке. Под замочком. А чёртов ключ хранила в верхней полке письменного стола под кучей смятых платков и бумажных салфеток. Думала, что никто не догадается его там найти, – она хохотнула. – Надо было видеть, как она готовилась к таким посиделкам. Каждый раз заказывала у портного новое платье, туфли… и шляпку. Она с ума сходила по шляпам. У меня была не тетя, а чертов безумный шляпник.

Ричард подавил смешок.

«Над покойниками смеяться – выше всякого неприличия. В ее случае. Посмеюсь над данным случаем при других обстоятельствах.»

Черные глаза впились в гостя.

– И только после смерти шляпника Алиса получила замок королевы червей.

Девушка подула на горячий чай, сделала небольшой глоток, как птичка, и приложила сигарету к уголку губ. Глаза следили за движениями гостя, последовавшего за ней ритуал чаепития.

– То есть, данный дом…

– Моих родителей, да. Он достался ей по наследству и только потом перешел ко мне. Она дико жаждала получить их дом и участок. Думаю, назло моей матери. Или, возможно, усадьба была нужна тетке для статуса: чтобы на каждой вечеринке бахвалиться, что она невеста с приданным. И мы вдвоем, в принципе, могли бы здесь жить. Здесь неплохие условия: плодородная почва, рядом пруд и лес, к северу стоят два небольших поселения… Но она почему-то решила остаться в городе. Возможно, из-за неприятных воспоминаний о сестре. Практически каждый день она говорила мне, что будет жить в нашей усадьбе только после замужества. Тетка питала надежды, что скоро в дверь ее комнаты постучится принц на белом коне. Скорее всего, его просто не пустила консьержка, – хозяйка снова отпила из чашки и продолжила. – Но не смотря на то, что мы жили и так не бедно, она всегда имела обратное мнение на этот счет. И под конец своей жизни задумывалась о продаже усадьбы. Чтобы остаться жить в городе, где разгуливает столько потенциальных женихов, нужны были деньги, но на оплату комнаты их стало не хватать.

У нее было столько ухажеров! У меня столько волос на голове нет, сколько у нее было ухажеров. И каждый делал ей какой-нибудь презент. Помню, что среди подарков оказывались обычные безделушки, а иногда антикварные вещи и искусные полотна. Она в них не особо разбиралась. Понимала только, что это «дорого и богато». Очень много подаяний отправлялось в ломбард после исчезновения того или иного поклонника. Вот если бы она еще тогда продала все дорогущее барахло… Ей всегда было всего мало: подарков, денег, внимания, – пальцы Джессамин, что держали чашку, сжали резную ручку сильнее. – Из всех вырученных денег с ломбарда, мы могли бы себе позволить точно такую же усадьбу, но она спускала все деньги на чертовы шляпки. Иногда она забывала купить еду, и ее племянница ложилась спать голодной.

– Оуэн знал о вашей новой матери?

– Я никогда ее так не называла, – она повысила голос. – Я даже не смела ее так называть.

– От чего же?

«Теперь я вижу в ее глазах-тоннелях свет. Свет приближающегося на огромной скорости поезда.»

– Она мне не позволяла. Я не являлась для нее ни дочерью, ни падчерицей и ни даже ребёнком. Тетка считала, что мужчинам не нужны женщины с детьми. Особенно, если ребенок не от него. И особенно, если дитё не слушается и капризничает. Идеальный ребенок – это тот, кто не доставляет проблем и после свадьбы опекуна отправляется в пансионат с узелком на перевес.

Ричард отхлебнул с чашки горьковатый напиток. На дне плясали мелкие чаинки. Горячий пар ударил в нос.

– И она выставила дочь брата…

– Сестры.

– Прошу прощения, сестры. Она выставила родную племянницу за дверь?

– Нет.

– Отчего же ей не довелось отправить вас в пансионат намного раньше, если от вас так много хлопот? Судя по вашим словам, ей такой ход упростил бы задачу в поиске постоянного спутника.

Она сбросила пепел:

– Нынче нет бесплатных горничных.

Джессамин откинулась на спинку софы и повернула белое лицо к огню. За дверью проревел ветер с угрозами все снести с лица земли. По окнам застучали мелкие камушки и песок.

– Она не смогла выйти замуж, потому что была глупой пустышкой, без должного образования и статуса в обществе. Да и была отнюдь не красавицей. Возраст тоже давал о себе знать – ей уже было двадцать семь, когда она меня приютила. Стала полнеть и покрываться сыпью. Даже ее приданное – это на голом месте плешь. Такая женщина ни одному ухажеру не была нужна, когда есть кандидатки поинтересней. Раз не могла выйти замуж, значит, и от меня не могла избавиться. Бог не хотел разлучать нас вплоть до самой ее смерти.

– Что с ней стало?

Брови Джессамин приподнялись, она притянула к себе чашку и сделала глоток побольше.

– В тот день я долгое время провела на рынке в поисках шелкового шарфа для ее полной шейки, чтобы скрыть разрастающееся высыпания. Под вечер я вошла в дом, и консьерж выразил мне соболезнования по этому поводу. На одной из вечеринок она подавилась пирожным.

Дедушка и внучка

– Деда, а когда мы будем обедать?

Девочка не могла спокойно усидеть на месте. Она стояла на коленях на мягком покрытие нового стула, дергала руками за резную спинку и наблюдала за движением ножек похожих на львиные лапы.

– В скором времени, дорогая. Аккуратно! Ты же так можешь расшибиться, – громко пробухтел старик.

Шаркая тапками, он побрел к старому серванту. Его тяжелые руки уперлись ладонями о гладкую столешницу. Старик посмотрел на свои распухшие сморщенные пальцы, на покрытые зелеными узлами, руки и глубоко выдохнул. Боль в бедре давала о себе знать. Кто знал, что та прогулка на лошадях могла обернуться трагедией. С того дня мистер Стоун не брал в рот ни капли алкоголя.

– Так, когда? Когда, деда? У меня уже в животе булькает кит. Буль-буль-буль, – не унималась девочка, прыгая на стуле.

В голове постепенно стал раздаваться шум.

– Деда, смотри, я на лошадке! Иго-го!

Она гладила стул по обивке сидения и приговаривала себе что-то под нос. Детский голос расплывался и огибал слух старика.

– Ну скоро еще ждать обед?

Щелчок. Шум прекратился. Он снова ощущает окружающий мир через ушные раковины.

– Может, его уже надо попробовать? – щебетала девочка.

Старик расправил широкие плечи. Скрипнула поясница. Тянущаяся сквозь года боль ушла куда-то далеко, заменив ее согревающим мягким ощущением в сердце. Он повернулся к внучке, улыбаясь, как ни в чем ни бывало. Ведь его лучик света ждал угощения.

– Непременно. Я ужель поставил пирог в огонь.

– Ура-ура-ура! А на озеро с тобой пойдем, деда? Пойдем-пойдем?

– Пойдем, от чего не пойти-то? – хохотнул в бороду старик. – Жара-то вона какая, ты только глянь-ка.

Девочка высунула язык, опустила с высокого стула сначала одну ножку, потом другую и метнулась к лестнице.

– Куда ты, Лиллиан?

Она затормозила на полпути и со сморщенным лицом посмотрела на старика:

– Деда, ну сколько можно повторять? Меня зовут не Лиллиан. Сейчас вернусь. Я вспомнила, что у меня есть одно очень важное дело.

– Вона как. Вся в делах, вся в делах. Не забудь только руки помыть!

Маленькие каблучки туфелек звонко постучали по ступенькам и глухо отозвались по второму этажу. В гостиную падал солнечный свет от дверного проема. Духота обнимала каждый метр. Поперек комнаты стояла новая бардовая софа и два кресла, некоторые стулья лежали друг на друге, связанные пеньковой веревкой. Один из стульев девочка уже успела испытать.

Старик уже выпустил из памяти, как уставился на него мистер Элипсон, когда увидел в их доме точно такую же мебель, что несли, изнывая от жары и кряхтя, грузчики. Вот только новая была упакована в бумагу. Грузчики не придали этому никакого значения, лишь выполняли свою работу, за которую им обещали уплату. Мистер Элипсон уточнил у хозяина несколько раз, нет ли тут места ошибки. На что старик с уверенностью тряс белой бородой, улыбался и предлагал выпить чашку чая с пирогом из ежевики. Мистер Стоун также принялся доставать из кармана потертых штанов бумажник и вручать деньги представителю фабрики. Среди денежных купюр, он вложил в пачку еще визитку городского обувного мастера и засаленную бумажку со списком продуктов. На что глаза мистера Элипсона округлились еще больше, а шляпа цвета охры скатилась на затылок. Он начал листать в своей папке и показывать бумаги с подписями старику – что тот им ничего больше не должен. Мистер Стоун, улыбаясь, тянул кошелек Элипсону и утверждал, что никакой оплаты с его стороны совершено не было. Поставщик несколько раз показывал договор и провел сточенным ровным ногтем по фамилии, сумме и огромной печати фабрики. Старик улыбался и отмахивался рукой.

Стоило грузчикам поставить кресло, которое оставалось последним предметом мебели в грузовике, как старик предложил им блестящую идею: забрать старую мебель на фабрику для реставрации или вообще утилизации – ведь она ему больше не понадобиться. Элипсон сверлил глазами новую софу из бордового бархата с позолоченными узорами из металла на спинке. За дополнительные услуги грузчики потребовали двойную плату.

Старик с благодарностью пожал всем руки и каждому слегка поклонился за проделанную работу. Уходя, один из грузчиков смачно плюнул в сторону белого заборчика, закинул на плечо, снятую в процессе работы, рубашку, ловко запрыгнул в кузов и расположился на новой софе, закинув ногу на ногу. Мистер Стоун еще долго стоял у входной двери и махал на прощание таким добропорядочным работникам. Ведь спрос на товары зависит и от качества изделий, и от компетентности и честности сотрудников. В голове промелькнула мысль: в следующий раз он обязательно приобретет новую мебель именно от этой фабрики и ни от какой другой. Айлин одобрит его решение.

На втором этаже что-то упало и с гулом покатилось. Девочка кряхтела и ставила огромную вазу на свое место. Мутная зеленоватая жижа разлилась по истоптанной ковровой дорожке. На пол повалились высокие унылые подсолнухи. Посыпались желтые лепестки. Повеяло болотистым запахом. Девочка зажала тонкими пальчиками носик и собрала цветы одной рукой. На платье отпечаталась зеленая слизь от раскисших стеблей. Девчушка принялась размазывать ее по всему платью, предполагая, что так от нее может избавиться. Теперь запах затхлости шел и от платья. Ковер небрежно скрутили и с трудом сбросили с лестницы на первый этаж. Под его тяжестью удара с пола поднялась пыль.

Старик охнул и, прихрамывая, метнулся к лестнице. Боль кольнула между мышцами бедра.

– Лиллиан, чегой это там у тебя происходит?

– Деда, я сейчас все уберу! Только не поднимайся!

Только сейчас он обратил внимание на сваленный под ногами предмет. Дорожка с мокрым пятном была скручена в косую трубочку. В носу щекотал запах пыли и застойного болота.

– А чегой-то не так с ковром-то?

На лестнице появилось овальное белое личико с косичками разной толщины.

– Он плохо пахнет.

Старик подхватил дорожку за один край и вытянул ее из дома, оставляя после себя мокрый след на полу. Девочка вооружилась ведром и тряпкой с чердака третьего этажа и принялась исправлять последствия своей неосторожности. Правильно мама говорила: «Не носись по коридору, как угорелая. Вот столкнешься с кем-нибудь и расшибешься или уронишь еще что-нибудь и, не дай Бог, разобьешь. Так и пораниться немудрено. Ты хочешь до конца дней своих в углу стоять? Или все же осознаешь свою выходку и все исправишь?». Слава Богу, что ваза не разбилась. Ведь проказница не особо любила собирать мозаики. Только мать была в силах наказать ее за подобную случайность: поставить в угол, не угостить сладостью или не отпустить на прогулку. Но в обязательном порядке перед наказанием нужно исправить свою шалость: постирать белые чулки после прыжков по грязным лужам; поймать кузнечиков по всему дому, потому что им было необходимо погреться у камина, чтобы не промокнуть и не заболеть под дождем; зашивать дырку на белой скатерти после того, как ее поковыряли вилкой и затем перешивать, поскольку дырка была стянута черными нитками. Привычка все исправлять, однако, выработалась и прижилась. Но теперь никаких наказаний за проказы не последует. На данный момент дедушка не в состояние даже повысить голос на нее. В последнее время он стал очень мягким и чувствительным. Порой она замечала, как по щеке старика течет скупая слеза. Иногда он с отцовской нежностью подходил, обнимал ее за плечики и целовал в макушку. Ведь она для него маленький черноволосый ангелочек, который ниспослал к нему сам Бог. А эта усадьба – это гнездышко, это то место, где маленький птенчик должен расти в тепле и уюте, купаться в прохладном озере и получать удовольствие от домашней сладкой выпечки с любимой ежевикой. Вот только птенчик не любит ежевику и не уплетает ее за обе щеки.

После уборки девочка переодела платье и спустилась на первый этаж. Стоял аромат жженого сахара и свежего хлеба. Она скорчила гримасу и принялась искать дедушку. На полу лежала редкая дорожка из смятых желтых лепестков и протяженная мокрое пятно, которое сменяло свое состояние в парообразное. Возможно, старик унес ковер за дом, чтобы самому его прочистить. Она хохотнула и принялась собирать упавшие лепестки. Они указывали путь за дом.

Жар не слабел. За углом дома, по широкому проходу между стеной и забором расположилась цветочная клумба, как шишка на запущенном газоне. Толстые шмели лениво парили над желтыми тюльпанами. Их листья невзначай дотрагивались до тонких ножек и туфелек. Девочка поняла, что ей нужно идти по дорожке из примятой травы – желтых лепестков она больше не обнаружила. В тонких пальчиках скручивался и раскручивался смятый лепесток: туда и обратно, туда и обратно. Потом перед ее глазами появилась ковровая дорожка. Форму трубочки она потеряла и валялась на траве, как раскисший вафельный стаканчик от, упавшего на горячий асфальт, мороженого. Кажется, что темное пятно увеличилось в размерах. В паре метров от ковра стоял дедушка и с открытым ртом смотрел за забором на поле с высокой, почти по грудь, травой. Козырек твидовой шляпы вилял на ветру. Борода и низ рубахи не отставали. На зеленоватой клетчатой рубашке по спине расплылось темное пятно от пота. Черные глаза теперь стали похожи на черные дыры, поглощающие информацию извне. Его мощные руки в иссиня-зеленых венах казались еще больше и повисли как неживые. Так же бездыханно свисали с кресла руки матери, когда она закуривала или пила чай, или принимала у себя дома гостей.

– Деда, ты чего там стоишь?

Она жмурилась – солнце слепило. Чтобы лучше видеть, девочка приложила ладошку к тонким бровкам. В другой руке она крутила лепесток. Услышав голос, глаза старика забегали. Он не оборачивался.

– Ты что-то там увидел?

Старик громко сглотнул, смочив пересушенное горло, и проскрипел:

– Где это мы, Лиллиан?

Анна и Белла

Они не видели брата чуть больше шести дней.

Мать дрожала перед каждым приходом шерифа округа и тонула в водопаде горячих слез уже после его ухода. Она несколько дней не притрагивалась к столовым приборам и блюдам, что готовила горничная. Только мистер Клауд мог уговорить ее хоть немного поесть. Остывшая еда вставала посреди глотки. Миссис Клауд кашляла, прикрывая рот рукой, и тихо поскуливала в рукав расшитого домашнего платья. Всё, что стояло на семейном столе и все, кто сидели за ним, просто расплывались у нее перед глазами. Мистер Клауд, замечая, что его жена так и не сомкнула глаза за всё время суток, мог принести ей подносы с едой, как и с восходом солнца, так и посреди ночи. Она забыла, что такое ванная и мочалка. Отец семейства вместе с горничной с силой пытались затащить ее в горячую ванну. Но после того, как она нырнула с головой под воду и не предприняла никаких действий, чтобы выплыть и сделать глоток воздуха, они отбросили эту затею до появления хоть каких-нибудь новостей о сыне. Женщина смотрела красными глазами в окно каждую ночь, в ожидании родного силуэта в лунном свете. Она вскакивала с кресла-качалки при каждом движении автомобильных фар.

Она забросила прогулки по парку вместе с девочками и давно не доставала свой шикарный парасоль из белого кружева. Сестры даже пытались одеть и вытащить «маман» на променад. С приходом идеи о прогулке они сами сделали друг другу прически, выгладили выходные платья и начистили туфли. Анна даже воспользовалась пудреницей, которую одолжила Белла у матери. В каком смысле «одолжила»? Мать на просьбу дочери взять ее «круглую штуку с пунцовой мукой» никак не отреагировала и осталась на пару со своими мыслями и вздохами о потерянном детёныше. Белла же посчитала, что молчание – это знак согласия. Помимо пудреницы, она взяла еще бусы из голубого агата, которые мать носила только по особым случаям. В тот день близняшки чуть не подрались из-за бечёвки с голубыми стекляшками: отбирали друг у дружки из рук бусы и убегали от своей копии, пока та не настигала ее и, кусаясь, не вырывала свой трофей. Потом Белла вспомнила, что у нее еще есть и пудреница и смысла драться, оказывается, вообще нет, если можно просто договориться. Анна согласилась на фарфоровую шкатулочку, которую привез отец в подарок «маман» из Франции. Позднее они снова привели себя в порядок, но уже после поединка за побрякушку. Анна неравномерно нанесла пудру на округлые щеки и лоб, отчего местами проглядывали веснушки и персиковая кожа девочки. У Беллы на растрепанном воротнике блузы до самого пояса висели голубые бусы. Сестра попыталась уговорить ее немного поносить украшение в обмен на красную ленту или воспользоваться пудрой, «но только один разок». Белла же отказалась от данного предложения и пообещала, что в следующий раз принесет из спальни родителей «ту мамину брошь, похожую на розу». Юная леди воодушевленно нанесла еще один слой пудры и чихнула.

Приодевшись, девушки приобняли мать за пояс, подняли ее с качающегося, плетенного кресла и повели к тазу с горячей водой, которую заранее приготовила горничная. Потом они умыли и одели мать. Женщина даже не пыталась просунуть руки в рукава платья и привставать, когда это было необходимо – девочки одевали ее, как тряпичную куклу. Анна занялась оформлением лица, а Белла аксессуарами. Иногда мать закрывала лицо руками и всхлипывала. Иногда она стирала рукавами и ладонями одинокую дорожку от слезы. Девушки позвали на помощь горничную, чтобы надеть на мать туфли – ее ноги ужасно распухли и отекли. Дальше своего двора они так и не вышли – женщина упала на лужайку в истерике.

Отец переживал по-другому. Постепенно после исчезновения сына, он стал сам не свой. Мистер Клауд мог просто не возвращаться домой. Обычно он приезжал всегда вовремя и уже к шести двадцати вечера, как штык, сидел за столом с салфеткой на коленях в ожидании горячего ужина. Пачки документов и счеты в маленьком офисе стали его утешением. Второй день подряд его автомобиль парковался после полуночи поперек лужайки или посреди калитки. Иногда он забывал выключить фары или вообще заглушить двигатель. В гостиной он заставал жену, сидящую в кресле с подогнутыми ногами, а ее острый подбородок лежал на коленях. Она так и не ложилась в это время. И он даже был уверен в том, что в столь поздний час она ожидает далеко не любимого супруга. Мистер Клауд бросал портфель, пододвигал свое высокое кресло и садился рядом с женой. Он укрывал ее пледом, гладил по плечам и твердил, что все будет хорошо, и мальчишка обязательно вернется. После чего он на руках уносил свою жену в спальню и укрывал одеялами, утешая, что завтрашний день начнется с хороших новостей. Но ничего не менялось. Утром так же приходил шериф и пожимал плечами, а жена захлебывалась слезами.

Вечером четвертого дня отец предложил девочкам и миссис Клауд поехать за город в усадьбу – повидаться с мисс Стоун. Еще до исчезновения паренька на одной из вечеринок по случаю дня рождения коллеги мистера Стоуна, от которой пара даже не смела отклонить приглашение, их внимание привлекла громко смеющаяся особа в пышном платье и огромной, по сравнению с ее головой, шляпе с выкрашенными лебедиными перьями и сшитым ягодами. Во время одного из разговоров, в котором обсуждалось открытие нового салона, она бросила в толпу приглашение посетить ее прекрасную усадьбу с домом у озера. Мистер Клауд вспомнил об этом моменте только после семейной трагедии. Списавшись с мисс Стоун, он лично получил повторное приглашение для всей семьи. По слухам, род семейства Клауд числился среди небедных поколений, и женщина посчитала, что в их компании будет присутствовать и старший сын. Мать никак не отреагировала на инициативу мужа, а девочки с визгом бросились паковать чемоданы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.