Крик в горах
Алина Сардарова

Иллюстратор Рипсимэ Геворкян

© Алина Сардарова, 2023

© Рипсимэ Геворкян, иллюстрации, 2023

ISBN 978-5-0060-7844-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Кровавая история на кухне

Меня окружают невероятные женщины-кулинарки.

Прабабушка пережила военный голод, и поэтому впоследствии дом никогда не покидала еда. Казалось, она присутствует везде: в холодильнике, на столе, в разговорах, планах на день, мыслях и делах. Шумные семейные застолья были обыденностью, а прабабушкины слова «Что бы ни случилось, мука в доме должна быть всегда!» были неоспоримым железным правилом.

Её кулинарные таланты передались и моей бабушке, а затем и маме. По нашей семейной книге рецептов можно наблюдать, как текло и изменялось время: рецепт супа харчо писала бабушка от руки карандашом во времена, когда народы огромной Советской страны были вынуждены долгие годы сосуществовать, дружить и щедро вплетать в культуры друг друга свои отличительные черты, в том числе и национальную кухню. В книгу были вклеены и пожелтевшие от времени вырезки рецептов из старых газет начала перестройки. Помню, как в детстве я с любопытством и в то же время возмущением рассматривала вырезку с рецептом торта «Наполеон» из такой газеты: он соседствовал с фотографией гуляющей под дождём парочки, где на девушке были джинсы, а рука её спутника была в их заднем кармане. Я много раз смотрела на это фото, и всякий раз мне было очень жалко девушку: «Сейчас, вот сейчас он достанет её кошелёк! Неужели она этого не увидит!» – думала я всё время. Почему-то я была уверена, что фотография эта из криминальной хроники, а статья была посвящена уличным кражам и ограблениям, но я снова и снова возвращалась к ней, поэтому, как сделать «Наполеон», я знала наизусть. Затем в книге стали появляться и мои заметки, сделанные там по просьбе мамы. Детским шатающимся почерком описаны секреты приготовления печенья «розАчка», найденные в «Энциклопедии для принцесс». «Нужно тсчательно взбиць белок», – поучала я на страницах книги. Здесь же были и мои заметки рецептов от маминых подруг, а в последние годы там появились уже и gingerbread man, и итальянский тирамису, распечатанные на принтере.

Ситуацию с едой усугубляло и наличие ещё одной кулинарной мастерицы в семье, а именно тёти. Она, всю жизнь посвятившая себя домашним делам, поистине знала цену блюда, приготовленного с душой. «Понимаешь, – говорила она иногда, – домашняя жизнь – это ни дня покоя. Это когда муж приезжает сегодня в двенадцать на обед, а завтра может не приехать вообще, а послезавтра он возвращается только к ужину в компании старого друга, с которым они давно не виделись, а ты уже наготове, ты быстро должна сообразить, как подать блюдо красиво, да чтобы оно не остыло, да чтобы ровно к их приходу всё было разогрето и можно было ставить на стол». Я вслушивалась в эти слова из года в год, не оспаривала их, потому что они были частью семьи, её философии. Тётя всегда жила с установкой, что женщина – кормилица, хозяйка, и кухонный уют, который она создаёт, и аромат тёплого яблочного пирога – это основа основ женской жизни, её сила и уникальность, её власть над сердцами других и их зависимость от неё. Повторюсь, я не оспаривала её взгляды, ибо они были одной из сторон нашей шумной и многогранной семейной кулинарной истории.

Подливали масла в огонь и прочие родственники. Во-первых, хождение по гостям, такое нечастое сегодня, было привычным делом в кругу нашей семьи и друзей. «Вот люди придут с улицы, замёрзшие, усталые, а у тебя что, только конфеты к чаю? И что они скажут? Ты им ещё сухарей погрызть предложи», – ворчала бабушкина сестра, когда однажды обнаружилось, что в нашем доме вдруг закончилось угощение к чаю. Ей вторила и бабушка, им поддакивала и тётя, с ними не спорила мама, их молча слушала я.

У меня была и подруга Инга, которая обожала проводить всё время на кухне, колдуя над тестом. Она готовила легко, по вдохновению, придумывая рецепт на ходу, напевая и пританцовывая возле плиты. Она готовила как дышала, кулинария была её отдушиной, чем-то, что никогда не причиняло ей боль и разочарования. Стараясь удивить своего мужа, она с улыбкой и внутренней гордостью ставила перед ним утром тарелку с новым домашним черничным пирогом, яичницей по-турецки или сэндвичами с лососем и после того, как он съедал, ожидая комплиментов, спрашивала: «Ну как?» – «Годно», – было любимым словом её мужа, которое он произносил то глухо, то улыбаясь ей в ответ, то кряхтя, вставая из-за стола. «В следующий раз он скажет намного больше. Я удивлю его ещё, порадую ещё!» – мелькало в голове Инги. Такая реакция мужа её внутренне заводила, она никогда не была достаточной для неё. Эта скупость на эмоции с его стороны подстёгивала Ингу ещё и ещё быть лучшей кулинаркой. Она не чувствовала, что эта отчуждённость изо дня в день по капле точила камень их семейного очага. Однажды, услышав это слово в очередной раз, Инга просто вдруг вылила ему суп на голову, но, проснувшись посреди ночи возле мирного посапывавшего мужа, она поняла, что в ней зародилась мысль, от которой она теперь не избавится. Спустя полгода они развелись, и «годно» долго звучало в её голове и появлялось там по разным поводам во время бесед с самой собой. Платье ничего? Годно. Я ведь выгляжу сегодня хорошо? Годно.

Как в таком окружении выросла я, всегда оставалось тайной как для меня, так и для всех окружающих. Всё дело в том, что готовить я не любила никогда. Ничего. Ни для кого.

Существует мнение, что природа отдыхает на детях гениев. Подсознательно я всегда чувствовала, что это относится не только к гениям, но и к людям увлечённым. Если всю жизнь тебя что-то окружает, если ты слышишь постоянно разговоры об одном и том же, то очень часто это отнюдь не подкидывает поленьев в твой внутренний огонь, а, наоборот, тушит его. Внутри меня, по всей видимости, он и не думал разгораться никогда. Готовку я терпеть не могла, вся эта шумиха вокруг кухонного стола всегда вызывала во мне тоску и уныние. Мои родственники меня, в принципе, никогда не осуждали за это, в семье не возникали разговоры на тему того, насколько увеличиваются или уменьшаются мои шансы на удачное замужество с такой установкой, но некоторое беспокойство в глазах и мамы и бабушки я периодически наблюдала. Но меня это волновало не сильно, я продолжала пользоваться в своё удовольствие результатами их кулинарных трудов, приходить на долгие семейные ужины, угощать гостей, зная, что лично я не имею никакого отношения к приготовлению всех этих прекрасных блюд. Внутренний протест вырос во мне ещё больше, когда знакомый молодой человек, серьёзный и деловой для своих девятнадцати лет, подарил мне на день рождения кулинарную книгу, после того как я угостила его сырниками, которые приготовила вместо меня мама. Разумеется, я об этом ему не сказала, а соврала, сказав, что их сделала я. Уже тогда мне казалось, что, наверное, это правильно, что он должен оценить мои старания, привязаться ко мне ещё больше. Так и случилось. «Они такие же, как у моей мамы!» – с восторгом, глядя на меня, сказал он, и я обрадовалась, что моя «ложь во спасение» оказалась не напрасной. Но затем он подарил мне кулинарную книгу, и мы спустя какое-то время перестали общаться.

Так я жила долгие годы, окружённая запахами корицы и тёплой выпечки по утрам, вкуснейшими завтраками, обедами и ужинами, но тайны их приготовления были мне неинтересны и потому непостижимы.

А потом я по-настоящему полюбила человека.

Мой молодой человек, с которым мы познакомились через общих друзей, был замкнутым, умным и абсолютно нетребовательным. Он постоянно находился в своих мыслях, много читал и к еде в целом испытывал равнодушие. Для него это было скорее чем-то вроде топлива. В их семье не было таких душевных хозяек, порхающих вокруг остальных и постоянно желающих их накормить. Его мама всегда готовила с прицелом на то, что главное в еде – её польза, а всё остальное просто блажь. С такой установкой он рос, поэтому никогда ничего не просил и не требовал и не ждал от меня кухонных подвигов.

Тем не менее, познакомившись с ним, а потом и влюбившись, спустя несколько месяцев я впервые почувствовала в себе желание позаботиться. Это было совершенно новое чувство, родившееся спонтанно и, кажется, в один момент, когда он однажды как-то немного неловко и по-отечески обнял и поцеловал меня в лоб. Это удивительно, думала я, мне, никогда не желающей проявлять заботу о других людях, всегда спокойно пользующейся теплом и отдачей других, вдруг резко и в один миг захотелось больше отдавать, чем брать, дарить и делиться. Я как-то перестала смотреть свысока и немного насмешливо на таких женщин, гордиться тем, что я – это в первую очередь самостоятельная и интеллектуальная личность, которой чужды все эти глупости с поварёшками да тарелками. Одно лишь объятие, всего один поцелуй совершили во мне сильнейший внутренний переворот.

И вот настал такой день, когда я, наконец, особенно остро почувствовала желание проявить заботу о нём через приготовление еды. Желание сильно перевешивало мои кулинарные способности, которые в основном сводились к подгоревшей яичнице, сосискам и незамысловатым сэндвичам. Я отдавала себе отчёт, что вряд ли у меня получится что-то изысканное с первого раза, и решила попробовать для начала освоить пиццу. Я хотела сделать сюрприз, поэтому, накупив в магазине нужных ингредиентов, сказала ему, что приду в его квартиру, от которой у меня были ключи, за час до его прихода. Он согласился, с подозрением и в то же время усмешкой посмотрев на меня. Наверное, он догадался, что мой сюрприз будет связан с готовкой.

– Тебе точно не понадобится помощь? Ты уверена, да? – спросил меня Алекс, и я убедила его, что точно такой необходимости не будет. Ему явно хотелось возразить мне, но он сдержался и молча кивнул.

И вот настал вечер субботы, я сложила всё, что необходимо, в пакет и направилась к его дому. Это был тёплый июньский вечер, когда солнце щедро делилось своим теплом с горожанами, а чудесные запахи беззаботности и лёгкая нега растекались по всему городу. Я шла в приподнятом настроении, предвкушая, хотя и немного побаиваясь того, как вскоре разверну бурную кулинарную деятельность.

Ингредиенты для пиццы были нехитры: готовое тесто, оливки, сыр, помидоры, кетчуп и орегано. Да, если настоящий знаток пиццы прочитает эти строчки, он наверняка придёт от них в ужас, но ведь это была моя самая первая кулинарная задача, и я решила, что отделаюсь для первого раза малой кровью. Как же я ошибалась!

Итак, первой сложностью оказалось открытие банки с оливками. В наших широтах, где они никогда не росли, их предварительно консервируют и привозят из-за границы. К своему стыду, я не очень-то представляла, как правильно открывать консервы, и долго-долго с этим возилась, но крышка никак не хотела поддаваться. В конце концов мне надоело, и я начала просто яростно протыкать банку со всей силы ножом, надеясь, что смогу её продырявить и достать оттуда оливки. Алекс вспоминал позже, что, увидев изуродованную банку, он долго хохотал, потому что она выглядела, будто её открывал пещерный человек или обезьяна, которые не очень-то понимали, как это сделать, и потому просто со всей силы били по ней чем попало. В конце концов банка поддалась, но, начав доставать оттуда оливки, я, естественно, поранила палец. Отправив банке тысячу проклятий и видя, что время бежит, а я только на стадии подготовки, да ещё из пальца хлещет кровь, я лихорадочно стала искать в квартире Алекса спирт и какой-нибудь бинт или пластырь. Не найдя ничего, я сунула палец под холодную воду, но проклятая банка, судя по всему, задела какой-то сосуд в пальце, и потому кровь никак не желала останавливаться. Всё ещё чертыхаясь, я начала одной рукой посыпать муку на тесто и раскладывать на ней ингредиенты. Разумеется, я не подумала о фартуке, да и в квартире Алекса такового не наблюдалось, а потому, учитывая, что я всё делала одной рукой, мука оставалась каким-то образом и на лице, и на платье. Ругнувшись на этот раз на муку, я включила газ, чтобы потушить помидоры, заранее зажгла духовку и потянулась за последним ингредиентом для пиццы – бутылкой с оливковым маслом.

Есть мнение, что когда ты чего-то ожидаешь и боишься, это с тобой либо обязательно происходит, либо, наоборот, точно не произойдёт никогда. Моя мама иногда вспоминала, как разбила бутылку с маслом на кухне и потом была вынуждена его оттирать несколько дней. Она столько провозилась с этим, что потом каждый раз, когда она видела, что кто-то из домочадцев берёт бутылку с маслом, она нервно просила: «Только осторожнее!» Я так часто и много слышала эту фразу с самого детства, что каждый раз, видя бутылку и понимая, что мне нужно её взять, я на подсознательном уровне боялась этого. В этот раз подобные мысли не успели прийти мне в голову, так как я нервничала из-за того, что времени у меня остаётся не так уж много. Разумеется, именно в этот день бутылке было суждено предательски выскользнуть, когда я машинально и резко схватила её одной рукой.

Стоит ли говорить, какие слова пронеслись вихрем в моей голове тогда. Я стояла и бешеными глазами смотрела на медленно растекающуюся лужу. Помимо этого, осколок бутылки, когда я падала, попал мне в лодыжку, и оттуда, конечно же, тоже потекла кровь. Всё ещё не веря своим глазам, я кинулась в ванную, чтобы подставить под воду теперь ещё и лодыжку, поскользнувшись по пути на масле и, отчаянно балансируя, схватившись за первое, что попалось под руку, а именно за дверцу кухонного шкафчика. Он, как оказалось, был стар и держался не очень-то крепко (Алекс давно подумывал затеять на кухне ремонт и купить новые шкафчики). Шкафчик не выдержал моего напора и начал падать. К несчастью, на кухне Алекса был выход на балкон, который имел стеклянную дверь. Чёртов шкафчик упал ровно на дверь, с ужасающим грохотом разбив её. Балкон у Алекса находится на третьем этаже, он маленький и не застеклён. От силы удара несколько осколков вылетели прямо во двор. В это время по иронии судьбы прямо под балконом прогуливалась с собакой соседка Алекса – пожилая дама, которая недолюбливала всех соседей и любила за ними шпионить, всякий раз пытаясь подловить на чём-нибудь, чтобы вступить с ними в перепалку. На Алекса она давно точила зуб, так как он был молод, а молодость вызывала у неё настоящую зубную боль. Один из осколков приземлился в сантиметре от её ноги. Услышав страшный грохот от падения шкафчика, мой крик, звон стекла, да ещё и увидев осколки возле себя, соседка подняла глаза, и ярость стала брать над ней верх. «Чёртовы наркоманы молодые, сейчас вам мало не покажется! Убить меня захотели!» – было её единственной мыслью, когда она схватила телефон, чтобы позвонить в полицию. Я ошалело глядела на соседку и не верила, что всё это происходит со мной наяву. Не зная, за что браться, я села на пол и начала судорожно рыдать, совсем забыв о том, что, вообще-то, включены и духовка и плита, на которой уже начали гореть помидоры. Услышав шум, вызванный падением шкафчика, звоном стекла, криком моим и пожилой дамы, несколько соседей Алекса повыскакивали на балконы и стали недоумённо спрашивать друг друга, что это такое происходит в тридцать второй квартире. Спустя некоторое время они ощутили пока что едва заметный запах гари. «Квартира горит! Срочно вызывайте пожарных!» – начал кричать толстый сосед в тельняшке. «Сейчас полиция заберёт этих бандитов из тридцать второй!» – орала пожилая соседка на улице, а её собака отчаянно лаяла от перевозбуждения.

Когда Алекс подходил к дому, он почувствовал неладное. Соседка, сорвавшая к тому моменту голос, заметила его, от удивления выпучила свои бесцветные глаза и ничего не смогла сказать, открывая и закрывая рот как рыба. К тому моменту подъехала и машина полиции, а соседи, также заметившие Алекса, стали ему кричать, что в его квартиру, скорее всего, забрались грабители и сейчас они там всё крушат и жгут. К тому моменту я наконец вспомнила про плиту с духовкой и выключила их. Услышав истошные крики соседей, я, окровавленная, растрёпанная, вся в муке и слезах, осторожно, чтобы снова не порезаться о многочисленные осколки, прокралась на балкон. Я быстро сообразила, что крики связаны как-то со мной, и потому решила успокоить соседей. «Да всё в порядке! Я просто готовлю!» – крикнула я с балкона. «Вон наркоманка! Ловите стерву!» – заорала, увидя меня, нервная пожилая дама с улицы. «Я просто готовлю!» – «Ловите её скорее!» – «Надо вызвать пожарных, они ж там весь дом спалят!» – не унимался толстый сосед в тельняшке.

Пускай история о том, как долго мы оттирали кровь и масло на кухне, собирали осколки, объяснялись перед полицией и соседями, останется нерассказанной. Мне слишком стыдно её вспоминать. От пережитого невероятного вечера Алекс бродил чернее тучи, а я неделю пила валокордин из-за тахикардии, но никаких более тяжких последствий эта история не вызвала. «Я рад, – весело говорил Алекс спустя месяцы, сидя однажды со мной на диване, – что твои мама и бабушка не знали, из чего ты собиралась делать пиццу».

Жизнь картины

Я – картина.

Я живу в одной маленькой частной галерее. На мне голубое платье и жёлтые бусы. Я стою с поднятыми руками, будто замерев в танце. Я так и называюсь – «Старинный танец».

Меня четыре месяца рисовал в своей мастерской художник. Я приходила к нему раз в неделю в студию, замирала и ждала, пока он закончит делать набросок. Иногда он меня фотографировал, чтобы запомнить складки платья, движения рук, взгляд и отблеск жёлтых бус. Затем, в свободное время, он рисовал меня, смотря на фотографии.

В его мастерской, расположенной на чердаке жилого дома, были грязные большие окна, выходящие на соседний парк, и постоянно пахло свежими масляными красками. Картины и пустые холсты стояли и лежали повсюду, поэтому, несмотря на большие размеры, в мастерской было достаточно тесно. Я постоянно боялась что-нибудь задеть и поэтому, по крайней мере поначалу, позировала достаточно скованно. Художник был человек нервный, но не лишённый таланта. Он несколько лет предлагал мне позировать ему, после того как однажды увидел на ужине общих друзей, куда пригласили и меня и его. Он был старше лет на двадцать и, разумеется, не привлекал меня совсем, хотя я всегда была неравнодушна к талантливым людям. Я много слышала о нём до знакомства, знала, что у него нелёгкая личная жизнь, что расставался он с бывшей женой с такими скандалами и криками, что соседи несколько раз вызывали полицию. Долгий и болезненный делёж имущества, новая будущая жена, которая верила в его талант, но при этом хотела больше денег и славы его как художника, выматывали утончённую натуру творца. Но, как и многим творческим людям, создавать ему было значительно легче именно в минуты отчаяния, в минуты, когда душа разрывается на тысячи клочков и, кажется, уже никогда не сможет быть одним целым. Это был самый плодотворный период жизни художника; он днями и ночами пропадал в мастерской после очередного скандала. Именно в этот период я наконец согласилась ему позировать. Его стиль не привлекал меня никогда. В нашем доме висел портрет отца, который он однажды написал. «Это не папа. Совсем не папа!» – думала я всегда, смотря на него. На картине был слишком острый нос и нечёткий подбородок, но самое главное, художник не смог передать папин взгляд. Его взгляд всегда был пронзителен и внимателен, вне зависимости от того, в каком он был настроении. За теплотой карих глаз всегда скрывался человек, умеющий видеть внутренний мир других и никогда не теряющий контроль над состоянием и эмоциями людей. Художник же отразил в глазах отца лёгкое безумие. Его портрет был на ярко-жёлтом фоне, что делало общее настроение картины ещё более странным, немного сумасшедшим. Эта чуждая черта отцу. Он был человеком эмоциональным в трудные минуты, но никогда, никогда не переходящим грани, не творившим безумие.

Художник рисовал меня полгода. Я сразу дала понять, что прихожу к нему как натурщица, и не более того. Я позировала ровно столько, сколько было нужно, затем быстро собиралась и уходила, ни разу не оставшись на чай и не задержавшись ни минуты. Я рано осознала, что привлекательна для мужчин, и поэтому, когда у очередного потенциального ухажёра загорался огонёк в глазах, учащался пульс и разговор плавно начинал переходить на флирт, я быстро считывала эту эмоцию, понимала, что нужно рубить её на корню, если мужчина был мне неинтересен. У меня не было ни единого сомнения в том, что и художник рассчитывал на большее, но я делала из себя непробиваемую стену, не позволяла ни одной лишней улыбки, вежливо всякий раз его благодарила и быстро покидала его мастерскую.

И вот благодаря моей сдержанности и сложному периоду в жизни художника портрет был закончен через четыре месяца. Художник ни разу не говорил о том, что он подарит мне портрет, да и у меня иллюзий на этот счёт не было, я знала, что портрет моему отцу придётся у него покупать, если я захочу иметь его у себя. Он знал себе цену и запросил за портрет очень большую сумму. Отец недоумевал: «Вы давно знаете нашу семью. Знаете, что у нас часто бывают в гостях весьма достойные люди, ценящие искусство. Мы бы всякий раз говорили им о вашем таланте, и я уверен, отбоя бы у вас не было, заказы на портреты шли бы и шли. Скажите, почему вы не хотите уступать? У вас сейчас трудный период, я много слышал о вашем бракоразводном процессе». Но художник был неумолим. В какой-то момент мне стало казаться, что он просто не хочет расставаться с этим портретом. Его написание было отдушиной, спасением от бесконечных семейных передряг, да и потом художник понимал, что картина очень удачна. Так она и стояла в его мастерской. Несколько раз он выставлял её на различных выставках, но никому не продавал, и всё это время картина находилась возле него.

Через десять лет художник покончил с собой. После очередной семейной ссоры уже с новой женой он, выпив лишнего, отправился в свой любимый лес, чтобы побыть там один. Дело было зимой, мороз к вечеру становился всё беспощаднее и крепче. Через несколько дней там нашли его замёрзшее тело.

Некоторые картины, включая меня, у вдовы художника выкупила одна начинающая и очень перспективная частная галерея. Она впоследствии оказалась успешной, поэтому я живу в ней уже более двадцати лет.

Каждый день я вижу десятки посетителей, их лица, словно калейдоскоп, постоянно меняются. Я слышу множество комментариев, разочарованных и полных восхищения вздохов. За все эти годы я была «красавицей», «будто живой», «с кривыми пальцами», «надменной», «загадочной», «с уродливыми бусами». Я слышала много раз, что художник наверняка был в меня влюблён, когда рисовал; многие считали меня его любовницей, из-за которой он и покончил с собой в лесу. Когда меня изучали подростки, пришедшие в галерею с экскурсией, я не раз слышала от мальчиков, что художник «красиво нарисовал сиськи», а если это были девочки, то их больше всего привлекали яркие жёлтые бусы на моей шее. Наблюдение за людьми – моё большое и, по сути, единственное развлечение, поэтому я так не люблю пустые ночи в галерее и каждый раз жду, когда наступит утро и она вновь откроется. Картины, что висят рядом со мной, в основном пейзажи, поэтому общаться мне не с кем. Конечно, за двадцать с лишним лет меня много раз выставляли на разных выставках в других музеях и галереях, где можно было перекинуться парой слов с портретами, но они обычно надменны и желают только внимания от посетителей. Ах, если бы люди знали, как скучно картинам годами, а то и веками висеть и ни с кем не разговаривать! Мы знаем, что нас нельзя трогать руками и очень близко к нам подходить. Наш единственный контакт с людьми – через их глаза. Мы с жадностью ловим их взгляд, напитываемся им. Мы не жаждем восхищения, но хотим обычного внимания – это то, что даёт нам энергию и возможность веками жить и не разрушаться. Вечерами, когда галерея уже закрывается, мы пытаемся вспомнить глаза каждого гостя, их цвет и форму зрачков. Узкие, широкие, с нависшими веками, с глубокими морщинами вокруг, холодные, пронзительные, сумасшедшие, – мы пытаемся отдаться взгляду каждого, почувствовать на себе его прикосновение.

Иногда в галерее проходят вечеринки с музыкой и шампанским. Это мои самые любимые моменты, потому что тогда я ощущаю на себе одновременно взгляды сотен людей. Когда множество заинтересованных глаз смотрят на меня, я чувствую настоящий экстаз. Это сильнейший наркотик, который мгновенно подсаживает на себя, ощущения от которого забыть я не в силах. Конечно, такие вечера проходят не так часто, но от этого ещё слаще чувство внимания на себе, энергия человеческих взглядов.

В один такой вечер, когда я купалась в лучах внимания посетителей, ловила на себе сотни оттенков эмоций и взглядов, ко мне вдруг очень близко подошла пожилая женщина с растрёпанными волосами и в старом зелёном бархатном платье, вырез которого уродовало пятно от пролитого шампанского. Женщина была сильно пьяна, я сразу уловила это в её затуманенном взгляде. Её покрасневшие глаза словно были наполнены до краёв бесцветной жидкостью. В трясущихся руках она что-то сжимала. Женщина с яростью глядела на меня, а её губы едва слышно шептали: «Сука. Всю молодость мою изуродовал. Блудливая тварь. Думала, забуду, а не смогла… Рисовал своих шлюх и там же и трахал… На том свете продолжает… Всю жизнь мне снится, не прощу никогда… Не прощу». С этими словами она схватила с подноса проходящего мимо официанта бокал, плеснула прямо на меня шампанское, а затем сжала в руке что-то острое – по-моему, это был нож – и со всей силы ударила меня в плечо, пошатнулась и упала. Лезвие прошло насквозь, полностью разорвав холст. В зале поднялся шум, кто-то вскрикнул, кто-то подбежал, чтобы помочь ей встать. Через несколько минут подошла охрана и, взяв женщину, которая, как я догадалась, была бывшей женой художника, под локотки, повела её к выходу. Вздохи людей вокруг ещё долго не прекращались. Я смотрела на них, разорванная, облитая шампанским, и рыдала. Мне казалось, что из моих глаз быстро бегут по холсту ручейки слёз, но это было лишь моей фантазией. Картины плачут незаметно.

В тот же вечер меня сняли и отнести в подсобное помещение галереи. Там, в темноте и пыли, я простояла на полу около недели, пока однажды не пришёл реставратор и не забрал меня к себе в мастерскую. Несколько дней и ночей он корпел надо мной, прикасался ко мне руками в перчатках, чистил специальной щёточкой, подшивал и подклеивал. Моё плечо после удара ножом долго ныло, но после нескольких его прикосновений стало чувствовать себя намного лучше. От щёточки было очень щекотно, и я много раз смеялась, когда он вновь проходил ею по моему лицу. Эти поздние вечера и ночи, проведённые вдвоём в мастерской, где каждый раз играл старый джаз на его плеере, стали моими самыми сильными эмоциями с тех пор, как меня написал художник. Вися в галерее, я могла питаться энергией людей только через их глаза, сейчас же я чувствовала человеческое тепло очень близко. Его бережные руки прикасались ко мне очень осторожно, нежно, боясь повредить. Я смотрела в эти тёмно-серые глаза и понимала, что с каждым разом их выражение менялось. Поначалу они были сосредоточенны, внимательны, но безразличны, но спустя несколько ночей, проведённых вместе, они стали теплеть, в них зажёгся огонёк, который разгорался всё больше. Мои боли в плече спустя несколько недель прекратились, а испачканное от шампанского платье вновь стало цвета утреннего моря. «Ну вот. Ты снова здорова и прекрасна…» – прошептал реставратор, мягко проводя рукой по моей щеке. Стоит ли говорить о том, что к тому моменту я была впервые по-настоящему влюблена?

Через сорок дней и ночей, проведённых вдвоём, меня вновь повесили в галерее. Реставратор не забыл меня и навещал через день, молча улыбаясь и глядя прямо в глаза. Я кричала ему, что люблю, что больше не могу без тепла его рук, но крики картин люди обычно не слышат.

Однако он услышал.

Однажды тёплым майским утром охранник галереи, ещё толком не проснувшись, отчаянно зевая и гремя ключами, открыл входную дверь. Каждое утро у него была маленькая традиция – пройти по галерее и мысленно поздороваться со всеми картинами. Человеком он был небезразличным к искусству и оттого испытывал к работам художников нечто вроде уважения, как если бы они были живыми. Включив свет в главном зале, он стал медленно прохаживаться вдоль картин, в тысячный раз рассматривая знакомые до боли пейзажи, лица людей, городские площади и яркие краски абстракций. «Неплохо выглядишь сегодня, красотка под зонтиком. Дождь, ты уже вызвал всемирный потоп, давай заканчивайся скорее. О, привет, старина неизвестный, что-то ты сегодня бледноват». Вдруг охранник резко замер на месте. Холодный ужас быстро побежал по спине мурашками. Он быстрым движением протёр глаза, будто сбрасывая с себя остатки сна, и снова посмотрел впереди себя. Стук его сердца, казалось, отдавался эхом в галерее. На печально известной картине «Старинный танец» никого не было.

В библиотеке

Я учусь в школе и люблю одного человека.

– Знаешь, в любовном страдании есть поистине что-то возвышенное. Чем больше ты думаешь о предмете своей страсти, тем тоньше становятся чувства, тем острее воспринимается всё, что происходит вокруг. Взгляни на ту яблоню – она красиво цветёт, правда? Но влюблённый человек увидит не просто нежные белые лепестки, а сверкающую красоту этого дерева. Ему будет казаться, что оно восхитительно, горько прекрасно. Потому что он влюблён. Безответно или безнадёжно. Он не глупеет как человек, на чью любовь отвечают взаимностью, он просто становится на голову выше других. Поэтичнее, глубже. Ты помнишь картину Эдварда Мунка «Расставание»? Помнишь напряжённую руку мужчины? Помнишь его лицо? Оно печально, бледно, но оно так одухотворённо, что забыть его сложно. Только несколько чёрных штрихов на его лице делают картину незабываемой.

Так говорила моя бабушка, когда я спросила её в детстве, что такое любить безответно. Я услышала эту фразу в фильме, помню, что главная героиня придавала этому очень большое значение: она много плакала, тяжело вздыхала, постоянно думала о своей любви и смотрела печальными глазами на всё вокруг. Я не могла понять, что же такое страшное она испытывает, но мне было ясно, что это чувство не из приятных. После слов бабушки оно разожгло во мне любопытство ещё больше: мне вдруг тоже захотелось быть выше других, тоньше и загадочнее.

Возможно, в тот день я отправила некий запрос во Вселенную, а может, жажда чувства безответной любви заложилась в памяти, потому что спустя пять лет со мной всё и произошло.

Я учусь в престижной гимназии. Все мои одноклассники делятся ровно на две категории – ребята из интеллигентных образованных семей и дети просто богатых родителей. Конечно, как это обычно бывает, каждый из нас принадлежит к тому или иному мини-сообществу в классе, из которого выйти практически невозможно. Дети богатых общаются только друг с другом, постоянно вместе фотографируются, демонстративно отправляют друг другу валентинки на четырнадцатое февраля, громко целуются и обнимаются при встрече. На других они смотрят не то чтобы с презрением, но и без особой любви. Есть у нас в классе и маленькая группка технически одарённых тихих мальчиков в помятых рубашках. Они постоянно обсуждают компьютеры, видеоигры, «Звёздные войны» и настолки. У девочек они не пользуются популярностью вообще. С одним из таких я сижу за одной партой. Долгие месяцы мы практически не общались, потому что не знали о чём, пока однажды я робко не попросила у него списать домашнее задание по математике. Лёд между нами постепенно начал таять, списывала с тех пор я у него не раз. Он сразу же возомнил, что теперь прав у него по отношению ко мне больше, поэтому периодически мне приходится задерживаться в школе, чтобы не идти с ним вместе домой. Я вижу его своим соседом, хорошим и умным знакомым, разбирающимся в математике и физике, не более того. Он неинтересен мне, ведь влюблена я в совсем другого человека.

Того, которого я тайно люблю, зовут Стефан. Для нашей страны это имя относительно экзотично – по крайней мере, далеко не в каждом классе встретится мальчик, которого так зовут. Я люблю произносить его имя перед сном. «Стефан…» – шепчу я, и воображение относит меня куда-то в дальние края, где не живут Андреи и Миши, где высокие небоскрёбы, дорогие машины на улицах и сверкающие витрины магазинов на главных улицах. Он всегда выделяется на фоне своих сверстников. Несмотря на то что в гимназии строгий дресс-код и мы все обязаны выглядеть по-деловому, на многих из нас, особенно на мальчиках, пиджаки выглядят нелепо: то рукава слишком длинные, то всё обтрёпано и грязно, то не подходит по размеру. На мальчишках костюмы смотрятся немного смешно и даже глупо, как дурацкие колпаки на котах или собаках, которые любят надевать им хозяева на день рождения. На всех, но не на Стефане. Тёмно-синий костюм сидит на нём идеально, кажется, что он в нём ходит с самого рождения. «Элегантный, как взрослый английский джентльмен», – подумала я о нём впервые, когда увидела на школьной сцене, где Стефан и его одноклассник играли какую-то роль в школьном спектакле. В нашей гимназии углублённо изучают английский язык, литературу и культуру Великобритании и Америки. Мы все хорошо говорим по-английски, но Стефан и здесь превзошёл многих. В спектакле разыгрывалась сцена из романа «Театр» Сомерсета Моэма, где он играл сдержанного мужа главной героини. Его красивейшее американское произношение, естественность, с которой он выдавал реплики, умение ставить акценты на определённых словах, вызывая таким образом смех или гробовое молчание в зале, не могли никак оставить меня равнодушной. Родители Стефана, по слухам, были дипломаты, и я часто воображала, как он путешествует с ними по миру, как много он, наверное, уже повидал. Конечно, он не мог так здорово выучить язык здесь у нас, наверняка он уже общался с американскими коллегами родителей, прогуливался по Бродвею и, кто знает, может, уже повидал американского президента на каком-нибудь приёме в Белом доме! Воображение моё рисовало Стефана в Нью-Йорке, возле Букингемского дворца в Лондоне, на приёме у английской королевы, у Эйфелевой башни в Париже и во многих других удивительных местах. Такой парень, думала я иногда, просто не может общаться с другими ребятами на равных, он слишком многое уже повидал, слишком образован для этих идиотов в мятых пиджаках. Кто же его друзья? Дети других дипломатов? Хотя, наверное, в нашей стране друзей у него особо и нет, все они живут за границей.

Возле Стефана постоянно крутится моя одноклассница и ещё одна девочка из его класса. Мне это никогда не нравилось. На переменах они втроём неспешно прогуливаются по коридорам. Ревность во мне кипит как смола. Моя одноклассница никогда не славилась особым интеллектом, она никогда ничего не понимает на уроках, а от её произношения в английском вянут любые уши. Она часто и много заливисто смеётся, даже когда знает, что в очередной раз сморозила глупость. У неё длинные худые ноги, и она очень любит их демонстрировать, закинув ногу за ногу на уроке и приподняв юбку чуть выше, чем это выглядит прилично. Со Стефаном она смеётся не переставая. Я морщусь, когда это слышу. «Зря стараешься, – думаю я, в очередной раз видя, как она широко открывает рот, чтобы продемонстрировать ему свой лошадиный смех, – такие дуры его мало интересуют. Своим смехом ты только отпугиваешь всех вокруг». Стефан, судя по всему, не из робкого десятка, потому что вместе я их вижу с завидной регулярностью.

Когда Стефан проходит мимо по коридору, я стараюсь максимально впитать в себя впечатление: его запах, телодвижения, обрывки слов. Я всегда запоминаю каждое слово, брошенное им, когда нахожусь рядом, и потом много времени думаю, о чём он говорил, что имел в виду. Часто контекст мне совершенно непонятен, и я сама додумываю его. С одной своей закадычной подружкой не из школы, которая знает о моей тайной БЕЗОТВЕТНОЙ любви, мы придумываем целые истории о Стефане с весьма закрученным сюжетом, которые основаны на его обрывочных репликах, когда он проходит мимо. Так, у нас есть история о манной каше, жёлтых ботинках, химических опытах и даже о каком-то замещении. Это необычное слово я услышала от Стефана, когда он разговаривал с учительницей по химии. Я напрягла весь свой слух, пока доставала тетрадки из рюкзака неподалёку, и чётко услышала фразу «у меня произошло замещение». Воображение терзало меня весь день: что, что он имел в виду? Какое такое замещение? Что это значит? Почему оно произошло у него? Боже, какую историю мы сочинили с подружкой после этого!

В нашей школе принято дежурить. Каждую неделю какой-нибудь старший класс ответственен за дежурство. Он убирает в столовой, следит за порядком на лестнице и в коридорах. Как я люблю, когда дежурит класс Стефана! Особенно когда он, такой важный и красивый, стоит на лестнице. Стоит ли говорить, сколько раз за день я поднимаюсь и спускаюсь по ней? Конечно, очень часто возле него крутятся две ненавистные мне девочки – моя и его одноклассницы, но меня это не останавливает. Однажды я в очередной раз спускалась мимо, замешкалась, глянув на Стефана, и поскользнулась. Одноклассница вскрикнула, а Стефан резко дёрнулся вперёд и схватил меня за плечо. Это почти помогло, и я перестала балансировать на ступеньке. «Осторожно! Всё нормально?» – спросил Стефан. Буркнув что-то нечленораздельное, хотя вообще это было «спасибо», я быстро пошла в класс, не оборачиваясь. Плечо горело весь день огнём. Он до меня дотронулся, помог мне… Разве могла я мечтать о чём-то подобном?

Моё любимое место в школе – библиотека. Я люблю приходить туда после уроков, впитывать чудесный, ни с чем не сравнимый запах книг. Лучше этого запаха в мире нет для меня. Я помню острое чувство счастья, когда нам разрешили ходить в нашу библиотеку и брать оттуда книги домой. Моей первой была «Приключение Нильса с дикими гусями», которую я очень любила и хотела перечитать. Я помню, как бежала вприпрыжку, помню, как неслась вверх по лестнице, лихорадочно открывала дверь, чтобы поскорее погрузиться в её мир. Да, библиотека – моя отдушина. Пожилая библиотекарша любит меня и ещё нескольких девочек, неравнодушных к её царству. Нам она великодушно разрешает брать любые книги, хотя в принципе в библиотеке строгое ограничение по возрасту и ученики средних классов не могут брать некоторые книги.

Моя страшная история произошла именно в библиотеке в мрачный и холодный майский день. На улице, несмотря на то что это было два часа дня, было темно, и дождь барабанил изо всех сил по крышам и дорогам города. Свет периодически появлялся только лишь от молний, а гром грохотал так, что становилось не по себе. Я всегда любила дождь, потому что находила чтение наиболее увлекательным именно в такую погоду. Поэтому после занятий я направилась сразу в библиотеку, планируя взять какую-нибудь мистическую книгу и уютно устроиться с ней там же на часок-другой, пока не закончится гроза и можно будет идти домой, потому что ни зонта, ни плаща в тот день у меня с собой не было. Осторожно открыв плохо поддающуюся дверь библиотеки, я сразу почувствовала на своём лице резкое дуновение ветра, будто кто-то быстро взмахнул ножом. Я увидела, что окно внутри было приоткрыто, а занавески колыхались как бешеные. И никого внутри не было. Осторожно закрыв дверь, я осмотрелась. Да, внутри никого не было. Звуки грома раскатисто раздавались на улице, заполняя собой пространство вокруг. Библиотека выглядела жутковато, но невероятно привлекательно в этот момент. Мне вспомнился рассказ «Падение дома Ашеров», его последние строки, когда тонувший во тьме старинный особняк обрушился наконец во время страшной бури. Ветер залетал в библиотеку, наполняя воздух свежестью. Хотелось стоять, закрыв глаза, и дышать, дышать, наполняясь удивительным моментом – мистическим, странным и в то же время таким притягательным.

Подумав, что пожилая библиотекарша наверняка где-то, как всегда, увлечённо расставляет книги и поэтому не слышит, как я вошла, я отправилась на её поиски. Молния вспыхивала на небе, и шум усиливавшегося дождя становился всё громче. Я прошла мимо очередного ряда книг, и вдруг передо мной возник тот, кого я ожидала здесь увидеть меньше всего. Стефан! Он стоял на коленях возле самой низкой полки с книгами, держа что-то в руках. Увидя меня, он резким движением запихнул что-то между книг, вскочил, а его лицо исказила неясная эмоция. Он стоял и смотрел на меня. Его взгляд был нехороший, и я невольно попятилась.

– Что… Девочка, ищешь что? – спросил он тихо, смотря на меня не отрываясь.

– Я… я… пришла взять книгу… Хотела почитать. Где библиотекарь? Я пойду искать её, – еле выдавила я из себя и попятилась ещё больше.

Молния снова полоснула небо, и свет от неё прошёлся по лицу Стефана – бледному, покрытому маленькими капельками пота. Он пошёл вперёд прямо на меня, слегка пошатнувшись и протянув руку, будто хотел дотронуться. Я вновь попятилась, повернулась и быстро пошла к выходу. Любовь к Стефану, казалось, растаяла в воздухе. Улетела прочь, упорхнула, как будто её никогда и не было. Он ничего не сделал, ничего такого не сказал, почти никак себя не скомпрометировал, но я почувствовала кожей, что застала его за чем-то запретным. Что он там делал? Мне не хотелось знать это в тот миг. Глаза наполнились слезами, и я стала вытирать их рукавом. Какое хрупкое чувство… Мне казалось, что любовь к Стефану никогда меня не оставит, будет сверлить душу всю жизнь, ничто её не поколеблет. Но стоило один раз увидеть его в нестандартной обстановке, как всё разрушилось в тот же миг! Что он прячет там, в библиотеке? Почему ему стало так не по себе, что кто-то его увидел! Я быстро шла прочь, утирая слёзы, и не заметила своего соседа по парте, который стоял в дверях школы. Я столкнулась с ним, больно ударившись о его спину. Удивлённо развернувшись, он подхватил меня и пристально посмотрел.

– Куда ты спешишь? Осторожнее! На улице дождь сильный, куда ты?

– Я… я… Извини… Мне нужно домой скорее. Библиотека… Там…

– А зонт у тебя есть? Ты посмотри, как льёт!

– Нет. Дай пройду, Миша. Извини.

– Да погоди ты! Давай провожу. У меня зонт большой. Пошли.

С этими словами он раскрыл большой чёрный зонт. Мы вышли из-под навеса школы. Ветер был такой силы, что зонт сразу стал вырываться из рук. Минуту мы сражались, вымокли насквозь и в конце концов решили переждать под навесом. Мы долго стояли. Я дрожала от холода, а Миша, увидев это, достал свитер из рюкзака и протянул его мне. Я надела свитер, но всё равно не могла полностью согреться. Вдруг Миша обнял меня очень осторожно и в то же время крепко.

Через несколько дней я увидела полицейскую машину возле школы. Не придав этому особого значения, я пошла на занятия. Во время перерыва я вдруг услышала разговор мальчишек неподалёку. Они говорили о том, что в школе нашли несколько тайников. Там ничего не лежало, но, видимо, директор заподозрила что-то неладное. Новость не взволновала меня, ведь любопытство вместе с безответной любовью растаяли к тому моменту без следа.

Поезд из Вильнюса

– Мы с тобой на разных планетах. Разных, видишь? Вот ты сказала, что всегда берёшь с собой в поездку книгу, а я последний раз это делал сто лет назад. Не помню когда. Это ад – жить так, зная, что вот ты так недалеко, вот протяни руку и дотронься – и вот холод и тепло твоей кожи, но я не могу, – говорит Адам, – не могу, потому что знаю, что мы живём на разных планетах. Ох, между нами пропасть, и дна не видно… Я каждый раз говорю это слово и чувствую, как падаю в него. Всё невпопад, всё не в тему всегда, я стесняюсь, чувствую, что я идиот, даже просто когда ты что-то там говоришь про Шекспира. Я слышал про него, да, но, ты думаешь, я читал? Думаешь, знаю хоть одну строчку оттуда? Это ад, – говорит Адам, – ад – знать, что ты не допрыгнешь, как бы ни пытался, что никогда вместе не ехать летом на велосипеде в лес, не смотреть на небо, лёжа на свежей траве, не прятаться от дождя на остановке, не пить утром вместе чай на кухне…

Я смотрела на него и недоумевала: что он такое говорит? Ещё и дышит так тяжело и неприятно, в лицо прямо, все эти алкогольные испарения, а люди вокруг смотрят и шушукаются друг с другом, улыбаются.

Это мой студент. Однажды, сидя в поезде, который возвращался в родной город, я увидела, как он заходит в вагон. Он был в компании коллег, которые шумно, толкая друг друга и смеясь, стали пробиваться внутрь. «Неужели в мой вагон?» – подумала я тогда. И спустя минуту Адам встретился со мной лицом к лицу. Он был навеселе, и пот блестел на всём его лице, а майка была какая-то мятая и насквозь мокрая. Был июнь, и на улице стояла сильная жара, и, несмотря на то что все окна были открыты, дышать было крайне сложно. Вильнюс не привык к таким погодам. Этот город у меня всегда ассоциировался с тёмным меланхоличным небом, неуловимой, но какой-то утончённой грустью. В тот день же плавилось всё: асфальт, машины, птицы и люди. Я сидела в вагоне, обмахиваясь веером и мечтая, чтобы поезд наконец-таки тронулся. Люди вокруг были какими-то сонными и неповоротливыми. И вот царящая нега была нарушена появлением этой компании.

Коллеги Адама прошли вперёд, а он задержался возле меня. Слегка пошатываясь, он наклонился, улыбнулся, и моё лицо почувствовало на себе его тяжёлое дыхание, приправленное многодневной мешаниной из пива и рома. По его лицу я поняла, что Адам рад и совсем немного смущён. Его взгляд был мутным, я видела едва заметную пелену в глазах. К своим коллегам он не спешил. Капелька пота с его лица капнула мне на запястье. Мы немного поговорили о ерунде, поезд тронулся, и Адам вдруг встал на колени. «Нарезался-то…» – прошептал сидевший напротив пожилой мужчина своей жене. Адам встал на колени, чтобы не вставать с них всю дорогу. Все два с половиной часа.

Поезд шёл вперёд, а Адам всё не вставал. Это было необычно и впечатляюще одновременно. В далёкой глубине взгляд этого странного человека кричал, что он никогда так раньше не делал, что он умоляет его понять, что, когда он протрезвеет, ему, возможно, будет стыдно передо мной, мамой, сидевшей рядом, коллегами и целым вагоном, смотревшим на него с любопытством и снисходительной усмешкой. Но сейчас, в эту минуту он искренен, он пытается, как может, как умеет, показать, что сердце его ходит ходуном и стремится всеми силами куда-то наверх.

– Ты знаешь, как я жил? В Балашихе, ох… Вы в белом сидите, а я не могу смотреть… В Балашихе, там у меня были собаки. Я их нашёл, привёл, кормил их… Добрые такие, я любил одну чесать за ухом, а вторая, Марта, всегда меня ждала, ждала, когда приду, и лаяла так всё время. Ты. Между нами пропасть, какая неопре… непред… непре-одо-лимая. Сижу тут… И вот в Балашихе, там были, знаешь, бездомные какие-то, бомжи какие-то, они всё ходили недалеко. Жили там рядом. И Марта всё лаяла на них, когда видела. И… Ох… Трясёт как. И вот раз собаки пропали. Их не было. Пропали. И я искал. Вы красивая, я всё смотрю. Но потом что было, я не могу сказать. Такая любовь, бывает.

– Ну, расскажи.

– Ну я искал их, собак этих. Ой…

Глаза Адама начинали наполняться слезами. Его путаная речь, слезливость, шёпоты со всех сторон: «Когда он встанет?», «Пьяный, фу», «Идиот, быдло какое», «Там и уснёт на полу», «Клоун», «Перед девочкой красуется» – напоминали мне сцену с Мармеладовым, героем Достоевского. Поезд продирался сквозь стоящий стеной жаркий летний воздух, открытые окна пытались спасти нас, но духота не хотела покидать вагон. Мне иногда казалось, что я проваливаюсь в полудрёму и бред, который не прекращался у моих ног, был сном. Я снова посмотрела вниз:

– Ну, и дальше?

– Тебе не нужно такое знать. Между нами пропасть, пропасть. Я пропал в ней, упал в неё, мне не вылезти. Собаки эти… Там кости просто лежали, понимаешь? Воздух этот пить можно, ложкой черпать.

– Кости собак?

– Да. Чёрт. Сказал же!

– Они что, их убили?

– Да. Не хочу это вспоминать. Они их ели! Вот… В Балашихе такое, бывает такое. И я там жил всю жизнь, к такому привык. А потом тебя встретил. Нам не жить вместе, не смотреть на ночь фильм, не лежать вместе. Я бы хотел, но этого не будет. Пропасть эта.

Чем больше он говорил, тем более стойкое было ощущение иллюзорности происходящего. Мне вспоминались книги латиноамериканских писателей – тягучие, лениво-неспешные, будто бы их рассказывает старая женщина, сидящая с трубкой в кресле-качалке. Жарко, и она периодически проваливается в полудрёму. Затем вновь просыпается и продолжает свой рассказ. Мысли её путаются, она уже плохо разделяет сон и бытие.

– Я думаю, тебе пора пойти сесть на место, скоро приедем. Наверное, на коленях уже синяки. Ты два часа сидишь. У меня болит шея смотреть на тебя всё время сверху вниз. И так уже весь вагон только нас и слушает. Эти твои истории. Напугал меня со своими собаками. Иди, сядь.

Он долго не хотел вставать, всё продолжал что-то говорить, периодически напевая один и тот же мотив. В конце концов пожилая пара, сидевшая напротив, начала активно выражать своё недовольство. Они будто очнулись ото сна, до этого их что-то сдерживало, казалось, они сами были заворожены происходящим. Адаму пришлось подняться и пойти через весь вагон к своим коллегам. Люди усмехались и шушукались, глядя, как этот растрёпанный парень со слезливыми глазами и в грязных джинсах, пошатываясь, идёт к себе. К тому моменту солнце уже спряталось и пошёл ливень. Дождь немилосердно барабанил по окнам, и, казалось, вместе с жарой ушёл и этот сон наяву.

Адам больше не подходил к нам. Поезд доехал до нашего города, мы забрали сумки и вышли на перрон. Вечерний город, залитый огнями, дышал свободно и легко после прошедшего ливня. Я искала глазами Адама, хотела попрощаться с ним, но, так его не увидев, направилась к такси, чтобы раствориться в городской темноте и снова пережить внутри себя странные события этого дня.

Через полгода Адам женился и навсегда поселился в Вильнюсе.

Крик в горах

Я чувствовала на себе десятки осторожных, испуганных, ощупывающих, возмущённых, хитрых и внимательных пар глаз.

Погода не задалась. Весь день как из ведра льёт холодный ноябрьский дождь. Пронизывающий ветер пробирается сквозь одежду и своим дыханием остужает до самых костей. Люди на улицах стараются лишний раз не гулять, а быстро-быстро перебегают из машины в магазин или аптеку, особо не задерживаясь на ветру. Те же, кто вынужден куда-то идти или стоять на остановке, пытаются удержать свои зонты, которые ветер постоянно вырывает из рук и выворачивает наизнанку.

Весь день я сижу в гостинице и печатаю новый рассказ. Погода идеально подходит для уютного занятия в тепле отельного номера: дождь стучит по стёклам и ветер ежечасно завывает, а под моими пальцами возникают всё новые слова, предложения и абзацы. Я отключила звук на телефоне, чтобы не отвлекаться, и напряжённо смотрю в экран ноутбука. Ближе к вечеру я наконец понимаю, что на сегодня хватит, сохраняю всё, что напечатала за день, и отправляю другу сообщение. Мы договорились вечером встретиться в баре, чтобы обсудить и его недавнюю поездку в Англию, и мою будущую книгу, и его возможный развод с женой. Я приехала на выходные в его родной город, но остановиться предпочла в отеле. С женой они пока не разошлись, и быть свидетелем их нескончаемых ссор мне не хотелось. Друг быстро отвечает, что всё в силе, и шлёт смайлик-сердечко. Я невольно улыбаюсь и иду собираться.

Спустя час я захожу в полумрак бара. Сегодня в нём много людей: слышится пьяный смех, звон бокалов и громкий кашель. Видно, что бар популярен, в нём можно курить, и дым сегодня стоит стеной. Сказав имя администратору, я направляюсь к нашему столику. Он сразу мне не понравился, потому что стоит ровно посередине, на самом виду. Я это не люблю и всегда стараюсь сесть где-нибудь сбоку, где неприметно, где тень и где я не смогу привлечь внимания посторонних. Я наблюдатель, всегда смотрю на других со стороны, люблю слушать, о чём они говорят, ведь часто в разговорах людей попадаются совершенно уникальные вещи, которые сам не придумаешь. В своих книгах я часто пересказываю дословно то, что слышу от других.

Я долго изучаю меню. Коктейльная карта действительно впечатляет: помимо известных коктейлей, здесь есть и множество авторских. Я думаю, что нужно заказать что-нибудь необычное, не сильно популярное и не дешёвое. У меня был трудный для писателя день: мне не удавался конец рассказа. Он мучил меня две недели и никак не хотел красиво завершиться. Но сегодня меня что-то осенило, будто ударило тяжёлым обухом по голове. Я поняла, что главный герой не может быть мёртв, что это заблуждение, которое вело остальных участников всё время, что в конце они поймут, что ошибались и зря выписали его из своей жизни, – в конце он возвращается, будто восстаёт из мёртвых. Или это его призрак? Две страницы меню слиплись, и мне понадобилось несколько минут, чтобы разлепить их и посмотреть, что же там. Это особенные страницы, как оказалось, – только названия коктейлей, без ингредиентов. «Пускай вечер будет полон сюрпризов», – говорится здесь. Пробежав глазами названия, я останавливаюсь на последнем. Казалось, оно было напечатано хуже, чем остальные, или кто-то долго возил по нему пальцем. «Крик в горах».

– Вечная классика, но выбор сделан, – немного странно говорит официант, резко поворачивается на каблуках и уплывает в глубину зала.

От скуки я решаю рассмотреть окружающих. Недалеко от меня сидит представительный мужчина лет сорока в костюме и галстуке. Слегка полноват, с достаточно короткой стрижкой и узенькой рыжеватой бородой, аккуратно выбритой и подстриженной. Его внешний вид контрастирует с видом спутника – возможно, молодого коллеги, который сидит в байке и джинсах, с растрёпанными волосами и неряшливой бородой. Они о чём-то тихо беседуют, но по их манере видно, что их отношения сдержанные, скорее всего рабочие, вряд ли это близкие друзья. Вид их немного насторожен, они перебрасываются, будто мячом, словами и репликами, беседа не течёт легко, они постоянно погружаются в свои мысли.

Слева от них ещё один столик, где сидят четыре бородатых парня. Тело одного из них покрыто японскими цветными татуировками. Драконы, линии, надписи, лотосы, глаза – всё переплетено в хитроумный узор. Его тело хочется рассматривать, гадать, что же означают эти имена, изображения и слова. У него чёрная борода и хитрый прищуренный взгляд. Он недоверчив и пьёт медленнее остальных. Не хочет терять контроль. Мне показалось, что это коллеги-айтишники или приближенные к IT-миру ребята.

Немного поодаль – столик с двумя девушками и одной женщиной. Яркая блондинка в белом нежном платье с открытыми плечами с двумя подругами – худыми, с пирсингом и короткими стрижками. Все три пьют крепкий «Лонг-Айленд». Девушки смеются, что-то вместе смотрят на телефоне, и одна из них едва заметно сжимает коленку блондинки. А справа от них сидят двое мужчин со спутницами. Возле одного из них стоит палочка. «Наверное, попал когда-то в аварию…» – промелькнуло в моей голове. Их женщины что-то громко обсуждают, одна взяла салфетку и начала возить по ней ручкой. Вторая явно с ней не соглашается. Мужчины спокойно сидят и пьют виски со льдом.

На втором этаже бара я вижу лишь одиноко сидящего светловолосого мужчину лет тридцати пяти. Он ничего не пьёт и периодически посматривает в окно. А рядом с ним сидит с рыжей девушкой темноволосый молодой мужчина еврейской внешности в очках. Они оба одеты в клетчатые рубашки и джинсы. Вижу я их не очень хорошо, но мне кажется, что между ними только что произошла ссора. Девушка напряжённо смотрит в сторону, нервно поправляет волосы и сжимает в руках стакан с соком. Мужчина со слегка скучающим видом осматривает зал, затем что-то говорит спутнице, встаёт из-за столика и спускается на первый этаж в уборную.

Мои отношения с алкоголем всегда складывались плохо. Вообще, я никогда его особо не любила. В школе всегда тянула до последнего, не хотела идти на вечеринки, где он непременно был. Мне никогда не нравился вкус, но в той культуре, что я росла, не пить было всегда странно. «Ты болеешь?» – самый частый вопрос, когда люди слышат, что ты отказываешься пить. Алкоголь сопровождает почти любую встречу. С детства ты привыкаешь, что свадьба, похороны, день рождения, встреча друзей, выпускной, новоселье или просто поездка за город – это значит пить. Пить, не выпивать. Может ли хоть один человек сказать, что ни разу не видел своего друга пьяным? Нет. В нашей культуре это практически невозможно. Буквально с молоком матери ты впитываешь безысходное понимание, что пить необходимо, если ты хочешь быть в социуме и чтобы люди к тебе относились хорошо. Как вариант, можно иметь аллергию на алкоголь. Если это так, ты счастливый человек. Если же притворяешься, то не забудься, убедись, что притворяешься всегда. В школе и студенчестве я пила со всеми, правда, всегда старалась меньше. Всегда умела хорошо сыграть, что я под градусом, что уже плохо соображаю. На следующий день с восторгом в голосе обсуждала с подругой по телефону, что плохо помню, что было вчера, что у меня трещит голова, тошнит и что, слава богу, родители, похоже, не просекли. Подруга обычно искренне смеялась, говорила, что у неё то же самое. Мне всегда хотелось спросить у неё, говорит ли она правду, или это такое же притворство? Может, это какой-то бессознательный коллективный договор: все с младых ногтей притворяются, что алкоголь очень любят, потому что так вроде принято. А на самом деле тоже стараются пить поменьше и со временем перестают ходить на вечеринки, где выпивка льётся рекой. Я задавалась не раз этим вопросом, но так и не получила на него ответа. Но сегодня был вечер, когда мне действительно захотелось выпить чего-нибудь необычного. Думаю, причиной была не только сложная концовка рассказа, но и факт, что я хотела быть более раскрепощённой со своим другом. Я закуриваю и продолжаю разглядывать людей. Телефон молчит. Мой друг должен приехать в бар из дома. Я не хочу думать о том, как долго он будет объясняться с женой, куда именно едет, с кем встречается и для чего. Их ежедневные ссоры подобны иссушенной на солнце траве – от любой искры начинается катастрофический и разрушительный пожар.

Я достаю из сумки зеркальце и смотрю на себя. Синяки под глазами от бессонных ночей за компьютером надёжно скрыты под слоями тонального крема. Кожа бледная с синевой, как обычно бывает у меня в такую пору года. Больше всего в своей внешности я люблю свой острый подбородок. Он визуально вытягивает лицо и делает его более утончённым. Губы сегодня вечером накрашены винной помадой, а волосы забраны сзади в тугой пучок. У меня тёмные брови и волосы, и сегодня я в простом длинном трикотажном чёрном платье на тонких бретельках. Общий внешний вид мой чем-то напоминает испанскую танцовщицу, вот только подумавший так сразу поймёт, что ошибся, как только увидит, как я двигаюсь, потому что я хромоножка, коленный артрит не позволяет мне изящно ходить и танцевать.

Официант спустя минут пятнадцать приносит мой «Крик в горах». Оказалось, что это не очень привлекательный коктейль сине-голубого оттенка с чёрной полоской посередине в высоком бокале, чем-то напоминающем настольную лампу. Цвет у бокала почему-то синий. Он показался мне холодным, неприятным, и на секунду передо мной обрисовалась сцена, где в недоступных и мрачных горах страшно закричал альпинист, когда его товарищ сорвался со скалистого уступа. Крик его разносится вокруг эхом, которое заглушает северный ветер и нескончаемая метель. «…Когда был рассвет», – услышала я обрывок фразы проходящей мимо высокой женщины с телефоном в руках. Официант продолжает мне сдержанно улыбаться и, будто показалось на секунду, задерживается у моего столика. Затем улыбка спадает с его лица, и он снова растворяется в сигаретном дыму зала. Я пробую коктейль. Он не сладкий, не приторный, не кислый, не обжигающий, но достаточно приятный, всего здесь в меру. Из алкоголя, конечно, сразу угадывается ликёр, и я обрадовалась, потому что крепкие напитки мне пить ещё сложнее, чем некрепкие. Поставив бокал – настольную лампу на место, я беру телефон, чтобы проверить, не написал ли друг, что задерживается. Сообщений по-прежнему нет.

Я снова делаю глоток. Пробирающая до мурашек свежесть напитка вызвала перед глазами ещё одну картину: это морозный пар от дыхания альпиниста, который только что увидел сорвавшегося друга, перестал кричать и теперь просто тяжело дышит и не может до сих пор поверить, что это произошло. Мороз щиплет лицо, но он ничего не чувствует. Глаза застилают слёзы, горячие струйки текут по замёрзшему лицу. Альпинист снимает рукавицу и вытирает их. Удивительный напиток! Каждый новый глоток вызывает ассоциацию, сцену из этой страшной истории. Она будто неторопливо разворачивается перед моими глазами, нашёптывает мне своё продолжение.

Я обвожу глазами зал, и вдруг страх, как игла, как тысяча уколов, проходит по всей спине. Я вижу на себе взгляды всех, кто сегодня сидит в баре. Нет, это не могло мне показаться! В один короткий момент я заметила на себе пары внимательных глаз, которые уже через несколько секунд стали смотреть в другие стороны. Но я не могла ошибиться! В одну-единственную долю секунды они все смотрели только на меня. Мужчина в галстуке, сидящий с молодым парнем, стал украдкой бросать на меня хмурые взгляды, а его спутник, затянувшись папиросой и слегка прищурившись, смотрит на меня в упор. Я отвожу глаза от него, и мой взгляд сразу встречается с взглядом четырёх парней за соседним столиком. Тот, который с татуировками, слегка, одними кончиками губ, мне улыбается, другой парень кашляет и с испугом смотрит на меня, но тут же отводит взгляд, а двое остальных смотрят на меня, усмехаются, отводят глаза, чокаются бокалами и быстрым движением выпивают их содержимое. Столик с девушками и одной женщиной не исключение: их красивые серые, зелёные и карие глаза внимательно осматривают меня, задерживаются на мне, а затем резко смотрят вверх, где светловолосый мужчина, свесившись с деревянных перил, чтобы меня было удобнее видеть, вдруг так подался вперёд, что на секунду потерял равновесие, но удержал себя от падения вниз. Мужчина-еврей, возвращающийся из туалета, замирает на долю секунды на лестнице и глядит на меня вызывающе, распутно, зло. Я одёргиваю себя, когда понимаю, что руки держат бокал и сильно дрожат. Я делаю ещё один глоток.

– Нет! Не-е-е-ет! Георгий! Георгий!

Злоба, как снежная лавина, накрывает альпиниста. Он злится на всех: на себя, что недосмотрел, на друзей, что смеялись, не верили в успех их похода и отговаривали, на организаторов, что неверно рассчитали пайки, на сорвавшегося друга, что плохо ел и был слаб в этот день, на его жену, что написала ему пару дней назад, что давно подумывает о разводе… Свидетелем его бесконечного горя был один ветер. Он не представлял, как будет об этом рассказывать на базе, не представлял глаза членов экспедиции. Солнце начало выглядывать из облаков, озаряя ослепительным, режущим светом холодные пики гор.

– Добрый вечер, мадам. Я вижу, вы одна. Может, позволите присесть с вами?

Я поднимаю глаза. Это рыжебородый мужчина в галстуке, сидевший напротив, стоит надо мной и выжидающе смотрит. От пережитых впечатлений последних минут я понимаю, что мне необходимо в уборную, чтобы ополоснуть лицо холодной водой и прийти в себя.

– Извините, мне нужно выйти. Я не настроена, не тратьте попусту вечер, – говорю я едва слышно, резко встаю из-за столика и быстрым шагом иду в уборную. Мимо меня проходит официантка с подносом с наполненными бокалами. Посмотрев на меня, она вдруг теряет равновесие, спотыкается, поднос выскальзывает из её рук и с грохотом падает на пол. Официантка вскрикивает, но её заглушает звон стекла. Часть красно-коричнево-белых капель попадает на моё платье. Благо оно чёрное. Чертыхнувшись, я захожу в уборную и смотрю на себя в зеркало. Щёки горят, несколько прядей выбились из причёски. Я зажмуриваюсь и снова вижу картину: горная местность, снег, множество тепло одетых людей и несколько собак бредут по сугробам. В руках у них фонарики, они что-то ищут. Возможно, того альпиниста. Лица их задумчивы и сосредоточенны. Собаки тщательно обнюхивают землю, вдруг одна останавливается, лает и быстро-быстро начинает рыть передними лапами снег. Я буквально подползаю к умывальнику, включаю воду, и её холодное прикосновение к лицу приводит меня в чувство. Вдруг дверь кабинки открывается и оттуда выходит женщина в белом платье, которая сидела за столиком неподалёку. Она смачно выругалась, глянула на меня, замешкалась, но тут же прищурилась и спросила каким-то неестественно льстивым голосом:

– Простите, а может, у вас найдётся тампон? Вдруг, неожиданно так, а я ещё и платье белое надела, как дура! Может, будет?

– Нет, извините, не брала с собой.

– А вы что тут, отдыхаете в баре? Ждёте кого-то? Или, может, одна? Чего вы тут? – И с этими словами она начала приближаться ко мне. Глаза её горели каким-то недобрым светом, или мне так показалось.

– Извините, пойду я, дайте пройду, – сказала я резко, увидев, что она незаметно начинает перегораживать мне путь к выходу, и быстро выскочила из уборной. Пора отсюда уходить, с меня на сегодня довольно. Я подбегаю к столику, оставляю деньги за коктейль, хватаю пальто и быстрым шагом направляюсь к выходу. Когда я прохожу мимо столика с парнями, один из них, тот, который в японских татуировках, вдруг хватает меня за полы пальто, я испуганно и зло смотрю на него, изо всех сил дёргаюсь и вырываю пальто из его рук. Наконец-то выход! На улице дождь льёт не переставая, но я не обращаю на это внимания. Вдруг я вижу машину друга – он выходит из неё и захлопывает дверь.

– Роберт! Подожди! Поехали отсюда. Мне здесь не нравится, очень странное место, неприятное. Поехали в другое. Расскажу по дороге! – кричу я и вдруг вижу сцену снова: собаки выкопали тело альпиниста. Люди кладут его на носилки, одна девушка горько плачет. Подлетает вертолёт, они загружают тело с носилками. Метель усиливается. Между двумя членами спасательной группы начинается конфликт, они кричат друг на друга, вдруг один толкает второго, тот падает в снег. Я хватаюсь за голову и начинаю плакать в машине. Роберт, ни слова не говоря, решает отвезти меня в отель. Там я ему все рассказываю: и про таинственную публику в баре, и про коктейль, и про сцены, которые я отчётливо вижу. Роберт грустно улыбается и говорит:

– Это я виноват. Я не подумал, какой сегодня день, и согласился встретиться с тобой в этом месте. Сегодня же годовщина. Годовщина смерти альпиниста. Это известный человек в нашем городе. Ровно десять лет назад с ним произошла трагедия. У людей, которых ты видела в баре, есть обычай собираться раз в год, чтобы почтить его память.

– А почему они все смотрели на меня? Что им было нужно?

– Они привыкли, что в этот день в баре посторонних людей нет. Там были его коллеги, его вдова, родственники. Там были члены и организаторы той злополучной экспедиции и другие люди, что были с ним. Ты пила «Крик в горах»? Этот коктейль был создан в его честь. Возможно, ты не присматривалась, но он был только на твоём столике, никто его сегодня больше не заказывал. Все эти люди устали от образа альпиниста – он уже десять лет является каждому из них. Каждый слышит его печальный дух, его крик, он знаком им всем, говорю тебе. Это большая тайна и большая трагедия нашего города. Каждый из тех людей чувствует себя виноватым в его смерти, и в этом они правы: вдова понимает, что зря отправляла ему сообщение о желании развода в тот день, это сломило его дух. Друзья чувствуют вину в том, что подшучивали над ним, что он не справится, что крутых вершин ему не покорить. Члены экспедиции понимают, что были от тех двоих слишком далеко, отпустили их одних, были уверены, что они справятся и быстро вернутся. Все виноваты, все. Его дух начал являться им вскоре после гибели. Они видели его во сне, говорили с ним, они часто слышат зимой во время пурги крик и понимают, что это он кричит. Долгое время они молчали и не рассказывали никому о том, что призрак им является. Они думали, что сходят с ума. Но постепенно, в осторожных разговорах друг с другом, они начали выяснять, что не одни, таких больше, намного больше. Они не понимают, что ему от них нужно, и считают это настоящим проклятием. За все эти десять лет призрак их замучил. Поначалу они боялись, проводили разные спиритические сеансы, пытались поговорить с ним. Когда это не помогло, пытались обратиться к колдунам, ходили на его могилу. Некоторые предлагали обратиться к священникам, но другие побоялись, думая, что священники посчитают эту кару справедливой для них, ведь там все не без греха. Да и верующих в нашем городке маловато. Крик призрака знают многие здесь. Поначалу это было невыносимо. У людей начались постоянные панические атаки, они не могли спать по ночам. Особенно страшно становилось зимой, её с ужасом ждали каждый год. Больше не слышался на улице весёлый смех – никто не играл в снежки, не катался с горки, не ходил на Рождество по домам. Люди старались лишний раз не выходить из дома, потому что, как только начиналась метель, каждый из них мог услышать его крик в разных частях города. Услышав его однажды, забыть уже невозможно. Поэтому люди старались больше проводить время дома, если и выходили куда-то, то передвигались быстро-быстро, чтобы лишний раз не задерживаться на улице. А ночью засыпали, понимая, что, скорее всего, скоро проснутся, ибо его образ явится им во сне. Его измученное лицо, изуродованное ужасом в последние минуты жизни, они видели бесчисленное множество раз. В постоянном страхе жить можно какое-то время, но затем он становится более привычным. Он въедается в кожу, начинает бегать по венам вместе с кровью. Горечь от утраты испарилась полностью, осталось только вялотекущее постоянное напряжение. Постепенно люди начинали мириться со своей судьбой, а когда выяснили, что их достаточно много, решили как-то задобрить призрака. Они пытались вспомнить, что он любил при жизни. Назвали в его честь улицу, на которой он жил, и недавно построенный стадион, потому что он часто играл в футбол. Его друзья вспомнили, что он обожал веселье и часто проводил время в барах с друзьями. Тогда они попросили барменов придумать в его честь коктейль. Он всегда есть в меню, но люди его не заказывают. Видишь ли, последние годы они предпочитают жить так, будто ничего удивительного в городе не происходит. Они больше не говорят друг с другом о Георгии, не проводят в честь него никаких ритуалов, а если кто-то и заговаривает о нём, остальные тут же переключают разговор на что-нибудь другое. Они поняли, что жизнь с призраком бок о бок будет такой всегда, поэтому лишний раз об этом говорить они совершенно не хотят. Люди страшно устали за все эти годы. Этот коктейль пила сегодня, конечно, ты одна. Единственная. Поэтому все на тебя смотрели. Люди нашего города оставили только одну традицию: в этот день каждый год они собираются в баре, куда Георгий любил ходить при жизни, чтобы почтить его память. Они ведут себя так, будто ничего не происходит, приходят компаниями, смеются и шутят. Но каждый понимает, почему пришли другие. Они переглядываются друг с другом, молча кивают и продолжают себя вести как ни в чём не бывало. Это ЗНАНИЕ объединяет их всех, им не нужно о нём говорить, каждый понимает, зачем пришли остальные. Это молчаливое единство повторяется из года в год. Конечно, приходят не все. Есть те, кто махнул на всё рукой, но это в основном не близкие люди Георгия – соседи, знакомые, одноклассники, учителя. Остальные упорно приходят по привычке, по традиции, которую они не могут отменить. Возможно, некоторые даже уже не задумываются, зачем туда приходят, просто идут, и всё, знают, что это неписаный закон. Неведомая сила тянет их туда. А тут вдруг ты – незнакомый человек, да ещё заказавший коктейль, который ни один из них, если он мыслит здраво, заказывать сегодня не будет. Ты испугала их и сразу настроила против себя. Пойми, эти люди насмотрелись многого за десять лет. Их чувства обострены как ничто. Всё новое они воспринимают с враждебностью, потому что никак не могут разобраться со старым. Новые проблемы им совершенно ни к чему, они их не переживут. Своим видом ты бросила им вызов, который они не ждали. Ты нарушила их покой, за который они столько боролись, добивались его, как могли. Я не хочу думать о том, что каждый почувствовал, когда ты сидела с коктейлем и потом, когда выбежала из бара. Для них это был шок, этот вечер они уже не забудут и не найдут покоя, пока не узнают, кто ты такая и зачем нарушила их выстраданное годами спокойствие.

Друг замолкает, зажигает сигарету и хмуро смотрит в окно, где серый и угнетающий пейзаж городка смотрится ещё более уныло под дождём. Я сижу на краю кровати и потрясённо молчу. Так проходит несколько минут, затем я встаю, подхожу к окну и начинаю рассматривать это странное, ни на что не похожее место. Со стороны город выглядит совершенно обычно: сонный, маленький, спокойный и, казалось бы, ничем не примечательный. Одинаковые домики по обеим сторонам улицы идут однотипными ровными рядами. Чуть поодаль большой супермаркет, единственный во всей округе. Вид открывается также на площадь, посреди которой фонтан – лебедь, расправивший крылья, будто собирающийся взлететь. Городская ратуша, аптека, палатки, где мастера продавали свои изделия из кожи, детская площадка. Всё как везде. Но каждый житель здесь хранит мрачную тайну, которая накрыла город десять лет назад, и до сих пор никто не смог выбраться из её плена. Дождь, не ослабевая ни на минуту, стучит по брусчатке. Я поворачиваюсь к другу:

– Ты не мог забыть этот день. Не мог не помнить, какое сегодня число. Я предложила встретиться в этом баре потому, что прочитала о нём хорошие отзывы каких-то блогеров, которые недавно здесь были. Почему ты согласился встретиться в нём, почему не отговорил? То, что ты рассказал, звучит фантастично, сам понимаешь. Я верю тебе с трудом. Что за бред вообще ты мне сейчас рассказал, Роберт? Ты наверняка утомлён от ежедневных скандалов с Марией, тебе нужно отдохнуть. Развод нелегко тебе даётся. Да и мне сегодня не помешает тоже хорошенько поспать. Давай поговорим утром. У меня голова кругом от всего. Думаю, мы оба будем лучше соображать завтра.

Роберт ничего не отвечает. Он молча курит и смотрит в окно. Докурив сигарету, он тушит её, поворачивается и говорит:

– Поговорим завтра, если оно наступит. Почему я согласился с тобой встретиться именно там? Потому что я действительно забыл, какой сегодня день. Это моя роковая ошибка. Я тот человек, в чьих особенных интересах было забыть историю с Георгием. И я в ней преуспел. Но, как мы видим, я поплатился за это. Его дух наказал меня сегодняшней встречей с тобой. Это не может быть простым совпадением. Отныне ты посвящена в тайну нашего города, тебе от неё уже не скрыться. Ты пила тот коктейль, значит, призрак и тебя уже не оставит. Ты не спросила, какова же была моя роль в его гибели. Я тот самый альпинист, который был с ним в страшный день. Я видел, как он сорвался, слышал его крик. Видишь ли, мы с Георгием никогда не были близкими друзьями. Воздух всегда стоял стеной между нами, потому что отношения наши были постоянным соперничеством. Мы не могли это в себе искоренить. Ты знаешь, что я всегда не мог жить без гор, всегда занимался альпинизмом. Георгий был мой главный конкурент, ему не было равных в нашем деле. Я завидовал всегда. И в тот день мы поспорили. Инициировал спор я, потому что знал, что наверняка выиграю. За несколько дней до этого Георгию пришло сообщение от жены, она просила развода. Кстати, стоит ли говорить, что мы с ней были любовниками? Я специально завёл с ней тайный роман, потому что тайно ненавидел её мужа. Он был подавлен и плохо питался несколько дней. Вершина была небольшая, но сил и настроения у него было меньше, чем у меня. Спорил он со мной без особой охоты. После её сообщения Георгий как-то поменялся. Как ты понимаешь, из всего нашего города я больше всего хотел забыть о нём. Его лицо стояло перед моими глазами долгие годы. Сколько раз я видел его во сне! Его крик я слышал столько раз, что он стал до ужаса привычен. Так привыкаешь к неизлечимой болезни или пожизненному сроку. Поначалу мне было безумно страшно, затем я ненавидел его. Я много раз кричал, чтобы он оставил меня в покое, что я не виноват. Я трус, никак не мог признаться в обратном. Однажды, услышав очередной крик, я в отчаянии схватил пистолет, да, я давно его приобрёл, и начал стрелять в пустоту, в метель, откуда слышался крик. Мне долго не удавалось забыть о нём, но я прикладывал все усилия, ездил к лучшим психотерапевтам, и спустя десять лет я наконец смог. Но он отомстил мне за моё беспамятство. Я больше так не могу. Годы мучений я больше не вынесу. Но я рад, что именно ты сейчас со мной. Спасибо за эти несколько лет тёплой и преданной дружбы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.