Алевтина Фёдоровна Низовцева
Запретные дали
Том 1

Посвящается моей горячо любимой дочери Низовцевой Ульяне Александровне

* * *

© Низовцева А. Ф., 2023

Глава 1

Эпизод 1. Ссора с отцом

Солнце медленно поднималось на небосклоне. Рассвет. Себастьян еще со школы не любил эти ранние подъемы. С нескрываемым отвращением посмотрел он на занимающее утро. На работу совершенно не хотелось. К своему несчастью, Себастьян родился в деревне. С утра и до вечера крестьяне трудились не покладая рук. Не исключением была и семья Себастьяна.

Патрик – отец Себастьяна считал бездельем все, кроме работы. Стефанида – мать Себастьяна постоянно занималась домашними делами. Лючия – младшая сестра Себастьяна в свои шесть лет исправно помогала матери по хозяйству. Что же до самого Себастьяна, то он, конечно, все безоговорочно делал, но как-то нехотя и из-под палки. Зато все время мечтал и вообще был далек от реальности.

Тем временем, солнце все настойчивее и настойчивее поднималось над горизонтом. Тяжело вздохнув, Себастьян обреченно побрел из комнаты, мысленно проклиная и это утро, и начало рабочей недели, и наступившую весну, и все прочее, вместе взятое.

В кухне царила знакомая картина: у печи суетилась щепетильная мать, Лючия раскладывала ложки, а за столом сидел хмурый отец.

– Сейчас пойдешь в кузницу, – заслышался строгий тон, – попросишь Арчи перековать Ласточку.

– Хорошо, – кивнул Себастьян.

– И не задерживайся, – рявкнул Патрик, – сегодня много работы в поле!

– «А когда ее было мало?», – подумал Себастьян и, тяжело вздохнув, устремился к умывальнику.

После завтрака Себастьян устремился на скотный двор. Ласточка – низкорослая, тучная кобылка гнедой масти с большим белым пятном во всю морду поприветствовала задорным ржанием. Потрепав косматую челку Себастьян вывел Ласточку из денника, надел уздечку и повел за ворота, и тут его посетила одна весьма шаловливая мысль.

* * *

На полянке, возле резво журчащего ручья Себастьян отпустил Ласточку пастись в свое удовольствие, а сам присел на молодой травке, опершись спиной о шероховатый ствол старого дуба, и с удовольствием вздохнул запах весенней свежести, стараясь почувствовать себя хоть на миг свободным.

Кругом было тихо, пахло молодой листвой, свежей травой, влажной землей, и только лишь ветер, временами качая кроны деревьев, напоминал о движимой работе всего живого. Разумеется, Себастьян прекрасно знал, что жизнь – работа, вечная работа, работа на земле, но в этот день ему как никогда не хотелось впахивать на этой самой земле, наоборот хотелось мечтать.

Вконец замечтавшийся Себастьян не заметил, как заснул, а когда проснулся, то понял, что проспал более чем до обеда, да к тому же Ласточка куда-то ушла. Вне себя от ужаса, Себастьян вскочил на ноги и побежал искать свою утерянную лошадь. К счастью, она была недалеко, к несчастью, уже вечерело.

Несмотря на то, что Кузнец Арчи довольно быстро перековал Ласточку, Себастьян прекрасно понимал, что за очередной прогул ему здорово влетит от отца. Расплатившись с Кузнецом Арчи, Себастьян понуро поплелся восвояси.

Со злостью отворил он калитку, неспешно привел Ласточку в должный порядок, напоил, дал свежего сена, заботливо потрепал по доброй морде и, заглянув напоследок в большие карие глаза, направился в сторону дома.

Стоило Себастьяну появиться на пороге, как он мигом впал в немилость отца.

– Ты где весь день прошлялся? – сердито спросил Патрик.

– В кузнице много народу было, – ответил Себастьян первое, что пришло на ум.

– Не ври мне, – грозно прорычал Патрик, – утром там никого не было… Где ты прошлялся весь день?

Себастьян виновато пожал плечами и опустил изумрудно-зеленый взор в пол. Угрюмо покачав седой головой, Патрик неспешно встал из-за стола.

– Снова в лес ходил?! – заорал он на Себастьяна, – Снова проспал до вечера?!

Себастьян снова виновато пожал плечами и смущенно улыбнулся.

– Я когда-нибудь убью тебя за эти выходки! – заявил Патрик, – Лентяй бессовестный!

Себастьян продолжал смотреть в пол, Патрик продолжал упорно злиться. Вскоре сильные руки сжались в крепкие кулаки, а каре-зеленые глаза налились кровью.

– Где ты был весь день?! – раздался уже приевшийся вопрос.

Подняв глаза, Себастьян, внимательно присмотрелся и невольно хихикнул, поняв, что отец, как обычно, не удержался и хлебнул еще до ужина.

– Чего ухмыляешься?! – взревел Патрик, схватив Себастьяна за грудки, – Совсем страх потерял?!

В это время Стефанида суетливо накрывала на стол, изредка бросая опасливые взгляды то на мужа, то на сына и все осеняла себя размашистым крестным знаменем.

С голодным видом посмотрел Себастьян на дымящие миски вареной картошки, политые шкварками.

– Что смотришь?! – свирепо заорал Патрик и тряхнул со всей дури. – Ты не заслужил ужина!

В этот миг Себастьян невольно подумал, что отец пребывает не в духе потому, что трое из работников до сих пор еще не выздоровели, или же погода обещала поменяться, а может быть, отец снова затосковал по безвременно почившему Артуру.

– Лентяй бессовестный! – меж тем заорал Патрик и обрушил кулак ярости.

Очутившись на полу, Себастьян принялся смиренно принимать урок отцовских нравоучений, подкрепленных громким оханьем щепетильной матери и слезными мольбами испуганной сестренки. Обычный вечер.

Эпизод 2. Страшное

Перед глазами летали бабочки: желтые, белые, голубые, капустницы, лимонницы, шоколадницы; яркие краски быстро сменялись, легко и непринужденно перемешиваясь в иные цвета и всяческие оттенки, а дальше, дальше Себастьян резко очнулся и принялся осматриваться вокруг.

Первое, что он увидел, был потолок: низкий серый, угрюмый, с желтыми пятнами сырости, невзрачный и противный до омерзения. К горлу подбежал комок тошноты с железным привкусом. Кое-как проглотив его, Себастьян привстал – тотчас же голова противно закружилась, а всю левую сторону пронзила тупая боль.

– О, очнулся наконец-то!.. – послышался насмешливый, но довольно приятный лукавый голосок.

Себастьян замер и принялся таращить изумрудно-зеленые глаза. Прямо перед ним стоял молодой человек лет двадцати пяти, довольно пригожей наружности, высокий и статный, с правильными чертами и выразительными синими глазами. Темные волнистые волосы цвета горького шоколада с медным блеском, каскадно струящиеся до плеч, смешно торчали в разные стороны остроконечными прядями. Одет незнакомец был в причудливую классику, а именно, в черный фрачный костюм, почеркивающий фарфоровую белизну мертвенно-бледной кожи. Высокий воротничок белоснежной рубашки украшал ярко-синий бантик тоненькой шелковой ленточки. Ярко-синий цвет присутствовал и в узорчатом рисунке черного жилета. С нижней пуговицы свисала тонкая серебряная цепочка с торчавшими из кармана часами.

В целом, вид у незнакомца был весьма строгий, если бы не чудаковатая прическа, которая, как ни странно, удивительно шла к этому красивому лицу, несуразный бантик на шее, да потрепанная изношенность «похоронного костюма».

– А ты не из наших, – сказал озадаченный Себастьян.

– А у тебя ребра сломаны… – ехидно заявил незнакомец и строго добавил. – Лежим и не рассуждаем мне тут!..

Эта строгая вычурность показалась Себастьяну весьма забавной. Возмущенно фыркнув, незнакомец принялся смотреть на него не отрываясь. Синие глаза вдруг стали стремительно насыщаться яркостью и засияли странным сиреневым блеском.

– Ты кто?! – воскликнул Себастьян, подскакивая в кровати.

– Я-то?.. – молвил незнакомец, – Я твой лечащий врач… Можешь звать меня просто Мартин…

Ярко-синие глаза по-кошачьи сощурились, лукавая улыбка озарила бледный лик.

– «Вроде бы человек, а вроде бы и нет», – думал про себя Себастьян, рассматривая незнакомца, больше походившего на существо из потустороннего мира, причем, явно не из самого светлого.

Приложив левую руку к своей груди, Мартин почтенно кивнул, приводя в еще большее замешательство. С пущей рьяностью Себастьян принялся соображать истинное определение данному «существу из потустороннего мира», и тут его осенило. Хотя Себастьян никогда в жизни не видел вживую чертей, но теперь он мог твердо заявить, что не так страшен черт, как его малюют.

Несказанно довольный собой, Себастьян резко присел и тотчас же схватился за левый бок, принимаясь громко стонать и корчиться от нестерпимой боли, вызвав лукавый смешок со стороны «синеглазого черта».

– У тебя в аккурат по всей левой стороне напрочь переломаны ребра, – холодно-надменным тоном сказал Мартин, – и посему не надобно усугублять, усек?..

Заслышав странный говорок, Себастьян тотчас забыл о боли, навострил уши и вытаращил любопытные глаза, а после и челюсть отвесил, потому как произошедшее далее вообще не укладывалось ни в какие рамки его запредельного понимания.

С самым что ни на есть серьезным видом «синеглазый черт», вдруг опустил растрепанную темную голову и сложив руки за спиной, принялся неторопливо мельтешить взад-вперед, звонко цокая. Себастьян ринулся смотреть было на пол, но то оказалось лишь чеканным звуком шагов лаковых туфель.

Не успел Себастьян толком понять огорчаться ему или возрадоваться, как снова случилось престранное, а именно, этот, так называемый, лечащий врач по имени Мартин, вдруг отстранение заговорил, причем на совершенно непонятном языке.

– Fractura costis… Fractura costis… (лат. Перелом ребер… Перелом ребер…), – повторялась одна и та же фраза.

Вконец обалдевший Себастьян моментально пал обратно на жесткое подобие подушки и взвыл от нестерпимой боли.

– Вот я кому говорю? Смирненько лежим и никуда не дергаемся!.. Левосторонний перелом ребер!.. – послышалось на обычном языке и стремительно добавилось на бесовском громогласии. – Frac-tu-ra cos-tis (лат. Перелом ребер)!.. Угу-сь?..

Участливо кивнув, Мартин вперился теперь уже темно-синим мерцающим взором. Смотря на это сиреневое мерцание, Себастьян посмешил кивнуть в ответ, соглашаясь с тем, что бесовской язык весьма красив и очень громогласен.

Длинные изогнутые ресницы удивленно заморгали, и Себастьян вдруг понял, что теперь отчетливо знает, каково это, когда кровь стынет в жилах. Сразу захотелось бежать подальше из этого угрюмого места, а, главное, никогда в жизни больше не встречаться с этим жутким типом нечеловеческой сущности.

Тем временем «жуткий тип нечеловеческой сущности» зацокал к обшарпанной тумбочке. Взяв тонкую тетрадь и пододвинув стул к постели Себастьяна, он расселся в довольно фривольной позе, и устроил целый допрос, решив, наверное, все-таки познакомиться.

– Полное имя, – оживленным голосом потребовал Мартин, вооружаясь карандашом и поудобнее пристраивая тонкую тетрадь на колене.

– Себастьян, – ответил Себастьян, – Себастьян Патрика Карди.

С видом матерого журналиста «синеглазый черт» принялся что-то строчить размашистым почерком, высунув от усердия кончик красного языка.

– Дата рождения, – последовал следующий вопрос.

– Двадцатое января, – ответил Себастьян и надрывно застонал резкой боли.

– Год рождения-то у тебя какой? – устало закатил синие глаза Мартин.

– Восемьдесят пятый, – отстраненно сказал Себастьян, явно чувствую внутри что-то неладное.

Бледное лицо вытянулось, ярко-синие глаза широко распахнулись до неимоверных размеров и удивленно захлопали длинными изогнутыми ресницами.

– Ну и маленький же мне достался пациентик! – удивленно воскликнул Мартин.

Чего-чего, а маленьким Себастьян себя давно уже не считал, ровно, как и другие работники и потому на последовавшее бесовское громогласие, ответил протяжным стоном самого сердитого характера.

– Откуда будешь? – как ни в чем не, бывало, продолжил Мартин.

– Из Плаклей… Крайних Плаклей, – надрывно простонал Себастьян, поняв, что уже не в состоянии сердиться от невыносимой боли, а заодно и от нечеловеческого взгляда пронзительно-синих глаз.

– Болел чем-нибудь серьезным? – заслышался озабоченный тон.

В этот момент Себастьян, к превеликому своему ужасу, понял, что от боли теряет память, а вместе с тем и всякую способность думать.

– Тифом вроде бы, – выдавил он из себя сквозь стиснутые зубы.

– А еще чем? – продолжал расспрос Мартин, впериваясь по самую душу прожигающим взглядом.

– Простудой! – выкрикнул Себастьян и едва сдержался, чтобы не выкрикнуть другое.

– И кого я только спрашиваю? – тяжко вздохнул Мартин, выразительно закатив ярко-синие глаза, и продолжил, но уже без прежнего энтузиазма, – Хронические заболевания имеются?

– Да не знаю я! – сердито выпалил Себастьян, и хотел было дать полную волю рвущемуся наружу красноречию, но вместо этого залился внезапным приступом удушающего кашля, стремительно перераставшего в неукротимые рвотные позывы.

«Синеглазый черт» резко встрепенулся и отбросил тетрадь в сторону, с озабоченным видом склонился над Себастьяном, пристально тараща ярко-синие глаза.

Вместо очередной порции голодной слюны Себастьян внезапно изрыгнул из себя целый фонтан алой крови и теперь с детской любознательностью вовсю изучал свою окровавленную ладонь.

– И такое иногда приключается… – прошептал Мартин отстраненным голосом и оживленно добавил. – Ну и где у нас болит?

Все это время Себастьяну казалось, что у него все-таки болело где-то слева, однако после довольно грубых надавливаний неимоверно тонких, обжигающе-холоднючих и весьма колких пальцев, он вдруг понял, что на самом деле у него болит со всех сторон, да к тому же к нестерпимой боли добавились острые рези, пронизывающие до самых костей. Мысленно проклиная все на свете в лице острючих пальцев, Себастьян что было мочи, стиснул зубы.

– Можешь себе дышать преспокойненько, – меж тем произнес Мартин, не поднимая растрепанной темной головы, – тем ты мне совершенно не мешаешь.

Возможно, Себастьян и не мешал проведению данной экзекуции, а вот «синеглазый черт», напротив, очень даже сильно мешал нормальному существованию Себастьяна, что тотчас же выразилось в оглушительном вскрике, дополненном очередной струей фонтанирующей крови.

– Не умираем! – сухо скомандовал Мартин, выставив вперед ладонь левой руки.

Одарив сапфировым взором, он скептично покачал всклокоченной головой, и небрежно набросив откинутую простыню обратно на Себастьяна, крайне задумчиво замельтешил взад-вперед, звонко чеканя каждый шаг.

– Fractura costis… Lien… Interno crienti (лат. Перелом ребер… Селезенка… Внутреннее кровотечение), – обрывочно доносилось бесовское громогласие, подкрепляемое вдвое усилившимся цоканьем.

Тем временем Себастьяну удалось кое-как усмирить фонтанирующий желудок и даже найти более-менее сносную для себя позу. Лежа на правом боку, он решил отвлекать себя наблюдением за престранным поведением чертей, тем более что наблюдать тут было чего, ведь помимо звонкой чеканки шагов, да бесовской тарабарщины, «синеглазый черт» теперь с хмурым видом вовсю накручивал на тонкий указательный палец левой руки один за одним остроконечные локоны, превращая их как по волшебству в упругие спиральки. Докрутив, таким образом, половину головы, Мартин резко замер, запустил в недоделанную прическу длинные изящные пальцы и потерянно замотал головой, испуганно глаголя: «Non, non, non (лат. Нет, нет, нет)!», а после беспощадно растрепал все свои кукольные завитки.

– Rupta lienis (лат. Разрыв селезенки)!.. – вдруг прогромогласил он, устремляя вверх указательный палец и, вдруг резко вспомнив о существовании Себастьяна, склонился над ним высокой взъерошенной тенью, требуя назвать время какого-то последнего приема пищи.

Себастьян принялся упорно размышлять над этой сложной задачей и почти докопался до истинной сути загадочного вопроса, как тотчас же был отвлечен.

– Просто постарайся вспомнить, во сколько часов ты сегодня ужинал, – сказал Мартин с таким видом, словно это был вопрос жизни и смерти.

– Да я сегодня даже не обедал! – огрызнулся Себастьян, но поймав себя на мысли, что нечисти лучше не грубить, поспешно добавил, – спасибо, но я ничуть не голоден.

– А я и не предлагаю, – пожал плечами Мартин и отошел в сторонку.

Себастьян удивленно посмотрел, совершенно не понимая, к чему тогда был задан этот вопрос, Мартин же громко захихикав, махнул рукой в его сторону, тем самым озадачивая вдвойне.

– «Радушным гостеприимством тут явно не пахнет», – невесело подумал Себастьян, наблюдая краем глаза за высоким черным силуэтом.

Вместо запаха «радушного гостеприимства» почувствовался противный едкий запах чего-то специфического. Тихо беседуя с самим с собой, Мартин потрошил гремяще-звенящее содержимое тумбочки, что-то там старательно протирая и раскладывая.

– Ладно, подотру, если что, – донесся обрывок фразы, – все равно потом мыть…

Себастьян озадачено посмотрел, силясь понять, что с ним собираются делать, Мартин же не обратил на это никакого внимания, потому как теперь что-то упорно обдумывал, по новой накручивая на палец остроконечную прядь темных волос, а вскоре резко выдохнул, и как видно, вновь вспомнив о существовании Себастьяна, принялся зачем-то бинтовать тому ноги, причем, нестерпимо туго.

– Pro narcosi (лат. Для наркоза)!.. – раздалось бесовское громогласие, – Pro narcosi (лат. Для наркоза)!..

Себастьян боязливо сглотнул, но пока что вдаваться в преждевременную панику не стал, а занял лишь выжидательную позицию, во все глаза наблюдая за дальнейшим, которое, не заставило себя долго ждать, а проявилось в виде подкатываемого столика на невыносимо скрипучих колесиках.

– Готовимся! – скомандовал Мартин и поспешно добавил, поднимая руку в предупредительном жесте, – Сюда не смотрим! Меня не боимся! Ничего страшного не будет!

К чему именно и каким образом нужно было к этому самому готовиться, Себастьян не понял, зато любопытство сразу взяло вверх, и он резко приподнялся, однако «синеглазый черт» принялся играючи прикрывать собой влекомый обзор того, на что «не смотрим».

– Хочешь, фокус покажу? – вдруг оживленно спросил Мартин и, не дождавшись утвердительного ответа, склонился, цепляя чарующе-синим взором, – Нукась на меня глазками! Сосредотачиваемся… Ни на что не отвлекаемся… Забываемся-забываемся!.. Потихонечку-помаленечку!..

Нечеловеческий взгляд начал затягивать своим икрящимся сиреневым блеском, унося куда-то далеко за пределы реальности. Придя, наконец-то, в себя Себастьян неожиданно понял, что его зачем-то привязали к кровати. Чего-чего, а такого поворота событий он точно не ожидал и принялся рьяно выражать свой протест, силясь высвободиться из крепких оков.

– Категорически не советую дергаться и вырываться… – с самодовольным видом произнес Мартин, застегивая кожаный ремешок на протестующе дергавшейся лодыжке, – Порвать ты их все равно не порвешь, а вот синяков себе понаставить вполне можешь, да еще чего доброго, руки-ноги себе повыкручиваешь.

Себастьян с двойным усердием принялся разбалтывать тугие оковы. Сейчас, как никогда, ему хотелось верить, что происходящее всего лишь страшный сон, которого он никогда не забудет, если конечно уже проснется.

– Развяжи, – неожиданно для самого себя выпалил Себастьян, – иначе!..

– Иначе что, кровью мне тут все обрыгаешь? – лукаво спросил Мартин, по-кошачьи сощуривая синие глаза, и возмущенно добавил, – Захлебываешься же весь, а все туда же!

Махнув рукой на Себастьяна, «синеглазый черт» подошел к узкому шкафчику, достал какую-то склянку прозрачной жидкости, и обильно смочив ею толстую марлевую тряпицу, вернулся обратно.

– И все ж таки, какой ты еще маленький, – тихим похоронным голосом произнес Мартин, печально покачивая растрепанной головой, – совсем же ребенок, и на тебе такое! Tristis est (лат. Это печально)…

С этими словами, он склонился над Себастьяна и стремительно перекрыл ему дыхание той самой марлей. Тут-то Себастьян понял, что дело принимает совсем серьезный оборот и возмущенно замычал.

– Ну-кась!.. – послышался командный голос. – Присыпляемся-присыпляемся… Потихонечку-помаленечку!.. Не страшно-не страшно!.. Спокойненько… Приятненько…

Тут Себастьян почувствовал резкий запах, а вместе с ним какое-то дурманящее состояние с приливами тошноты и сильным головокружением.

– Я сейчас задохнусь!.. – сдавленно завопил он, превозмогая рвотные позывы.

– Ты просто понюхаешь тряпочку и уснешь, а я тебя потом разбужу, – заверительным тоном парировал Мартин и поспешно добавил, – Это… игра такая, вот!

Далее он премило заулыбался, хлопая длинными изогнутыми ресницами. Себастьян совершенно не горел желанием играть ни в какие игры, особенно с растрепанными синеглазыми чертями, особенно с привязыванием и применением удушающего газа. Тотчас же он принялся вырываться с удвоенной силой, теперь уже с твердым намерением, как следует врезать по этой ехидной физиономии, но тут снова залился приступом кровавого кашля.

Как ни странно, но это оказалось настоящим спасением, потому что Мартин все же решил проявить снисхождение, и вскоре забрав с собой удушающий источник опасности, отошел в сторонку, но стоило Себастьяну справиться с мучительным приступом, тотчас же вернулся обратно.

Со страху все разом перестало болеть, резко захотелось есть, пить и все остальное, но больше всего бежать, бежать со всех ног куда угодно, но желательно прямиком домой.

– А у меня уже ничего не болит! – радостно выпалил Себастьян и посмотрел с откровенной надеждой.

– Дальше что? – спросил Мартин нарочито-усталым тоном.

– Пожалуйста, развяжи… – умоляюще запричитал Себастьян, – Всемилостивым Господом клянусь, что ничего уже не болит…

Однако вместо стремительного освобождения послышалось лишь скептичное прищёлкивание языком.

– Агась, разбежался! Все вы так говорите! Лежи да помалкивай лучше! – сухо парировал Мартин, и поспешно прибавил, пожимая плечами, – Ну, можешь тихонечко помолиться, это не возбраняется.

– «Да что б тебя!», – огрызнулся про себя Себастьян и принялся крутиться, вертеться, отбрыкиваться и всячески извиваться, не обращая никакого внимания на то, что кожаные ремешки пребольно впиваются в запястья и в лодыжки, а также открыто игнорируя громогласное «Silentium quaeso (лат. Тихо, пожалуйста)!».

– Ты что так разнервничался-то? – вдруг озадаченно молвил Мартин, удивленно хлопая длинными изогнутыми ресницами, – Ничего страшного ведь не происходит.

– Может быть, у Вас там… наверху ничего и не происходит, – произнес Себастьян, устремляя вверх указательный палец распятой руки и смотря во все глаза на склонившееся над ним, высоченное нечто, а затем поспешно добавил, указывая все тем же пальцем уже вниз, – а у меня тут внизу очень даже происходит!

Это доходчивое заявление вызвало бурный смех со стороны Мартина. Долгое время «синеглазый черт» грохотал, отирая ярко-синие глаза тыльной стороной ладони с зажатой марлей, и все громогласил: «Risu emorior!.. Risu emorior (лат. Умираю от смеха!.. Умираю со смеха)!».

– О, шутим! – вдруг произнес он, утирая остатки слез, – Давно бы так! Сейчас быстренько твой разрывчик подошьем, а посля еще чегось превеселенькое мне расскажешь, договорились?

Устремив ярко-синие глаза, преисполненные сиреневой надеждой, Мартин добродушно ухмыльнулся и участливо подмигнул, на что Себастьян лишь кисло улыбнулся и принялся старательно отползать повыше, недоверчиво косясь на «смертельную» марлю, а дальше сделал то, чего сам от себя не ожидал.

– Помогите… – тихо прошептал он, смотря в никуда остекленевшим изумрудно-зеленым взором и заверезжал, что было мочи, – Мама!.. Мамочка!!!

– Да чегось ты так нервничаешь-то?! – послышался озадаченный голос, однако Себастьяну было сейчас далеко до анализа собственных мыслей и действий.

Некоторое время «синеглазый черт» с явной заинтересованностью наблюдал за тем, как Себастьян надрывает связки, правда лишь до тех пор, пока тот от натуги не изрыгнул из себя очередную порцию крови.

– Так, дружочек, – молвил Мартин, кладя хладную руку на взмокший лоб Себастьяну и бережно отирая ему окровавленный рот тыльной стороной ладони, сжимающей марлю, – давай-ка тебе успокоительное уколем.

Почувствовав возле лица «запашок смерти», Себастьян резко напрягся, а завидев стеклянный шприц с огроменной иглой, едва не лишился чувств.

– Нет… – прошептал он и отчаянно заверезжал, – Не надо!!! Не-е-ет!!!

Свое следующее «Не-е-ет!!!» Себастьян верезжал, надрывно морщась после обжигающего укола, а далее уже из-под той самой смертоносной марли, под ней же звал на помощь «мамочку», под ней же молил о пощаде «синеглазого черта». Последний хоть и присутствовал рядом, однако был совершенно глух ко всяческим мольбам и уговорам.

– Тихо-тихо! – строго произнес Мартин, еще сильнее прижимая смертоносную марлю, – Немедленно прекращаем творить этот возмутительный беспредел!.. Ты мне так всю округу перебудишь!..

Заместо беспрекословного подчинения Себастьян принялся заливаться приступом удушающего кашля, тем самым получив очередную кратковременную отсрочку от вонючей марли.

– «Сгинь! Сгинь куда-нибудь!», – мысленно зашептал он, испуганно таращась на высокий черный силуэт.

– Успокоился, наконец-то? – спросил Мартин, смахивая невидимый пот со лба, и выразительно посмотрел глазами преданной синеглазой собаки, – Давай-ка завязывать с этой неуместной прелюдией, а? Ночь на дворе. Тебе-то скоро будет все равно, а миленькому Мартину работать и работать… И с утра еще работать…

Себастьян постарался отстраниться от этих страшных глаз, а заодно и от смертоносной марли, и тут в его поле зрения попал тот самый «запретный» столик, на котором стояла большая банка с бесцветной жидкостью, банка поменьше красно-бурого содержания, склянка ваты с торчащим из нее длиннющим пинцетом, еще две банки с плавающими внутри глистоподобными нитками и высокий железный лоток.

От увиденного Себастьян поперхнулся, а дальше увидел такое, от чего сразу перехватило дыхание, а именно, на белоснежной материи мирно покоились ножи. Тонкие литые, разных форм и размеров, больно резали они глаза блеском ледяной стали, а чуть ниже простирался рядок престранных предметов, представляющих собой помесь пинцетов с округлыми ручками и причудливых ножниц. Данную картину завершал ряд несуразных лопаток и разнокалиберных вилок, а также кривых игл.

Себастьян так и ахнул, прекрасно понимая, для кого именно предназначался этот чудовищный арсенал смертных орудий. Не в силах оторваться от этого завораживающе-ужасающего зрелища, он машинально затрясся всем телом, а испуганно глянув на «синеглазого черта», впал в моментальный ступор.

Тем временем «синеглазый черт» тоже мельком глянул на «запретный» столик, а переведя свой нечеловеческим взор на Себастьяна, лукаво усмехнулся и по-кошачьи сощурился.

– Ну, теперь-то ты в полной мере удовлетворил свое любопытство? – кровожадно молвил Мартин, – Искренне надеюсь, что отныне ты будешь пренепременной паинькой.

Себастьян с лихвой удовлетворил свое любопытство, более того, под властью впечатлений, мгновенно взмок и умоляюще замотал кудрявой головой.

– Не надо! – жалобно пискнул он и отстраненно зашептал, крепко зажмуриваясь, – Пожалуйста, пожалуйста, проснуться-проснуться…

Однако «проснуться» почему-то никак не получалось. Тут Себастьян вдруг понял, что его молитвы, наконец-то, были услышаны, да только не Всемилостивым Господом. Боязливо косясь на «синеглазого черта», Себастьян неожиданно пришел к выводу, что готов отдать все на свете, только бы очутиться дома, где поутру снова придется идти на работу, таскать мешки, готовить семена для Посевной, а по вечеру перекапывать огород. От этих мечтательных мыслей безжалостно отвлек все тот же «синеглазый черт», который расценил это отчаянное моление звонким присвистом, а после низко склонился, обжигая стремительной волной горячего дыхания.

– Да-да, они тоже несказанно тебе рады, – заговорчески шепнул Мартин на ухо Себастьяну, – и давно жаждут познакомиться с тобой поближе. Давай-ка, дружочек, не будем томить их долгим ожиданием – они этого ой как не любят.

Заслышав этот бред сумасшедшего, Себастьян потерял всякий дар речи и тут же впал в состояние полного ступора.

– «И почему все так несправедливо? – неожиданно для самого себя подумал он, – Все давно спят, и только я тут с этим… непонятным…».

Тем временем «этот… непонятный», как видно, решил кардинально поменять тактику, потому как теперь он стоял, уперев руки в боки и нервно стучал мыском туфли, насквозь прожигая искрящимся сиреневым блеском темно-сапфирового взора.

– Слушай сюда, ты, бестолочь истерическая, – вдруг сердито гаркнул Мартин, – это единственное, что может тебе помочь! Manu armata, cum usus anesthesia (лат. Хирургическим путем, с применением анестезии), усек?!

Себастьян всегда терялся, когда взрослые начинали ругаться, особенно на него, особенно громко, особенно визгливой интонацией, особенно на бесовском языке. Вот и сейчас, он испуганно дрогнул и смиренно застыл, заслужив тем самым удобрительный кивок и даже более-менее ласковую улыбку.

– Незамедлительно прекращаем эту возмутительную истерику, – заговорил Мартин неожиданно-мягким тоном, нежно гладя Себастьяна по голове, – успокаиваемся, закрываем глазки, делаем глубокий вдох и засыпаем.

Себастьян послушно закивал. «Синеглазый черт» лукаво усмехнулся и крепко вперился нечеловеческими ярко-синими глазами, разом удерживая, обезличивая и обезволивая, далее вход пошла вонючая марля.

Себастьян принялся вдыхать отравляющий запах, испуганно смотря в завораживающую сапфировую глубину с мерцающим сиянием. Сейчас он был готов сделать все что угодно, только бы на него не визжали. Меж тем «синеглазый черт» принялся монотонно считать до десяти и обратно, подкрепляя свой счет постукиванием мыска туфли.

Неожиданно для самого себя Себастьян понял, что смерть есть лучшее освобождение от той никчемной жизни, в которой лишь рутинная работа да вечные упреки и посмотрел на Мартина, как на ниспосланное свыше освобождение.

К тому времени «ниспосланное свыше освобождение», заметно заволновалось и обронив командное: «Давай-ка, дружочек, сначала», принялось считать по второму кругу, более ритмично застучав мыском туфли, а Себастьян все продолжал размышлять на тему горечи жизни и счастья смерти.

Прогоняя на скорость полоумный счет по десятому кругу, отбивая мыском уже звонкую чечетку, «ниспосланное свыше освобождение» вдруг громогласно выругалось и сердито топнув ногой, принялось поливать «бестолочь истерическую» таким трёхэтажным матом, что Себастьяну захотелось немедленно покинуть эту грешную землю, а в частности, это страшное помещение с вконец обезумевшей синеглазой нечистью.

Не в силах больше терпеть визгливые крики «обезумевшей синеглазой нечисти», которая несколько поисчерпав запас нецензурной лексики, теперь надрывно требовала «пренепременно заснуть», Себастьян принялся с пятикратным усердием вдыхать смертоносный запах, но перестарался и, низвергнув из себя очередную порцию крови, теперь виновато отплевывался и откашливался, краем глаза наблюдая, как «безумная синеглазая нечисть», схватившись за взъерошенную голову, швыряется во все углы той самой вонючей марлей, дополняя свою бурную деятельность громогласными фразами на бесовском языке.

В этот момент Себастьяну сделалось невыносимо тоскливо. В глазах заблестели предательские слезы, завидя которые Мартин, тихонько выругавшись, бросил свое увлекательное занятие и заботливо склонился над уже вовсю ревущим Себастьяном.

– Тихо-тихо, – заботливо молвил он, отирая тыльной стороной леденющей ладони ручейки слез с лица Себастьяна, – ну чегось ты разволновался-то так? Никто тебя не убивает… Засыпай, не боись.

Далее «синеглазый черт» принялся сюсюкаться точно с маленьким, но не забыв при этом приложить вонючую марлю. Долго он уверял, заверял, умолял, уговаривал и разве что колыбельные не пел. Слушая все это, Себастьяну отчего-то вспомнилась постылая работа и именно в виде нескончаемых насмешек, упреков и порицаний.

Чувствуя себя полным ничтожеством, он принялся мысленно проклинать себя за то, что абсолютно ничего не умеет делать, даже заснуть толком не может.

Между тем Мартин из последних сил продолжал сыпать успокаивающие фразы заверительного характера, «дабы присыпить бестолочь истерическую для ее же собственного блага», однако все усилия оказывались тщетны.

– Ну чего, чегось ты себя замучил и меня домучиваешь?.. – усталым голосом воскликнул Мартин, – Спать же хочешь!.. Да усни ж ты хоть как-нибудь!.. Те rogo (лат. Прошу тебя)! Те queasy rogo (лат. Прошу тебя, пожалуйста)!..

Себастьян печально посмотрел в «преданные глаза синеглазой собаки» и тяжко вздохнул. Конечно же, он и сам был бы рад безмятежно заснуть, вконец устав от тошноты, от головокружения, от скованности распятых конечностей, от визгливой синеглазой нечисти, мельтешившей под боком, да только голова упрямо не желала отключаться, снова и снова возвращая на прежнее место непонятных событий и круговорота невеселых мыслей о собственной никчемности.

Грязно выругавшись, Мартин предоставил Себастьяну один на один разбираться с вонючей марлей, сам же отправился к узкому шкафчику, как вскоре выяснилось, за новой добавкой «вонючести».

– Расслабляемся, – медленно произносил он, капая из пипетки на марлю, – всецело сосредотачиваемся на интересненьком, ни о чем не думаем. Все-все-все! Устали-устали! Нукась, давай-ка со мною!.. Тут все крайне просто!.. Смотри, делаешь глубокий вдох и… плавный выдох… Вдох-выдох… Вдох-выдох… Спокохонько… Вдох-выдох… Вдох-выдох…

Если под «интересненьким» подразумевались те пульсирующие круги синего цвета, которые то и дело расплывались, ярко возрождаясь и медленно бледнея, чтобы вновь возродиться в насыщенной синеве и растаять в лазоревой блеклости, то Себастьян был сыт по горло этим спектром оттенков синего, но ничего не оставалось делать, как смотреть и учиться дышать.

Вскоре Себастьян почувствовал, как его затягивает в странно-обволакивающий сон. Этому омерзительно-противному обволакиванию не было сил сопротивляться.

– И не вздумай мне проснуться раньше положенного! – послышался извне строгий голос.

– Хорошо, – пискнул Себастьян, резко вернувшись в реалии, чем вызвал визгливо-рычащий стон со стороны.

– Да чего у тебя никак не получается-то?! – слезно запричитал Мартин и принялся одаривать Себастьяна новой порцией «вонючести», – Хватит за сознание цепляться!.. Спать! Спать! Спать!!!

Безрезультатно опустошив всю пипетку он остервенело плюнув, принес сразу всю банку и уже не поскупился на щедрость, потому как удушающие пары теперь не только противно щекотали горло, так еще и принялись резать глаза. Резали настолько сильно, что вновь возникшие синие круги принялись стремительно покрываться туманной дымкой, пока не наступила кромешная тьма.

Эпизод 3. Доктор

Возвращаясь из мира сладких грез в суровую реальность, Себастьян вспомнил, что впереди еще целых пять рабочих дней. На душе стало паршиво. Мучительно застонав, Себастьян вдруг понял, что чувствует себя просто отвратительно. О похмелье он знал лишь понаслышке, однако в данный момент был твердо уверен, что это именно оно.

Ничего не понимая, Себастьян принялся вспоминать события вчерашнего дня, но память лишь размыто показала ссору с отцом, а потом резко зачудила, выдав какой-то кошмарный сон с участием синеглазого черта.

– «Приснится же такое!» – подумал он и попытался открыть глаза.

Однако сделать этого не удалось так же, как и пошевелиться, потому что тело, словно сговорившись с памятью, напрочь отказалось подчиняться. Собравшись с мыслями, Себастьян не стал поддаваться преждевременной панике, порешив, что раз отцовская трепка привела к таким жестким последствиям, то стоит этим воспользоваться, чтобы денек сачкануть. От этой идеи на душе стало значительно легче. Без всякого чувства вины Себастьян постарался вернуться в мир сладких грез и чудесных фантазий, как вдруг почувствовал довольно неприятные хлопки по щекам.

Мама обычно будила, мягко трясся за плечо, и ласково приговаривая: «Сыночек, вставай родименький – утро уже.», поэтому то, что сейчас происходило, никак не вписывалось в понимание Себастьяна, ровно, как и запах терпкого одеколона, однако старая привычка не заставила себя ждать.

– Еще пять минуточек!.. – тоном мученика взмолился Себастьян и попытался перевернуться на бок.

В этот момент он неожиданно понял, что язык до невозможности иссушен, но одна только мысль о том, что придется все-таки вставать, чтобы вдосталь напиться была крайне мучительна, да к тому же в теперешней ситуации казалась абсолютно невыполнимой.

– Да что б тебя!.. – выругался Себастьян и болезненно застонал.

Тем временем к настойчивым хлопкам добавился лукавый голосок, который показался Себастьяну смутно знаком.

– Просыпаемся-просыпаемся!.. – слышалось извне, – Приходим в себя!..

– Не хочу! – заявил Себастьян.

– А надобно!.. – послышался холодно-надменный тон, подкрепляемый очередной порцией неприятных хлопков по щекам, – Хватит летать!.. Хорошенького понемножку!.. Просыпаемся-просыпаемся!..

Сердито застонав, Себастьян попытался укрыться с головой.

– Как тебя зовут? – спросил лукавый голосок.

– Себастьян, – пробурчал Себастьян, морщась от томительной сухости во рту и от невыносимой скованности в конечностях.

– Сколько тебе лет? – продолжал упорствовать смутно-знакомый голосок.

– Четырнадцать, – машинально ответил Себастьян.

– Откуда будешь? – последовал вопрос, явно слышимый накануне.

– Из Плаклей, – повторил прежний ответ Себастьян и решив, что заснуть ему не дадут, постарался вспомнить, где мог ранее слышать этот голос.

– Преотличненько!.. – заслышалась до боли знакомая лукавая усмешка, – А меня как звать, помнишь?..

Сквозь туманную пелену медленно проступили пристально смотрящие ярко-синие глаза, в их таинственной глубине мерцали завораживающие сиреневые блики.

– «О, Боже! Опять он!» – подумал про себя Себастьян и моментально все вспомнил.

Ошибки быть не могло, на него с нескрываемым любопытством смотрел все тот же странный тип нечеловеческой сущности и моргал длинными изогнутыми ресницами.

– Мартин?! – испуганно воскликнул Себастьян, вновь увидев перед собой тот самый «синеглазый кошмар», имя которого он точно никогда не забудет.

Заслышав свое имя, «синеглазый черт» по-кошачьи сощурился и лукаво заулыбался.

– К твоим превеликим услугам, мой маленький пациентик! – произнес Мартин и артистично кивнул, клятвенно положа руку на сердце.

В этот момент Себастьян отчетливо понял, что это не сон, и происходящее было взаправду, однако этот «полоумный» его так и не прикончил, что уже радовало. Меж тем чувство иссушения сделалось настолько не выносимым, что затмило собой все прочее.

– Воды… – прошептал Себастьян умирающим голосом.

– Нельзя, – закачал растрепанной головой Мартин, – воды тебе сейчас категорически нельзя!..

Ночной кошмар нашел свое продолжение в новой пытке. Себастьян мысленно проклял свою судьбу, на пару с этим «полоумным изувером». Меж тем тот самый «полоумный изувер» окунул губку в чашку с водой и принялся проявлять чуткую заботу.

– Пока что ничего другого предложить не могу… – виновато приговаривал Мартин, смачивая пересохшие губы Себастьяну, – Покамест придется довольствоваться лишь этим…

От услышанного Себастьян застонал еще мучительнее, разом обиженный на Мартина, на себя, а заодно и на весь жестокий мир, но очень скоро ему надоело просто обижаться, и он решил во чтобы то ни стало удовлетворить свою жажду, тем более что вода была под самым носом. Однако все оказалось не так просто, ведь руки и ноги были по-прежнему крепко привязаны к кровати.

Себастьян едва не заплакал, понимая свою полную зависимость от этого ехидного типа, который, как видно, заметив то горькое отчаяние, принялся мучить с удвоенным рвением.

Дразнящее прикосновение влажной губки пробудило у Себастьяна невиданный ранее животный инстинкт, и теперь он всячески старался присосаться к скудному источнику влаги, но всякий раз терпел поражение, потому что желаемое быстро отнималось от губ, раззадоривая еще больше.

Эта игра на скорость реакции быстро надоела Мартину.

– Продолжаем приходить в себя!.. скомандовал он, устремляясь на выход, – Я навещу тебя несколько позже…

Оставшись в полном одиночестве, Себастьян, от нечего делать, попытался высвободиться из пленительных оков, в результате чего, получил новую беду в виде томительного жжения в левом боку, которое теперь стремительно усиливалось при каждом телодвижении. Себастьян просто рвал и метал, но быстро сдался и горько зарыдал от безысходности.

Именно в таком позорном состояние его и застал Мартин, который скептично покачал лихо крученой головой, звонко прицокивая языком.

– И чегось мы так убиваемся? – ехидно спросил он, утирая горючие слезы с лица Себастьяна, а получив в ответ обиженное хныканье, продолжил более мягко, – Надобно перетерпеть, успокоиться, а лучше всего поспать… Optimum medicamentum quies est (лат. Покой – наилучшее лекарство)…

С этим бесовским громогласием «синеглазый черт» снова промокнул «вредной» губкой вконец пересушенные губы и удалился.

Некоторое время Себастьян лежал в полной тишине, а потом начало твориться чудное. В отдаление послышался стук, затем хлопот двери, потом шаги, а после голоса двух людей, ведущих неспешную беседу. Один голос был уже хорошо знаком – в лукавой интонации отчетливо слышались нотки надменного ехидства, другой же голос, звучал смущенно и как-то виновато.

Влекомый теперь жаждой любопытства, Себастьян принялся подслушивать разговор, сплошь и рядом состоявший из каких-то несуразных команд, болезненного оханья и аханья с последующими словами благодарности.

– «Он что и вправду доктор?!», – удивленно подумал Себастьян.

Подтверждением этой внезапной догадки служила прежняя оживленность, доносящаяся за стенкой. Прослушав несколько «врачебных приемов», во время которых «синеглазый черт» показал себя самым что ни на есть настоящим доктором, причем, довольно серьезным и весьма тактичным, Себастьян сконфуженно принялся думать над теперешним положением вещей.

Самым неприятным являлся факт того, что Себастьян не знал, как следует обращаться к Мартину, потому что должное «господин доктор» этому чуду язык просто не поворачивался произносить, а обращаться по имени к представителям столь важной профессии категорически не допускалось. Решая столь сложную задачу, Себастьян вдруг поймал себя на мысли о том, что все это время вел себя с Мартином совершенно неподобающим образом.

Оробев при внезапном появлении «доктора», Себастьян замер с видом безмолвной статуи, вызвав тем самым сильную озабоченность у последнего.

– Febris (лат. Лихорадка)?! – озадаченно прогромогласил Мартин, прикладывая хладную ладонь к резко взмокшему лбу Себастьяна.

– «Ну и как с ним разговаривать при всем при этом?» – подумал Себастьян.

– Температурка у тебя поднимается, дружочек, – молвил Мартин.

Сурово прогромогласив: «Esse fortis (лат. будь сильным)!», он замельтешил взад-вперед.

– Delirium… Delirium (лат. Горячка… Горячка)… – доносилось до Себастьяна.

Очень скоро Себастьяну захотелось послать Мартина куда подальше вместе с его «делириумом», однако вспомнив, что перед ним находится никто другой, как представитель всеми уважаемой врачебной интеллигенции, он попридержал язык и принялся ждать, на всякий случай, накинув на себя вид самого смущенного прилежания.

Помельтешив некоторое время, «строгая врачебная интеллигенция», хватаясь за растрепанную голову, ускакала за дверь, а вскоре вернулась и взгромоздила на лоб Себастьяну холодное полотенце, обильно смоченное водой, даже чересчур обильно.

Резко вспомнив о жажде, Себастьян принялся жадно слизывать стекающие по щекам ручейки, но тут же брезгливо скривился, поняв, что это совсем не вода, а слаборазведенный уксус.

– Это быстренько твой жар поуймет!.. – самодовольно произнес Мартин.

Однако Себастьяну делалось только хуже. Волна жара стремительно сменялась обжигающим холодом, голова противно кружилась, а кости ломило с безудержной силой.

Порой Себастьяну казалось, что он вот-вот сгорит дотла, но прежде умрет от нестерпимой жажды, или от осточертевшего сюсюканья, суетящийся вокруг «строгой врачебной интеллигенции», к тому же он порядком затек и был готов отдать все на свете, чтобы, наконец-то, лечь на бочок, сжаться в клубочек и забыться долгожданным сном, но Мартин был сух и бессердечен к слезным мольбам, не желая даровать свободу движения. Единственное что он делал, так это заменял полотенце более холодным, да периодически смачивал вконец пересушенные губы, вызывая тем самым лютую ненависть у замученного Себастьяна, который уже едва сдерживал себя в рамках дозволительного приличия. Вдруг боль в левом боку троекратно усилилась, вырываясь на свободу плаксивыми стонами. С весьма озабоченным видом Мартин принялся прощупывать Себастьяну напряженный живот. Как ни странно, от прикосновения этих хладных пальцев боль поутихла.

– Не надобно так переживать, – заслышалась ласковая интонация, – это скоро закончится… Потерпи немножечко… Те quaeso rogo (лат. Прошу тебя, пожалуйста)… Mihi crede (лат. Верь мне)…

Обещанное «скоро» никак не наступало, измотав и разозлив Себастьяна, до такой степени, что ему захотелось прикончить этого, так называемого, лечащего врача за откровенное вранье и беспощадную жестокость.

К тому времени Мартину, как видно, тоже поднадоело утешать, созерцая непосильные страдания, преисполненные жалобной мольбой вперемешку с откровенной бранью. Внезапно забыв о своей врачебной невозмутимости, он принялся выражаться в самой доступной словесной форме, периодически переключаясь с одного языка на другой, откровенно проклиная тот вечер, когда взялся лечить на свою голову это «истерическое малолетнее создание».

– Да чегось тебе все неймется-то?! – истошно верезжал Мартин, испепеляя пронзительным темно-синим искрящимся взором, – Живой же?! Ну так возрадуйся и хватить мне тут трагедию разыгрывать!.. Постарайся заснуть, в конце-то концов!.. Бестолочь истерическая!..

Сказав это, он поспешно удалился, нарочито громко хлопнув за собой дверью. Поняв, что все-таки перегнул палку, Себастьян постарался послушно выполнить данное указание, но стоило ему прикрыть глаза, как из неоткуда послышалась дурманящая музыка.

– «Я сошел с ума», – подумал Себастьян и нервно захихикал.

Тут же наступило молниеносное облегчение, а вместе с ним и безмятежный покой. Совсем скоро Себастьян провалился в глубокий сон, а проснувшись, почувствовал себя значительно лучше.

За окном светало, стояла тишина, оковы были сняты, а самое главное, Мартина нигде не было. Облегченно выдохнув, Себастьян попытался встать, и тут его ждала череда неприятных сюрпризов. Он оказался совершенно раздет, тонюсенькое подобие подушки обрыгана, а единственная простыня, скрывающая наготу, была сплошь и рядом покрыта выделениями, источавшими сильный запах мочи и испражнений.

Заливаясь стыдливым румянцем, Себастьян кое-как обернулся той самой простынею и на туго перебинтованных, предательски подкашивающихся ногах отправился изучать свое новое пристанище.

Комнатка оказалась крайне убогой, весьма невзрачной и довольно скромно обставленной. Вся мебель ее состояла из длинного узкого шкафчика со стеклянными дверками, за которыми угадывались баночки, скляночки и всевозможные пузырьки, очевидно с лекарствами. Возле шкафчика стоял металлический столик на колесиках, на котором красовалась большая металлическая посудина, арсенал «смертных орудий» в виде уже знакомых престранных ножниц, лопаточек, пинцетов, а также литых ножей, сразу же напомнивших про недавний кошмар.

Испуганно дрогнув, Себастьян поспешно закрыл «страшную посудину» и, от греха подальше, отпрянул в сторону, где натолкнулся на обшарпанную тумбочку, содержимое которой решил не изучать, боясь даже представить, что там может находиться. Раскрытая тетрадь на столешнице, привлекала внимание, однако витиеватые каракули крупного размашистого почерка оказались совершенно нечитаемы, большая резиновая груша не заинтересовала, а вот толстенная книга в твердом переплете очень даже привлекла внимание.

Без колебания Себастьян взял в руки ту самую книгу и забегал глазами по пестрым строчкам чуть пожелтевших страниц. Книга оказалась какой-то дьявольской тематики, где сплошь и рядом проскальзывал бесовской язык, дополненный страшными картинками расчлененных людей и их органов, от вида которых так и бросало в дрожь.

– Это что?! – раздался сбивчиво-заикающийся крик лукавого голоска, подкрепленного звонким цоканьем приближающихся шагов, – Это кто?.. Кто разрешил?.. Я спрашиваю!.. Кто разрешил тебе вставать?!

– «Вспомни… вот и оно!», – подумал Себастьян и застыл с раскрытой книгой в дрожащих руках.

Сразу вспомнилась и резкая боль в левом боку, и неожиданный казус, который предстояло как-то объяснять, а у самого уха почувствовалось неимоверно-горячее дыхание.

Громко сглотнув, Себастьян боязливо покосился на стоявший прямо за спиной визгливый источник опасности. Тем временем «источник опасности» властно выхватил книгу и отбросил ее обратно на тумбочку.

– Немедля возвращаемся на место!.. – приказал Мартин, препровождая Себастьяна прямиком в постель, – Тут на третьи сутки, не поднимешь!.. Визжат точно резанные, а этот не успел очухаться, и на тебе!.. Поскакал во всю прыть!.. Тяга к знаниям у него, видите ли, проснулась!.. Aede tua magnus, aliena sis velut agnus (лат. В своем доме будь хозяином, а в чужом – ягненком)!.. Без самовольничества мне!.. Не у тетки родной!.. Швы разъедутся – мало не покажется!.. Снаружи-то ладно, как-нибудь подлатаю, а если лигатуры внутри поедут, то что?.. Что мне тогда прикажешь с тобою делать, ась?.. Сызнова присыплять и полосовать?! Только вчерася навзрыд рыдал: «Тошно мне!.. Тошно!.. Помираю!..», все нервы повымотал, а сегодня еще лучше придумал!.. На все руки от скуки!.. Vita docet ninil (лат. Ничему жизнь не учит)!..

Вконец пристыженный Себастьян послушно лег, морщась от очередного приступа тупой боли, но при этом радуясь, что хотя бы его позорный казус остался до сих пор незамеченным.

Тем временем Мартин принялся всматриваться в его больной бок, видимо силился понять не разъехались ли те самые швы на пару с загадочными лигатурами, за которые он так сильно переживал.

– Нет, – вдруг подал голос он, что-то старательно прощупывая и нащупывая, расхаживаться-то, безусловно, надобно, но осторожненько, мягонько… Venit morbus eques, suevit abire pedes (лат. Болезнь наступает верхом на коне, а отступает пешком), угусь?..

Себастьян тактично молчал, так как был сильно занять, а именно старательно изображал из себя живой труп, боясь пошевелиться и лишний раз вдохнуть.

– Ложись, как удобненько, – вскоре произнес Мартин неожиданно-мягким тоном, но стоило Себастьяну облегченно выдохнуть, как тотчас же зазвучали нотки ехидства, – Что это ты сегодня какой-то тихенькой… А чегося это мы не истерим? Чегося воды не просим?

Не зная, что на это ответить, Себастьян лишь смущенно пожал плечами и виновато опустил глаза.

– Никак полегчало тебе, бестолочь истерическая? – продолжилось ехидство.

Себастьян виновато кивнул, Мартин же со словами: «О, santi innocentia (лат. О, святая невинность)!» бесцеремонно оголил ему ноги по самое некуда и принялся ловко разматывать тугие бинты, тем самым вгоняя в неловкую озадаченность, но резко замер, впериваясь ярко-синими глазами.

– Погоди-ка, дружочек, – раздался озабоченный тон, – и все же, где ты потерял свое былое красноречие?

Себастьян лишь смущенно пожал плечами, однако на вопрос может ли он вообще говорить, внятно пискнул кроткое «Да», тем самым вводя Мартина в отрешенную задумчивость.

Накрутив пару прядей, Мартин по-кошачьи сощурил синие глаза и лукаво заулыбался, а затем поинтересовался, доводилось ли Себастьяну когда-либо прежде пребывать в больницах. Получив вместо внятного ответа лишь размытую тишину наряду со все тем же смущенным пожиманием плеч, он ехидно захихикал, а после произнес громогласно-бесовское: «Primum est baptismus» (лат. «Первое крещение»)! с участливо-восторженным «Gratulor tibi» (лат. «Поздравляю тебя»)! совершенно по-дружески хлопнул Себастьяна по плечу и накинул простыню обратно.

С нескрываемой радостью Себастьян прикрылся ею по самую шею, не забыв пару раз ойкнуть от внезапной боли, и испуганно вытаращился на «строгую врачебную интеллигенцию». Глядя на все это, Мартин по новой усмехнулся и выразительно закатил пронзительно-синие глаза.

– Слушай-ка сюда, бестолочь моя ты истерическая… – заслышалась мягкая интонация, – Для начала перестаем смущаться и нервничать, договорились?

Получив вместо внятного ответа очередной кивок виноватого смущения, Мартин тяжело вздохнул и посмотрел на Себастьяна как на безнадежного.

– Все самое страшное уже позади, – продолжил он, – сейчас приведем тебя в должный порядочек, постельку поменяем, а дальше… Дальше строго следуем моим врачебным указаниям, соблюдаем постельный режим и встаем только в случае сильной надобности, не делая при том никаких резких движений…

Он загадочно кивнул в сторону узенькой дверки, где, скорее всего, находился туалет, затем вновь устремил на Себастьяна пристально-синий взгляд, получив очередной кивок понимания.

– Воспринимай все это как должный отдых, – принялся наставлять Мартин, – ежели спинка затечет, то ложимся на правый бочок… На левый стараемся не ложиться… Руки высоко не подымаем, впрочем, ты и не сможешь… По первости будут досаждать тупые боли крайне неприятного характера…

Вполне терпимые, но, если что, могу уколоть – проси не стесняйся, мне не жалко!.. А вот острые боли наряду с нестерпимыми резями категорически не допустимы. В таком случае не мешкаем, а кричим во весь голос: «Караул, умираю! Мартин миленький, выручай родненький!..». Немедля прибегу и помогу, усек?

Себастьян, несказанно обрадованный тем, что наконец-то узнал, как именно следует обращаться к этому, так называемому, лечащему врачу, закивал более оживленно. Лукаво улыбнувшись, Мартин хотел было еще что-то сказать, но тут послышался громкий стук в дверь.

– Это еще кого принесла нелегкая? – произнес он озадаченным тоном и небрежно махнул рукой, – Подождут покамест, я сейчас крайне занят…

Далее вниманию Себастьяна было представлено странное песнопение.

– В ночи ветер завыл, лил дождь си-и-ильный, – вполголоса напевал Мартин, – в дверь постуча-а-али, а я не открыл.

Тут он резко оборвался и участливо подмигнул, самодовольно усмехнулся и артистично пожал плечами, вызвав улыбку у Себастьяна.

Меж тем громкий стук в разы усилился, а вскоре подкрепился настойчивыми требованиями открыть, причем не в самой почтительной манере. Навострив уши, Мартин принялся узнавать о себе много нового, затем прижав указательным палец к губам, заговорчески глянул на Себастьяна, скользнул к окошку и робко выглянул за шторку.

– Этому-то чего опять надобно?! – испуганно произнес он и обратился к Себастьяну каким-то извиняющимся тоном, – Придется выходить, а то покоя не даст, так и будет тарабанить. Эх!..

Тяжко вздохнув, Мартин одарил Себастьяна кратким кивком услужливой почтительности и поспешил из комнаты.

– А там на улице был мой аре-е-ендодатель, – заслышалось внезапное продолжение сказки, – продрогший, промо-о-окший!.. Его не пустил.

На этом сказка закончилась, но вскоре вниманию Себастьяна был представлен аудиоспектакль, в котором привычный ранее распорядок голосов кардинально поменялся: лукавый голосок звучал с заметным заиканием, явно конфузясь перед сердитым баритоном. Как вскоре выяснилось, речь шла о нарушении должной тишины в ночное время.

– До каких пор я должен терпеть эти постоянные жалобы?! – ревел сердитый баритон, – Вся округа не спала этой ночью!

Далее последовала череда довольно оскорбительных эпитетов и весьма фантастических метафор, определяющих истинную суть «строгой врачебной интеллигенции», а следом пошла весьма длинная и весьма запутанная оправдательная речь уже со стороны самого Мартина, обильно напичканная почтенными обращениями, извинительными фразами и клятвенными обещаниями в том, что «подобное недоразуменьице» было в последний раз, и впредь такого больше никогда не повториться. Однако этот сюрреалистический словесный винегрет не очень убедил сердитый баритон, который, в свою очередь, спустился на оглушающий крик, в самой доходчивой форме обещая в скором времени прикрыть эту «чертову конторку» вместе с ее сомнительной деятельностью. В ответ на это послышалось категорично-визгливое «Non, non, non (лат. Нет, нет, нет)!», и целый фонтан очередных клятвенных заверений на двух языках одновременно.

Тут Себастьян внезапно догадался, что именно он и никто другой является истинным виновником данного скандала, потому что именно его отчаянные криками переполошил всю округу. Нет, никакого чувства раскаяния Себастьян не испытывал, ведь любой другой на его месте повел бы себя точно так и никак иначе, а вот чувство страха Себастьян испытывал по полной программе, и все ждал, с ужасом ждал окончания данной беседы, за которой обязательно последует другая беседа, которая, скорее всего, закончится для него довольно печальным финалом.

Меж тем Мартин уже выпроваживал незваного гостя, сердечно прощаясь с ним как с родным сотоварищем. Заслышав это, Себастьян уже с замиранием сердца принялся ждать взбучки, которую, возможно и действительно заслужил, однако эгоизм настойчиво вторил за невиновность, отвергая обвинения совести и рисуя все новые и новые оправдания, делая виноватой именно «строгую врачебную интеллигенцию».

Пока Себастьян, слушая настойчивый эгоизм, взвешивал вину обоих сторон, с громогласной фразой: «Hugiena arnica valetudi nis (лат. Гигиена – подруга здоровья)!» в дверях появился Мартин. Перед собой он нес большой дымящийся таз, а на идеально ровном плече красовалось большое белоснежное полотенце.

Разом забыв о скорой взбучке, Себастьян нервно дрогнул, невольно ойкнул от приступа внезапной боли, и подозрительно покосившись на дымящийся таз, мертвой хваткой вцепился в простыню.

– Вот чегося приперся нервы трепать, спрашивается? – принялся ворчать Мартин, ставя таз на пол, – Раз жена не дает, то нече, нече на других злобы срывать!.. А раз завидуешь, то, будь добренький, завидуй молча!.. Ну разве не так?

Огромные ярко-синие глаза выразительно устремились на Себастьяна, а секундой позже Мартин отнял у Себастьяна его единственную одежду и принялся созерцать «ароматную картину».

– Опять уделался на славу! – раздался укоризненный тон, – Вторая простыня за сутки, не считая целой горы пеленок, которые я замучился то и дело из-под тебя менять!..

– Я нечаянно! – испуганно пискнул Себастьян и густо покраснел.

Это нелепое оправдание вызвало бурный хохот со стороны «строгой врачебной интеллигенции». Насмеявшись вдоволь, Мартин с серьезным видом достал из таза большую губку, отжал ее и велел Себастьяну лежать «смирненько».

– Это все от наркоза, – заговорил он, старательно обтирая лицо и руки Себастьяну, – мы же не опорожнили тебя должным образом, вот и получился результат со всеми вытекающими последствиями.

Себастьян и без того был готов сейчас сквозь землю провалиться, а Мартин продолжал сгущать краски.

– Тряпочки он испугался, видите ли! – ворчал тот, тыча губкой в лицо Себастьяна, – Надо было не истерить, а в туалет попроситься… Предоставил бы я тебе уточку!.. Чегось постеснялся-то?.. Эх, ты!.. Где не надо мы кричим, где надо молчим!.. Так еще и кашеварить на неделю вперед горазды!

Эти пристыжения сильно задели самолюбие Себастьяна и теперь он из последних сил он держался, чтобы не заткнуть себе уши.

– Хотя можно было тебе сифонную поставить, – меж тем рассуждал Мартин, – времени бы вполне хватило, но… Factum est factum (лат. Что сделано, то сделано).

Что такое «сифонная» Себастьян понятия не имел, но вдаваться в подробности не стал.

– На пару-тройку дней твой кишечник полностью опорожнен, – продолжал глаголить Мартин, – а когда на двор приспичит, то живот шибко не напрягай, ко мне обращайся – помогу тебе с этим делом…

– Касторкой? – боязливо пискнул Себастьян, сразу вспомнив о противном слабительном масле.

– Водичкой!.. – заявил Мартин и, мотнув взъерошенной головой в сторону большой резиновой груши, одарил Себастьяна многообещающим взглядом с лукавой усмешкой.

– «Этого еще не хватало!» – подумал про себя Себастьян и твердо решил, что лучше умрет от страшного «заворота кишок», которым обычно пугала мама, заставляя пить касторку, чем подвергнется столь греховному унижению.

Тем временем Мартин с видом заботливой мамаши продолжил свое несуразное обтирание.

– Пропотел, бедненький… – ласково приговаривал он, – Ну, ничего, ничегось, сейчас скверну с тебя смоем, чистенький будешь, свеженький, а там и на поправочку пойдешь… Миленький Мартин тебя моментиком вылечит…

Закончив обтирать и сюсюкаться, «строгая врачебная интеллигенция», вооружившись престранными ножницами с намотанной ватой, принялась старательно промакивать, присмиревший было левый бок какой-то невыносимо щиплющей жидкостью, едва ли не заставив взвыть от троекратной боли.

– Когда будешь сам мыться, – сказал Мартин строгим тоном, – то аккуратнее со швами, промакивай их до суха и не вздумай расчесывать, усек?

Не став дожидаться ответа в виде уже привычного кивка, он накинул на Себастьяна огромное полотенце, затем с предельной осторожностью поднял на ноги и принялся проворно менять постель.

Следы отхожей жизнедеятельности уже не так сильно смутили Себастьяна, а вот пятна на тонюсеньком подобии подушки заставили невольно передернуться от воспоминания о «страшном».

– Стошнило тебя от хлороформа, – принялся глаголить Мартин, меняя наволочку, – вполне себе нормальная реакция на резкое наркотическое опьянение.

Прогоняя прочь от себя стремительно возникшее ощущение привкуса железа во рту, головокружение от «смертоносной марли», а также образ «чудовищных орудий пыток», Себастьян вдруг увидел те самые жуткие кожаные ремешки, кровожадно свисающие с краев кровати. Вне себя от ужаса он, испуганно взвизгнув, резко отпрянул в сторону и, схватившись за левый бок, протяжно застонал от очередного приступа сильной боли.

– Не делаем резких движений! – тотчас же прикрикнул на него Мартин, – Радость внезапной встречи с приятелями, с которыми ты давеча завязал крепкую дружбу вовсе не повод нарушать моих врачебных указаний!.. Посерьезнее относимся, te rogo (лат. прошу тебя)…

Он тотчас же скрыл страшные оковы за длинными краями свежей белоснежной простыни, после чего облачил Себастьяна в длинную ночную сорочку, тонкая защита которой была воспринята с детским ликованием, вызвав очередную лукавую усмешку со стороны «строгой врачебной интеллигенции».

– Теперича отдыхаем, – произнес Мартин, – набираемся сил и потихонечку пытаемся есть, а начнем мы с того самого стакана воды, который ты так настойчиво требовал накануне, не зная, как меня уже назвать и куда еще послать! Чтоб впредь голоса на меня повышал!.. Относимся с должным уважением!

Наградив напоследок суровым темно-синим взглядом, «строгая врачебная интеллигенция» умчалась прочь из комнаты, оставив после себя довольно смятенные чувства, а вскоре вернулась с обещанным стаканом воды и железной миской, из которой торчала столовая ложка.

Наконец-то напившись, Себастьян начал «потихонечку есть», однако под пристальным контролем пронзительно-синих глаз пресно-водянистая крахмальная мешанина, то и дело застревала комком в горле, никак не желая проглатываться.

После того, как Себастьян с грехом пополам все-таки полностью заглотил «полезный супчик», Мартин еще долгое время не выходил из комнаты, очевидно, боясь незамедлительного отравления, однако внезапный стук в дверь, заставил его учтиво откланяться с обещанием зайти попозже.

Оставшись один, Себастьян облегченно выдохнул и, вольготно развалившись на свежей постели, приступил к выполнению «врачебных указаний». Внезапно его посетила мысль о наступлении долгожданного отпуска, о котором он даже и мечтать не смел в самый разгар рабочего периода.

Ликуя от радости, Себастьян возблагодарил Всемилостивого Господа, и принялся было наслаждаться ниспосланной благодатью, однако провалявшись полдня в постели, вдруг понял, что просто так лежать без дела очень даже тяжело, да к тому же довольно скучно. Заняться было совершенно нечем, и книгу со стола лечащий врач куда-то умыкнул. Расстроенный этим фактом, Себастьян принялся придумывать себе хоть какое-то занятие, жадно прислушиваясь к происходящему за пределами комнаты, но оттуда доносились звуки «врачебного приема» малозанимательного содержания.

Немного помучившись бездельем, Себастьян решил разнообразить свою скуку рискованным предприятием и осторожно выглянул за дверь.

Вскоре он убедился, что пребывает в самом обычном доме, причем, данная планировка поражала своим несусветным убожеством, состоящим всего из двух противоположных друг другу комнат, да жалкого подобия кухни, где за шторкой находилась видавшая все виды старенькая ванна. Комната Себастьяна была смежной с туалетом, во второй комнате, с прибитой к двери табличкой «Кабинет», теперь уже шумно и визгливо принимал пациентов Мартин.

Вынырнув из кухни-ванной, Себастьян крадучись поспешил восвояси, но прямо по коридору он завидел черный взъерошенный силуэт. Поняв, что разведка все-таки не прошла незамеченной, он испуганно сглотнул и начал медленно приближаться к источнику теперь уже крайне повышенной опасности, однако оказавшись в двух шагах, так и замер, пораженный неимоверной высотой той статной фигуры.

Задирая голову высоко вверх и привставая на цыпочки, Себастьян, удивленно присвистнул, озадаченно потирая себе лоб, но тотчас же спохватился и прекратил тянуться к запредельным высотам. Стоило ему резко пасть с цыпочек обратно на пол, как сильная боль обжигающей волной заявила о себе.

Громко ойкнув, Себастьян схватился за левый бок и протяжно застонал, едва сдерживая слезы.

– Что такое? – поинтересовался Мартин и озабоченно склонился над Себастьяном.

Разом забыв о боли, а заодно и потеряв дар речи, Себастьян поспешил все объяснить единственным доходчивым образом невербального общения.

Скептически покачав растрепанной головой, Мартин перешел на язык жестов, строго указывая пальцем на дверь, а потом показал команду, которая явно значила «соблюдаем постельный режим».

Нервно закивав, Себастьян проскользнул мимо, вторично поражаясь двухметровой высоте, и принялся с двойным усердием выполнять вверенную команду, подкрепив ее на всякий случай еще и командой «Умри!».

Вскоре освободившись от обильного потока пациентов, «лечащий врач» заглянул к Себастьяну.

– Если чегось приключилось, – молвил Мартин, пребольно прощупывая левый бок, – то просто кликни… Даже с улицы я тебя услышу… Впрочем, отлучаюсь я крайне редко и не на этой недели точно, и вообще нечего шлындать по холодному полу, застудишься еще ненароком! Итак, вон, воспаленьице идет полным ходом! Только оттемпературил! Дай тебя на ноги поставить, а застужаться уже дома сколь угодно при родной маменьке будешь!.. Слышишь? При родной маменьке дома застужаться, а при миленьком Мартине не сметь!..

Далее он поспешно объяснил, что, мол, не надобно шлындать по коридору, в часы приема пациентиков, нарушая тем самым больничный устав Частной лавочки.

Пообещав пренепременно предоставить для ознакомления тот самый устав, Мартин, как видно, в наказание, заставил бесконечное время гонять во рту противное подсолнечное масло, затем целую вечность полоскать рот и горло, потом последовал отравительный ужин в виде все того же «полезного супчика». Финальным аккордом этим чудовищным пыткам послужило мытье перед сном. На этот раз в ванной, но без воды, все той же губкой из тазика, но с дополнением в виде чистки зубов и, судя по всему, именно зубной щеткой самого Мартина.

Вконец замученный столь обширным наказание, Себастьян очутился в спасительной кровати, где безропотно принял упорное прощупывание, героически стерпел обжигающее промазывание по линии жжения, после чего, видимо, уже в награду, был, наконец-то, предоставлен самому себе.

Наблюдая за тем, как вечерний сумрак медленно проникает в комнату, Себастьян с унылым видом размышлял над тем, что совершенно не таким ему грезился долгожданный «отпуск», а еще, что соблюдать «врачебные рекомендации» на самом деле непосильная задача. К тому же, если каждый его шаг будет контролироваться этим длиннющим нечто, то он в скором времени сойдет с ума.

Пока Себастьян старательно накручивал себя, из вне послышались звуки очередного «врачебного приема» и, судя по сгущающемуся сумраку, то это была уже ночная смена, а если учитывать громкую возню, подкрепленную истошными женскими криками, то был, скорее всего, какой-то экстренный случай, причем крайне тяжелого характера.

Вдруг в комнату влетел всклокоченный Мартин. Достав из застекленного шкафчика какой-то пузырек, он отдал Себастьяну кроткую команду «Спать!» и убежал оказывать помощь умирающей.

Слушая оглушительные отзвуки, ужасающего характера, Себастьян впервые в жизни ощутил, что такое мигрень, а также что собой представляет нервное потрясение.

Просмаковав до утра эти новые ощущения, он пришел к выводу что неминуемое сумасшествие наступит намного раньше предполагаемого срока. Меж тем раздались стремительно удаляющиеся шаги женских каблучков, а вскоре наступила гробовая тишина.

Облегченно выдохнув, Себастьян попытался заснуть, как вскоре заслышалась витиеватая музыка мистического характера.

– Лучше здесь, чем дома… Лучше здесь, чем дома… – зашептал он, затыкая уши.

Битый час слушая «заутренний концерт», Себастьян принялся усердно вспоминать самые тяжелые работы в полях и самые неприятные на огороде. Таким вот странным образом ему все же удалось заснуть.

Утром же Себастьян узнал, что помимо «постельного режима» и больничного устава «Частной лавочки» в его прямые обязанности входит еще и соблюдение «наистрожайшего больничного режима».

Режим тот включал в себя два обязательных врачебных осмотра, именуемыми «утренний и вечерний обход», трехразовое питание, прием лекарств, рассасывание перед ужином подсолнечного масла, а также мытье на ночь.

Все это проходило строго по часам. По всей видимости, Мартин являлся весьма пунктуальной личностью, а также ценил дисциплину и порядок. Одним словом, несмотря на полное отсутствие какой-либо занятости, расслабляться Себастьяну было некогда.

Помимо всего вышеперечисленного, Себастьяну приходилось учиться выполнять команды, на озвучивание которых Мартин не жалел визгливого горла. Ключевым моментом в основе данных команд было «Готовимся!».

Оглушённый визгливым криком, Себастьян мгновенно научился готовиться сразу ко всему: ко врачебному осмотру, к приему пищи, к приему лекарств и прочему, на что хватало бурной фантазии у его полоумного лечащего врача.

Мартин навещал Себастьяна по сто раз на дню. Он делал это внезапно, с истошными криками «Просыпаемся!». Подобного рода «дрессура» всякий раз приводила Себастьяна в предынфарктное состояние с элементами легкого шока, но, к счастью, чаще всего Мартин заскакивал просто молча, выставив руку в предупредительном жесте и с крайне озабоченным видом пролетал мимо, устремляясь прямиком к заветной комнатке за узенькой дверцей.

Утренний осмотр начинался с прелюдии унизительного типа, а именно, с наполнения баночки.

Оглушенный командой «Идем наполнять!», Себастьян долго соображал, куда следует идти и чем вообще наполнять, приведя тем самым Мартина в полное смятение откровенной озадаченности. Объяснения с десятого Себастьян все-таки понял, что от него требуется и с крайне задумчивым видом побрел в туалет.

После передачи наполненной баночки, следовала команда «Готовимся к осмотру!».

Пока что Себастьян восстанавливал потерю слуха, Мартин занимался тщательным изучением теплого желтого содержимого, пристально рассматривая со всех сторон, старательно нюхая и смакуя на язык.

После изучения «крайне важного материала», начинался уже сам врачебный осмотр, во время которого Себастьян, раздетый по пояс, с градусником во рту, стойко терпел безжалостную пытку в виде тщательного ощупывания, прощупывания, простукивания и смазывания линии жжения все тем же невыносимо щиплющим.

Далее ему предоставлялся щедрый отдых, во время которого Мартин пристально вперивал свой нечеловеческий взор в тонкую шкалу градусника, да так и замирал минут на пятнадцать-двадцать. Толи он изображал крайнюю степень повышенной сосредоточенности, то ли действительно не мог разглядеть, а скорее всего, просто засыпал на это время с открытыми глазами.

Однажды Себастьян решил вспугнуть «строгую врачебную интеллигенцию» и громко гаркнул. Реакция превзошла все мыслимые и немыслимые ожидания. Отпаиваясь сердечными каплями Мартин, попросил впредь больше такого не делать, если он, конечно, хочет лечиться при наличие все-таки живого врача.

После изучения шкалы градусника, шел подсчет пульса. Тогда уже засыпал Себастьян, убаюканный монотонным счетом, подкрепляемым выстукиванием сбивчивого такта мыском звонкой туфли.

Несколько раз подряд прогнав по кругу убаюкивающий подсчет и звонкий такт, Мартин впадал в озадаченный ступор, а после будил циклом каверзных вопросов, напрямую касаемых самочувствия. Тут Себастьян терял всякую способность членораздельно изъясняться и лишь виновато пожимал плечами.

После всего этого кошмара наступало умывание и завтрак. Особыми кулинарными изысками Мартин не баловал. Меню состояло всего из трех блюд. По утрам была овсяная каша, сваренной на воде; в обед Себастьян получал какую-то жидкую бурды из сильно переваренного картофеля; на ужин подавалась все та же «картофельная бурда», но с добавлением овсяной каши.

Судя по всему, Мартин или экономил на Себастьяне, или экономил вообще, а может быть, просто обладал довольно скудной кулинарной фантазией.

Правда, один раз, видимо в честь какого-то праздника, появилась жареная картошка и даже на масле. Себастьян с жадностью накинулся на нее, невольно подумав, что на сале было бы в разы вкуснее, но о сале он теперь мог только мечтать, впрочем, как и о мясе, хлебе и прочей нормальной пище.

После еды, следовал, обязательный прием «должных лекарств», в виде горьких порошков, противной микстуры, а также ромашкового отвара. Последний играл в этом доме огромную роль, потому как одновременно являлся и целительным отваром, и заменителем чая, а также средством личной гигиены.

Мыла, как оказалось, здесь и в помине не было, наряду с зубным порошком, заменой которому служил уголь, а зола являлась единственным средством для мытья волос.

Каждый вечер Мартин впихивал в Себастьяна столовую ложку душистого подсолнечного масла и заставлял рассасывать это «чудо-средство от воспалительного процессика» нескончаемое количество времени, потом следовало тщательное полоскание рта, ужин и мытье перед сном.

Последнее так и продолжало оставаться крайне унизительным, потому что Мартин не доверял Себастьяну самостоятельно обтираться губкой, судя по всему, боялся, что «бестолочь истерическая» не так помоет его драгоценные швы.

Эпизод 4. Миленький Мартин

Дни томительного выздоровления слились в единый кошмарный сон бредового характера. Несмотря на чрезмерную болтливость, откровенничать о себе Мартин явно не желал, строго соблюдая врачебный регламент, однако в скором времени Себастьян сделал собственные умозаключения о личной жизни этого престранного типа.

Пациентов у Мартина было более чем предостаточно, а вот друзей, судя по всему, совсем не было, как и семьи. Правда временами к нему заглядывала некая дама по имени Жанет весьма импозантного вида и своеобразной манеры поведения. Она обычно появлялась ближе к вечеру или рано утром, оглушено барабаня в дверь, а когда Мартин впускал ее, то бесцеремонно врывалась в комнату, отчаянно требуя какое-то очень нужное ей лекарство, притом не обращая никакого внимания на присутствие Себастьяна. В итоге, все заканчивалось одинаковым образом: Мартин, немного помучив Жанет томительным ожиданием, выдавал маленький пузырек, и та спешила удалиться, но чаще всего, по настоятельным просьбам Мартина задерживалась, но уже в стенах «кабинета». В этом случае Себастьяну приходилось засыпать под звуки стремительной возни, сопровождаемой слезными мольбами о пощаде, которые резко перерастали в душераздирающие крики под аккомпанемент невыносимого скрипа кровати. Впервые заслышав весь этот ужас, Себастьян не на шутку перепугался, решив, что Мартин убивает Жанет, но вскоре понял, что тот всего-навсего удовлетворяет свой мужской потенциал.

В общем, жизнь этого довольно странного типа была скучна и однообразна. Ничего в этом доме кроме приема больных, да громогласного появления Жанет, больше ничего не происходило, правда порой в предрассветный час звучала мистическая музыка, сводящая с ума витиеватыми трелями.

В свободное время Себастьян предавался одному-единственному доступному для себя занятию, а именно прослушиванием аудиоспектаклей, доносящихся за пределами комнаты. Эти разговоры невольно убаюкивали, а вот истошные крики Жанет и предутренние концерты, наоборот, откровенно пугали и приводили к полнейшей бессоннице.

Спустя несколько дней, к и без того престранному поведению Мартина добавились новшества, а именно он стал теперь уже в язвительной манере ехидничать над Себастьяном, приводя того в полное замешательство.

Однажды утром щепетильно обрабатывая свои драгоценные швы, Мартин вдруг устремил на Себастьяна свой нечеловеческий ярко-синий взор и смотрел так пристально, что кровь начала потихоньку стынуть в жилах.

– Себастьян, – вдруг с нескрываемым восхищением произнес он, – у тебя удивительный внутренний мир!.. Я, право, в полнейшем восхищении!.. Просто в неописуемом восхищении!..

Этот неожиданный комплимент смутил Себастьяна, не зная, что ответить на столь лестные слова, он опустил голову и смущенно заулыбался.

– Оказывается, органы в период подросткового роста выглядят весьма любопытнейшим образом! – выпалил Мартин, расплываясь в ехидной усмешке, – Стоило мне сделать разрез и заглянуть вовнутрь, то моему восторгу не было предела!.. Erat miris (лат. Это было потрясающе)!..

Тут он заливисто расхохотался, запрокинув вверх растрепанную голову. С этой минуты Себастьян возненавидел выражение «внутренний мир».

Как потом оказалось, Мартин был не только великим мастером специфического юмора, но и большим шутником. Однажды во внезапном душевном порыве он решил немного разнообразить унылый досуг своего «маленького пациентика», правда, на свой лад.

– Накась, – с самым дружелюбным видом произнес Мартин и премило заулыбался, похлопывая длинными изогнутыми ресницами, протянул тонюсенькую ветхую книжку, – почитай про лошадок, а то все глаза проглядел, да уши перегрел, подсматривая и подслушивая.

Этот прямой укор вызвал у Себастьяна очередную бурю душевных эмоций, но он, как всегда, тактично промолчал, а еще его сильно удивило то странное выражение бледного лица с хитрым кошачьим прищуром.

Беспрекословно приняв нечаянный подарок, Себастьян принялся перелистывать пожелтевшие страницы. Если судить по картинкам, то данная книга была действительно про лошадей, вот только текст оказался на бесовском языке. Это весьма огорчила Себастьяна, вызвав целую бурю восторженной радости со стороны «синеглазого черта», который с ехидным смехом тотчас же ретировался за дверь, а появился лишь под самый вечер, причем, трусливо поджав уши и выставив вперед ладони. Встретив высокую черную тень хмурым взглядом, Себастьян с самым решительным видом принялся скручивать книжечку в гибкую трубочку.

– Ну, полно, полно тебе злиться!.. – заявил Мартин, застыв на пороге, – Пошутить уже нельзя!..

Внимательно приглядевшись к трусливо улыбающейся «строгой врачебной интеллигенции», Себастьян подумал, что его, так называемый, лечащий врач тот еще тип, и заливисто рассмеялся.

Никогда прежде Себастьяну не доводилось видеть докторов, но в его представлении они, почему-то, казались строгими мужчинами в летах. Этот совсем не вписывался в привычные стандарты данной профессии – какой-то он был чересчур артистичный, словно не лечил, а играл роль на сцене.

Вообще в поведении Мартина было много чего нарочито наигранного и даже потешного, начиная от бесовского громогласия, демонстративной ходьбы взад-вперед, означавшей глубоко-мыслительный процесс и заканчивая визгливыми ругательствами, в которых он частенько не жалел красного словца, однако ругался без всякой злобы. К тому же, Мартин обладал и повышенной нервозностью, часто проявляющей себя в странной манере теребить и лохматить спиральные завитки, каскадной стрижки, создавая на голове причудливый авангард высокого парикмахерского искусства.

Анализируя все это и временами посматривая на Мартина, который теперь изображал из себя самую что ни на есть строгую врачебную интеллигенцию, вычитывая что-то в тетради, Себастьян вдруг невольно вспомнил своего ныне покойного старшего брата.

Артур тоже был весьма артистичен, стремительно энергичен, и охоч до всяческих шуток, правда, те шутки носили исключительно поучительный характер.

Если не считать чудачества в поведении, которые были, скорее всего, от нехватки нормального общения, то Мартин вообще мало чем отличался от Артура. Придя к данному заключению, Себастьян стал относиться к своему лечащему врачу гораздо проще и с откровенным юмором.

Эпизод 5. Протекающий потолок

Поздно ночью случился сильный ливень. Громыхало так, что уши закладывало, а от вспышек молний становилось светло как днем.

Себастьян не боялся грозы, однако грохот и шум дождя пресильно мешали ему заснуть, да к тому же в комнате сильно протекал потолок. Себастьян пробовал несколько раз передвигать кровать, но все усилия оказались тщетны.

Мысль скоротать ночь в мокрой постели, не казалась особо приятной. Немного подумав, Себастьян принял единственное верное решение, а именно отправился будить своего лечащего врача.

Мартин, как оказалось, тоже не спал в столь поздний час. В своем неизменном черном фраке, он сидел за письменным столом с книгой в руках, всем своим видом выражая абсолютную серьезность строгой врачебной натуры. В пепельнице дымилась тоненькая папироска, а на полу стояла початая бутылка красного вина.

Огненная вспышка осветила темный кабинет, и «строгая врачебная натура» моментально улетучилась, вместо нее был до смерти перепуганный Мартин. Выскочив из-за стола, стоял он, крепко зажмурившись и заткнув себе уши.

От раската грома «строгая врачебная интеллигенция» встрепенулась и сильнее прижала к ушам ладони, вызвав тем самым невольное хихиканье со стороны Себастьяна. Наконец-то поняв, что опасность миновала, Мартин хотел было занять прежнее место за столом, но заметив маленький силуэт в белой ночной сорочке, схватился за сердце, принимаясь изображать сердечный приступ, но в последнюю секунду, как видно, передумал.

– А, это ты, Себастьян!.. – выдохнул Мартин и добавил с нескрываемым сожалением, – лучше бы Жанет пришла…

Тут снова громыхнуло. Испуганно дрогнув «строгая врачебная интеллигенция» заозиралась по сторонам, вытаращив до неимоверных размеров ярко-синие глаза.

– Когда же это закончится? – заслышался замученный шепот, – Сил уже никаких нет терпеть…

– Это просто гроза, – парировал Себастьян и вновь захихикал.

– Это просто кошмар какой-то!.. – взвизгнул Мартин, но вдруг осекся, – Себастьян, а что ты собственно забыл в моем кабинете?

Пронзительно-синие глаза подозрительно сощурились, бледное лицо заиграло холодной надменностью. Себастьяну вдруг сделалось невыносимо стыдно, причем, непонятно за что.

– Там в комнате, – пискнул он, – потолок протекает…

Пробурчав себе что-то под нос, «строгая врачебная интеллигенция» нехотя устремилась к двери. Ярко-синие глаза стали во много раз ярче. Заметив это, Себастьян невольно сглотнул и принялся внушать себе, что ему просто показалось, однако войдя в кромешную темноту коридора, он вдруг ясно понял, что ему совсем не показалось. Эти глаза действительно светились. Вне себя от ужаса, Себастьян занес руку, чтобы осенить себя крестным знаменем, как раз в это время раздался очередной грозовой раскат.

– Не поможет, – раздался лукавый голосок.

Опустив руку, Себастьян робко поплелся за высокой черной тенью с горящими ярко-синими фонарями глаз, к счастью, дорога оказалась недолгой, а в комнате загорелся спасительный свет.

– Да тут целый потоп! – воскликнул Мартин, – Чегось ты тут мокнул все это время?!

– Я вовсе не мокнул, – пискнул Себастьян, – я несколько раз кровать пытался передвинуть, но тут с потолка течет со всех сторон.

Пронзительно-синие глаза сверкнули страшной вспышкой бирюзового пламени, а бледное лицо стремительно вытянулось.

– Что?! – истошно заверезжал Мартин, – Что ты пытался делать?! Ты!.. Ты… Ты… Ты мне что тут творишь?! Что?! Что я тебе говорил?!

Себастьян крепко зажмурился, разом теряя дар речи, тем временем, «синеглазый черт», как видно, хотел было продолжить, но очередная вспышка молнии с последующим громовым раскатом сбила с привычной ругательной колеи, заставив снова трястись от страха.

Почувствовав, что бояться больше нечего, Себастьян принялся забавляться тем фактом, что черти, при всей своей пусть и напускной, но все же холодной надменности до смерти боятся самого простого природного явления.

– Разрешаю сегодня спать в моей постели, – меж тем заговорчески шепнул Мартин.

Войдя в «кабинет», Себастьян недоверчиво покосился на застеленную кровать к изголовью которой были приделаны кожаные ремешки.

Ворча что-то себе под нос, Мартин скинул синее покрывало, предоставляя взору Себастьяна ослепительно-белоснежную постель с двумя белоснежными подушками.

Пока Себастьян таращился на нормальные подушки и боязливо сглатывал от вида страшных кожаных ремешков, «строгая врачебная интеллигенция» заботливо поинтересовалась, не в мокрой ли ночнушке тот пребывает, и тотчас же получила привычный невербальный ответ.

– В таком случае, – холодно-надменным тоном скомандовал Мартин, всучивая Себастьяну покрывало, – проходим!.. Не стесняемся!..

– А перевясла зачем? – неожиданно для самого себя выпалил Себастьян.

– Какие-такие перевясла? – удивился Мартин и получив весьма доходчивый ответ в виде кивка в сторону кожаных ремешков, ответил сбивчиво-лукавым голоском, – Α-a, эти что ли перевясла, с которыми ты имел возможность завязать крепкую дружбу?.. А вот не твое, дружочек дело… Впрочем могу, конечно, поведать, но нет – маловат ты еще, знаешь ли… Скажем так, что тут они предназначены далеко не для… В общем, для другого они предназначены, слышишь, для другого!..

– «С кровати что ли слететь во сне боишься?» – подумал про себя Себастьян и едва сдержал смех.

– Сердечно уверяю, – продолжал распинаться Мартин, – что постельное белье меняно!.. Ни как в дешевом борделе!.. Я знаешь, ли катастрофически не терплю заляпанных постелей… Всякий раз перестилаю… Hygiena arnica valetudinis (лат. Гигиена – подруга здоровью)!..

Стоило Себастьяну кое-как устроиться на непривычном для себя новом спальном месте, как его ждал крайне неприятный сюрприз.

– Я хотел поутру тебя домой препроводить, – неожиданно заявил Мартин, – но, к несчастью, дорогу, скорее всего, размыло, и посему придется отложить это мероприятие до завтра…

– Как домой?! – воскликнул Себастьян, вскакивая с постели, – Уже?!

– Так ты практически здоров!.. – невозмутимо парировал Мартин, старательно накручивая и тут же растрепывая получившиеся спиралевидные завитки темных волос, – Утром швы сниму, и можешь быть свободен, а дома окончательно поправишься… Не беспокойся, я напишу рекомендации твоим родителям и все им лично объясню и поясню. В твоем случае последующий уход совсем не сложен. Главное, чрезмерно не перенапрягаться… К школьным занятиям можешь себе преспокойненько приступать, у вас ведь итоговые контрольные вот-вот начнутся, так ведь?..

– Отец меня убьет, когда увидит, – озвучил вслух собственные мысли Себастьян.

– За своего строгого родителя будь покоен!.. – небрежно махнул рукой Мартин, – Я не потребую с него большой платы… Ну, разве чуток за расходные материалы и самую малость себе на скромную жизнь… Я, знаешь ли, не привык наживаться на чужом горе…

Он пристально посмотрел на дрожащего Себастьяна, по-кошачьи сощурился синие глаза и лукаво заулыбался.

– Или тебя еще чегось беспокоит?.. – заслышался участливый тон, – Так уж и быть проконсультирую… бесплатненько! Давай выкладывай на что жалуемся!..

Тут Мартин выжидательно захлопал длинными изогнутыми ресницами. В порыве полного отчаяния Себастьян принялся сетовать на свою постылую жизнь.

– Non, non, non (лат. Нет, нет, нет)! – замахал руками тот, – По личным проблемам консультаций не даю!.. Исключительно по здоровью!.. Слышишь?.. По здоровью исключительно!..

С повторной фразой «Ну, и на что жалуемся?» Мартин, подперев рукой щеку, премило заулыбался, похлопывая длинными изогнутыми ресницами.

Как раз «по здоровью» Себастьяну нечего было сказать, разве, что он был сыт по горло всей этой «восстанавливающей терапийкой», но ничего другого не оставалось, как в очередной раз виновато пожать плечами и смущенно потупиться.

– Вот и распрекрасненько! – обрадовался Мартин и принялся что-то размашисто калякать, нервно макая в чернильницу перьевую ручку и высунув от усердия кончик красного языка.

Исписав один листок, он взялся за второй, сказав, что все-таки даст справку для школы с последующим двухнедельным освобождением от занятий.

– Побаиваюсь я за тебя что-то, дружочек, – раздался заботливый тон, – сердце, знаешь ли, как-то не на месте…

Заслышав это, Себастьян понял, что это шанс, и мигом заявил, что в школе не учится, а давно работает, вызвав тем самым полнейшее удивление со стороны «строгой врачебной интеллигенции». Когда же он пояснил, кем и, главное, как именно работает, то Мартин впал в состояние какого-то непонятного припадка и минут пять провел, нервно дергаясь и заикаясь.

– Никакой, слышишь меня, никакой физической работы в ближайший месяц!.. – придя в себя, завизжал Мартин, вперивая в Себастьяна искрящиеся сапфировые глаза, – Тебя ж ко мне принесут в полумертвом состоянии!.. Слышишь?! В полумертвом состоянии принесут тебя!.. Да я… Да я… Да я тебя ведь не оклемаю…

Яркая огненная вспышка в окне, разом прервала эту бурную речь.

– День сева подошел, – произнес Себастьян с тихой грустью и, заметив полнейшее недоумение в ярко-синих глазах, пояснил, – майская гроза дает добро на Посевную. Пришла пора хлеб сеять…

– Я тебе посею… Ох, я тебе так посею!.. – перебил его Мартин и визгливо добавил, – Чтоб на больничном у меня месяц сидел и температуру по два раза на дню мерил, сеяльщик малолетний!.. С твоими сломанными ребрами только по полям и бегать!.. Температуру чтоб мерял мне!.. Слышишь?.. Сам лично каждый день проверять буду!.. Да-да, пренепременно буду!.. В ближайшие десять дней как можно больше лежать, неспешно прогуливаться и не нагибаться!.. Слышишь?.. Не нагибаться мне тут!.. Творог ешь со сметаной, желейку всяку-разную и масло рассасывай натощак, пока температура не нормализуется!.. А что до твоего начальника, то вот не поленюсь, а лично втолкую, что к чему!.. Столько сил вложил, столько нервов истратил!.. Не надобно мои труды портить!.. Martinus non asinus stultissimus (лат. Мартин не тупой осел)!.. Не надобно мне тут!..

Он продолжил настойчиво выражать свое возмущение, делая основной упор на бесовское «Martinus non asinus stultissimus (лат. Мартин не тупой осел)!», однако Себастьян уже не особо слушал, потому как был с головой поглощен в собственные мысли.

– «А Мартина отец убьет первым», – думал он, смотря на своего эксцентричного лечащего врача как на обречённого.

Пока Себастьян мысленно предавался невеселым рассуждениям, Мартин продолжал о чем-то упорно глагольствовать, но тут внезапно осекся.

– …И вообще спать пора! – категорично заявил он и погасил свет.

Кромешная тьма поглотила все вокруг, включая знакомые бледные черты, остались лишь два ярко-синих огонька, устремленных прямо на Себастьяна. Так и манили они своей притягательной светящейся глубиной, невольно затягивая в ярко-синий омут неизбежности.

– «А может и не убьет, – пронеслось в затуманенном сознании, – глазища-то вон какие большущие и светятся точно у кошки…».

Очнувшись, Себастьян быстро отвел взгляд в сторону. В ту же секунду в голове созрел грандиозный план, над деталями которого он размышлял до тех пор, пока окончательно не заснул.

Эпизод 6. Мокрый пол

– Это просто возмутительно!.. – бурчал себе под нос Мартин, старательно убирая мокрые разводы на полу, – И в таких вот невыносимых условиях мне приходится работать!.. За что я только плачу своему арендодателю такие большие деньги?! Хоть бы Жанет пришла что ли…

В своей потрепанной фрачной классике, в начищенных до зеркального блеска лаковых туфлях, Мартин остервенело ерошил остроконечные пряди темных волос и все ползал на четвереньках по мокрому полу с грязной тряпкой в руках, позоря на корню свою почтенную профессию.

Стоя в сторонке, Себастьян, внимательно наблюдал за действиями «падшей врачебной интеллигенцией» и вскоре пришел к неожиданному выводу, что Мартин совсем не тот, за кого себя выдает. На самом деле он простой, как пять копеек, да к тому же с явными деревенскими замашками. Скорее всего, это выходец из какой-то глубинки, еще пущей глубинки, нежели Крайние Плакли, который, получив медицинское образование, поспешно переехал в лучшую жизнь, и жизнь эта его изрядно потрепала.

Тут-то Себастьян понял, что нашел своего соплеменника и незамедлительно приступил к самым решительным действиям.

– Мартин, – осторожно начал он, – а у нас больница пустует без доктора…

– Соболезную! – огрызнулся Мартин, принимаясь выжимать тряпку.

– Не хочешь поработать в наших Плаклях? – предложил Себастьян.

– Мне совершенно нет никакого дела до ваших злополучных Плаклей, – пробурчал Мартин, – и без того плакать хочется…

– В городской больнице нас не принимают, – продолжал говорить Себастьян, – тем более это очень далеко…

– Вот и возрадуйтесь, – съехидничал Мартин, вновь опускаясь на четвереньки, – нечего вам делать в том треклятом морильнике!..

– Есть правда у нас одна девушка, – продолжал Себастьян, – она травками лечит, но не всегда и не всех…

– И правильно делает, – категорично заявил Мартин, – что толку вас лечить?.. У вас то посевная, то маревая!.. Все одно подохнете, сколько здоровья в вас не вкладывай!..

– А Староста Фрэнк хорошо докторам платит, – продолжал Себастьян, – что-что, а деньгами он тебя не обидит…

– Деньги меня совершенно не интересуют… – перебил Мартин, – Главное, чтобы живы-здоровы были, а на пожить миленькому Мартину завсегда хватить!..

Заслышав это, Себастьян сперва удивился, а потом несказанно обрадовался, поняв, что встретил именно того.

– Мартин, – радостно скомандовал он, – пошли к нам в Плакли!

«Строгая врачебная интеллигенция» вздрогнула, озадаченно захлопала длинными изогнутыми ресницами и принялась по новой отжимать тряпку.

– Мне совершенно нет никакого дела до ваших злополучных Плаклей!.. – сухо парировал Мартин и добавил с нескрываемым трагизмом, – У меня тут катастрофа мирового масштаба!..

– Это просто протекающий потолок, – пожал плечами Себастьян.

– А это просто мальчишка, – заявил Мартин, одаривая темно-синим взором, – который завтра же отправится в свои злополучные Плакли!.. А нукась немедля пошли в мой кабинет!.. Швы тебе снимать будем, и только попробуй мне истерить начать!.. К кровати привяжу до вечера, усек?.. Бестолочь истерическая!.. За Плакли свои он мне тут плачется!.. За миленького Мартина кто б поплакался!..

– В Плаклях за тебя обязательно поплачутся, – выпалил Себастьян, – у нас люди душевные!

– Martinus non asinus stultissimus (лат. Мартин не тупой осел)!.. – заверезжал Мартин, пребольно хватая Себастьяна за запястья и резко затаскивая в «кабинет».

– Конечно-конечно, – зашептал тот и громко вскрикнул от невыносимой боли.

Снятие швов оказалось весьма неприятной и крайне болезненной процедурой. Себастьян то и дело ойкал и вздрагивал, однако ни на минуту не переставал думать о скорой расправе безжалостного отца.

Меж тем «строгая врачебная интеллигенция» с невозмутимым видом продолжала что-то выдергивать из изнывающего левого бока.

– Мне нельзя возвращаться домой, – умоляюще заголосил Себастьян, – понимаешь, нельзя!

Мартин замер, похлопал длинными изогнутыми ресницами и криво усмехнулся.

– Это что еще за истерический бред малолетнего создания?.. – раздался ехидный тон, – Себастьян, ты меня уже откровенно пугаешь…

Тут Себастьян понял, что настало время самых решительных действий.

Как на духу он поведал о конфликте, который разгорелся в тот злополучный вечер между ним и отцом, выставляя при этом собственного отца беспощадным деспотом, а себя беспомощной жертвой случайных обстоятельств.

– Eruditio aspera optima est (лат. Строгое обучение самое лучшее)!.. – прогромогласил Мартин, вытягивая очередную болючую нитку, – Хотя, лично я считаю, что в воспитании детей категорически не допустимы телесные наказания… Безусловно, толк будет, но тут палка о двух концах…

Он принялся рьяно глагольствовать о правильности того самого воспитания, с жаром размахивая пинцетом с вытянутой ниткой, затем принялся расхаживать взад-вперед, звонко чеканя каждый шаг, подкрепляя свои речи артистичной жестикуляцией, временами накручивая на палец непослушный завиток темных кудрей и, в конечном итоге, вновь переключился на бесовское громогласие.

Наблюдая за всем этим, Себастьян понял, что ни в коем случае не должен упустить такое чудо.

Выговорившись до конца, Мартин резко приобрел прежний холодно-надменный вид «строгой врачебной интеллигенции» и как ни в чем не, бывало, принялся было прибирать свои «страшные орудья», но вдруг резко остановился.

– И чегось это мы так полюбовно на меня теперича смотрим, – спросил он, подозрительно косясь на Себастьяна, и истерично заверезжал, – Martinus non asinus stultissimus (лат. Мартин не тупой осел), слышишь? Шли бы да ехали мне твои Плакли, бестолочь истерическая! Шли бы да ехали! Не пойду, не пойду туда!

– Хорошо-хорошо, – встрепенулся Себастьян, – я не настаиваю.

– А в чем тогда дело? – спросил Мартин, сурово подбоченясь, и нервно застучал мыском туфли, а получив в ответ смущенное пожимание плеч на пару в виноватой улыбкой, произнес осторожным тоном, – Чегось-чегось, а завтра, как никак, мне тебя домой отправлять, и не надобно мне проблем с твоими горячо любимыми родителями, а посему, если у тебя имеются претензии по поводу проделанной мною работы, то потрудись их немедля озвучить… Кстати, к критике я отношусь совершенно спокойненько и, при весьма убедительных аргументиках, могу запросто принести свои глубочайшие извинения…

Он премило заулыбался, кокетливо помахивая длинными изогнутыми ресницами.

Чего-чего, а такого поворота событий Себастьян никак не ожидал и потому сильно растерялся, не зная, что и ответить.

– Себастьян, – нахмурился Мартин, – я настоятельно требую, чтобы ты в словесной форме озвучил мне цель своих возмутительных гляделок!.. Чегось ты смотришь на меня как на светлое будущее?.. Ежели есть какие претензии, то давай озвучивай!.. Однако ж поимей в виду, что свою работу я выполнил более чем добросовестно…

Далее пошла речь, про какую-то «идеально сделанную спленэктомию», которая благодаря, «преотличнейшему» послеоперационному уходу, обошлась без «дурных последствий», затем последовал бредовый рассказ о какой-то «Третьей городской», где во время все той же сплэнектомии умирает каждый третий, причем, даже не дождавшись той самой сплэнектомии.

Слушая все это, Себастьян пришел к выводу, что, во-первых, Мартин набивает себе цену, а во-вторых, скорее всего, держит большое зло на ту самую загадочную «Третью городскую».

Взяв себе на вооружение все вышеизложенное, Себастьян тотчас же решил воспользоваться этим для собственной выгоды.

– Мартин, – заявил он, – у меня нет к тебе никаких претензий, наоборот, я считаю тебя великим мастером своего дела.

– Ну разумеется!.. расплылся тот в самодовольной улыбке, по-кошачьи сощуривая синие глаза, – У меня ведь за плечами колоссальный опыт!.. Я этих спленэктомий столько делал-переделал!.. Больше, конечно, шил… Шил-шил-шил, но!.. Это тоже имеет колоссальную значимость!.. Заметь, при всем твоем неугомонном рвении ни одна лигатура не лопнула, ни один шов ни разъехался!.. Это уже дорогого стоит…

Себастьян улыбнулся этой завидной скромности и вновь попытался направить разговор в нужное русло.

– Мартин, – восхищенно сказал он, – наша больница отчаянно нуждается в таком вот гениальном специалисте, как ты!

– Мне совершенно нет никакого дела до вашей отчаянно нуждающейся больницы… – продолжал упрямиться Мартин, – Мне, и так, пациентиков с лихвой хватает!.. Я, знаешь ли, пользуюсь большой популярностью!..

Эти слова разом разбили все надежды Себастьяна. Готовый вот-вот расплакаться с досады, он решил оставить все дальнейшие попытки.

– Эй! – вдруг озабоченно склонился над ним Мартин, – Ну чего ты раскис-то?..

Взял Себастьяна за подбородок, он настойчиво заглянул в изумрудно-зеленые глаза, в которых уже блестели слезы.

– Ego te intus et in cute novi (лат. Я тебя знаю изнутри и в коже)… – вкрадчиво прошептал лукавый голосок, – Честно признайся мне, Себастьян, отчаянно нуждающаяся больница тебя ведь совершенно не волнует… У тебя тут личная выгода… Давай-ка, выкладывай все начистоту миленькому Мартину…

Поняв, что «синеглазый черт», обладает большей проницательностью чем Падре Френсис, Себастьян, принялся исповедоваться. Слезно поведал он о том, этой зимой умер его старший брат Артур, а отец очень тяжело переживает эту невосполнимую утрату.

– Первое время отец практически жил возле могилы Артура, – молвил Себастьян, тяжко всхлипывая, – а потом… потом ушел в сильный запой. Он и сейчас не прочь пропустить стаканчик-другой, а после выместить свой гнев и отчего на мне, а я-то чем виноват?!

В порыве полного отчаяния, Себастьян пал на колени, крепко обняв «строгую врачебную интеллигенцию» за ноги, невольно поразившись их худобе.

– Тише-тише, – боязливым тоном заявил Мартин, – не надобно меня хватать!.. Если я ненароком упаду и раскрою себе голову, то от этого вашему Артуру мало чем полегчает, а строгому родителю тем более…

Он попытался вновь поднять Себастьяна за подбородок и заглянуть в глаза, да только тот брезгливо увернулся и рассказал, что помимо всего этого, после смерти Артура, отцу стало тяжело управляться с обширными полями, тогда-то он и определил Себастьяна на место Артура. Однако столь тяжелая работа оказалась Себастьяну совершенно не по силам, поэтому и работает он весьма плохо. Естественно, отец приходил в ярость, не жалея ни сквернословия, ни кулаков.

– Отец говорит, что лучше бы я умер вместо Артура… – говорил Себастьян, горько вздыхая, – Нам очень нужен второй работник…

– Я что-то не понял… – парировал Мартин, недоуменно трясся взъерошенной головой, – Кому я нужен-то?.. Вашей отчаянно нуждающейся больнице или как?..

Тут Себастьян понял, что чересчур разболтался и виновато пожал плеч.

– И ты взаправду считаешь, – заслышался лукавый голосок, – что твой строгий родитель до такой степени обрадуется моему долгожданному появлению в вашей отчаянно нуждающейся больнице, что к нему разом вернется прежнее душевное равновесие, и он свято начнет беречь твое здоровье?!

Криво усмехнувшись, «синеглазый черт» заливисто загрохотал, то и дело, громоглася: «Egregie (лат. Гениально)!» и «О, sancta simplicitas (лат. О, святая простота)!», и все обзывал Себастьяна несмышлёным ребенком.

Себастьяну стало нестерпимо стыдно, стыдно за свою детскую наивность, за свой эгоизм и вообще за все на свете. Да и кого он только что просил? Кому только что слезно исповедовался? Ехидной нечисти?

Понуро опустив пристыженную голову, Себастьян вызвал еще больший прилив смеха с язвительными комментариями со стороны «ехидной нечисти».

Насмеявшись вдоволь, Мартин, махнул рукой и принялся с серьезным видом убирать свои рабочие инструменты, обращаясь с ними так трепетно и нежно, словно то были бесценные сокровища, а Себастьян сидел и с тихой грустью наблюдал за стремительным лучиком ускользающей надежды.

Закончив со своей щепетильной уборкой, «синеглазый черт» сел за стол и отрешенно закурил, мечтательно смотря на табачные струйки дыма, но вдруг резко повернул взъерошенную голову, устремив пронзительно-синий взгляд, до краев преисполненный сиреневого блеска.

– И какова цена?.. – раздался лукавый голосок.

– Ну, – тотчас замялся Себастьян, – ты сможешь работать в нормальных условиях…

– И только лишь?! – брезгливо скривился Мартин.

– А еще ты будешь в почете у жителей Плаклей, – начал придумывать Себастьян.

Как назло, в дверь постучали, что значило лишь одно, а именно, начало «врачебного приема».

Заслышав стремительное: «Войдите!», Себастьян поплелся в комнату, где долго и упорно пребывал в самых расстроенных чувствах, продолжая думать о своем теперь уже точно плачевном положении. Вскоре от тяжелых мыслей его внезапно отвлек Мартин, который влетел стремительным вихрем, но, как ни странно, не для посещения туалета.

Окинув Себастьяна с ног до головы сверкающим сапфировым взором, он властно схватил того за руку и потащил в «кабинет».

Под двумя керосиновыми лампами висело огромное зеркало в округлой раме замысловатой ковки. Однако далеко не кованная рама поразила Себастьяна, а то, что по всей диагонали зеркала простиралась тонкая трещина.

– Знаешь что, – сказал Мартин, по-кошачьи сощурившись, и лукаво улыбнулся собственному отражению, – а я согласен на эту авантюрку!..

С этими словами он в услужливой манере протянул Себастьяну руку. Не раздумывая, Себастьян ответил на это «дружеское рукопожатие», бесстрашно глядя с нечеловеческие глаза, которые моментально темнея, наполнились сиреневым блеском до такой степени, что отчетливо выделяли неимоверно расширенные зрачки, в которых точно в зеркальной глади можно было рассмотреть собственное отражение.

Испугавшись подобного новшества нечеловеческого взгляда, Себастьян отвернулся и ненароком посмотрел в треснутое зеркало. Отражаемый высокий черный силуэт с заостренными чертами мертвецки-бледного лица кровожадно ухмыльнулся. Вне себя от ужаса, Себастьян поспешил, от греха подальше, поскорее зажмуриться.

Эпизод 7. Канифоль

На следующее утро Мартин с услужливым видом протянул стопку до боли знакомых вещей. Поношенные ботинки были начищены до блеска, незатейливая одежда тщательно выглажена и источала своеобразный аромат, близко напоминающий запах мочи, но перебитой ромашкой.

Подозрительно принюхавшись, Себастьян не стал вдаваться в расспросы, а поспешил скорее одеться.

– Ну, вот, – усмехнулся Мартин, – хоть на нормального человека теперь похож стал.

Себастьян смущенно улыбнулся, искренне радуясь, что наконец-то принял свой обычный облик.

– Ничегось не забыл? – заслышался лукавый голосок, подкрепленный кошачьим прищуром и ехидой усмешкой.

Спохватившись, Себастьян испуганно зашарил по своей груди. Понаслаждавшись этими безрезультатными поисками «синеглазый черт» запустил руку в карман и протянул Себастьяну деревянный крестик на веревочке.

С превеликой радостью принял Себастьян свое потерянное сокровище, но стоило ему одеть льняную нить на шею, как мысль о скором возвращении домой тяжелой тучей охватила разум. С нескрываемой надеждой посмотрел он на «синеглазого черта», но тот, услужливо откланявшись, устремился к своим «пациентикам», чтобы в скором времени прискакать обратно.

– Сегодня ажиотаж какой-то, – с самодовольным видом сказал Мартин, вытирая невидимый пот со лба, – словно чувствует, шельмы проницательные.

– В наших Плаклях тебе тоже работы хватит, – поспешил заверить его Себастьян.

– Жилье хоть предоставят? – недоверчиво спросил Мартин.

Доктора в Крайних Плаклях никогда не проживали.

– Да, конечно, – как можно убедительнее закивал Себастьян.

– Это радует… – облегченно выдохнул Мартин и усвистал в направлении узкой дверки.

Сделав свои крайне важные дела, «строгая врачебная интеллигенция» засуетилась по дому, нервно ероша и без того поерошенные волосы.

Вещей у Мартина оказалось совсем немного. Все поместилось в потертый дорожный чемодан и видавший все виды медицинский саквояж.

– Держи скрипку, – произнес Мартин, всучив Себастьяну начищенный до зеркального блеска лакированный футляр, а также стопку перевязанных книг, – все равно ничего тяжелее тебе поднимать нельзя.

Тут-то Себастьян понял, что на самом деле являлось источником той мистической музыки и изумленно ахнул.

Однажды учитель упомянул о загадочной скрипке, туманно объяснив, что это довольно сложный музыкальный инструмент, требующий особого слуха, на котором в незапамятные времена играли лишь самые избранные. Те самые избранные давно поумирали, скрипки потерялись, и сейчас кроме свиристелок, дудочек, балалаек и гармошек ничего другого нет.

– Скрипка? – удивленно прошептал Себастьян и испуганно воскликнул, – Мартин, ты играешь на… скрипке?!

Получив учтивый кивок одобрения, Себастьян нервно затрясся, отчетливо поняв, что прямо перед его глазами в гробовом футляре твердого чехла покоится тот самый недосягаемый музыкальный инструмент, а подле с двухметровой высоты озадаченно хлопает ярко-синими глазами тот избранный, кто наделен особенным особым сухом. Тот кто, придя с потустороннего мира, может играть музыку мертвых.

– Ну, играю, – усмехнулся Мартин, – дальше что?

– Невероятно… – прошептал Себастьян, не сводя восторженных глаз с «синеглазого черта».

– Частных концертиков не даю, даже за отдельную плату, – категорично заявил тот, – знаешь ли, это моя личная фанагория, ну, разве что, подпоить хорошенечко… Хотя, нет и даже в этом случае…

– А можно посмотреть? – невольно выпалил Себастьян.

– Oculis non minibus (лат. Смотри, но не трогай)! – сурово прогромогласил Мартин и стремительно добавил, – Не страдивариус, конечно, но все ж таки денег стоит и немалых…

Легко и просто расстегнув тугие замки лакированного футляра «синеглазый черт» отворил «гробовую крышку» и смиренно отошел в сторонку.

Себастьян осторожно посмотрел и затаил дыхание. Там в недрах жемчужно-атласной подкладки покоилась неимоверно-недосягаемая красота прекраснейшего из прекрасных, к гробовой крышке был прикреплен тонкий смычок в паре с мотком запасных струн. Себастьян был не в силах вынуть «ее» из оков, но одно лишь лицезрение этой мирно покоящейся красоты было отрадой для его крестьянской души.

– Я тебя сейчас пять килограмм канифоли на себе тащить заставлю, если будешь так пялиться, бестолочь истерическая! – послышался далеко-далеко за туманной дымкой мечтательности сердито-визгливый голос, – Ты на ней так дыру протрешь! Слышишь? Дыру протрешь!

Крышка сердито захлопнулась, пряча прекраснейшее из прекрасных от восхищенных глаз.

– А вот это, – лукаво произнес Мартин, взгромождая себе на плечо увесистую холщовую сумку, – все канифоль, ибо данная дамочка жрет ее в непомерных количествах! Такая вот музычка, дружочек!

С этими словами, он подхватил чемодан и саквояж, с ноги открыл дверь и устремился невесть куда прямой тропинке в сторону леса.

Всю дорогу Себастьян то и дело боязливо посматривал на Мартина и все думал правильно ли он поступает, ведя в деревню эту синеглазую нечисть.

Глава 2

Эпизод 1. Черт в доме

Нижние Плакли являлись весьма живописным местом. Пьяня благоуханием весенней свежести, цвели деревья и кустарники. За невысокими заборчиками стояли аккуратные белесые домики.

Старики и дети с удивленно смотрели на высокую статную фигуру, бойко шагавшую рядом с низеньким сыном Патрика Карди.

– Какие-то твои Крайние Плакли чересчур уж крайние, – заявил Мартин, оглядываясь по сторонам, – аж плакать хочется…

– У нас хорошо, – заверительным тоном парировал Себастьян, останавливаясь возле одного из заборчиков.

Просунул руку между тонкими досками, он звонко лязгнул щеколдой, и со словами: «Вот мы и дома!», радушно отворил калитку.

По правую сторону одноэтажного дома с голубыми ставнями простирался ряд построек, предназначенных для рабочей утвари, а также для домашней скотины. Недалеко от забора по соседству с крытой дровницей, стояла неказистая баня с высокой трубой. От бани до дровницы простиралась веревка с выстиранным бельем.

Всю левую сторону участка занимал большой огород и сад плодовых деревьев.

Похлопав широко распахнутыми ярко-синими глазами, Мартин громко присвистнул и оценивающе посмотрел на Себастьяна.

– Да ж, – раздался лукавый голосок, – обширное у вас владеньяце, однако ж.

– У нас еще поля есть, – гордо заявил Себастьян.

– И собственные работники есть? – по-кошачьи сощурил синие глаза Мартин.

– Есть, – ответил Себастьян.

– Зажиточные что ли? – усмехнулся Мартин.

Себастьян виновато улыбнулся, пожимая плечами, и смущенно сказал, что числиться в бригаде отца самым младшим работником, а после устремился на трехступенчатое крыльцо с резными перилами.

За дверью крохотных сеней оказалась просторная кухня, добрую четверть которой занимала печка, возле которой стоял незамысловатый рукомойник, кухонная тумба, а также громоздкий буфет замысловатого вида, под навесными полками стояла деревянная лавка с двумя жестяными ведрами. Впритык к окну стоял длинный стол, с противоположных концов смотрели друг на друга два стула с высокими спинками, а сбоку простиралась узкая лавка.

Стефанида хлопотала с ухватом у печки, неподалеку от нее крутилась Лючия. Заслышав звук отворяемой двери, обе они повернули светлые головы и тотчас же застыли с широко распахнутыми глазами.

– Себастьян… – прошептала Стефанида и возвела серые глаза в Красный угол, – Господь Всемогущий, спасибо тебе…

Размашисто перекрестившись, она бросилась к Себастьяну, и заключив его в крепкие объятия, принялась осыпать поцелуями.

– Сыночек мой!.. – запричитала она дрожащим голосом, – Кровиночка моя ненаглядная!..

Перестав, наконец, лобзать «свою ненаглядную кровиночку», Стефанида принялась громко рыдать. В это время подбежала Лючия, которую теперь Себастьян заключил в крепкие объятия и со словами: «Лючия, как же я по тебе соскучился!» принялся расцеловывать и тискать. Вся эта безумная трогательность была прервана тихим ехидным смехом.

Поспешно отерев слезы радости, Стефанида, повернула голову в сторону двери, и уставилась на нервно дрожащего Мартина, который старательно затыкал себе рот, чтобы не разразиться бурным хохотом.

Заметив на себе удивленный светло-серый взгляд, он резко прекратил свое бурное веселье, разом выпрямился, приобретая вид надменной невозмутимости, а для пущей убедительности лукаво заулыбался, по-кошачьи сощурив пронзительно-синие глаза.

Бросив подозрительный взгляд на Себастьяна, Стефанида опасливо приблизилась к неподвижной черной фигуре.

– Спасибо Вам, господин доктор, – произнесла она тактичным тоном и тотчас же дала волю эмоциям, – храни Вас Господь Всемогущий!.. Спасенье Вы наше!..

На протяжении довольно долгого времени, заключенный в удушающие объятия «господин доктор», проявляя невероятную ловкость в уворачивании от настойчивых поцелуев, узнал, что он, оказывается, является «истинным ангелом Господнем», а также много чего в этом духе.

Стойко выслушав все это, Мартин поспешно заявил, что данный отзыв «надо бы пренепременненько донести до превеликих светил медицин Третьей городской, чтобы они поняли!», и вновь принялся спасаться от новой волны бурных эмоций.

Кое-как отстранив от себя Стефаниду, которая перешла на вторую стадию бурных эмоций, собираясь вот-вот разразиться бурным плачем, Мартин выразительно закатил ярко-синие глаза и, криво усмехнувшись, наградил «высокоэмоциональную женщину» синим оценивающим взглядом, и стремительно вперился по самую душу в испуганные светло-серые глаза. Сделавшись белее полотна Стефанида, громко ахнула, хватаясь за сердце, вызвав ехидную усмешку на восковом лице.

– Достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида, – молвил Мартин, – искренне прошу Вас, оставить эти возмутительные фамильярности, зовите меня просто Мартин. Вам понятно?

Вконец оторопевшая Стефанида кротко кивнула и виновато опустила светлую голову.

– Вот и славненько… – облегченно выдохнул Мартин и продолжил, – Для начала, достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида, я бы хотел с Вами переговорить вот о чем…

Тут он осекся и устремил темно-синий взгляд уже на Себастьяна с Лючией, которые вовсю таращили любопытные изумрудно-зеленые глаза, навострив не менее любопытные уши.

Уперев руки в боки, Мартин сердито застучал мыском туфли, и уже открыл рот, чтобы прочитать курс нравоучений, как вдруг был резко отвлечен пришедшей в себя Стефанидой.

– Конечно, конечно, – дрожащим голосом сказала она, – я внимательно слушаю тебя, Мартин…

Одарив оробевших Себастьяна с Лючией искрящимся темно-синим взором, Мартин взял Стефаниду под локоток и, отведя в сторонку, принялся во всех подробностях рассказывать про то что Себастьян совсем недавно пребывал в «крайне тяжелом состоянии», едва не лишившись жизни. Далее последовал туманный рассказ о загадочной «сплэнектомии», в довершении которого Мартин объявил себя гениальным хирургом и самодовольно заулыбался, кокетливо похлопывая длинными изогнутыми ресницами.

– Кто это? – шепнула Лючия Себастьяну.

– Мой лечащий врач, – ответил тот и приглушенно хихикнул, – цену себе набивает!

– А он кто? – спросила Лючия, не отрывая испуганно-очарованного взгляда от «строгой врачебной интеллигенции».

Себастьян призадумался и вдруг решил проверить находчивость сестренки.

– Сама что ли не видишь? – шепнул он с укором.

Лючия принялась во все глаза таращиться на старательно распинавшуюся «строгую врачебную интеллигенцию», принахмурилась и на секунду приставила к вискам вытянутые указательные пальчики, показывая образ того, чье истинное имя не упоминают. Себастьян вначале опешил, но потом хитро улыбнулся.

– Ну, вот, – молвил он, решив напугать сестренку, – сама прекрасно догадалась!

Однако вместо того, чтобы испугаться Лючия восторженно заулыбалась.

– Он такой красивый, – произнесла она с восхищением, – совсем не такой, как в «Святой книге», и как его описывает Падре Френсис.

Себастьяну совсем не понравился тот полюбовный взгляд, которым теперь таращилась сестренка на «синеглазого черта».

Ревностно посмотрев на все еще распинавшуюся «строгую врачебную интеллигенцию», Себастьян все же решил проявить братское снисхождение, тем более что он был полностью солидарен с последнем утверждением Лючии.

– Ага, красивый, – учтиво кивнул он и язвительно добавил, – к тому же он весьма миролюбивый и очень даже заботливый, правда, чересчур суетливый и визгливый до невозможного, а еще шутки у него какие-то дурацкие…

– С нами жить будет? – с нескрываемой надеждой спросила Лючия.

– Очень на то надеюсь, – ответил Себастьян, – будет отцу помощь. «Они» ведь, сама знаешь, какие услужливые.

– Ну да, – кивнула Лючия, – только Падре Френсис говорит, что вреда от них больше, чем пользы.

– Ну, значит и новое развлечение у отца появится, – заявил Себастьян, – не все же на мне злость вымещать.

– Ты жестокий! – воскликнула Лючия и принялась с нарочитым сочувствием смотреть на «синеглазого черта», который в свою очередь рьяно глагольствовал маме про то, какой же ее «горячо любимый сын Себастьян» все-таки превеликая умничка, а после вручил какой-то листок и принялся зачитывать вслух что-то непонятное, но, по всей видимости, крайне важное.

– А чего нечисть жалеть? – парировал Себастьян, – Это же ведь, хуже скотины!

– Прекрати, дурак! – заверезжала Лючия, – Никакая он не скотина! Он красивый!

В это время тот самый «красивый» метнул в их сторону искрящийся сапфировый взор и, как ни в чем не бывало, продолжил бурно глагольствовать то и дело охающей Стефаниде.

– И миленький… – завороженно добавила Лючия и, тряхнув кудрявой головкой, шепнула на ухо Себастьяну – А чего он маме рассказывает?

– Ничего не рассказывает, – ответил тот, – умничает просто! «Они» ведь недалекого ума, зато поумничать горазды.

Завидев на себе пронзительно-синий искрящийся взгляд, Себастьян резко осекся и невольно вернулся к своей безотказной тактике. Смущенно опустив изумрудно-зеленый взор, он виновато пожал плечами и замер, уже не отвлекаясь на дотошную сестренку, которая, впрочем, быстро последовала его живому примеру.

По-кошачьи сощурившись, Мартин лукаво улыбнулся и поспешил вывести Стефаниду к замершим детям. Себастьян с Лючией краем глаза подглядели, что лицо матери совсем было белым-бело, а дрожащими руками она крепко сжимает какой-то исписанный листок.

– Достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида, – заговорил Мартин нарочито громкой интонацией, – я сердечно заверяю Вас в том, что Ваш горячо любимый сын вполне здоров! Он ведь попал в руки знающего специалиста, и посему нет повода для дальнейшего беспокойства! А то, что написано на листочке всего лишь мелкая формальность, которой все же следует строго придерживаться ближайшие две недельки!

– Хорошо, – безжизненным голосом произнесла Стефанида, машинально положив листок на край кухонной тумбы.

В это время «строгая врачебная интеллигенция» устремила темно-синий взор на недвижимого Себастьяна.

– Тебе понятненько, дружочек? – склонился над Себастьяном Мартин.

Устремив вверх изумрудно-зеленые глаза, Себастьян всепонимающе закивал, смущенно краснея на всякий случай.

Ехидно усмехнувшись, «синеглазый черт» одарил его самодовольным кошачьим прищуром и опустился на корточки перед опешившей Лючией.

– А ты, – раздался поучительный тон лукавого голоска, – запомни, моя маленькая, и всякий раз напоминай братику, что животик он не напрягает, тяжеленькое не поднимает, на сквознячках не пребывает, резких движений не совершает.

Бегать и прыгать дозволяется, но в пределах разумного, договорились?

Задорно подмигнув, Мартин лукаво улыбнулся. Пронзительно-синие глаза блеснули сиреневым переливом, вызвав откровенный восторг у старательно кивающей Лючии.

В это время входная дверь резко отворилась. Завидев хмурого отца, Себастьян дрогнул и испуганно съежился.

– Явился, – пробасил Патрик с пренебрежением, и хотел было что-то добавить, но тут заслышалось тактичное покашливание.

Заметив на себе строгий каре-зеленый взгляд, Мартин прекратил кашлять и, устремив на Патрика ярко-синий взор, премило заулыбался, похлопывая длинными изогнутыми ресницами.

– Патрик, помнишь Мартина? – подала радостный голос Стефанида, – Вот он и вылечил нашего Себастьяна!

Мартин артистично поклонился, но заместо бурных оваций Патрик лишь недовольно хмыкнул.

– Ну да, – принялся сбивчиво затараторить Мартин, – и как обещался в самые кротчайшие сроки! Хотя случай, на самом деле, оказался намного сложнее изначально заявленного! Впрочем, обо всем об том я уже подробнейшим образом поведал Вашей горячо любимой супруге и посему не вижу никакого смысла вторично повторяться, потому что повторение есть ни что иное как…

Тут он завел бурное глагольствование о том самом бессмысленном повторение. Бросив подозрительный взгляд на сиротливо примкнувший к углу печки скудный багаж, Патрик зашагал за прикоридорную шторку, а через некоторое время вернулся, держа в руках большой кошелек.

– И сколько мы должны? – сурово пробурчал он, раскрывая кошелек.

– А известно ли Вам, достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – загадочно произнес Мартин, впериваясь сапфировыми глазами в хмурое лицо, – что деньги есть самое превеликое в мире зло?..

Озадаченно посмотрев на лукаво улыбающуюся физиономию, Патрик снова недоверчиво покосился на скудный багаж.

– Чего же тогда ты хочешь? – спросил он с нотками раздражения в хриплом голосе.

Повторно зацепив хмурый каре-зеленый взгляд, Мартин принялся смотреть не мигая.

– Достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – заслышался все тот же загадочный тон, – я пришел сюда вовсе не ради презренной прибыли… У меня совершенно иной интерес, но истинную суть я озвучу несколько позже, потому что на данный момент Вы сильно устали, да к тому же изрядно проголодались…

Не успел Патрик и рта раскрыть, чтобы как следует ответить самодовольному выскочке, как в разговор вмешалась Стефанида.

– Мартин, – радушно предложила она, – поужинаешь с нами?

«Самодовольный выскочка» лукаво заулыбался и, одарив Стефаниду искрящимся ярко-синим взглядом, внаглую занял стул, предназначающийся для важных гостей.

– Ну, разумеется, достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида, – заявил Мартин в артистичной манере, – с превеликим удовольствием!..

Во время ужина Себастьян заметил, что в гостях-то «строгая врачебная интеллигенция» совсем не гнушается скоромной пищей, особенно сладким чаем с вареньем и баранками. Хотя на данный момент Себастьян тоже выказывал зверский аппетит, впервые за эти дни, вкусив нормальной пищи. С нескрываемым ужасом смотрела Стефанида на эту всепожирательную молотьбу, и все силилась понять с какого голодного края эти двое прибыли.

Закончив неспешно ужинать, Патрик отправился покурить. Выразив довольно лестную благодарность «радушной хозяйке» за «наивкуснейшие блюда», Мартин выскочил из-за стола и помчал следом.

Бросив недоверчивый взгляд на лукаво улыбающуюся физиономию, Патрик покосился на распахнутый портсигар и нехотя взял одну из тоненьких папиросок, прикурив которую, принялся смаковать непривычный вкус покупного табака.

– Достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – заслышалась ехидная интонация, – слыхивал я намедни, что жители здешних краев испытывают острую нужду в хорошем докторе.

– Твоя правда, – кивнул в ответ Патрик и с наслаждением затянулся порцией славного дыма.

– Ведь ближайшая больница-то весьма далековато, – продолжал Мартин, – да и чествуют там не особо, так ведь?

– Так, – снова кивнул Патрик, выдыхая струйку дыма.

– В таком случае, – заявил Мартин, – лучший специалист врачебного мастерства готов предложить свои услуги жителям Плаклей!

Патрик посмотрел на «лучшего специалиста» с явным сочувствием и печально покачал седой головой.

– Что, – спросил он, – совсем жить негде?

Мартин резко встрепенулся и вытаращив ярко-синие глаза, удивленно заморгал длинными изогнутыми ресницами, но через минуту продолжил, как ни в чем не бывало.

– Я с отличием окончил одно из лучших медицинских заведений! – сбивчиво затараторил он, – Практики за плечами более чем предостаточно, благодарственные и рекомендательные письма тоже имеются, кстати, могу Вам их незамедлительно предоставить.

– Что мне твои бумажки, – буркнул Патрик, – сейчас за деньги любую бумажку достать можно.

Опешив, Мартин смущенно отвел ярко-синий взгляд в сторону.

– Правильно, – сказал Патрик, – и не смотри на меня зенками своими несуразными – наотвороть берет!

Мартин послушно опустил взъерошенную голову и принялся старательно изучать мыски лаковых туфель. Пока что он силился разглядеть в них свое отражение, Патрик принялся о чем-то хмуро размышлять.

– Понимаешь, – вдруг произнес он печальным тоном, – не держаться у нас тут доктора, совсем не держатся. Не нравятся им наши люди. Вон последний кое-как лето-осень отработал и ушел с концами… Много подобных ему тут поперебывало… Не держатся они у нас, совсем не держаться…

– Так значит, то не те были! – заявил Мартин, поднимая на Патрика пронзительно-синие глаза, преисполненные сиреневого блеска, – Здесь нужен молодой, выносливый, гениальный и весьма амбициозный специалист, которым движет неподдельный интерес и исключительная жажда работы, и он сейчас перед Вами!

Патрик посмотрел на «амбиционного специалиста», явно сомневаясь в его умственных способностях.

– Да куда тебе-то! – махнул он рукой на выжидательно моргающего Мартина, – Тут тебе не Город! Костюмчик совсем в труху сотрется, пока пыль полей с него отстирается, да и ботиночки в негодность придут, стоит пару раз по нашим дорогам пройтись. Подошва совсем тонюсенькая и подковки не по нашим камушками.

Мартин пристыженно потупил ярко-синий взор.

– Ничего не потеряются… – заслышалось недовольно бурчание.

– Дороги у нас разбитые, – продолжал Патрик, – места глухие, удобств никаких нет.

– Ничего страшного, – встрепенулся Мартин, – я не прихотливый!

– А ты, как я погляжу, весьма самоуверенный тип, – молвил Патрик и задумчиво добавил, – Ну, что ж, поработай, раз хочется. Завтра отведу тебя к Старосте Френку, он не откажет! А жить можешь у нас, в одной комнате с Себастьяном как-нибудь уживетесь. За проживание много не возьму, пожалею. Взамен будешь помогать по хозяйству, мне как раз одного работника недостает, как раз и проверим, насколько тебя хватит.

– Договорились, – радостно улыбнулся Мартин и радушно протянул левую руку.

Кожа тонкой руки была белоснежная, удивительно холеная и весьма белоснежная, пальцы длинные изящные с отполированными ногтями. Хмуро посмотрев, Патрик брезгливо хмыкнул и отвернулся.

Эпизод 2. Надтреснутое зеркало

– Что, что он сказал? – закружил возле Мартина Себастьян.

– Завтра на собеседование пойду, – ответил тот, – а жить буду с тобой в одной комнате, но зато за весьма скромную плату.

Выразительно закатив синие глаза «строгая врачебная интеллигенция» процокала к печке, где, закинув на идеально ровное плечо пятикилограммовую сумку канифоли, подхватила дорожный чемодан и медицинский саквояж.

– Показывай апартаментики, соседушка! усмехнулся Мартин и резко взвизгнул, – Скрипку с книгами возьми, бестолочь истерическая, видишь, мне рук не хватает!

Услужливо кивнув, Себастьян схватил связку книг с гробовым футляром и поспешил вдогонку за высокой растрепанной тенью.

Проводив озадаченными взорами, Патрик со Стефанидой принахмурились и осенили себя размашистым крестным знаменем.

Очутившись на коридорном распутье, Мартин замер в нерешительной потерянности. Заметив, как «строгая врачебная интеллигенция» растерянно таращит ярко-синий взор на три двери, Себастьян прыснул со смеху. Скосив антрацитовый взор, «строгая врачебная интеллигенция» сурово хмыкнула.

– Впереди комната Лючии, – принялся объяснять Себастьян, – направо спальня родителей, а наша комната прямо налево…

– Прямо и налево, – замонотонил Мартин, – прямо и налево, прямо и налево…

– Вот, – меж тем сказал Себастьян, гостеприимно распахивая дверь, – чувствуй себя как дома!

Комната оказалась небольшой, но довольно опрятной. Под широким окном красовался письменный стол с керосиновой лампой. Возле стола стоял стул с высокой резной спинкой. Слева – трельяж с трехстворчатым зеркалом и узкий шкаф-пенал. По правую сторону – две кровати с лоскутными одеялами и расшитыми подушками, укрытыми белоснежными кружевными накидками. У одной из кроватей стоял стул, на высокой резной спинке висела незамысловатая одежда. Чуть поодаль пребывал небольшой платяной шкаф. Заключительной частью всей этой незамысловатой меблировки служил огромный сундук.

– Мы с Артуром тут вместе жили… – смущенно произнес Себастьян, – Вот его кровать, а эта моя…

– Ничего страшного!.. – замахал руками Мартин, – Меня все вполне устраивает.

Бросив чемодан с саквояжем у двери «строгая врачебная интеллигенция» уселась за стол и заерзала на стуле, а оценив его прочность, принялась обнюхивать комнату.

– Чудненько, преотличненько, – заслышался лукавый голосок, – и шкафчик для моих книжечек имеется…

Остановившись перед трёхстворчатым зеркалом, Мартин замер, уставившись на свое отражение.

– Зеркало, – молвил он, по-кошачьи прищуривая сверкающие глаза, – скажи, кто прекраснее всех?..

– «Как же ты одичал-то, бедняга!..», – подумал Себастьян, с жалостью смотря, как «строгая врачебная интеллигенция» силится разговорить свое отражение.

Вскоре устав от созерцания этого полоумного чудачества, Себастьян приступил к подготовке ко сну и отправился на кухню.

Поставив перед кроватью лоханку мыльной воды, он было присел разуваться, но вдруг вспомнил о законах гостеприимства.

– Мартин, – перебил Себастьян тяжкие словесные потуги, – ты ноги мыть будешь?

«Строгая врачебная интеллигенция» отмахнулась от него и принялась остервенело качать зеркальные створки.

– Да чегось такое-то?! – выпалил Мартин, принимаясь качать вдвое усерднее, – Salve! (лат. Здравствуй)!.. Salve (лат. Здравствуй)!..

Помучив еще немного зеркало, «полоумная врачебная интеллигенция» озадаченно почесала затылок, вдруг испуганно заозиралась по сторонам и резко замерла, уставившись куда-то над кроватями.

– Немедля убери это!!! – раздался оглушительный визг.

– Чего убрать-то? – не понял Себастьян.

– Убери это немедля!!! – завизжал Мартин, указывая дрожащим пальцем на два святых распятья.

– Зачем? – спросил Себастьян.

– Или ты убираешь это… возмутительное, – заявил «синеглазый черт», – или миленький Мартин убирается из этого растреклятого дома!..

– Ладно-ладно, – молвил Себастьян и потянулся за Святыми распятьями.

– Совсем из комнаты убери… – прошипел Мартин, сверкая антрацитовым взглядом.

– Хорошо-хорошо, как пожелаешь! – сказал Себастьян и выскочил из комнаты.

Очутившись в кухне, он поспешил засунуть Святые распятья в ящик буфета, а завидев, что мама озабоченно осеняет себя крестным знаменем, помчал поскорее обратно.

В комнате же «синеглазый черт» продолжал испуганно озираться по сторонам.

– Дом освящен? – заслышалась строгая интонация.

Себастьян хотел было виновато пожать плечами, но тут же был перебит.

– Лучше не отвечай, – потерянно молвил Мартин, – даже знать того не хочу…

Тяжко вздохнув, «синеглазый черт» принялся тереть себе виски, болезненно постанывая, затем снова завел беседу с зеркалом, и тут случилось нечто.

Жалобно звякнув, трехстворчатое зеркало пошло единой диагольной трещиной.

– Ну здравствуй, приятель… – сказал вполголоса Мартин и самодовольно улыбнулся, – Мое почтение, любезнейший!..

Самодовольно усмехнувшись, отражение хитро сощурилось и сверкнуло зеркальными зрачками антрацитовых глаз.

Победно возликовав, «синеглазый черт» повернулся к ошарашенному Себастьяну.

– Ноги мыть будешь? – испуганно пискнул тот.

– Я их не пачкал!.. – заявил Мартин и стремительно добавил, – А ты мой, мой, не обращай на меня внимания… Я покамест тихохонько обживаться буду…

Суетливо расстегнув чемодан, он принялся заполнять шкаф своими скудными пожитками.

Пожав плечами, Себастьян опустил ноги в остывшую воду и принялся внушать себе, что черти просто очень визгливые, а так очень забавные и ничуть не властные.

Отерев ноги, он снова боязливо покосился на «синеглазого черта». Тот увлеченно раскладывал на письменном столе стопки писчей бумаги и прочие канцелярские принадлежности, давая тем самым понять, что прочно укореняется в этой комнате. Облегченно выдохнув, Себастьян отправился выливать грязную воду.

Столкнувшись на крыльце с хмурым взглядом курившего отца, Себастьян прямо с крыльца выплеснул лохань и, от греха подальше, устремился обратно в комнату.

Закончив с рабочим местом, «строгая врачебная интеллигенция» принялась потрошить шкаф-пенал, ставя на полки заместо вещей Артура свои бесовские книги.

Повторно внушив себе, что черти совсем не властные, Себастьян облачился в ночнушку, опустился на колени перед своей кроватью и оперевшись локтями на край, сложил руки, принимаясь читать молитву на сон грядущий.

– Себастьян, – тотчас раздался недовольный голос, только не говори, что ты каждый вечер будешь это делать!..

– Каждый вечер, – сказал Себастьян, – не сбивай меня, пожалуйста…

«Синеглазый черт» вперился злобным антрацитовым взглядом, сурово подбоченился и сердито застучал мыском звонкой туфли.

– Вы что, – вдруг заверезжал Мартин, – религиозные фанатики?!

– Мы просто искренне верующие люди, – отвлекся Себастьян от важного.

Это привело к приступу чудных размышлений на бесовском громогласии, подкрепленным мельтешением взад-вперед и накручиванием растрепанных волос.

Наконец-то вернувшись в реалии, Мартин обессиленно пал на стул и начал растирать себе виски.

– Эх, Мартин, Мартин, – запричитал он вполголоса, – что за напасть тебе такая? Сплошь и рядом одни кукукнутые святоши! Молятся-крестятся, словно бояться кого-то…

– Да избави нас от Лукавого… – настойчивее зашептал Себастьян.

– Вот и ты туда же!.. – тяжко вздохнул «синеглазый черт» и сбивчиво заявил, – Я… Я… Я на свежий воздух, вот!

Разыгрывая явное оскорбление, он возмущенно зацокал на выход, а вскоре стремглав полетел за дверь.

В кухне же Мартин чуть не сбил с ног оторопевшую Стефаниду.

– Мартин, – удивленно спросила она, – ты куда?

– На свежий воздух, достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида! – заявил впопыхах тот, но вдруг замер и, выразительно закатив глаза, артистично произнес, разводя в стороны худые руки, – Настало время вечерней молитвы!

Стефанида только плечами пожала.

Закончив молиться, Себастьян лег в родную постель, блаженно закрыл глаза и всецело отдался неведомому ранее чувству возвращения домой. Подумав, что как ни крути, а дома все-таки лучше, он начал отходить ко сну, но тут дверь громко хлопнула, впуская приближающиеся шаги звонкого цоканья.

Взбудораженный нежданным визитом, Себастьян резко вскочил, но вдруг вспомнил о своем соседе. Поражаясь, какие черти все-таки шумные, он лег обратно, плотнее закутался в невесомое одеяло и закрыл глаза.

– Держи-ка, – разбудил Мартин, всучивая какой-то тряпичный валик, – специально тебе покупал!.. Носи на здоровье, дружочек!

Похлопав осовелыми глазами, Себастьян не сразу узнал ту самую ночную сорочку, в которой проходил всю неделю.

– Спасибо, – смущенно пискнул он.

– Не благодари, – заслышался лукавый голосок, – это всего лишь моя работа.

Себастьян кивнул и поспешил угнездить внезапно заболевшую голову на подушке. Тем временем «строгая врачебная интеллигенция» достала из дорожного чемодана бутылку красного вина и, громко отхлебнув, уселась за письменный стол, принимаясь листать книгу, затем продолжила жадно прихлебывать, а вскоре препротивно зашуршала шоколадной оберткой.

– «Но хоть курить тут не начал», – подумал Себастьян, силясь хоть как-то заснуть.

Вечерний сумрак крадучись, принялся заполнять собою комнату. Подскочив на месте, Мартин засуетился, что-то выискивая на стенах.

– Газового освещения, что ли, нет? – вскоре заслышался озадаченный голосок.

– Нет, – подавляя сонный зевок, сказал Себастьян, – солнышко закатилось, значит спать пора.

– Какой спать?! – возмущенно взвизгнул Мартин, – Девять вечера!

– Тем более, – сонно молвил Себастьян, подпихивая под подушку подаренную ночнушку.

Бледное лицо сердито вытянулось, ярко-синие глаза заискрились сиреневым негодованием.

– Всемилостивый Господь повелел ложиться спать с заходом солнца, – озвучил неоспоримую истину Себастьян.

Слушая визгливые речи о том, где, как и на каком месте вертел «синеглазый черт» строгое веление Всемилостивого Господа, Себастьян сто раз успел пожурить свой длинный язык.

– Возмутительно… – заявил напоследок Мартин, усаживаясь обратно за стол.

И тут зажглась керосиновая лампа, служившая исключительно для долгих зимних вечеров. Себастьян тотчас же выразил свое негодование в виде недовольного фырканья. Темная взъерошенная тень артистично развела руками и ехидно усмехнулась.

Чертыхнувшись по себя, Себастьян по уши натянул одеяло и отвернулся к стенке. Недавно сломанные ребра вдруг заявили о себе сильной болью, стремительно к ним добавилась тупая боль в левом боку.

Сердито застонав, Себастьян, вновь вызвал ехидную усмешку. Теперь лишь оставалось довольствоваться только тем, что занимательное чтение с вином и шоколадом при свете лампы, всего лишь малые неудобства, по сравнению с тем светлым будущем, которое уже наступает.

– Почитать? – вдруг спросил Мартин и премило заулыбался, невинно хлопая длинными густыми ресницами.

– Погасить, – требовательным тоном заявил Себастьян, указывая на зажженную лампу, – нам вставать с петухами!

– И не подумаю, – заехидничал Мартин, – я за эту комнату деньги плачу. Opto tibi noctem bonam (лат. Доброй ночи тебе)!

На этой бесовской фразе он продолжил свое «занимательное чтение», которое очень скоро подкрепилось ежеминутным цоканьем на улицу.

Поняв, что помимо всего прочего, черти еще и неспящие создания, Себастьян все-таки улучил момент затишья и провалился в сон.

Эпизод 3. Староста Фрэнк

Не дав доесть сытный горячий завтрак и, как следует, насладиться сладким чаем с вареньем и баранками, Патрик повел Мартина к Старосте Фрэнку.

Староста Фрэнк встретил их на просторной веранде своего огромного двухэтажного дома. После обмена дружеских рукопожатий, Патрик кивнул в сторону Мартина, который стоял чуть поодаль с видом выставочной лошади. Весь обращенный вслух, нервно теребил он пальцами синюю папку, и разве, что ушами не прядал.

– Тут давеча к нам доктор нарисовался, – принялся объяснять Патрик, – очень хочет у нас работать.

С нескрываемым интересом Староста Фрэнк посмотрел на странного молодого человека, выражая крайнюю озадаченность и явное сомнение.

– Толковый, – принялся развеивать сомнения Патрик, – моего охламона перебитого за неделю на ноги поставил!

Староста Фрэнк перевел взгляд на Патрика и одобрительно кивнул.

– Мартин, – поманил пальцем Патрик, – подойди-ка сюда…

С холодно-надменным видом Мартин прошествовал вперед и замер, гордо вскинув голову и устремив прямо перед собой ярко-синий лучезарный взор.

– Ну, не буду вам мешать, – произнес Патрик.

Уходя, с большой надеждой глянул он на Старосту Фрэнка, а переведя взор на Мартина, скептично покачал седой головой.

Радушно помахав напоследок, Мартин во все глаза вытаращился на Старосту Фрэнка. Староста Фрэнк представлял из себя пожилого мужчину весьма строгой наружности. Близоруко сощурившись, принялся он внимательно рассматривать, так называемого «доктора», одетого в черный костюм странного кроя и весьма потрепанного вида.

– Из городских будешь? – спросил Староста Фрэнк.

– Ясен пень не из крестьянских! – заявил Мартин.

Староста Фрэнк повнимательнее присмотрелся к «доктору», пытаясь понять, что за человек находится перед ним и с какими намерениями он пришел в деревню.

На фоне весенней зелени Мартин казался, по крайней мере, чем-то необычным. Черный костюм и ослепительно-белоснежная рубашка придавали надменному лицу оттенок болезненной бледности, на губах играла лукавая ухмылка, а синие бездонные глаза, словно прожигали каким-то дьявольским огоньком.

Не выдержав на себе этого страшного взгляда, Староста Фрэнк, быстро опустил глаза и нахмурился.

– Откуда прибыл? – молвил он, наконец-то собравшись со смятенными мыслями.

– Издалека, – ответил Мартин и хитро прищурился.

– Где раньше работал? – спросил Староста Фрэнк строгой интонацией.

– Где работал, там меня уже нет, – усмехнулся Мартин, – разве то не очевидно?

– Почему ушел с прежнего места работы? – устало молвил Староста Фрэнк.

– А разве Вам это действительно интересно? – удивленно спросил Мартин, округляя большие ярко-синие нечеловеческие глаза, и захлопал длинными изогнутыми ресницами, ехидно улыбаясь.

– Почему решил работать в наших краях? – перешел к основному Староста Фрэнк.

– Прознал намедни, что местные жители отчаянно нуждаются в моем превеликом мастерстве, – заявил Мартин и вдруг недоверчиво сощурился сердитым темно-синим взглядом, преисполненным искрящимся сиреневым блеском, – или это не так, достопочтенный и премногоуважаемый Староста Фрэнк?..

Испугавшись столь странного эффекта и без того странных глаз, Староста Фрэнк едва сдержался, чтобы не осенить себя Святым крестным знаменем, и поспешил продолжить расспрос, порешив не обращать внимания на этого несуразного парня.

– Стаж работы? – спросил он, сердито смотря через мертвенно-бледное лицо.

– Весьма колоссальный, – парировал Мартин, – или Вы в чем-то сомневаетесь, а? Достопочтенный и премногоуважаемый Староста Фрэнк.

Странные глаза смотрели с вызовом, злобно поблескивая сиреневым сиянием.

– Что заканчивал? – спросил Староста Фрэнк, не находя себе места.

– Самое лучшее учебное заведение! – огрызнулся Мартин, – С отличием!

Совсем не нравился Старосте Фрэнку этот заявленный «доктор», взявшегося из неоткуда. Дело было не в странных глазах и бледной коже и даже в не в громкой надменности. Более всего смущал весьма молодой возраст Мартина.

С самого начала Староста Фрэнк понял, что перед ним обычный выскочка, который без году неделю как с горем пополам выучился на врача. Дабы не испортить отношений со своим старым товарищем Патриком, Староста Фрэнк побоялся сразу отказывать, и теперь ломал голову, принимая тяжелое решение. Совсем не нравился ему этот малолетний гордец, совсем не нравился.

Тем временем тот самый «малолетний гордец» никак не унимался и продолжал настойчиво упорствовать, таращась своими синюшными глазищами в уже самую душу.

– Достопочтенный и премногоуважаемый староста Фрэнк, – дерзко заявил он, – сердечно уверяю, что Вы не пожалеете о моем появлении в Плаклях!

– Ты ведь на данный момент проживешь в доме Патрика Карди? – перебил его Староста Фрэнк.

«Малолетний гордец» утвердительно кивнул взъерошенной головой и смущенно зарделся каким-то странным болезненно-тусклым румянцем. С явным любопытством Староста Фрэнк начал рассматривать черты юного лица.

– Мартин, ты являешься родственником Патрику Карди? – поинтересовался он, вызвав новую вспышку болезненного румянца.

– А это так заметно? – удивился Мартин, продолжая упорно краснеть.

Тяжко вздохнув, Староста Фрэнк принялся напряженнее думать. «Малолетний гордец» премило заулыбался, кокетливо захлопав длинными изогнутыми ресницами, разом преображаясь в святую невинность и непорочную чистоту.

Старосте Фрэнку стало совсем не по себе. Украдкой он осенил себя размашистым крестным знаменем и смело посмотрел в эти нарочито смущенные черты. Мартин лукаво заулыбался, хитро сощуривая странные глаза.

– Поверьте мне на слово, – заслышалась угрожающая интонация, – Я весьма хорош в своем мастерстве…

Лукавая улыбка растянулась от уха до уха, хитрый прищур стремительно расширился, затягивая глубиной блистательной синевы. В этот момент Староста Фрэнк был согласен на все готов, лишь бы этот странный тип избавил его от своего присутствия.

– Хорошо, – сказал Староста Фрэнк, – я дам тебе испытательный срок, а там посмотрим.

– Вот это весьма благоразумно, достопочтенный и премногоуважаемый Староста Фрэнк одобрительно кивнул Мартин и ехидно заулыбался.

– Только учти, – строго парировал Староста Фрэнк, – что работать ты будешь совершенно один.

– Ничего страшного, – заявил Мартин, – я привык работать в одиночку.

– Работать будешь шесть дней в неделю с семи утра до семи вечера, – озвучил свои требования Староста Фрэнк, в глубине души, надеясь, что «родственник» Патрика все-таки передумает, – и в любое время дня и ночи тебя могут попросить посетить дом внезапно заболевшего.

На самом деле, он нарочно прибавил шесть часов работы больницы. Огромные глазища так и пыхнули фанатичным блеском сиреневого сияния, на фарфоровом лице заиграла улыбка полоумного счастья.

– Готов работать хоть круглосуточно! – с жаром выпалил Мартин, встав по стойке смирно.

Староста Фрэнк перевидал немало докторов, отчаянно желавших работать в Плаклях. Все как один выдвигали они какие-либо требования, а еще были крайне недовольны озвученным жалованием. Этот же, наоборот, кипел поразительным трудоголизмом и даже не заикался о деньгах. Хотя, Староста Фрэнк прекрасно знал, что Карди славилось отчаянным трудолюбием.

– Деньги будешь получать небольшие, – властно произнес он, пренебрежительно посматривая на ликующую физиономию.

Тут Мартин выкинул такое, отчего Староста Фрэнк долго приходил в себя. Ни с того ни с сего «малолетний гордец» преклонил колено и, клятвенно положа руку на сердце, смиренно опустил крученную темную голову.

– Promitto me laboraturum esse non sordidi lucri causa (лат. Обещаю, что буду трудиться не ради презренной выгоды), – раздалась бесовская речь.

На будущее Староста Фрэнк решил расспросить Патрика об этом внезапно объявившемся «родственничке».

– Имей в виду, Мартин, – произнес Староста Фрэнк, – здоровье людей это тебе не игрушки, поэтому сейчас хорошенько подумай, на что ты идешь…

Послушно кивнув, Мартин выпрямился во весь свой стремительный рост и, прижав руку ко лбу, усердно нахмурился, а после довольно долгого мыслительного процесса принялся старательно изображать из себя сконфуженного студента. Нервно теребил он свою обляпанную пальцами синюю папку и все рассеянно хлопал длинными изогнутыми ресницами.

– Видите ли, достопочтенный и премногоуважаемый Староста Фрэнк, – вдруг робко пискнул он, заметно заикаясь, – все дело в том, что несмотря на мой колоссальный опыт и весьма обширные познания, есть один маленький ньюансик… Не сочтите за дерзость, достопочтенный и премногоуважаемый Староста Фрэнк, отнеситесь с пониманием…

Заслышав это, Староста Фрэнк несказанно обрадовался тому, что все-таки вывел «малолетнего гордеца» на чистую воду.

– Говори, – оживленно потребовал он, строго посмотрев на вовсю пылающего зелено-багровым румянцем Мартина.

Ярко-синие глаза рассеянно забегали, длинные тонкие пальцы с удвоенной скоростью затеребили папку.

– Видите ли, достопочтенный и премногоуважаемый Староста Фрэнк, – продолжил Мартин, заикаясь уже на каждом слоге, – конечно же мне… Конечно же мне… Мне… Мне… Мне, конечно же, под силу излечивать недуги в самые кротчайшие сроки, да вот только… да вот только… Только… только… Не хочу Вас, конечно, огорчить, достопочтенный и премногоуважаемый Староста Фрэнк, просто я… просто я… Я… Я…

Тут Староста Фрэнк поймал себя на мысли, что его откровенно забавляет этот «малолетний гордец». Несмотря ни на что, ему почему-то захотелось оставить этого необычного мальчишку в своем окружении, тем более что младшая дочка давно поджидала достойного жениха.

– Говори, Мартин, – попросил Староста Фрэнк мягким отеческим тоном, – не стесняйся…

– Видите ли, достопочтенный и премногоуважаемый Староста Фрэнк, – снова принялся объясняться Мартин, выдавливая из себя внятные слоги и доляпывая папку неугомонными пальцами, – я немедля готов взяться абсолютно за любой, пусть даже самый сложный случай, да вот только… Да вот только… только… только… Да вот только…

Да вот только очень скоро Старосте Фрэнку надоело слушать то заикающееся мямличевство, а также наблюдать за нервными движениями холеных пальцев с аккуратными ногтями.

– Да говори же ты наконец! – закричал он, хватаясь за голову.

– Я напрочь отказываюсь принимать роды, – как на духу выпалил Мартин, – и в зубном деле я совершенно ничего не смыслю, не обессудьте… Понимаете ли, достопочтенный и премногоуважаемый Староста Фрэнк, дело в том, что у меня несколько иная специфика направленности, вот!

Этот детский лепет откровенно посмешил Старосту Фрэнка, к тому же он ясно понял, кто именно перед ним стоит, испуганно переминаясь с ноги на ногу.

– За наших рожениц не беспокойся, – поспешно заверил Староста Фрэнк, – а что до больных зубов, то у нас Кузнец Арчи ими занимается.

Мартин радостно заулыбался и одарив лучезарным васильковым взглядом, принялся, точно конь, нетерпеливо бить лаковой туфлей о дощатый пол просторной веранды.

Старосте Фрэнку хотелось еще побеседовать с «необычным мальчиком», однако он не стал томить долгим ожиданием отчаянное рвение начинающего врача.

– Эй, Энтони, – крикнул он своему сыну, который затачивал поблизости рабочий инвентарь, – проводи-ка господина доктора к месту его работы!

Светловолосый парень тотчас отложил свои искрящиеся дела и быстро засеменил к воротам, давая «господину доктору» знак следовать за ним.

Бойкой иноходью тот устремился следом, однако за пределами ворот смерил пронзительно-синим взором, начиная от сильно разношенных ботинок и заканчивая коричневым суконным картузом, а сделав жадный глоток из прикарманной фляжки, гордо поправил потрепанный фрак, усмирил в сюрреалистичный хаос и без того взъерошенную прическу, достал серебряный портсигар и приказал ждать, властно чиркнув спичкой.

Эпизод 4. Больница

Сын Старосты Фрэнка Энтони оказался общительным, даже чересчур общительным парнем с живым взглядом и открытой улыбкой. Стоило двинуться в путь, как он принялся осыпать разнообразными вопросами о городской жизни. Мартин притворялся глухим. Поняв, что новый знакомый не намерен распространяться об интересном, Энтони принялся любопытствовать о самом Мартине, за что был сразу осажден сердитым фырканьем. Поняв, что новый знакомый не расположен и к откровенным беседам, Энтони принялся глаголить на отвлеченные темы. Мартин принялся изображать полную отрешенность.

Энтони явно не понимал, что его новый знакомый совсем не расположен к беседам и принялся тараторил обо всем на свете, а вскоре начал по новой сыпать вопросами. Может быть просто забылся, а может проверял на прочность терпение Марина.

– Вот мы и пришли, – вдруг объявил Энтони, радостно указывая на ветхий домик возле леса, соседствующий с огороженным кладбищем.

Похлопав глазами на ровные рядки пестрых могилок, пестрящих за кованным заборчиком, Мартин перевел ярко-синий взор на больницу и скорчил недовольную мину.

Энтони взбежал на ветхий порог и отворил провисшую гнилую дверь. Поприветствовав болезненным скрипом, она лишь чудом не соскочила с ржавых петель.

Внутри, как и снаружи больница оставляло желать только лучшего. Темный коридор с двумя противоположными друг другу дверьми был увешан серой бахромой густой паутины. Деревянные лавки вдоль стен, утыканных гвоздиками-вешалками. Возле двери слева висел рукомойник самой примитивной конструкции. Водопроводом здесь явно служили ведра: одно стояло под раковиной, поражая своим покореженным видом, другое, более-менее приличное, чуть поодаль.

За дверью справа располагалось жалкое подобии смотровой комнаты, под окном стояла узенькая лавочка. В дальнем углу ютилась ветхая тумбочка, на ней гордо возвышался, видавший все времена, поржавелый примус. Посередине располагался большой деревянный стол, очевидно, кухонный.

Подойдя к столу, Мартин с интересом склонился над пыльной столешницей и провел рукой, оставляя тонкие полосы следов от пальцев. Некое подобие хоть и кривой, но все же, улыбки озарило восковый лик.

За дверью слева располагался кабинет. В стене зияла маленькая печная заслонка. Узкий шкафчик со стеклянными дверками, предназначенный, скорее всего, для хранения лекарств и прочей больничной утвари, изобиловал ошметками ваты, бумажной стружкой, а также мышиным пометом. Впрочем, последнего повсюду хватало с лихвой. У большого окна с наполовину отвалившимися ставнями стоял, вздувшийся от влаги, письменный стол, возле которого в соседстве с разбитыми склянками, валялись два полуживых стула.

Осмотрев свое убогое владение, Мартин вполголоса выругался и потупился в дощатый пол, устланный пыльным ковром со все той же грязной ватой, мелкой бумажной стружкой и прочими последствиями бурной жизнедеятельности мышей, которые, по всей видимости, являлись здесь единственными хозяевами на протяжении многих десятков лет.

– Удачи в труде! – подбодрил Энтони и со всей дури хлопнул пятерней по спине.

Болезненно дрогнув, Мартин метнув сверкающий антрацитовый взгляд и принялся растирать ошарашенную спину.

Добродушно улыбнувшись, Энтони засеменил было на выход, как вдруг развернулся, сурово нахмурился и хлопнул себя по лбу.

– Совсем забыл! – заслышалось улыбчивое восклицание, – Держи!

Он протянул небольшую связку ключей. Учтиво кивнув, Мартин принялся с напыщенным усердием рассматривать ключи от своего убогого владения, выказывая абсолютную поглощённость данным занятием.

Скрытых намеков Энтони, как видно, совсем не понимал, потому что в следующий миг он бесцеремонно схватил Мартина под руку и потащил прямиком к заляпанному окну.

– Смотри, – заявил Энтони, тыча пальцем в оконное стекло, – эта тропинка ведет к дому семейства Карди, не заблудишься!

Он вновь одарил Мартина лучезарной улыбкой, по всей видимости, все еще пытаясь добиться ответного расположения неразговорчивой натуры, однако «неразговорчивая натура» была абсолютно непреклонна в своей холодно-надменной позиции.

Недовольно хмыкнув, Мартин демонстративно сложив руки на груди и смерил Энтони хмурым сапфировым взором, но тот все-равно желал завязать новую дружбу.

Так они и стояли молча, пока терпению Мартина не пришел конец. Длинный тонкий палец властно указал на выход. Энтони пожал плечами и пошел прочь, одарив на прощание еще одной лучезарной улыбкой.

Стоило Мартину облегченно выдохнуть, как Энтони замер у входной двери и поспешил обратно.

– Чуть не забыл! – все с той же лучезарной улыбкой воскликнул, – Веник и тряпки в дальнем углу коридора, а колодец на заднем дворе, там же и туалет неподалеку! Показать, где?

– Non (лат. Нет)! – взвизгнул Мартин и злобно добавил, – Показывать ничего мне не надобно. Сам все найду!

– А может компанию составить? – никак не унимался Энтони, всем своим видом показывая, что не желает уходить.

– Лучше в покое оставить, – сухо парировал Мартин и уперев руки в боки, принялся нервно стучать мыском туфли.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами Энтони, – был рад знакомству…

– Агась, – хмыкнул Мартин и добавил на непонятном языке, – Puto vos esse molestis simos (лат. Кажется, ты меня уже достал).

Напоследок он показал неприличный жест самой прямой направленности. Недоуменно посмотрев на согнутую в локте левую руку с выставленным средним пальцем, Энтони все, наконец-то, понял.

Когда же входная дверь закрылась, Мартин облегченно выдохнул, рассеянно огляделся вокруг и запустив глубоко в волосы длинные пальцы, принялся старательно растрепывать спиралевидные локоны.

Собравшись, наконец-то, с мыслями, а заодно и сотворив на голове причудливый остроконечный авангард, он начал наводить порядок в, так называемой, больнице, которая, как оказалось, не только отчаянно нуждалась в нем, а вообще отчаянно нуждалась во многом. Главным образом, она отчаянно нуждалась быть нормальной больницей, а не этим столетним убожеством.

Вплоть до самого вечера Мартин наводил чистоту в своем убогом владении, не переставая ни на минуту проклинать тот злополучный день, когда он согласился на «треклятую авантюру бестолочи истерической». В конец, истратив весь свой словарный запас бранного лексикона, а попутно покончив с изматывающей уборкой, Мартин запер входную дверь и, окинув напоследок это жалкое подобие больницы антрацитовым взором, отправился по указанной тропинке, которая, якобы, должна была привести прямиком к дому семейства Карди.

Несмотря на простоту маршрута, он все-таки умудрился несколько раз заплутать, да к тому же долгое время силился узнать тот самый дом, который внезапно оказался одним из ста совершенно одинаковых домой, а вот возвращающиеся с пастбища рыжие остророгие коровы, в отличие от Мартина, быстро нашли нужный дом и важно проследовали в отворяемые ворота.

– Мои дорогие коровушки, – молвил Мартин с тяжелым вздохом, – хотя бы вы знаете, где ваш дом…

Проводив коров печальным синим взором, Мартин поприветствовал Стефаниду кротким кивком и поспешно заскочил в дом.

Вовремя же ужина он оживленно сказал, что впервые в жизни увидел воочию коров и теперь искренне поражен их превеликому интеллекту. Однако при всем своем восхищении, пробовать парного молока напрочь отказался, заявив, что на дух его не переносит, а после, включив безотказное детское обаяние, подкрепленное выразительностью широко распахнутых ярко-синих невинных глаз и кокетливым похлопыванием длинных изогнутых ресниц, принялся вымаливать у «достопочтенной и премногоуважаемой госпожи Стефаниды» штук пят-шесть белых простыней для «больничных нужд», обещаясь в ближайшее время пренепременно купить взамен новые. Не в силах устоять перед вопрошающим васильковым взором, Стефанида доходчиво предоставила Мартину требуемое, заслужив тем самым ряд лестных комплиментов в свой адрес, что подвигло ее на щепетильную утюжку тех самых простыней перед отдачей.

Эпизод 5. Новый доктор

Весть о появлении нового доктора молниеносно разнеслась по всей округе, и уже спозаранок на пороге «отчаянно нуждающейся больницы» вовсю ожидала огромная толпа народу, а вскоре на горизонте появился высокий черный силуэт.

С нескрываемым любопытством местные жители смотрели, как Мартин, нагроможденный увесистым докторским саквояжем и не менее увесистым узлом белых простыней, поднялся по ступеням ветхого крылечка. Среди людей начало раздаваться вкрадчивое перешептывание.

У самого входа, Мартин окинул шепчущееся между собой многолюдье ярко-синим взором и со словами «Обождите, милейшие» отпер болезненно-стонущую входную дверь.

Поспешно укрыв, накрыв и расставив все как надо, он уселся за письменный стол, перевел дыхание, растрепал спиралевидные локоны и объявил о начале приема, после чего не давал себе ни минуты для роздыха и перекура.

Он был не столько надменно-холоден, сколько суетливо внимателен, эмоционально раскрепощен, предельно вежлив и весьма учтив, а смотрел так пронзительно оценивающе, будто заглядывал в самую душу.

К слову сказать, местные жители пришли в больницу просто поглазеть на очередного доктора, а заодно и на неизвестно откуда взявшегося «племянничка» Патрика Карди. При все при том, они никак не ожидали увидеть под светлыми сводами тщательно прибранной больницы такое вот престранное нечто и теперь пребывали в, мягко говоря, удивленном расположении духа. Что же до самого Мартина, то ему, по всей видимости, было безразлично состояние крестьянских невежд, а тем более их личное мнение. С неукротимым рвением он расспрашивал, допрашивал, ощупывал, прощупывал, нащупывал, а также просил «наполнить баночку», невольно смущая и озадачивая этой просьбой, после чего приводил к брезгливому ужасу, пробуя просимое на язык.

Лечил странно: растирая, разминая, проминая, растягивая, вытягивая, прощелкивая, расщелкивая и выщелкивая. После такого лечения большая часть жителей Плаклей моментально приобрела совершенно ровную осанку, а заодно избавилась от мышечной скованности и головных болей.

В данном лечении использовались какие-то вонючие притирки, растирки, горячие примочки, ледяные камни, длинные иглы, но большей частью руки – властные и в тоже время удивительно нежные. От прикосновения этих необыкновенных рук женская половина любопытных испытала довольно странное ощущение, а мужская прибыла в полное замешательство.

Много рассказывал он о пользе каш, киселей и морсов, тактично заявляя, что это есть лучшее из лекарств. Не забывал нахваливать травяные растирки, настойки и разного рода отвары. На первом месте у него был ромашковый отвар, рекомендуемый всем без исключения, как «панацея от всех хворей». Рьяно глаголил о медолечении, маслолечении, водолечении и, разве что, не о винолечении, но больше всего о траволечении. Убеждал в важности очищения организма, об умении чувствовать и понимать свое тело.

Наговорившись вволю, принимался бойко записывать на прямоугольных листочках, украшенных нарисованной виньеткой что-то размашисто-неразборчивое, затем вручал данные записи, веля строго следовать «сиим врачебным предписаниям». Рецептов же не выписывал вовсе, а за мази, порошки и сухоцветы, не требовал никакой платы.

Люди озадаченно смотрели на чудачества «племянничка» и поспешно уходили, пребывая в полном замешательстве. Многие из них выйдя за дверь, боязливо осеняли себя размашистым крестным знаменем.

Не успел Мартин перевести дух от утреннего наплыва любопытных, как следом появилась вторая волна, затем третья, и так продолжалось до самого вечера. Вероятнее всего, уже побывавшие в больнице, непременно спешили поделиться своими впечатлениями с другими, и те незамедлительно бежали, посмотреть на «чудного племянничка в похоронном костюме».

Ближе к вечеру, когда поток любопытных, наконец-то, иссяк, Мартин устало выдохнув, поспешил запереть больничные двери и отправился плутать по своей тропке, с которой так и не смог найти общего языка, и вновь запутался в одинаковых домах.

На выручку снова пришли рыжие коровы, которые отделившись от общего стада, важно затопали к отворяемым воротам. По пути Мартин завел с ними непринужденную беседу. Завидев, как Мартин обращается со своими «милыми подружками»: игриво треплет их за чуткие уши, гладит по острым хребтинам, и чуть ли не целует в плюшевые носы, Стефанида побледнела от ужаса.

Чуть ли не за руку отвела она его подальше от коров и принялась объяснять, что практически все коровы, обладают довольно строптивым нравом, и имеют свойство бодаться, а их коровы особенно бодучие. С детским любопытством окинул Мартин ярко-синим взором трех рыжих коров, останавливаясь на острых изогнутых длинных рогах, премило заулыбался, пожал плечами и тихонько захихикал. Стефанида покачала покрытой платком головой и отправилась загонять коров в хлев. На прощание Мартин одарил своих «дорогих коровушек» кротким почтительным поклоном и умчал в помывочную.

Войдя же в дом, он прошел мимо молящихся за столом домочадцев, чтобы быстро вернуться обратно.

– Прошу меня великодушно простить, достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – произнес Мартин, – вчерася вечером я совершенно запамятовал. Вот, держите!..

С этими словами он протянул хмурому Патрику деньги, который невольно бросил взгляд на красивый серебряный перстень с крупным синим камнем на безымянном пальце не натруженной правой руки. Так же он заметил, что на манжетах белоснежной рубашки, были приколоты серебряные запонки того же синего камня.

– «А Черт-то при деньгах», – отметил про себя Патрик и наконец-то понял, кого ему отчетливо напоминает этот самодовольный тип с ехидной физиономией и нечеловеческим взглядом.

Пересчитав деньги, Патрик удивленно посмотрел на Мартина. С самодовольным видом тот лукаво заулыбался, по-кошачьи сощуривая синие глаза, преисполненные чарующего сиреневого блеска.

– Комната оказалась весьма удобной, да и сосед тихий попался, – заслышался ехидный голосок, – поэтому я решил иметь смелость заплатить немного больше, озвученной прежде суммы… Вы ведь не против этого, достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик?..

Этих денег хватило бы на покупку добротной коровы. Патрик озадаченно посмотрел на деньги у себя в руках и, небрежно махнув, рукой в сторону Мартина, поспешил прятать деньги, радуясь столь легкому и неожиданно крупному финансовому доходу. С этой минуты он твердо решил, что будет ежемесячно вытрясать именно такую сумму из «богатенького черта».

Эпизод 6. Выходной

Дугой день был воскресеньем, а это значило, что вместо работы, все жители Плаклей отдыхали.

С влажными волосами, лихо закрученными в тугие спиральки, Мартин стоял перед трехстворчатым зеркалом. Облаченный в смокинг темно-серого цвета, он упорно завязывал черный галстук ярко-синего витиеватого узора, больше походивший на девичий платок, чем на мужской элемент одежды. Себастьян сонно наблюдал за действиями «кудрявой мокрой кошки».

Кое-как расправив широченный галстук «нарядная врачебная интеллигенция», принялась затягивать тугой узел на шее.

– «Это его выходной наряд что ли?» – подумал Себастьян и тихонько хихикнул.

Ярко-синие глаза подернулись чернильной дымкой, бледное лицо исказилось заостренными чертами.

– Ненавижу!.. – заверезжал Мартин, силясь ослабить узел, – Ненавижу эти растреклятые удавки!

Себастьян подскочил в постели и испуганно замер, уставившись на «синеглазого черта». Резко повернувшись в его сторону, Мартин премило заулыбался и кокетливо заморгал длинными изогнутыми ресницами.

– Bunum diem (лат. Доброе утро), Себастьян!.. – раздался лукавый голосок, – Как спалось?..

Себастьян лишь смущенно пожал плечами и нехотя покинул теплую постельку, которая, несмотря на довольно позднее утро, сладострастно манила блаженным покоем и безмятежным отдыхом.

Заместо жирного горячего блюда и варенья с баранками Стефанида подала постную пшеничную кашу и пресный чай.

С озадаченным видом уставился Мартин на постный стол. Долго всматривался он в содержимое своей миски широко распахнутыми ярко-синими глазами, в которых сверкало сиреневое недоумение.

– Мартин, – спросила Стефанида, радушно улыбаясь, – пойдешь с нами в церковь?

Испуганно дрогнув, Мартин брезгливо поморщился.

– Достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида, – произнес он учтивым тоном, – к превеликому сожалению буду вынужден отказаться, потому как у меня крайне важные неотложные дела в больнице.

– Но сегодня же выходной, – удивилась Стефанида и поспешно добавила, – все люди сейчас пойдут на Воскресную службу.

– Болезням абсолютно все равно, достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида, – вкрадчиво произнес Мартин, крутя перед собой столовую ложку.

Он уставился на Стефаниду и кокетливо захлопал длинными изогнутыми ресницами, а после принялся уплетать за обе щеки, жадно прихлебывая чаем.

Однако щепетильная Стефанида принялась заинтересовывать этого, как оказалось, весьма своенравного молодого человека.

– А после литургии, – сказала она, – Падре Френсис будет читать Воскресную проповедь.

– О! Я тоже с превеликим удовольствием прочитал бы парочку должных проповедей, а то народ у вас тут какой-то хворенький… – прочавкал Мартин и вдруг прогромогласил, устремив вверх указательный палец, – Facilius est morbos evitare, quam eos curare (лат. Болезнь легче предупредить, чем лечить)!

А после замер с таким видом, словно на него только что снизошло великое озарение и нарочито громко сглотнул.

– Достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – обратился Мартин к главе семейства сбивчиво-заикающейся интонацией, – искренне прошу Вас, не сочтите за наглость, не откажите в одной маленькой дерзости, которая имеет крайне важный характер для моей работы, а, стало быть, для всего населения Плаклей, потому что на данный момент при сложившихся обстоятельствах, учитывая некоторые непредвиденные нюансики, с которыми я невольно столкнулся вчерась, не подрассчитав истинного количества хворающего населения, в связи с чем, при моем стремлении помочь всем и каждому безоговорочно и…

– Чего ты рассусоливаешь? – рявкнул Патрик, стукнув чашкой по столу, – Говори коротко и ясно чего тебе нужно?

От резкого и довольно громкого звука Мартин дрогнул и боязливо поежился, уставившись в опустевшую миску.

– Всего лишь сущую малость, – продолжил заметно дрожащим голосом, – Вашего великодушного разрешения отпустить меня сегодня в Город для восполнения моего, как оказалось, весьма скоротечного запаса крайне обходимых лекарств.

– Да поступай, как знаешь, – махнул на него рукой Патрик, – только голову мне не морочь.

Мгновенно просияв, Мартин вскочил из-за стола.

– Искренне благодарствую Вам, достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – с нескрываемым ликованием произнес он, устремляя выразительные ярко-синие глаза на хмурого хозяина дома.

– Не паясничай мне тут, – осадил его Патрик, – артист, понимаешь ли, выискался!.. А то быстро на тебя управу найду!

Ярко-синие глаза удивленно захлопали. Выставив вперед ладони, Мартин поспешно ретировался на выход.

– Достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – испуганно затараторил он на ходу, – я пренепременно учту все Ваши замечания, только не гневайтесь…

С этими словами Мартин выскользнул из дома, вызвав у Патрика приступ глухого хриплого смеха.

– Ох, артист! – качая седой головой, выдавливал из себя Патрик, – Ну, артист! Черт эдакий!..

Домочадцы изумленно переглянулись между собой, потому что давно не видели главу семейства в приподнятом расположении духа, к тому же напрочь забыли, когда он в последний раз беззаботно смеялся.

Эпизод 7. Ласточка

До самого вечера закупался Мартин своим «скоротечным запасом лекарств». Появившись наконец-то во дворе, он застал Себастьяна за увлеченным занятием. Заботливо чистил тот рыжую коренастую низкорослую лошадь с большим белым пятном во всю морду и с неаккуратно подстриженной спутанной гривой. Животное стояло, сонно покачивая массивной головой, и громко посапывало, явно наслаждаясь, приятным почесываем жесткой скребницы.

Увиденная картина вызвала у Мартина живой интерес. Бросив свою поклажу прямо на земле, он стремительно подскочил к Ласточке и принялся ее гладить, что-то завороженно шепча на бесовском языке.

От фривольного поведения Ласточка испуганно замотала гривой и недовольно зафыркала, всем своим видом выказывая свое отношение к синеглазой нечисти.

Мартин снова предпринял попытку погладить Ласточку но та с громким ржанием, отпрянула в сторону, однако совсем убежать ей не позволил пеньковый канат веревочного недоуздка, который находился в руке у Себастьяна.

– Стой, Ласточка! – принялся усмирять ее Себастьян, – Да что с тобой такое?

Ласточка замерла, послушно склонила к нему голову, ласково зафыркала и принялась теребить мягкими губами протянутую ей ладонь, только нервное движение ушей выдавало ее с поличным.

– Твоя лошадь? – заслышался лукавый голосок.

Растерянно посмотрев, Себастьян виновато улыбнулся и красноречиво пожал плечами. В этот самый момент с Мартином опять произошло что-то странное. Вперив широко распахнутый искрящийся взгляд, он подошел к Ласточке, дотронулся до шелковистой рыжей шерсти и ехидно усмехнулся, покосившись на Себастьяна.

– А известно ли тебе, – заслышался лукавый голосок, – моя дорогая Ласточка, по чьей именно вине твой маленький хозяин лишился селезенки?..

Себастьян, так и застыл с щеткой у лоснящегося лошадиного бока.

– Чего?! – громко воскликнул он, заметно трясясь, то ли от негодования, то ли от внезапно нахлынувших воспоминаний, то ли от всего этого разом.

Мартин дрогнул, крепко зажмурился и затряс взъерошенной темной головой, словно отгоняя внезапное наваждение, после чего принялся болезненно чесать в ушах, по всей видимости, давая понять, что столь громкие звуки в его присутствии издавать не следует. Восстановив, наконец-то, прежний слух, он одарил Себастьяна мерцающим синим взором.

– Не надобно так нервничать, – зазвучала пренебрежительная интонация, – Я же тебе рассказывал о сплэнектомии, или ты взаправду думал, что я с тобой в игры играл? О sancta simplicitas (лат. О святая простота)!

Себастьян никак не отреагировал, потому как силился понять, что происходит у него там внутри без чего-то, а заодно и прочувствовать это, однако никакой пустоты в левом боку он не ощущал. От этого весьма глубокого познания самого себя, отвлек все тот же Мартин, который к тому времени накинул на себя вид «строгой врачебной интеллигенции».

– Совсем недавно ты перенес весьма серьезную операцию, дружочек, – молвил он сопереживающей интонацией, – которую на удивление довольно стойко перенес. С тобой приключился разрыв селезенки. Область повреждения оказалось настолько обширной, что зашивать не имело никакого смысла, лишь удалять. Более того орган сам по себе оказался хиленьким и слабеньким, скорее всего, по причине ранее перенесенного тифа, плюс два кистозных образования. Рано или поздно, тебе все равно пришлось бы делать спленэктомию только уже в плановом порядочке, а так ты, можно сказать, отделался легким испугом. Omnia ad meliora (лат. Все к лучшему).

«Строгая врачебная интеллигенция» улыбнулась и игриво взлохматила Себастьяну золоченные кудри. Себастьян по-прежнему не реагировал, лишь стоял и смотрел с озадаченным и крайне растерянным видом.

– Да не переживай ты так о своей утрате! – махнул рукой Мартин, – Все ведь прошло гладко и без каких-либо печальных последствий.

Себастьян стоял истуканом. Уперев руки в боки, «строгая врачебная интеллигенция» сердито застучала мыском туфли, как вдруг сменила холодную надменность на экспрессивную артистичность.

– Подозреваю, – вкрадчивым шепотом начал Мартин, стремительно набирая обороты, – что все твои органы давно были в заговоре против этой довольно флегматичной особы, которая на последнем издыхании низвергала из себя реки крови, заливая тесное соседство внутреннего пространства. То еще представленьице было! От внезапного вторжения извне, сонный желудок поначалу опешил и напряженно сжался. Я его легонечко так в сторонку подвинул, иди, мол, не мешайся пока мест. Поджелудочная железа тут же замерла, видимо, поняв, что лучше не суетиться и не выдавать себя, пока творятся непонятные происшествия. Ободочная кишка в полной расслабленности пустила на самотек все свое упорное кашеварство… И лишь сердце тихонечко: «Тук-тук, тук-тук». В блаженной истоме пребывает! конечно, в коем веке такого роздыху дали!.. После устранения нежеланного квартиранта желудок сразу обрадовался – столько свободного места дали! А вот печени, наоборот, не повезло. Ей пришлось вкалывать за двоих без прибавки к жалованью и премиальных. Эта строптивая особа, так разгорячилась, что принялась вовсю выказывать свой характер, распаляя вокруг себя все тесное пространство, а заодно, поддавая парку своим соплеменникам. Однако пыл ее быстро поисчерпался в связи с удвоенной нагрузкой. Меж тем бурная радость желудка на пару с недовольством от внезапного соседства инородного происхождения, имя которому лигатуры, нарушили привычную обыденность маленького внутреннего мирка, который изъявлял свое недовольство в виде периодических болей, о которых, ты, кстати, тактично умалчивал самым наглым образом, заставляя меня, время от времени, играть в игру «Мартин, а угадай-ка, что я сейчас чувствую!». К счастью, моя весьма глубокая проницательность на пару с надежными лекарствами и щепетильным уходом быстро поставили все на свои места. В скором времени растревоженные органы, напрочь забыв о потери своего, как оказалось, совершенно бесполезного соплеменника, дружненько так скооперировались, разложили все по должным полочкам и начали себе преспокойненько работать в прежнем режиме. До сих пор они живут в мире и согласии. Ну, вот как-то так это и было.

Смущенно пожав плечами, Мартин выжидающе посмотрел на Себастьяна, который, на данный момент, выражал полную отрешенность вперемешку с удивленным замешательством.

Никогда в жизни Себастьян не слышал ничего подобного. Впрочем, кроме священных книг откровений Всемилостивого Господа, да маминых сказок, он не знал никакой литературы.

Этот нелепый рассказ, скорее всего, сочиненный на ходу, привел в полный восторг весьма ограниченный разум и довольно пытливый ум.

– Еще вопросики имеются? – заслышался лукавый голосок.

Вернувшись из мира фантазий и представлений, Себастьян узрел в этом харизматичном артисте весьма талантливого рассказчика.

– Мартин, – тотчас полюбопытствовал он, – а ты истории не пишешь?

– Нет, – лаконично парировал Мартин, – я в них только попадаю.

– Жалко, что не пишешь, – тяжко вздохнул Себастьян.

– Некогда я имел глупость написать одну научную работку, – молвил Мартин, – точнее это был некий очерк медицинской тематики, который я тут же представил на суд нашей достопочтенной профессуре. И кто меня тянул только? В итоге, я был разгромлен в пух и прах вместе со своим сюрреалистическим бредом полоумной направленности. Внимательно перечитав свое гениальное творение, я плюнул и разорвал в клочья. С тех пор я напрочь завязал с этим делом.

Он резко замолчал, достал серебряный портсигар и закурил, нервно постукивая мыском туфли.

– Вопросы по существу есть? – немного успокоившись, спросил Мартин, устремляя на Себастьяна пронзительно-синий взор и, получив в ответ тишину, лаконично добавил, – Тема закрыта!..

Он перевел сапфировый взгляд на Ласточку и, прошептав свое бесовское «Equus (лат. Лошадь)», вернулся к своему завороженному состоянию. Почувствовав пристальное внимание, Ласточка начала выказывать бурное недовольство. По всей видимости, ей совсем не понравился язык чертей наряду с возобновленными ласками.

– Какие они, все ж таки, славные животные, – восторженно произнес Мартин, – при таких-то колоссальных размерах, при такой стремительной скорости, при такой грандиозной мощи и при этом абсолютная безропотность и полное подчинение.

По щелчку Ласточка застыла как вкопанная и больше не выказывала никаких чувств. Отойдя на пару шагов, Мартин принялся рассматривать «славное животное», сощурив левый глаз и наклонив голову на бок.

– Никак не возьму в толк, – подал он озадаченный голос, – а чего она такая низкая-то?

– Ничего она не низкая, – обиженно сказал Себастьян, – Это просто ты чересчур… высокий.

– Вообще-то до двадцати пяти лет преспокойненько растут, – самодовольно заявил Мартин, – так что, в отличии от нее я еще в процессике.

– «Да куда тебе выше-то расти?!» – подумал Себастьян, задрав голову на «строгую врачебную интеллигенцию».

С видом опытного коневода, Мартин продолжил приглядываться к Ласточке.

– А что за порода? – поинтересовался он.

– Обычная лошадь, – огрызнулся Себастьян.

– Паспорт с родословной имеются? – продолжал Мартин, – Лет ей сколько?

– Да нет у нее никакого паспорта, – рассерженно заявил Себастьян, – она же лошадь! Артур купил ее у своего друга, а лет ей семь или восемь!

Похлопав ярко-синими глазами, «строгая врачебная интеллигенция» властно раскрыла лошадиную пасть и заглянула вовнутрь, улезая туда чуть ли не по самую голову.

– Э-э, а твоего братца здорово облапошили, – ехидно подметил Мартин, тыкаясь носом в желтые зубы Ласточки, – твоя маленькая лошадушка на самом деле старше нас с тобой вместе взятых! А тот дружок, как видно, большой аферист, наподобие моего прежнего арендодателя, который сулил мне распрекраснейший дом, а в итоге заселил в гнилую развалюху.

– Все равно, Ласточка хорошая лошадь, – никак не унимался Себастьян, – она смирная и выносливая!

– Equus est melior mala passus (лат. Лучше плохая лошадь, чем пустая узда)! – прогромогласил Мартин и щелкнул пальцами.

Ласточка резко отмерла и издав истошный вопль, принялась брыкаться и метаться из стороны в сторону, вызвав своим неадекватным поведением ехидный смех у «синеглазого черта».

Сердито покосившись на Мартина, Себастьян принялся успокаивать Ласточку.

– У Ласточки есть седло? – заслышался лукавый голосок.

– Нет, – покачал головой Себастьян, ласково поглаживая явно испуганную Ласточку, – она же рабочая, а если потребуется, то и без седла скакать можно.

Красноречиво промолчав, Мартин по-кошачьи сощурил синие глаза и принялся задумчиво накручивать остроконечную прядь темных волос на тонкий указательный палец, а вскоре лукаво заулыбался.

В Город, как оказалось, Мартин ездил не только по своим личным нуждам. Помимо «скоротечного запаса лекарств», он привез и подарки.

Расплываясь в самых лестных фразах и витиеватых метафорах, касаемых доброты и великодушия «радушного хозяина дома» Мартин вручил Патрику коробку тоненьких папиросок и блестящий позолоченный портсигар. С хмурым видом тот принял нежданный подарок.

Стефаниде было преподнесено столовое серебро и набор фарфоровых тарелок.

– Поистине прекрасные блюда, требуют достойной подачи, – произнес Мартин и с нескрываемым восхищением посмотрел на смущенную Стефаниду.

Со словами: «У моей младшей сестренки была точно такая же», Мартин вручил Лючии большую фарфоровую куклу ручной работы.

– Спасибо, Мартин, – воскликнула Лючия, повиснув у него на шее и целуя в бледную щеку, – ты самый лучший на свете!

Мартин дрогнул, умиленно закрыл глаза и погладил Лючию по светлой кудрявой головке.

– Да, – прошептал он, – именно такая… Точь-в-точь…

– А где они сейчас? – спросила Лючия, устремляя на Мартина любопытный изумрудно-зеленый взор.

В ответ на это Мартин лишь пожал плечами и поспешно стер внезапно набежавшие слезы.

– Иди играй с Мадлен, – молвил он тихой интонацией голоса, – а то она, и так, уже порядком заскучала…

Вместо этого Лючия принялась заваливать Мартина всяческими вопросами о так заинтересовавшей ее сестренке с куклой, однако внезапный антрацитовый взгляд, заставил ее мигом замолкнуть.

– Лючия, – сухо отчеканил Мартин, – иди играй с Мадлен! Она, и так, уже порядком заскучала.

Опешившая Лючия кротко кивнула и смиренно отправилась к себе в комнату, унося волоком громоздкую «заскучавшую Мадлен», которая немногим уступала ей в росте.

– Liberi flores vitarum nostrarum sunt (лат. Дети – цветы нашей жизни)!.. – умиленно прогромогласил Мартин, провожая ярко-синим взглядом Лючию с ее тяжелой ношей.

Поумилявшись еще немного на колышущуюся прикоридорную шторку, «строгая врачебная интеллигенция» смерила Себастьяна пронзительно-синим взором и лукаво заулыбалась.

– Держи, – восторженным тоном произнес Мартин, протягивая тому стопку книг, – эти произведения воистину прекрасны!

Книги были небольшие, с красивыми обложками и источали приятный запах типографии.

– «Ворон, Падение дома Ашеров, Черный Кот, Аннабель Ли, Убийство на улице Морг, Золотой жук, Маска Красной смерти, Овальный портрет, Необыкновенное приключение Ганса Пфааля, Рукопись, найденная в бутылке, Колодец и маятник…» – принялся читать про себя названия книг Себастьян.

– Это тебе не про лошадок читать! – перебил заинтересованное чтение Мартин, и поспешно добавил вкрадчивым шепотком, – Искренне извиняюсь за ту возмутительную выходку…

– Ничего страшного, – не отрываясь от книг, произнес Себастьян, – было даже забавно.

– «Преждевременное погребение, – продолжал читать он, – Черт на колокольне».

Дочитав до конца, Себастьян поднял удивленный взгляд на Мартина.

– Посля прикуплю тебе еще всяких-разных, – заверительно сказал «синеглазый черт» и артистично добавил, – в этом мире существует преогромное количество расчудеснейших книг!..

Себастьян сразу вспомнился научно-фантастический рассказ об устройстве «маленького мирка».

– «Только твоих рассказов среди них явно не хватает», – подумал Себастьян, укоризненно смотря на нерешительную «строгую врачебную интеллигенцию».

Когда с подарками и остальными делами было покончено, наступило время ужина. Рассевшись за обеденным столом, семейство Карди принялось в один голос читать хвалебную молитву Всемилостивому Господу за хлеб насущный. Предоставленный самому себе, Мартин откупорил бутылку вина, когда домочадцы подняли головы и открыли глаза, то он сидел в фривольной позе, небрежно закинув ногу на ногу и бесстыже похлебывал из горла.

– Ita sum id quod sum (лат. Я такой, какой я есть)! – ехидно улыбнулся он, окидывая присутствующих синим взором.

Патрик сурово посмотрел, но ничего не сказал.

– Достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – поставив бутылку на пол, сбивчиво произнес Мартин, – я прекрасно понимаю, что нахожусь в вашем доме только лишь на правах комнатосъемщика, но при всем моем уважении к Вам, при данных обстоятельствах…

– Да говори ты яснее, Черт эдакий, – в сердцах рявкнул Патрик, – чего тебе опять надо?!

– Я просто хочу изредка брать вашу лошадь, – смущенно молвил Мартин, – за денежную плату, конечно же…

– Вот можешь же нормально говорить! – самодовольно произнес Патрик.

– Прошу сердечно меня простить, достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – сказал Мартин, подняв на того ярко-синий взгляд, – cum sum brevis, incomprehensibilis sum (лат. когда я краток, я непонятен)…

Патрик сурово посмотрел «Черта эдакого» и уже собирался выразить свое мнение по поводу услышанной тарабарщины, но в последний момент передумал.

– Если в церковь ходить не будешь, – заместо этого сказал он, – то можешь брать Ласточку по воскресеньям и только попробуй потерять!.. И чтобы вечером она была вычищена и накормлена, ясно тебе, Черт эдакий?

Учтиво кивнув, «Черт эдакий» расплылся в бесконечной словах благодарности. Патрик брезгливо отмахнулся от него и приступил к ужину.

На другой вечер Мартин вернулся из больницы, неся в руках большую тряпку. К тому времени Себастьян, закончивший приводить Ласточку в порядок, хотел было уже отводить ее на ночлег, но по велению властного жеста, поспешно отошел в сторонку, а после едва сдерживал смех, наблюдая как «строгая врачебная интеллигенция», не скупясь на грязную брань и бесовское громогласие, упорно пыжится облачить возмущенную Ласточку в обновки.

– Она без седла прекрасно ходит! – поспешил заверить Себастьян, наблюдая за тяжко прыгающей из стороны в сторону Ласточкой и проворно скачущей за ней «строгой врачебной интеллигенцией».

– Зато я без седла не хожу! – заявил Мартин, пытаясь поседлать «спесивую тварь».

Рассмеявшись над отчаянными потугами обоих, Себастьян все же пошел навстречу «строгой врачебной интеллигенции» и попридержал Ласточку, усмиряя ее ласковыми поглаживаниями и заверительно-ласкательной интонацией.

Отвлекающий маневр удался, но теперь подпруга седла никак не хотела сходиться на пузе тучной Ласточки. Обозвав Ласточку «брюхатой гарпией», «строгая врачебная интеллигенция» смахнула невидимый пот с лица и, схватившись за подпруги, принялась тужиться изо всех сил, крепко зажмурив глаза и прикусив нижнюю губу, вызвав тем самым взрыв неукротимого смеха со стороны Себастьяна, которому вспомнилось, что мама точно с таким же видом рожала Лючию.

– Куда ж тебя так раскормили-то?.. – надрывно стонал Мартин, – Сильно беременные кобылицы и то похудее будут…

– Мартин, – умирая со смеху уже на пару с Ласточкой, молвил Себастьян, – оставь это!.. Ты так себя угробишь!..

– Пусть это будет последнее, что я сделаю, но я это сделаю! – решительным тоном заявил тот и прогромогласил, – Dum spiro, spero (лат. Пока дышу надеюсь)!

Он еще поднатужился и, все-таки, застегнул тугую подпругу, приведя Ласточку в полнейшее замешательство внезапным появлением у нее осиной талии.

– Надо было брать вальтрап зеленого цвета, или, на худой конец, желтого, – недовольно пробурчал Мартин, любуясь на плоды своих тяжких усилий, – королевский синий для нее явно не предназначен.

– «Зато тебе в самый раз», – насмешливо подметил про себя Себастьян.

В то самое время Мартин, взобравшись верхом, смешно заерзал в седле, а укоренившись, натянул поводья и со всей дури вдарил Ласточке по толстым бокам.

Ласточка встрепенулась, недовольно фыркнула и не тронулась с места.

– Нежить ленивая! – выругался Мартин, продолжая свои жестокие побои, а нарвавшись на стремительную защиту Себастьяна, попросил того сорвать «хворостинку да погибже».

Сочувствующе погладив Ласточку по доброй морде, Себастьян выполнил приказ. Получив требуемое, жестокая «строгая врачебная интеллигенция» лукаво улыбнулась и пробурчав что-то о должной дрессуре, принялась со всей дури стегать Ласточку куда ни попадя.

Вскоре до Ласточки наконец-то дошло требуемое. Резко встрепенувшись, она неторопливо побрела, плавно покачивая из стороны в сторону округлыми бедрами и низко опустив косматую голову.

– Нет, это не лошадь!.. – усмехнулся Мартин, опуская хворостинку, – Это так… Лючию покатать разве что…

Нервно поерзав в седле, он принялся стегать Ласточку с удвоенной жестокостью, вдаривая по бокам каблуками туфель. В ответ на эти издевательства Ласточка лишь устало вздохнула, но вскоре пустилась в обреченную рысь, затем в тяжелый неспешный галоп. Громко хрипя, принялась она накручивать неторопливые круги вокруг дома, однако на третьем круге, плюнула на беспощадные побои и перешла вновь в неторопливую рысь, заставив «строгую врачебную интеллигенцию» несколько кругов хорошенечко поприседать в седле, а решив укачать, зашагала в привычной для себя манере.

– У нее ноги слабые, – произнес Мартин, поспешно спешиваясь, – а сама она весьма грузная дамочка и должных высылов она не знает.

Себастьяну ничего не оставалось делать, как только пожать плечами и смущенно улыбнуться.

– Ей нужно срочно менять диету, – заявил Мартин, отирая вспотевшие бока Ласточки тем самым синим вальтрапом, – иначе караул, совсем разжиреет!

– «Завидуй молча», – подумал Себастьян, ласково поглаживая тяжело хрипящую Ласточку, а вслух произнес, – она рабочая!

– Понял-понял, – ответил Мартин, рьяно полоща в приогородной бочке слюнявую уздечку.

Всучив Себастьяну седло с потным содержимым и бросив до кучи отполощенную уздечку, «строгая врачебная интеллигенция» со словами благодарности, потрепала Ласточку по угловато остриженной гриве и стремительно умчала к дому, где долго и отрешенно курила.

С тех пор Мартин осуществлял свои воскресные вылазки в Город исключительно верхом, но всякий раз просил у Патрика разрешения на Ласточку.

– Прекрати рассусоливать всякий раз, Черт ты эдакий! – не выдержал Патрик, когда Мартин вновь принялся канючить Ласточку, – Если видишь, что лошадь свободна от работы, то бери в любое время, только избавь меня от своих речей ради всего святого!

– Премного благодарствую, достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – кротко кивнул Мартин и тотчас замолчал.

Помимо «скоротечного запаса лекарств» Мартин осуществлял закупки и иного характера, в виде имбирных пряников, мятных леденцов в красивых жестяных коробочках, лакричных палочек и шоколадных конфет. Всеми этими сладостями он с удовольствием делился с Лючией и Себастьяном. Не забывал и про Патрика, постоянно пополняя запас, так полюбившихся тому, тоненьких папиросок, а также, взял на себя добровольные обязанности снабженца, составляя со Стефанидой список всего необходимого для кухни.

Эпизод 8. Рисунки

Однажды в самый разгар трудового дня случился сильный ливень. Побросав работу, промокшие насквозь крестьяне отправились по домам.

До вечера оставалась еще целая куча свободного времени, которое Себастьян решил потратить с пользой, да и погода настойчиво располагала ко сну, невольно убаюкивая монотонным стуком по крыше.

Поиграв немного с Лючией, Себастьян пошел к себе в комнату. Подавляя сонный зевок, он прикрыл за собой дверь и, радуясь отсутствию шумного соседа, побрел прямиком к кровати, но невольно обратил внимание на письменный стол, и сонливости как не бывало.

Разумеется, Себастьян прекрасно знал, что нельзя рыться в чужих вещах, но с недавних пор этот письменный стол изобиловал загадочной таинственностью.

Постояв некоторое время в нерешительности, Себастьян все-таки решился на рисковую авантюру. Собравшись с духом, он подошел к письменному столу «загадочной врачебной интеллигенции», но не успел и руку протянуть к манящим стопкам, как дверь в комнату неожиданно открылась. Себастьян испуганно замер, на всякий случай, теряя дар речи, однако это оказалась всего лишь Лючия.

– Себастьян, – невинным голоском попросила она, – поиграешь еще со мной?

Облегченно выдохнув, Себастьян поманил сестренку к себе.

– Дверь за собой захлопни только, – заговорщическим тоном шепнул он.

– А что ты делаешь? – тоже заговорщическим тоном спросила Лючия.

– Ничего, – просто парировал Себастьян и принялся активно лопатить лежащую на столе стопку тетрадей, силясь разобрать размашистые витиеватые каракули едва узнаваемых букв.

– Он хоть сам понимает, что пишет? – сердито хмыкнул Себастьян, откладывая в сторону очередную тетрадь с галиматьей.

– Ну, у него хотя бы красиво получается, – заявила Лючия, – а вот у тебя непонятно и в добавок некрасиво!

– Да помолчи ты, – пришикнул на нее Себастьян, – а то вон придет сейчас, сама знаешь кто, и устроит, нам с тобой так понятно и красиво, что мало не покажется!

– А зачем мы тогда в его вещах роемся? – испуганно спросила Лючия.

– Затем, что интересно, – таинственным тоном прошептал Себастьян и продолжил свою рисковую авантюру.

Помимо записей, на столе лежала синяя коробочка от запонок с инициалами «М. С.», серебряная чернильница с тонкой перьевой ручкой, а также синяя папка, перевязанная белой веревочкой, раскрыв которую, Себастьян с Лючией обнаружили целую галерею рисунков, набросанных чернилами.

Тематика данных рисунков просто поражала своей разнообразной недалекостью. Рассматривая листок за листком, Себастьян с Лючией легко узнали привычное в Плаклях, а именно, свой дом, дом Старосты Фрэнка, больницу, колодец, коров и Ласточку.

Под каждым рисунком в правом нижнем углу красовалась лаконичная надпись совершенно непонятного происхождения. Судя по всему, то было название данного художества на языке чертей.

– Он еще и рисует значит, – молвил Себастьян отчего-то раздраженным тоном и стремительно добавил, – а куда интересно его скрипка подевалась?

– А под столом не она валяется? – поинтересовалась Лючия, заглядывая под стол.

– Ну да, она, – утвердительно кивнул Себастьян, завидев черный футляр, – что-то давно он на ней не играл. Как у нас поселился, ни разу… Стесняется что ли?

Размышляя о творческой натуре «стеснительной врачебной интеллигенции», Себастьян с Лючией, продолжили созерцать превеликие творения высокохудожественного мастерства. Теперь пошли рисунки уже незнакомого содержания, но по всей видимости все в том же жанре «что вижу, то и рисую»: изображение длинного трёхэтажного многооконного здания, именовалось подписью «Desine sperare qui hic intas (лат. Оставь надежду всяк сюда входящий)!»; вид на луну из какого-то окна – Silentium «лат. Молчание)»; изображение интерьера престранной комнаты, где из мебели было два стола под длинными белыми скатертями и приделанная к стене раковина, поверх которой стоял тазик – «Memento mori! (лат. Помни о смерти)!»; точно такой же скудный интерьер, но с дополнением в виде граммофона, стоящего на табурете возле раковины – «Primum non nocere (лат. Прежде всего – не навреди)!»; что-то на столе, полностью прикрытое скатертью – «Requiescat in pace, Anselm (лат. Да упокойся с миром, Ансельм)».

Были рисунки и более мелкой направленности: две крысы у керосиновой лампы – «Omnes una manet nox (лат. Всех ожидает одна и та же ночь)»; скрипка в раскрытом футляре – «Trahit sua quemque voluptas (лат. Всякого влечет своя страсть)»; зарисовки литых ножей – «Jus vitas ас necis (лат. Право распоряжения жизнью и смертью)»; морда длинногривой лошади – «Vale et memor sis me (лат. Прощай и помни обо мне)».

Так же присутствовали рисунки с еще непридуманными названиями: ромашки в вазе, куст с розами, кофейник, самовар, примус, ветка какого-то непонятного растения с остроконечными листами и круглыми ягодами.

Самым престранным в этих графических художествах являлось то, что большая часть рисунков изображалась двойственно, словно фоном тому было зеркало. Помимо престранного «Зазеркалья» нашлись и рисунки совершенно фантастической направленности, и как бы ни старались Себастьян с Лючией, они ничегошеньки не поняли в изображенных чернильных вихрях странных символик, неясных очертаний предметов и силуэтов. Впрочем, кое-что знакомое из этой сюрреалистической галиматьи им все-таки попалось, а именно, два автопортрета: на первом Мартин смотрелся в округлое зеркало, любуясь своим лукаво ухмыляющимся отражением, внизу была приписка: «Ego sum verus (лат. Я настоящий) – под оригиналом и Alter ego (лат. Другой Я)» – под зеркальным отражением. На втором, автопортрете, именуемым гордым «Martinus» среди пятен засохшей ржавчины, которые, впрочем, встречались практически на всех рисунках, возле того же зеркала стоял худущий силуэт в высоком цилиндре с торчащими из-под него волосами до плеч. Мартин был облачен во все тот же черный фрачный костюм, со все той же причудливой ленточкой-бантиком заместо галстука. Тонкая правая рука прижимала к груди какую-то немыслимую ветку с остроконечными листьями и крупными ягодами, продолжением левой руки служил длинный тонкий нож. В аккурат по всей левой стороне от силуэта столбиком было написано несколько предложений:

«Martinus non asinus stultissimus» (лат. Мартин не тупой осел).

«Barbaras hie ego sum quia non intelligorulli» (лат. Я здесь чужой, потому что меня никто не понимает).

«Quid ipse sis non quid habearis interest» (лат. Важно, какой ты на самом деле, а не за кого тебя принимают).

«Sed semel insanivimus omnes» (лат. Однажды мы все бываем безумными).

«Populus me sibilat, at mihi plaudo» (лат. Народ меня освистывает, но я сам себе рукоплещу).

«Ego, qui nemini cedo et qui a nemini docere possim (лат. Я, кто никому ни в чем не уступает и кому не у кого и нечему учиться)».

– Глядика-ка, – проворчал Себастьян, – целую молитву к себе накатал! Как же он себя любит!

Вскоре нарыли еще один рисунок из цикла «Зазеркалье», именуемый «Modus vivendi (лат. Образ жизни)». На этот раз вниманию Себастьяна и Лючии предстал целый натюрморт в чернильной гамме, мастерски изображающий ряд предметов, а именно, на фоне слегка прикрытого трехстворчатого зеркала стояла бутылка вина, подле нее, взгроможденные на раскрытую книгу чернильница с перьевой ручкой, длинный литой нож, раскрытый портсигар. К раскрытой книге примкнула скрипка, украшенная цветком ромашки, а также хлыст и совершенно пустой стакан.

– Коротко и ясно, – ехидно подметил Себастьян, – даже добавить нечего!

– А почему стакан, – удивилась Лючия, – он же из бокала пьет?

– Из горла он пьет, – резко парировал Себастьян, – а еще ноги на стол закидывает, когда читает! Нечисть болотная!

С нескрываемым раздражением он притянул к себе лежащую чуть поодаль огроменную книгу, гордо именуемую «Медицинский справочник» и только взял в руки, как оттуда выпала тонюсенькая книжечка в мягком, сильно потертом переплете.

– Сказ-ки Бра-тьев Гримм, – прочла Лючия и удивленно захлопала глазами.

– Вот те раз! А с виду такой весь в науке! – удивился Себастьяна и принялся сердито ворчать, – Весь занятой такой! А на самом деле целыми днями баклуши бьет!

– А хлыстик почему? – не унималась Лючия, рассматривая престранный натюрморт.

– Потому что хорошей порки дать некому!.. – озлобленно воскликнул Себастьян, – На работе сидит себе в свое удовольствие, никто им не командует, а вечерком преспокойненько винцо попивает, сказочки почитывает, рисуночки рисует, да молитвы к себе сочиняет! Во житуха-то!.. А тут только и слышишь: «Человек создан для мучений! Смирись и претерпевай!», вот и мучаемся на полях да в огороде! Хорошо же этим!..

Себастьян приложил к вискам выставленные вверх указательные пальцы, наглядно показывая «этих», и хотел было продолжить выражать свое негодование к их «преспокойной житухе», как вдруг почувствовал, что его торчащие пальцы крепко сжаты тисками хладных рук.

– Ну, и чегося мы тут разворчались? – раздался сверху лукавый голос, – Чегося расхозяйничались?

Себастьян осторожно поднял глаза вверх, заранее зная, что над собой сейчас увидит. Тем временем давление на плененные пальцы в разы усилилось и продолжало стремительно расти.

– Больно! – пискнул Себастьян и задергал ногой.

– Я знаю, – холодно-надменным тоном заявил Мартин, продолжая сжимать кулаки, и кровожадно улыбнулся, – так у когося тама житуха распрекрасная-то?

– Мартин, – сквозь стиснутые зубы пропищал Себастьян, – ты мне пальцы сейчас сломаешь…

– Сломаю, – заслышалась лукаво-угрожающая интонация, – пренепременно сломаю… Легко!

– Господь Всемогущий! – испуганно взвизгнул Себастьян, заслышав стремительный хруст.

– Он тебе не поможет, – усмехнулся лукавый голосок, – ибо deus in altis habitat, rex procut equitat (лат. бог живет высоко, царь едет далеко).

Себастьян болезненно застонал и принялся дергаться на стуле, тем самым только усиливая напор хрустящего разрушения.

– Мартин, миленький, – взмолилась Лючия, – отпусти Себастьяна! Мы больше не будем! Честно-честно, не будем!

– Отчего же? – сухо молвил тот, – Вам же ведь интересно в чужих столах рыться, а заодно и косточки поперемывать!

– «Он все слышал!.. Вот черт-то!.. И зашел же тихо, обычно, ведь как лошадь цокает!», – подумал про себя Себастьян и задергался с двойным усердием.

Не обращая никакого внимания на эти испуганные конвульсии, Мартин посмотрел на россыпь рисунков. Ярко-синие глаза рассеянно забегали по чернильным изображениям. Тем временем Лючия, как видно, решила спасти брата, применив тактику отвлечения.

– А почему стакан? – спросила она.

– А что мне, по-вашему, кастрюлю рисовать?! – возмутился Мартин и тут же вдарился в какие-то собственные рассуждения, – Хотя и стакана иногда вполне хватает, но кастрюля все ж таки понадежнее будет. Да, понадежнее, безусловно понадежнее…

В этот момент Себастьяну отчего-то захотелось придушить «строгую врачебную интеллигенцию».

– Эй, там… Наверху!.. – сердито закричал он, – Мне очень больно!

– Да знаю я, – парировал Мартин и добавил ехидным тоном, – мучайся, мучайся покамест!.. Наслаждайся!..

Тут неожиданно ярко-синий взор резко потух, бледный лик озарила горькая усмешка, а стальная хватка дрогнула и резко ослабла.

– Наслаждайся… – произнес Мартин отстраненным тоном и печально прошептал, – Alieni juris (лат. Служа другим, расточаю себя)…

Лукаво хмыкнув, он, удрученно покачал взъерошенной головой и, наконец-то, отпустил Себастьяна.

Почувствовав внезапную свободу Себастьян соскочил со стула и отпрянув подальше, принялся проверять целостность своих несчастных пальцев, злобно посматривая на «сникшую врачебную интеллигенцию».

– А почему кастрюля? – переспросила Лючия, а услышав тишину, тотчас же принялась настойчиво канючить, – Ну, Мартин! Ну, миленький! Ну, скажи, почему кастрюля!..

Тем временем «удрученная врачебная интеллигенция» принялась заботливо смахивать остатки засохшей ржавчины с «натюрморта», всем своим видом изображая самую что ни на есть плачевную трагичность.

На миг Себастьяну даже показалось, что в синих глазах действительно блестят слезы. Разом забыв о своих несчастных пальцах, он удивленно вытаращился на это неожиданное зрелище.

Закончив смахивать ржавчину, а заодно и смахнув набежавшие слезы, Мартин полюбовно глянул на потрепанную книжечку. Синие глаза по-кошачьи сощурились, лукавая улыбка горько усмехнулась.

– Хотите почитать? – вдруг предложил Мартин участливым тоном.

– Хотим-хотим! – радостно воскликнула Лючия.

– Что ж, читайте на здоровье!.. – радушно молвил Мартин, вручая ей книжку, и тотчас прибавил строгим тоном, – Но попрошу обращаться крайне бережно!.. Головой за нее отвечаете, усекли?

Лючия поспешно закивала, радуясь неожиданному подарку. Тем временем «вновь строгая врачебная интеллигенция» устремила пронзительно-синий искрящийся взор на Себастьяна и больно вперилась, пронзая нечеловеческим взглядом.

– Ну что, присмирела бестолочь истерическая? – молвил Мартин холодно-надменным тоном и получив заместо внятного ответа смущенное пожимание плеч и виноватый кивок, тактично добавил сбивчивой интонацией, – То-то же! Отныне будешь знать, как поклеп на миленького Мартина наводить… То еще цветочки были!.. Так что не надобно… Впредь… Не терплю я подобного… Бодаться могу начать…

Себастьян нервно сглотнул, вызвав у «бодучей врачебной интеллигенции», самодовольную ухмылку.

– Мартин, – спросила Лючия, – а ты, что, правда, сказки читаешь, когда ночью вино пьешь?

– Ха! Сказки-сказочки… – ухмыльнулся тот, выразительно закатывая ярко-синие глаза, и вперился в Лючию, тактично заявляя, – Habent sua fata libeli (лат. Книги имеют свою судьбу)! Эта книжица такого навидалась, чего вам в жизни лучше никогда не видывать! А что до сказок, то я вам в легкую таких понарассказывать могу, причем, больше половины posteriori (лат. исходя из личного опыта)!

Лючия резко оживилась и тотчас принялась канючить, слезно выпрашивая рассказать какую-нибудь сказку. Себастьян тоже оживленно посмотрел на «строгую врачебную интеллигенцию», моментально простив за причиненный ущерб и даже перестал дуть на распухшие пальцы.

– Моя милейшая Лючия, – учтивым тоном молвил Мартин, – я пренепременно расскажу тебе расчудеснейшую сказочку, но только после того, как приберусь на своем столе, ибо бардака на своем рабочем месте я категорически не терплю!..

Он бросил испепеляюще-синий взор на Себастьяна и, отложив в сторонку книжку, принялся собирать рисунки обратно в синюю папку. Все это время Лючия никак не давала ему покоя, засыпая вопросами по каждому из рисунков, на которые «загадочная врачебная интеллигенция» отвечала весьма кратко, а после вопроса «Это что?» с указанием на засохшую ржавчину, сухо парировала громогласной фразой: «Cavete a falsis amicis (лат. Смотри, что говоришь, когда и кому)!». Тут послышался голос Степаниды, зовущей всех ужинать.

Облегченно выдохнув, Мартин отбросил свою папку и зацокал на выход, однако у самой двери был остановлен все той же Лючией.

– Мартин, – произнесла она заговорщическим шепотом, – а какая кастрюля?

– А такая-такая кастрюля!.. – заявил Мартин, – Большая!.. Трехлитровая!..

Хватаясь за голову, он с крикливыми визгами «Fortitudo et patentia ad me (лат. Сил и терпения мне)!» унесся прочь из комнаты, испуганно-наигранно отмахиваясь от Лючии, однако после ужина Мартин заговорщически приманил ее к себе, и в ответ на немой укор Патрика со Стефанидой, тактично завил, что «теперича» перед сном он будет читать детям сказки, тем самым заслужив немое одобрение опешившей четы Карди.

В тот вечер после ужина, при тусклом свете керосиновой лампы под контролем Себастьяна «строгая врачебная интеллигенция» представила Лючие сказку с громогласным названием «Гемофилия», а вернее научно-фантастический рассказ о перетеканиях ярко-алой жидкости в ту самую трехлитровую кастрюлю и в тот самый стакан, а также полотенца и какие-то «треклятые тупферы», которые отчего-то «доставляли пресильный дискомфорт миленькому Мартину». В конечном итоге ошарашенная Лючия уснула за первые пять минут того сверх эмоционального повествования.

Внимательно дослушав до конца и ничего не поняв в услышанном, Себастьян отправился готовиться ко сну. На ходу растирая все еще ноющие пальцы, он опасливо покосился на цокающего позади «синеглазого черта». Лукавая ухмылка кровожадно растянула бледный лик.

Полночи Себастьян не мог заснуть, прокручивая в голове недавно пережитое, о чем вопили чудом не сломанные пальцы. То и дело посматривал он на растрепанный черный силуэт, гордо восседавшим за своим «увлекательным чтением».

Утром Мартин улыбчиво поприветствовал Себастьяна бесовским «Salve (лат. Здравствуй)! Bene sit tibi hoc die (лат. Пусть у тебя сегодня будет все хорошо)!» и кокетливо захлопал длинными изогнутыми ресницами.

Смотря на эту премилую физиономию, Себастьян спросонья пришел к выводу, что черти те еще двуличные твари.

Теперь, помимо сладостей и подарочков, Мартин баловал Лючию с Себастьяном так называемыми «сказочками на ночь», которые, судя по всему, являлись отражением случаев из его собственной жизни.

Всякий раз, слушая очередной научно-фантастический рассказ в жанре черного юмора, Себастьян откровенно завидовал литературному таланту «строгой врачебной интеллигенции».

– Зря ты не записываешь, – однажды пожурил его Себастьян, – такие мысли впустую пропадают.

– Раз тебе шибко надобно, – огрызнулся в ответ Мартин, – сам садись и записывай, а я в свое время столько всего понаписал, до сих пор воротит!

Далее последовала бредовая ахинея экспрессивного характера о каких-то «объяснительных записках» с упоминанием о все той же загадочной Третьей городской, которая, как видно, сильно запала Мартину в душу.

Из услышанного Себастьян сделал вывод о том, что, скорее всего, та самая «Третья городская» имела самое непосредственное отношение к «строгой врачебной интеллигенции».

Как вскоре выяснилось, Мартин был не только искусным рассказчиком, но и вообще был охоч до болтовни. Болтал он практически со всем, что движется и не движется: с Ласточкой, с коровами, с зеркалом, сам с собой. Из домочадцев больше всего «общения» доставалось Стефаниде, особенно по воскресным дням, когда она занималась обязательными домашними хлопотами.

Стоило Мартину вернуться из Города, как он принимался жужжать ей над ухом, сильно сбивая с привычного настроя и путаясь под ногами.

Вконец устав от назойливого «выходного общества», Стефанида поинтересовалась, почему Мартин не ходит на молодежные гулянья, на что тот лишь озадаченно вытаращил ярко-синие глаза и захлопал длинными изогнутыми ресницами. Поняв очевидное, Стефанида пояснила, что у них в деревне по субботам и воскресеньям недалеко от Площади, есть место, где молодежь собирается на Веселье.

– Сходи, – предложила она, – чего дома за зря сидеть? Ты парень молодой, холостой, общительный, тебе дома грех сидеть. С ровесниками познакомишься, может, и невесту себе там подыщешь…

Мартин брезгливо скривился и обратил на Стефаниду пристальный сапфирово-синий искрящийся взор.

– Maiore longinquo reverentia (лат. Отдаленность увеличивает почетность)! – заявил он и премило заулыбался, кокетливо помахивая длинными изогнутыми ресницами, а после кротко откланялся и отправился читать в сад под яблони.

Тем не менее, гулять за пределами дома в воскресные дни Мартин все-таки начал. Правда, гулял он всегда по одному маршруту, а именно до больницы, а там мимо кладбища, вдоль окраины леса. Прогулки эти носили весьма полезный характер, потому что во время них Мартин собирал ту самую ромашку для приготовления «панацеи от всех заболеваний».

Всякий раз, возвращаясь с набитой до верха корзиной, он обязательно одаривал Лючию свежим венком из полевых цветов, трав и листьев, а также всякий раз ставил на подоконнике кухни, а также в комнатах Себастьяна и Лючии вазочки со свежими букетиками все из тех же ромашек.

В семье Карди к цветам относились совершенно равнодушно. Эти букетики, пусть и полевых, но все же цветов поначалу были удивительным новшеством, однако к этому чудачеству семейство Карди быстро привыкло и уже не обращало на то никакого внимания.

Частенько по время «прогулок» Мартин краем глаза замечал суетливо мелькающий в лесу маленький силуэт в зеленом платье, а также доносилась неспешная беседа девушки с самой собой, имевшая престранный характер бредового происхождения, но чаще всего девушка просто пела.

При всей своей заинтересованности знакомиться Мартин не подходил. Он просто с любопытством наблюдал за действиями этого «маленького и довольно шустрого создания», которое как вскоре выяснилось, тоже занималась собирательством, но, в отличии от него самого, собирала абсолютно все, что годилось для гербария.

Глава 3

Эпизод 1. Матильда

Сегодня пациентов практически не было. Возможно, большая часть их все-таки резко выздоровела, строго следуя «врачебным предписаниям». Возможно, многие теперь откровенно боялись безжалостных методов лечения «чудного племянничка в похоронном костюме», но скорее всего жителям Плаклей просто некогда было болеть.

Чтобы не терять за зря времени, Мартин решил заняться своими «крайне важными делами». Поудобнее устроившись за письменным столом, с большим удовольствием вытянул он вперед длинные ноги, но стоило лишь раскрыть книгу, как дверь резко заскрипела.

С весьма недовольным видом, Мартин поднял голову и увидел шустро приближающуюся к нему девушку.

– Так вот кого Карди от меня так упорно прячут! – произнесла она и протянула руку, – Я, Матильда!

От столь наглого поведения Мартин чуть не поперхнулся, но руку девушке пожал. Рука внезапной гостьи оказалась грубой, точно наждачка, а рукопожатие по-мужски крепким.

Отметив это про себя, Мартин принялся жадно изучать все остальное. Так называемая, Матильда показалась ему совсем юной, от силы лет двадцати, весьма маленького роста, но довольно плотного телосложения. Большие выразительные зеленые глаза смотрели с детской наивностью, а на пухлых щеках играл здоровый румянец. На Матильде было темно-зеленое платье довольно простого кроя. Соблазнительно обтягивало оно широкие плечи, не очень полную дородную грудь и весьма пышные бедра. Обута Матильда была в старенькие коричневые туфельки. Ее темно-каштановые волосы под ярко расшитой цветочным орнаментом лентой-окосником, толстой косой спадали на перекошенное левое плечо.

– Так это ты, значит, по воскресеньям, в лесу шлындаешь! – ехидным тоном произнес Мартин, узнав во внезапной гостье видимое прежде лишь мельком «маленькое создание», и лукаво усмехнулся.

– Да, я, – произнесла Матильда, одаривая лучезарной улыбкой, и добавила тоже ехидным тоном, – а ты по окраине леса шлындаешь, все свои ромашки собираешь!..

Заслышав это, Мартин невольно смутился и поспешил накинуть на себя строгий вид «врачебной интеллигенции», но как бы пристально он не присматривался, кроме сколиоза, никаких признаков иных заболеваний не углядел. Озадаченный до предела этим фактом, Мартин немного похлопал длинными изогнутыми ресницами и устремил на Матильду пронзительно-синий взгляд.

– На что жалуемся? – задал он привычный вопрос, заранее зная, что данная коррекция займет от силы полчаса.

– А я вовсе не слезы лить к тебе пришла, – заявила Матильда, тем самым вызвав откровенный хохот со стороны Мартина.

– Одному битый час на пальцах разъяснять приходится, что с баночкой делать надобно, – сквозь смех произнес он, – другая еще хлеще!.. Вот умора-то с вами!.. Прошу искренне простить меня, но это просто несуразно!.. Говори, что болит у тебя!.. Подлечу!..

Матильда наивно заулыбалась, моргая своими очаровательными глазами, но вдруг хлопнула себя по лбу. Со словами: «Ой, совсем забыла!» она схватила Мартина за руку и рывком вытащила из-за стола.

– Пошли, – заговорщически молвила она, – нужна твоя помощь…

На вопросы Матильда не отвечала, докторский саквояж взять не позволила, даже замкнуть больницу на ключ не дала, она лишь тянула за собой, повторяя одну и ту же фразу: «Не задавай мне никаких вопросов!».

Только на улице Мартину удалось наконец-то высвободить руку от стальной хватки. С видом раненного зверя, он принялся растирать посиневшее запястье, при этом стараясь не отставать от мельтешившим перед глазами «маленьким созданием».

– Нужно спешить, – оглянулась на него Матильда и ускорила шаг.

Вскоре оказавшись за довольно высокими воротами, они вошли в просторный двор. Пройдя мимо неприметного дома, «маленькое создание» замельтешило в бесконечных дебрях сада плодовых деревьев, затем понеслось через скотный двор, устремляясь прямиком в коровник, где пахло молоком, сеном и свежим навозом.

– Вот, – сказала Матильда, отворив маленькую дверку стойла, – Росинка опять подавилась!

Короткий указательный палец показал на черно-белого теленка. Мартин возмущенно поперхнулся и устремил на Матильду испепеляющий синий взгляд, преисполненный сиреневым негодованием.

– Животными не занимаюсь!.. – визгливо заявил он и уперев руки в боки, сердито застучал мыском туфли.

Склонившись нос к носу к наивно улыбающейся Матильде, Мартин принялся отчитывать «маленькое создание» за ложный вызов.

– Какие у тебя глаза красивые!.. – восхищенно произнесла Матильда и добавила зачарованным тоном, – А дыхание пылкое и горячее-горячее…

От услышанного, Мартин вторично поперхнулся и, разом растеряв былую спесь, застыл с озадаченным видом.

– Да брось ты ругаться, – махнула на него рукой Матильда, – просто подержи телушке голову.

Мартин машинально выполнил заявленную просьбу. «Маленькое создание» бесстрашно сунуло по самый локоть руку в пасть животному и через несколько секунд достала хребетную кость довольно крупной рыбы.

– Ну вот и все, – сказала Матильда Мартину и с материнской строгостью принялась отчитывать теленка, – сколько раз тебе говорить, Росинка, не копайся в мусорной куче! Плохая, плохая девочка!..

Закончив поучать теленка, «маленькое создание» засуетилось к выходу.

– Пошли, – поманила за собой Матильда Мартина, – пошли-пошли скорей!

По дороге из коровника Матильда бросила в помойную кучу рыбную кость, сладко потянулась и полюбовно посмотрела на Мартина.

– Спасибо тебе большое, – тихо произнесла она, устремляя взгляд куда-то в пустоту, – ты меня очень выручил…

– Не благодари, – машинально произнес Мартин, – это все лишь моя работа.

Сладострастно улыбнувшись, «маленькое создание» вновь засуетилось на крыльцо дома.

В это время Мартин старательно ерошил и без того растрепанные волосы, пытаясь понять, что он только что сделал и что вообще здесь делает.

– Пошли в подвал, – тоном бывалого военного скомандовала Матильда, отворяя резную дверь.

Дом оказался довольно приличным, если судить по чистой, светлой и довольно просторной прихожей.

Отогнув край соломенной циновки, «маленькое создание» отворило крышку подпола, где, по всей видимости, находился тот самый подвал, и махнуло Мартину.

Очутившись в полутьме, Матильда запрокинула румяное личико так высоко, насколько позволял ее маленький рост, и встала на цыпочки, силясь заглянуть в ярко-синие глаза.

В этот самый момент Мартин почувствовал, что сейчас может произойти все что угодно, возможно даже самое приятное, и лукаво заулыбался. Однако все его смелые предположения мигом улетучились, потому как Матильда быстро засеменила в самую глубь подвала, который оказался винным погребом.

– Вот, держи, – с ликующим видом всучила она Мартину большую запыленную бутылку, – конечно же, Братья Беркли меня убьют, если узнают, что я просто так раздариваю вино, но я не могу не отблагодарить тебя за помощь…

Далее пошло объяснение о том, как она опять недостаточно крепко привязала Росинку, которая отвязалась и снова наелась из мусорной кучи, после последовала жалоба, что из всех коров, именно с Росинкой вечно приключаются какие-то неприятности, что всякий раз приводит в негодование Братьев Беркли.

Мартину было совсем неинтересно слушать о негодованиях каких-то там Братьях Беркли, о коровах, которые вечно наедаются из мусорной кучи, и тем более о неприятностях, связанных с Росинкой. Всем своим видом он силился это показать, однако «маленькое создание» было чересчур увлечено своим пустомельством.

– А вино из наших виноградников считается самым лучшим в Плаклях, – принялась рассуждать вслух Матильда, – конечно белое вино ценится дороже, но лично мне нравится «Красильщик», в отличии от Изабеллы оно более густое и терпкое…

Далее последовала целая лекция о том самом вине с броским названием «Красильщик». С видом опытного сомелье Матильда начала давать сравнительные характеристики данному сорту вина, которому с ее слов, другие сорта значительно уступали по вкусовым качествам.

Слушая рекламную акцию алкогольной продукции, Мартин с наигранно-усталым видом выразительно закатил ярко-синие глаза и нарочито громко зевнул. В этот момент Матильда резко замолкла и быстро поспешила вверх по лестнице.

– Пойдем в виноградники, – скомандовала она, очевидно решив подкрепить теоретическую часть наглядными пособиями.

Устало вздохнув, Мартин поспешил на экскурсию. Проходя вдоль нескончаемой огородной территории, он сто раз успел проклянуть свою доверчивость, параллельно переживая за «горячо нуждающуюся в нем больницу», так цинично брошенную на произвол судьбы с незамкнутой на ключ входной дверью.

Выйдя через калитку заднего дворика, «маленько создание» повело к тепличному строению, поражавшему своей крупномасштабностью. Войдя вовнутрь душного помещения, Мартин обомлел от изобилия растительности, которое представляло собой разнообразные сорта винограда.

– Благодаря теплице наш виноград созревает уже в мае-июне, – гордо заявила Матильда и поспешила вперед, называя на ходу сорта и отщипывая от каждого небольшое количество ягод, как видно, решив, помимо демонстрации устроить Мартину еще и дегустацию.

Тараторя без умолку, она все пихала и пихала ему в рот горстки немытых и временами недоспелых ягод.

Проглатывая вместе с косточками пятнадцатый сорт под названием «Какой-то белый мускатный», Мартин понял, что Матильда хоть и знает вкусовые качества рекламируемой ею продукции, однако в названиях она полный ноль. Еще он невольно подумал, что если дегустация продлиться до самого конца этой нескончаемой теплицы, то в финале его хватит приступ аппендицита. Однако саму Матильду, по всей видимости, мало не волновало здоровье Мартина. С неимоверным рвением продолжала она рассказывать и угощать все новыми и новыми пригоршнями коварных ягод, но вдруг резко остановилась и застыла как вкопанная.

– Вот он… – загадочно прошептала она, указывая на табличку «Саперави» и завороженно уставилась на ряд кустов синего винограда с белесым налетом, – Красильщик…

Если бы Матильда сейчас перекрестилась на эти кусты, то Мартин ничуть не удивился, однако она всего лишь нащипала горстку ягод и, сунув себе в рот, принялась с наслаждением жевать, а после угостила и Мартина.

– Язык потом с неделю не отмоешь, – сказала Матильда с откровенным ехидством, – но в этом и заключаются его целительные силы…

Далее она принялась подробно разъяснять о тех самых «целительных силах» данного сорта чудо-винограда, который, с ее слов, был настоящей панацеей от множества числа болезней, а вино из него обладает просто волшебной силой.

Жуя коварные ягоды, Мартин отметил их терпко-насыщенный вкус, резко отличающийся от прежних сортов, и это пришлось ему по нраву, но стоило Матильде продемонстрировать свой темно-синий язык, как он пришел в откровенный ужас.

На этом дегустация резко закончилась. Вооружившись огромными ножницами, Матильда достала из-под близ стоявшего куста довольно вместительную корзину и, всучив ее Мартину, принялась срезать самые большие гроздья разных сортов.

– Угостишь Себастьяна с Лючией, – промолвила она, быстро наполняя корзину, – они любят…

Наполнив корзину до самых краев, Матильда встала на самые цыпочки и заглянула в самую глубину ярко-синих глаз.

– Какие же у тебя глаза красивые… – завороженно прошептала она, – будто нечеловеческие вовсе…

Тут «маленькое создание» осеклось и болезненно зажмурившись, принялось трясти головой.

– Так, здесь вроде бы все, – придя в себя, снова засуетилась Матильда, – пошли на выход…

Очутившись возле дома, она скрылась за входной дверью, а вскоре появилась, держа в руках стакан темно-красного содержимого и небольшую тарелку с грубо нарезанным творожным сыром.

– Попробуй, – протянула Матильда стакан Мартину – вино отменное! Никогда в жизни ты не пробовал ничего лучше!..

– В рабочее время не потребляю, – учтиво заявил Мартин.

– Как знаешь, – пожала плечами Матильда и залпом оглушила целый стакан.

Отерев рот тыльной стороной ладони, она обольстительно улыбнулась и предложила попробовать сыр от их «чудо-коров».

После винограда Мартину было уже все равно что дегустировать, тем более подходило обеденное время. Он в легкую умял всю тарелку солоноватого сыра, щедро приправленного какими-то травами. Заметив этот аппетит, Матильда тотчас метнулась в дом и принесла еще порцию сыра с дополнением в виде пшеничного хлеба с маслом.

– А сметана из молока наших коров, – заявила Матильда, – такая, что ложка стоит!..

Уминая предложенные яства и пробовав «чудо-сметаны», от которой «даже ложка стоит», Мартин вдруг понял, что приступ аппендицита ему уже вряд ли грозит, а вот расстройство кишечника вполне обеспечено, и потому, когда дело дошло до дегустации того самого «наилучшего молока», он протестующе отказался, сбивчиво пояснив, что ему работать до вечера, а подхватив бутылку вина на пару с корзиной винограда, принялся доходчиво заикаться, объясняя, что ему «надобно немедля быть на рабочем месте».

– Так мне тоже работать надо! – спохватилась Матильда и, вооружившись свежесорванной хворостиной, побежала к коровнику.

Погнав к калитке ошарашенную Росинку, «маленькое создание» кивнуло Мартину на выход. Облегченно выдохнув, тот устремился к свободе и тут же был грозно облаян огромной цепной собакой.

– Молодец! – похвалила Матильда пса.

– Noli me tangere (лат. Не тронь меня)!.. – прогромогласил Мартин, одаривая пса огненной вспышкой ярко-бирюзового взора.

Пес взвизгнул и поплелся обратно в свою конуру, но был остановлен влекущим звуком похлопывания ладони по колену.

– Иди сюда, дружок! – ласково позвал Мартин, – Иди сюда, мой хороший!..

Без всякий колебаний пес устремился на зов незнакомца, и к превеликому удивлению хозяйки, принялся играючи ласкаться, то подставляя взлохмаченный черно-белый загривок, то белоснежное пузо, а то становясь на дыбы во весь свой могучий рост, обнимая узкую талию.

– Какой ты кудлатый, прям как я… – удрученно произнес Мартин, лохматя скатанную шерсть и тяжко вздохнул, – Эх, совсем хозяйке дела до того нету!..

Тут раздался приказной голос Матильды, однако пес прикинулся глухим, довершая свою бессовестную низменность, страстными лобызаниями широким языком, и готовый вот-вот повалить навзничь своей лохматой тушей, чему Мартин, как видно, был только рад. Властно оттащив «ополоумевшую собаку», «маленькое создание» сердито посмотрело на усмехающегося Мартина, указывая на калитку, а после вышла и сама, бойко подгоняя хворостинкой ошарашенную Росинку.

Замкнув калитку, Матильда принялась болтать о всяких пустяках, в основном связанных с ее работой у Братьев Беркли. С непонятной гордостью рассказывала она о том, что в одиночку пропалывает обширные плантации, в одиночку жнет пшеничные поля, а также тягает тяжелые мешки с зерном и картошкой.

На протяжении все этого времени Мартин, все-таки боясь приступа аппендицита, прислушался к своему организму, который обалдев от винограда, сыра и хлеба с маслом, теперь выражал абсолютный протест против текущего рабочего дня, жадно требуя вина и женской ласки. Забыв про аппендицит, Мартин начал вожделенно присматриваться к «маленькому созданию», перемежая сверкающий сапфировый взор то на соблазнительно оголенные щиколотки, то на вздымающуюся девичью грудь.

– Всего доброго, – вдруг сказала Матильда, поравнявшись с развилкой, – тебе налево, а нам направо!

Одарив на прощание томным зеленым взором, она сладострастно улыбнулась и погнала Росинку дальше по витиеватой тропке, ведущей неведомо куда, но скорее всего к пастбищу с остальными коровами.

Немного постояв в огорошенном отчуждении, Мартин остервенело плюнул и отправился в свою «отчаянно нуждающуюся больницу».

– В воскресенье увидимся! – раздался хрипатый женский голосок.

– Пренепременно, – вполголоса произнес Мартин, сурово одернув на себе запыленный фрак и пошел дальше.

Весь остаток унылого дня Мартин вожделенно посматривал на бутыль вина, впрочем, с не меньшим вожделением вспоминал он и «маленькое создание», которое, судя по всему, очень скоро вновь явится, но только уже без той угловатой суетливости, а с напрочь подорванной спиной, и все благодаря работе, которой она так сильно гордиться.

Придя вечером домой, Мартин поставил на кухонный стол свою весьма тяжелую ношу, от вида которой Стефанида испуганно ахнула.

– С Матильдой никак познакомился! – воскликнула она, всплеснув руками и принялась журить Мартина за принесенные гостинцы.

Тем временем Себастьян с Лючией с радостным ликованием принялись отщипывать спелые ягоды прямо из корзины.

– Куда?! – прикрикнула на них Стефанида, – А поужинать сначала?

Дети замерли, убрали сладкие руки из корзины и заняли свои места за столом.

– Достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида, – спросил Мартин, откупоривая пробку, – есть бокалы?

– Нет, – закачала светлой головой та, – Патрик пьет самогон из стакана.

С весьма огорченным видом Мартин взглянул на темно-алую жидкость, скрывающуюся за матовым стеклом бутыли.

– Что ж, достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида, – с наигранно-огорченным тоном скомандовал он, – в таком случае, обойдемся кружкой…

С горьким вздохом Стефанида подала ему кружку, которою Мартин незамедлительно наполнил и осторожно пригубил содержимое. Посмаковав немного терпко-вяжущий вкус, он самодовольно заулыбался и залпом осушил всю кружку, следом бойко пошла вторая.

– Нужно будет непременно купить бокалы, – оживленно произнес Мартин, – право, такое хорошее вино требует исключительно самого дорогого и наилучшего хрусталя!

– Учти, Мартин, – строгим материнским тоном заявила Стефанида, – вино Братьев Беркли коварно. Оно легко пьется, но потом сильно ударяет в голову.

– Хорошо, достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида, – с лукавой усмешкой на порядком раскрасневшемся лице послушно произнес Мартин, – я учту на будущее Ваше крайне важное предостережение…

Опустошив третью кружку, Мартин вновь наполнил ее терпким вкусным напитком и хотел было продолжить утолять жажду, но заметил на себе суровый взгляд Стефаниды.

– Поверьте мне на слово, достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида, – подавляя в себе пьяный смешок, заявил он – я, как истинный ценитель, прекрасно знаю толк в хорошем вине равнозначно, как и должную для себя меру!..

– Мартин, – грозно произнесла Стефанида, – вначале ужин!

– Ладненько, – поджал уши тот и послушно отставил стакан в сторону, – как скажите, достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида.

Немного посидев, он заговорщически шепнул Себастьяну с Лючией: «Ох, уж эти взрослые!», а после задорно подмигнул и выразительно закатил синие глаза.

В этот момент в кухне появился Патрик, посмотрев на хихикающих детей и раскрасневшегося Мартина, он сурово хмыкнул и промолчал. Однако завидев, как после ужина Мартин бойко утаскивает в комнату початую бутыль, он поинтересовался, откуда такое счастье, а узнав про «ложный вызов» схватился за седую голову, сердито приговаривая: «Нашла лазейку, ведьма окаянная!..».

Смерив удрученного Патрика пронзительно-синим взором, Мартин пожал плечами и отправился по намеченному маршруту.

– Смотри, не упейся! – сурово прохрипел ему вслед Патрик, – И не отравись вусмерть!.. Нашел, у кого гостинцы брать!

Мартин пропустил это предостережение мимо ушей, а на следующий вечер явился домой с картонной коробкой. Таким образом, в доме семейства Карди появилось шесть хрустальных бокалов.

Эпизод 2. Хиропрактик

Обычно Себастьян с Артуром ложились спать сразу же после ужина. Если же последний отлучался на Молодежные Гулянья, то по возвращению домой никогда не шумел, а тем более, не зажигал в комнате свет, чтобы не тревожить чуткий сон братишки. Мартин же, наоборот, всем своим видом показывал, что является в этой комнате единственным хозяином. Из ночи в ночь Себастьяну приходилось стойко терпеть «занимательное чтение» при свете ярко зажженной лампы.

К слову сказать, вопреки тяжелой физической работе, засыпал Себастьян весьма скверно. То и дело, терзаясь беспочвенными переживаниями и страхам из-за постоянных укоров строго отца и старших работников, он места себе не находил, ворочаясь сбоку на бок на скрипучей кровати. Кроме того, Себастьян мог проснуться посреди ночи по малой нужде, а потом долго терзаться круговоротом все тех же тревожных мыслей, и вот теперь к этой мучительной проблеме прибавился еще и наглый сожитель.

Самым ужасным было то, что Мартин вовсе не видел никакой проблемы в своем ночном «занимательном чтении», всякий раз самоуверенно заявляя, что если человек действительно хочет спать, то ни смотря ни на что обязательно заснет хоть стоя, хоть сидя, а особенно прижавшись к «мягкому-премягкому» дверному косяку. Себастьяна передергивало от этих эгоистических суждений, но спорить со «всезнающей врачебной интеллигенцией» было абсолютно бесполезно, и оставалось лишь безропотно терпеть в ожидании долгожданного сна.

Однажды, вернувшись поздно с работы, и, как всегда, застав «строгую врачебную интеллигенцию» за неизменным занятием, Себастьян нарочито злобно хмыкнул и прохромал мимо, едва удерживаясь на ногах, однако Мартин, полностью поглощенный своим «занимательным чтением», даже не заметил его прихода. Себастьян с хмурым видом прочел молитву на сон грядущий и тяжело вздохнув, злобно покосился на высокую растрепанную тень, а после подошел к письменному столу и погасил лампу.

– Это чегось?! – тотчас раздался визгливый голосок.

– А тогось, – сердито пробурчал Себастьян, – спать давно пора…

Без всякого чувства вины он похромал к своей кровати, чувствуя, как ярко-синие фонари нечеловеческих глаз сердито пыхнули в его сторону.

– Себастьян, – возмущенно взвизгнул Мартин, – ну, я же читаю!..

– А я весь день отдыхаю!.. – в сердцах закричал Себастьян, пытаясь как можно удобнее расположиться в постели, – Один ты у нас уработался!..

Неожиданно для самого себя он принялся озвучивать то, что давно накипело, смешивая в кучу ночные посиделки «уработавшегося», яркий свет лампы, свою постылую работу, упреки отца, обиду на старших работников и злобу на весь белый свет в целом, а после с крайне обиженным видом притворился спящим, но тут раздалось звонкое цоканье приближающихся шагов.

– Тяжко приходится?.. – послышался сверху неожиданно-сочувствующий тон.

– Тебя бы в поля загнать на весь день, – сухо парировал Себастьян, превозмогая ноющую боль во всем теле, – а потом еще в огород до самого вечера…

– Ну знаешь ли, дружочек, – заявил Мартин, зацокав на свое рабочее место, – suum cuique (лат. каждому свое)!..

На этой лаконично-бесовской фразе «синеглазый черт» вновь зажег лампу и уткнулся носом в книгу, не обращая уже никакого внимания на ярко выражаемые мучения Себастьяна, который искреннее надеялся, что Всемилостивый Господь все-таки внемлет его слезному прошению, и этой ночью данная лампа навсегда сломается. Однако лампа, почему-то, не ломалась. Упрямо горела она и даже стала светить в разы ярче, приведя тем самым Себастьяна в состояние полнейшей безысходности и лютого остервенения.

– «Вот и радуйся, что выучился в свое время!» – воскликнул про себя Себастьян, метнув злобный взор на высокий растрепанный силуэт, который потягивая вино, внаглую зашуршал оберткой шоколадки.

В больной голове Себастьяна завертелись разного рода скверные ругательства, касаемые завидного положения «строгой врачебной интеллигенции», с ее громко шуршащей шоколадкой, а также все той же ненавистной лампы, но это мало чем помогало, да и руки-ноги продолжало выкручивать с неимоверной силой. Правда, Себастьян немного радовался тому, что хоть сорванная на прошлой неделе спина уже практически не чувствовалась, да и тупая боль в левом боку отступила на третий день, так называемого «легкого труда», про который Патрик резко забыл, а скорее всего, просто откровенно начихал на «строгие врачебные предписания», отправив Себастьяна «выздоравливать» в поля за самой тяжелой работой.

– «Будь Артур жив, то я бы сейчас горя не знал! – подумал про себя Себастьян и завистливо глянул на высокий растрепанный силуэт, – Да когда же ты отлипнешь от своей бесовской книги и от бутылки, Черт ты эдакий?!»

В этот момент «Черт эдакий», сделав очередной глоток, внезапно отлип от своей «бесовской книги» и встал с насиженного места.

Себастьян с ужасом понял, что наступило время «бурной мыслительной деятельности», озвученной бесовским громогласием и подкрепленной нарочито громким цоканьем звонко чеканящих шагов.

– «Ты когда-нибудь угомонишься?!», – сердито подумал про себя Себастьян, болезненно ворочаясь с боку на бок и жалобно пискнул, – Мартин, имей же совесть!..

В ответ на это Мартин смерил Себастьяна таким ярко вспыхивающим бирюзовым взглядом, что тот невольно замолк, резко обретя рьяный интерес к офтальмологии.

– Ну, – произнес Мартин, кровожадно потирая руки, – и чегось у нас тут?

С этими словами он бесцеремонно скинул с Себастьяна одеяло и принялся властно прощупывать тому взвывающие руки-ноги.

– Ты чего?! – испуганно закричал Себастьян, протестующе затрепыхавшись.

– Да не ори ты, бестолочь истерическая… – заговорщическим тоном шепнул Мартин, – Не боись, не изнасилую… Может быть…

Он вновь одарил Себастьяна ярко-бирюзовой вспышкой страшных глаз. Себастьян моментально замер, поджав уши и потеряв, на всякий случай, былой дар смелого красноречия, занял испуганно-выжидающую позицию.

– Перенапряженьице у тебя, дружочек. Мышечное и нервное. – вскоре вынес свой строгий врачебный вердикт Мартин и оживленно хлопнул ладонями, – Что ж, будем устранять!..

Себастьяну откровенно не понравилось, что «строгая врачебная интеллигенция», закинувшись ломтиком шоколада и очередным глотком вина, принялась упорно возиться в своем медицинском саквояже.

– Мартин, Мартин, – испуганно запричитал Себастьян, – ты это… поостынь… Хорошо?..

– Готов работать в любое время дня и ночи! – артистично парировал тот и принялся чем-то растирать себе руки.

Себастьяна не на шутку перепугал рабочий настрой явно подвыпившей «строгой врачебной интеллигенции».

– Ну не после же бутылки вина!.. – укоризненно заявил он.

– Могу работать в любом состоянии! – невозмутимым тоном произнес Мартин, – Подумаешь, бутылка вина! Сущие пустяки!.. А ты попробуй-ка посля шести бутылок шампанского, пяти милых дам и бессонной ночи, ась? Когда корнцанги в глазах расплываются и в дрему тянет! Вот это, право, тяжеловатенько, но зато полнейшее спокойствие…

Тут он с неописуемой гордостью принялся рассказывать о своих пьяных врачебных подвигах, смело заявляя, что под алкоголем все идет в легкую, и, стремительно приступил к пополнению коллекции тех самых подвигов, перепугав вусмерть Себастьяна прикосновением внезапно обжигающе-огненных рук.

Вдоволь навыкручивая Себастьяну руки-ноги, Мартин озадаченно захлопал длинными изогнутыми ресницами и уставился на того с озабоченным видом.

– Не легче ведь? – поинтересовался он и, получив вместо внятного ответа сердитый стон, сбросил на пол одеяло и бесцеремонно стянув с Себастьяна ночнушку заявил в слащаво приказном порядке, – Давай-ка, дружочек, носиком в подушку…

Хоть Себастьян совершенно не горел никаким желаем, идти на поводу разошедшейся не на шутку «строгой врачебной интеллигенции», но все-таки понимал, что с пьяными лучше не спорить и безропотно подчинился. В тот же миг Мартин принялся усердно прощупывать ему хребет. На это «пьяное усердие» кровать тотчас же среагировала громким скрипом.

– Не, – усмехнулся Марин, продавливая спину Себастьяну под мелодичный скрип кровати, – ну это ни в какие ворота!.. В борделе койки и то тише скрипят!..

Вдарившись в несуразные воспоминания о бордельных койках и посмешив себя еще немного мелодичным скрипом, подвыпившая «строгая врачебная интеллигенция» ненадолго озадачилась вопросом о каком-то прощелкивании и, плюнув, принялась пребольно прищипывать Себастьяну мгновенно взвывшую спину.

– Не боимся меня!.. – послышался заверительно-лукавый голосок, – Я делаю сильно, но нежно…

Однако данная «сильная нежность» оказалась какой-то чересчур сильной. Болезненно взвизгнув, Себастьян внезапно ощутил, как руки-ноги вдруг зажили собственной жизнью.

– Эти судороги есть освобождение от чрезмерного мышечного перетруживания, – тотчас раздался самоуверенный тон, – у вас полдеревни подобным недугом страдает. Вот и твое тело по вечерам вопит, мол, хватит, хозяин, дай передышку!.. Quod caret alterna requie, durabile non est (лат. Что не чередуется с отдыхом не бывает продолжительным)!..

– Да когомоту там! – воскликнул Себастьян стремительно немеющим языком и испуганно ойкнул, ощутив мгновенную парализацию.

– Сейчас отойдет, – послышался участливо-лукавый тон, – обожди маленечко… Может тебе водички, бестолочь истерическая?

Себастьян отрицательно замотал внезапно взмокшей головой и попробовал пошевелить онемевшими пальцами, вызвав тем самым ехидный смех сверху с возобновляемым выкручиванием, закручиванием и сминанием испуганно онемевшего тела.

Поиздевавшись вдоволь, Мартин, наконец-то, предоставил Себастьяну щедрую возможность в одиночку разбираться с напрочь отказавшими конечностями.

С горем пополам Себастьяну все-таки удалось восстановить безжалостно отнятую подвижность, а заодно и на собственной шкуре понять, как «дурная башка рукам покоя не дает». С неописуемым облегчением он тихонько выдохнул, поспешно оделся и на всякий случай прикинулся мертвым, однако данная хитрость не остановила «строгую врачебную интеллигенцию», которая по-прежнему не желала оставлять его в покое.

Резким движением Мартин вытащил Себастьяна из постели, бесцеремонно поставил спиной к себе и дерзко наклонил.

– Ты чего?! – закричал Себастьян, возмущенный столь наглым обращением.

– Тихо-тихо, – молвил Мартин и поспешно добавил заверительным тоном, – не собираюсь я читать тебя между строк, а трепетать или не трепетать уже твое личное дело… Вот милые дамы, те обычно трепетали, впрочем, работа у них такая – трепетать от любого прикосновения. Им собственно деньги за то и платят!.. А вот пациентики те, конечно же, ведут себя более сдержанно… Хотя, нет! Тоже потрепетать от души охочи… в некоторых случаях…

Тут «строгая врачебная интеллигенция» с головой вдарилась в бредовые рассуждения, касаемые вечного вопроса: «Трепетать или не трепетать?». Слушая это, Себастьян был готов заплатить «строгой врачебной интеллигенции» любые деньги, лишь бы та прекратила свои безжалостные манипуляция, властно наклоняя в разные стороны, отчего по телу разносилась волна болезненной скованности, а еще щедро доплатить, чтобы наконец-то заткнулась и желательно навсегда.

– Больно, Мартин!.. – надрывно простонал Себастьян, – Очень больно!..

– Всецело отдаемся болезненно-приятному ощущеньицу… – отрешенным голосом произнес Мартин и вдруг неожиданно гаркнул, в два раза сильнее нажав на взвывающую поясницу – Ты как спину умудрился сорвать, бестолочь истерическая?!

– А приходи в поле работать, – закричал в отместку Себастьян, силясь увернуться из-под беспощадных рук, – на собственной шкуре узнаешь, как это делается!

– Успокоились-успокоились!.. Немедля успокоились!.. – озабоченно загомонил Мартин, нарочито-медленно возвращая Себастьяна в вертикальное положение, – Всю округу перебудишь своими истерическими криками… Сейчас тихонечко расслабились… Стоим смирненько и ничего не боимся…

Чертыхнувшись про себя, Себастьян хмуро покорился. Мартин грубо провел указательным пальцем прямо по напряженному позвоночнику, да так стремительно быстро, что у Себастьяна дыхание перехватило.

– Больно! – обиженно заныл Себастьян и резко замолчал от устрашающего хруста.

– …А если вдруг дернешься, – сурово парировал Мартин, возвращая голову Себастьяна в прежнее положение, – то я ненароком сверну тебе шею… Нукась, расслабились хорошенечко! Вдох-выдох!..

Себастьян настороженно замер и, на всякий случай, крепко зажмурился, а почувствовав, как безжалостные пальцы властно оплетают его голову, еще и принялся читать про себя оберегающую молитву, но был сбит на полуслове страшным рывком с последующим хрустом.

Болезненно взвизгнув, Себастьян испуганно застонал и неожиданно понял, что лишается чувств.

– Тихо-тихо!.. – засуетился вокруг него Мартин, – Не падаем в обмороки!..

Под напором неприятных хлопков по щекам Себастьян нехотя открыл глаза и сквозь туманную пелену увидел прямо над собой мертвенно-белеющий лик в обрамлении взлохмаченных кудрей и с огромными нечеловеческими глазами.

– Просыпаемся-просыпаемся!.. – сухим врачебным тоном потребовал Мартин, продолжая настойчиво лупцевать по щекам, – Приходим в чувства!..

Медленно утопая в завораживающей глубине ярко-синих нечеловеческих глаз, преисполненных таинственного свечения сиреневого блеска, Себастьян принялся изучающе всматриваться в невероятно-прелестные черты кукольно-красивого лица, – «А Мартин похож на кота… – расплывчато подумал он, – На тощего растрепанного кота… На кота… Говорящего кота… Глазастого кота… На сказочного кота… На кота или на… Черта?!».

Мартин блеснул нечеловеческими глазами и лукаво усмехнулся.

– Господь Всемогущий! – заверезжал Себастьян и, трясясь всем телом, принялся было вслух читать оберегающую молитву, но вдруг понял, что напрочь забыл все слова и принялся осенять себя размашистым крестным знаменем, сердечно моля Всемилостивого Господа уберечь от «синеглазой нечисти».

– Эй-эй! – отскочил от него Мартин, – Ты чегось это?!

Вместо ответа, Себастьян усилил свое рвение и замолк лишь тогда, когда «синеглазый черт» сифанул ему изо рта водой.

– Ладно там, в трепетании кричат всякое-разное, – ворчливо молвил Мартин заикающимся тоном, – ладно, когда оттрепетав творят невесть что, но… но… но чтоб… и… и… и такое!.. Или ты никак до сердечного приступа меня довести удумал?!

– «Привиделось…», – облегченно подумал Себастьян, завидя привычную «строгую врачебную интеллигенцию» и поспешно утеревши мокрое лицо, виновато улыбнулся и пожал плечами.

– А чегось тогда пугаешь? – сердито произнес Мартин и плеснув на ладонь из вазы поспешно отер себе лицо, – Да уж, дружочек, с тобой каши не сваришь, а нукась!..

Подняв Себастьяна с пола, он начал упорно растирать ему то уши, то виски, и убедившись, что «бестолочь истерическая» в порядке, вновь принялся прощупывать ему хребет, подкрепляя свою деятельность невнятно-заикающимся бормотанием.

В это время Себастьян не на шутку задался вопросом для чего собственно «строгой врачебной интеллигенции» теперь вздумалось считать ему позвонки, раз по десять перепроверяя подсчеты. Довольно скоро он пришел к единственному правильному выводу а именно, порешил, что таким несуразным образом «строгая врачебная интеллигенция» просто-напросто решила протрезветь.

Себастьян не стал мешать осуществлению этого благого стремления и послушно замер. Закончив с подсчетами и в тысячный раз убедившись, что все верно, Мартин, наконец-то, убрал руки, но лишь для того, чтобы огорошить очередной несуразной командой.

– Сбегай-ка за угол, дружочек, – приказал он участливым тоном, – сбегай-сбегай, облегчи, так сказать, душу… И тебе спокойнее будет, и мне заодно…

Себастьяну не очень-то хотелось, но в данном случае он решил все-таки не спорить и смиренно побрел на улицу.

Стоило ему вернуться обратно, как «строгая врачебная интеллигенция» по новой продолжила свою бесполезную деятельность с подсчетами, видимо, еще не до конца протрезвев, но тут резко остановилась.

– Значит так, – сказал Мартин, смерив рассерженного Себастьяна пронзительно-искрящимся взором, – основное мы с тобою проработали, сейчас позвоночные подвывихи вправим, а там поглядим.

Он принялся с удвоенной силой пересчитывать в сто первый раз позвонки. К своему превеликому ужасу и внезапному удивлению, Себастьян понял, что его позвонки способны вдавливаться, менять прежнее местоположение, а еще издавать звонкие щелчки довольно неприятного характера.

– Мартин, – сквозь стиснутые зубы прошипел Себастьян, – прекращай…

– Нетушки, – заехидничал тот, – раз я взялся, то доведу дело до конца!

– «Да что тебя с твоим концом!..» – огрызнулся про себя Себастьян.

– Без оскорблений мне тут!.. – раздался визгливый голосок самоуверенной интонации, – И вообще, мои услуги стоят довольно дорого, ибо я тут единственный в своем мастерстве!.. Кого только не вправлял, кого только на ноги не ставил!..

И лежачих приносили, и безнадежных!.. Откуда только не приезжали!.. Целые очереди выстраивались!.. Любые деньги готовы были заплатить!.. А тебе, бестолочь истерическая, чисто случайно выпала столь превеликая удача!.. Обычно просто так я этого не делаю.

Однако Себастьян не понимал, как люди вообще могли платить за подобное, а еще он несказанно порадовался тому, что Мартин все-таки один-единственный в своем зверствовании.

– И посему наслаждаемся работой превеликого хиропрактика! – продолжал глаголить тот самый «один-единственный», Расслабились-расслабились! Вдох-выдох!.. Вдох-выдох!..

Мартин вновь крепко схватил голову Себастьяна и так крутанул в сторону, что искры из глаз посыпались.

Вместе с искрами из Себастьян внезапно вырвалось самое верное обозначение деятельности того самого «одного-единственного».

– Ой! – ехидно выпалил Мартин, стремительно убирая руки, – Какие мы взрослые слова, оказывается, знаем!..

Предоставив Себастьяну маленькую передышку, «один-единственный» снова взял его за голову и было крутанул в другую сторону, но тут снова озвучился данный вид деятельности посредствам того самого «взрослого слова».

– Пасть захлопни, бестолочь истерическая, – рассерженно сказал Мартин, больно ударяя Себастьяна по нижней челюсти тыльной стороной ладони, – да расслабься, как следует, а то и взаправду шею тебе сверну!..

Он крутанул так сильно и резко, до звона в ушах. Стремительно посыпавшиеся искры из глаз, испепелив дотла повторно вырвавшееся «взрослое слово», заставили Себастьяна неожиданно вспомнить покаянную молитву в преддверии грядущей смерти.

– А ты гибкий как стебель и податливый точно глина, – заявил Мартин, заглядывая Себастьяну через плечо, – прям-таки приятненько работать!..

Тотчас же Себастьян выразил свое отношение к происходящему в упруго-податливой форме, не скупясь на доходчивые слова и известные выражения, отчего-то обзывая Мартина «вездесущим изувером».

– Ну что я говорил! – усмехнулся «изувер», пребольно продолжая свою вездесущую деятельность, – Вся скверна враз наружу повыходила!..

С этими словами он наградил Себастьяна неожиданно-приятным поглаживанием по плечам, однако стоило тому облегченно выдохнуть, как все успокаивающе-приятное разом закончилось.

– Руки за голову в замочек! – послышалась резкая команда, – Вдох-выдох!..

От неожиданности Себастьян замешкался, тогда Мартин нетерпеливо поставил ему руки за головой, и резко оторвав от пола, принялся беспощадно растягивать, выгибая на себя.

Под этой мучительной вытяжкой разом обмякшие позвонки, издавая мелодичное щелканье, принялись послушно подниматься снизу вверх.

Себастьян понятия не имел, что такое дыба, но в эту самую секунду почувствовал себя именно на ней. Тотчас же его посетила ужасная догадка о том, что Мартин помимо врачебного мастерства, прекрасно ознакомлен с искусством средневековых пыток.

– Стой, Мартин! – испуганно заверезжал Себастьян, – Я так быстро не вырасту!..

Однако Мартин явно не терял надежды и все продолжал упорствовать, силясь увеличить в разы весьма скромные габариты низкорослого Себастьяна, но, к счастью, последнего, довольно быстро осознал, что с природой не поспоришь, и все-таки опустил того на вдруг онемевшие ноги, которые едва не подкосились при встрече с грешной землей.

Не успел Себастьян отойти от «дыбы», как его поджидала новая пытка, уже в виде крайне болезненного прощипывания и проминания резко напрягшихся плеч и напрочь перепуганной спины.

– Мои милые дамы, – самоуверенно произнес Мартин, стремительно увеличивая силу, – громко охая, так и таяли под властью этих волшебных пальцев, истошно моля не прекращать…

Вопреки «милым дамам», Себастьян совершенно не горел желанием таять под уже осточертевшими до одури пальцами, от которых не было никакого спасения.

– Не подстраиваем под себя мои руки! – сердито произнес Мартин, ставя Себастьяна по стойке смирно, – Я сам прекрасненько чувствую, где сокрыто напряженьице!.. Преспокойненько воспринимаем избавление от внутренних зажимчиков… Нукась!.. Вдох-выдох… Вдох-выдох…

– Заладил одно и тоже, – сердито пробубнил Себастьян и в знак протеста постарался никак не реагировать, однако неожиданно-резкие продавливания колких пальцев заставили его тотчас же начать подвизгивать и постанывать.

– …Постепенно делаются щелки, – неспешно заговорил Мартин, – через которые происходят плавные перетекания…

– Мартин, Мартин, – заверезжал Себастьян, – мне своих щелок предостаточно! Не надо во мне новые делать!

Это смелое заявление вызвало бурный хохот со стороны Мартина. По-дружески хлопнул Себастьяна по плечу, он принялся выражать свое восхищение по поводу «смешной шутки», а насмеявшись вдоволь, сменил свои жестокие манипуляции более нежными. По всей видимости, «удачная шутка» довольно сильно пришлась по душе безжалостной натуре.

– Конечно, – неспешно молвил Мартин, – это надобно делать на кушеточке, с применением душистеньких аромомасел…

– «Забыл про привязывание и удушающий газ», – огрызнулся про себя Себастьян.

Меж тем Мартин продолжал свое бурное разглагольствование о том, как надобно и не надобно делать, выражая откровенное негодование к скрипучей кровати Себастьяна. Далее пошла лекция о целебной силе тех самых «расчудеснейших аромомасел», затем переключение на лечебные свойства каких-то камней, а когда понеслась несуразную чушь о превеликой врачующей силе непонятного магнетизма, то терпению Себастьяна наступил конец.

– Баня, веник, – перебил Себастьян самоуверенным тоном, – а если просквозит, то после горячий чай, шерстяные носки, в ватное одеяло и на печку! Наутро совершенно здоров!

Мартин резко замер и простоял так довольно долгое время, как видно, переваривая внезапно полученную неоспоримую истину, а потом забубнил что-то о целебной силе прогреваний.

– Так, дружочек, – произнес он, нежно взяв Себастьяна за плечи, – пойдем, все ж таки, в скрипучую кроватку…

Оказавшись, наконец-то, в желанной постели, Себастьян поспешил, поскорее закутаться в одеяло и закрыв глаза, принялся из всех сил стараться забыть произошедшее как кошмарный сон.

– Как самочувствие? – раздался сверху лукавый голосок.

– Сгинь, нечисть!.. – болезненно воскликнул Себастьян, устремляя взор прямо в искрящуюся глубь горящих фонарей ярко-синих глаз.

– Да не нервничай ты так!.. – махнул рукой Мартин и заботливо подоткнул ему одеяло.

– Тебе, что, дня мало?! – гневно воскликнул Себастьян, – Придумал на ночь глядя!..

– Вот пришел бы ко мне днем, – невозмутимо парировал Мартин, – днем и починил бы тебя! Все равно сижу, без работы маюсь, сам себе занятия придумываю… Городским надо бы весточку кинуть. От этих уж точно отбоя не будет!.. А что? Это идейка!.. И как раз прехорошенькая прибавочка к жалованью…

– Даже не вздумай!.. – испуганно воскликнул Себастьян, оборачиваясь на Мартина, – Тебе Староста Фрэнк таких городских покажет, а Падре Френсис еще и добавит! Двести поясных поклонов припишет, и будешь тростиночкой полдня гнуться, а еще Пост трехнедельный соблюдать, чтоб не повадно было!

«Строгая врачебная интеллигенция» многозначно смолчала, озадаченно захлопав длинными изогнутыми ресницами, а после криво усмехнулась.

– Ерундой не страдай лучше, – добавил Себастьян, – а пошли с нами поутру сеять!..

– Нетушки!.. – заявил Мартин, – Мне пациентиков ждать надобно!

– Сам же говоришь, что к тебе больные не приходят, – вдарился спорить Себастьян.

– Вот видишь, – гордо парировал Мартин, – как преотличненько работаю!.. Всех моментиком вылечил!

– «Ну да, – злобно подумал про себя Себастьян, – так работаешь, что все прячутся от твоего костоправства с иголками».

– Сейчас иголочки тебе поставим, – заслышался лукавый голосок, – легче перышка посля будешь!.. Где-то у меня еще линиментики были… Эти вообще творят чудеса расчудесные!

Мысленно пожалев себя, Себастьян принялся заверять «строгую врачебную интеллигенцию» в том, что вовсе не является игольницей, но был перебит строгой командой «Раздеваемся и носиком в подушку!».

Далее Себастьян, обмазанный по самые уши какой-то вонючей мазью, выражал свое недовольство в виде громкого айканья, подкрепленного многократным повторением того самого «взрослого слова».

– Мартин, – в конечном итоге заявил он, морщась от невыносимо-тянущих болей, – ты знаешь, кто ты?

– Ну-у – задумчиво произнес тот, бережно укрывая Себастьяна одеялом поверх натыканных иголок, – в общих чертах я, конечно же, понял. Вот только осмелюсь не согласиться с одним… многократно озвученным. Как ни крути, а все ж таки, они зарабатывают за ночь много больше, нежели я за неделю, да и шампанским с красной икрой их постоянно угощают щедрые клиентики…

Тут Мартин вдарился в глубокомысленные рассуждения, предоставив Себастьяну щедрую возможность вдоволь покряхтеть под цоканье снующих взад-вперед звонко чеканящих шагов.

Подведя аналогии двух древнейшим профессиям и твердо заявив, что никоим образом не может подходить под определение того самого «взрослого слова», «строгая врачебная интеллигенция» освободила, наконец-то, спину Себастьяна из игольного плена, после чего долго и упорно растирала ему виски не менее омерзительно-вонючей мазью, а довершении всей этой чудовищной экзекуции, взялась за кисти рук, старательно проминая каждый пальчик, предварительно обмазав растительным маслом и что-то воркуя про какие-то там «нервные окончания».

– По-прежнему больненько? – поинтересовался Мартин, оставив, наконец-то, в покое пальцы Себастьяна и, получив заместо внятного ответа сердитый стон, заверительно добавил, – Тогда традиционночку добавим! Лечить, так лечить!..

На тот момент Себастьяну было уже глубоко наплевать на происходящее. Сейчас он рьяно рисовал в своем злобном воображении, как «строгая врачебная интеллигенция» вместе со своей «традиционночкой» под бранные крики строгого отца и злые насмешки бессердечных работников корячится в поте лица на поле.

Тем временем Мартин громко, копошась в звенящих дебрях своего саквояжа, завел рассказ о близкой дружбе «альтернативочки» с «традиционночкой».

– Вот что, дружочек, – вскоре произнес Мартин, поспешно наполняя высоко задранный шприц над взъерошенной головой, – сбегай-ка покамест на двор…

– Да не хочу я!.. – заявил Себастьян возмущенным тоном.

– Ну постарайся там как-нибудь, – парировал Мартин, – а посля подмойся тама поглубжее…

От услышанного Себастьян пыхнул и поплотнее завернулся в одеяло, однако вскоре был резко вытянут из своего спасительного укрытия и, получив кружку воды в паре с резиновой грушей, был незамедлительно выдворен к месту назначения для требуемого прочищения, очищения, подмывания и промывания.

Честно просидев с добрых пятнадцать минут, и не получив никакого явного результата, Себастьян посмотрел на резиновую грушу с щедро промасленным наконечником. Брезгливо поморщившись, он вылил воду из груши на землю и, резко выдохнув, осушил залпом всю кружку. Злобно отершись рукавом, он понуро поплелся восвояси, утешая себя слабой надеждой, что, может быть, на этом «строгая врачебная интеллигенция» оставит его, наконец-то, в покое. Завидев же возле рукомойника высокий растрепанный силуэт, Себастьян дрогнул и снова озвучил, то самое «взрослое слово».

– Ложимся на кроватку носиком в подушку… – скомандовал Мартин, старательно намывая руки, – Я подойду через две минутки…

Проклиная все на свете, Себастьян смиренно выполнил вверенное, но завидев «строгую врачебную интеллигенцию», вооруженную стеклянным шприцем с длинной иглой, испуганно дрогнул и сердито застонал в подушку.

– Да не боись ты так, – участливо заявил Мартин, скидывая одеяло и бережно промакивая, – в мягенькое уколю, ничего и не почувствуешь!..

Однако Себастьян очень даже почувствовал, почувствовал невыносимое жжение, отдающее в аккурат от того самого «мягенького» по всей правой ноге.

– Больно! – взвизгнул Себастьян и болезненно застонав, закусил подушку.

– Сперва боль, – нараспев промолвил Мартин, – посля покой… Надрывно-изматывающая боль и тягостное наслаждение, связанные воедино… Вспышка! Резкое высвобождение, мгновенное облегчение и!.. Безмятежный покой… В том-то и есть истинное блаженство природного естества.

Себастьян был далеко не согласен с этим бредовым утверждением, ведь то последующее неприятно-паралитическое чувство никак не походило на долгожданный покой, а тем более на истинное блаженство чего-то там.

– Сейчас носиком к стеночке, – меж тем раздался лукавый голосок, – и приготовили подсвечник…

– Чего?! – воскликнул Себастьян, резко вскакивая с кровати и озадаченно хлопая глазами, – Какой еще подсвечник?! Тебе лампы мало что ли?!

– Не нервничаем!.. – резко парировал Мартин, – Немедля ложимся обратно и носиком к стеночке!.. Ложимся-ложимся! Сейчас свечку тебе поставим… для полного эффектика…

Однако Себастьян даже не шелохнулся, разве что до хруста сжал кулаки и сердито посмотрел исподлобья.

– «Сейчас ты у меня так огребешь, что свечка уже тебе понадобиться», – отчетливо читалось в хмуром изумрудно-зеленом взоре.

– Прехорошенькое обезболивающее мы тебе укололи, – принялся глаголить с важным видом Мартин, – меж тем, в моем арсенальчике имеются еще и преотличнейшие ректальные суппозитории, так что не стесняемся, ложимся на левый бочок, коленочки к себе и предоставляем мне свой подсвечник…

– Да иди ты в… Тартарары! – в сердцах закричал Себастьян, вскакивая с кровати.

Заслышав это, Мартин прыснул со смеху. Невольно вспомнив, что страшные Тартары являются ничем иным как родным домом чертей, Себастьян боязливо сглотнул. Собравшись с мыслями, он принялся бурно доказывать, что греховные манипуляции над «подсвечниками» строго караются Всемилостивым Господом.

Как бы он ни старался Себастьян приводить весомые аргументы против задуманного кощунства, это лишь вызывало все новые и новые вспышки ехидного смеха. По всей видимости, «синеглазому черту» было глубоко начихать на религиозные убеждения Себастьяна.

– Presente medico nihil nocet (лат. В присутствии врача ничего не вредно)!.. – бесовским громогласием враз перебил те бурные речи Мартин.

Резко осадив онемевшего Себастьяна обратно в кровать, он властно прижал задрожавшее тело и стремительно промазал «подсвечник» чем-то склизко-жирным, гордо назвав эту противную субстанцию «Друг студентов».

– Семь лет с ним не расставаясь! – молвил Мартин, невесело усмехнувшись, – Эх, сессии, сессии, сигаретки-песенки… Драли по полной и в хвост и в гриву… Превеселенькое было времечко, однако ж…

На тот момент Себастьяну было глубоко плевать на «превеселенькое времечко» «строгой врачебной интеллигенции», сейчас он, уподобившись Ласточке, сердито брыкался и недовольно фыркал, стараясь не допустить греховно-унизительного, за что впоследствии Господь, хоть и Всемилостивый, но сурово накажет.

– Успокоились-успокоились! – раздался сверху лукавый голосок, – Ручки под щечку… Глазки закрыли… Вдох-выдох… Вдох-выдох… Расслабились…

Почувствовав, внутри себя нечто скользяще-щиплющее, Себастьян испуганно взвизгнул и надрывно заохал.

– Как литая проскочила, а ты еще боялся! С вазелинчиком всегда в легкую идет!.. – восторженно произнес Мартин и поспешно добавил, заботливо прикрывая Себастьяна одеялом, – Теперича лежим, отдыхаем и не двигаемся минут десять-пятнадцать. Сейчас чутка пощиплет-ощиплет, зато посля прехорошо будет…

Себастьяну и без того было страшно пошевелиться. С силой сжав подушку, он крепко зажмурился и принялся надрывно стонать, вызвав тем самым очередной смешок лукавого ехидства, а после издевательские речи.

Заслышав о «наконец-то наступившем трепетании», Себастьян злобно замолчал и также злобно проигнорировал насмешливый совет не побрезговать заботливо преподнесенным полотенцем.

– Ну, все, – хлопнул ладонями Мартин, – сеансик окончен! Хорошенького, как говориться, по чуть-чуть!.. Ох, и изморил ты меня дружочек! Руки просто отваливаются! Ну что поделать, что поделать… Aliis inserviendo consumo (лат. Служа другим, расточаю себя)!..

Тут «строгая врачебная интеллигенция» поспешно откланялась и стремительно зацокала вон из комнаты, как видно, наконец-то поняв злобный настрой Себастьяна.

– Opto tibi noctem bonam (лат. Желаю тебе доброй ночи)! – послышалось уже поодаль бесовское громогласие.

Маясь нестерпимым жжением внутри и тянущими болями снаружи, Себастьян натянул по самые уши одеяло и продолжил втихаря злиться на Мартина, который теперь вполголоса жалел свои «бедненькие рученьки», старательно вымачивая их в плошке и растирая отвергнутым Себастьяном полотенцем.

Тем временем все еще мучимый невыносимым жжением, пощипываем и лютой ненавистью к «строгой врачебной интеллигенции», Себастьян так увлекся, что сам не понял, как заснул, а поутру подумал, что лучше бы умер этой ночью прямо под ехидный смех «синеглазого черта», который своими чудовищными зверствованиями напрочь лишил его каких-либо сил.

– Primo duluculo surgere saiuberrimum est (лат. Вставать с рассветом очень полезно)! – тотчас же послышалось бесовское громогласие.

– Даже не вздумай заговорить со мной, – сердито пробурчал Себастьян, заметив, на себе любопытные ярко-синие глаза, кокетливо похлопывающие длинными изогнутыми ресницами в довершении с премилой улыбкой кукольно-фарфорового лика.

С ужасом думая, что снова предстоит работать до самого позднего вечера, Себастьян кое-как оделся онемевшими пальцами и обреченно побрел вон из комнаты.

– Что, дружочек, – послышался за спиной лукавый голосок, – не по душе пришлась тебе моя хиропрактика?

– Да иди ты вместе со своей практикой, – в сердцах воскликнул Себастьян, – прямиком на херу!..

– О, глядите-ка, оживился! – усмехнулся Мартин, – Ну, раз тебе стремительно полегчало, то может, хоть теперича постель за собой застелешь в коем-то веке, ась?

В сердцах чертыхнувшись, Себастьян остервенело бросил одеяло на постель и прихрамывая на обе ноги, поплелся на кухню.

Засыпая над тарелкой, он откровенно завидовал «строгой врачебной интеллигенции», которая в отличие от него, умяв толченую картошку со шкварками и яичницей, учтиво откланялась и бойко поскакала в свою отчаянно нуждающуюся больницу, по всей видимости, досыпать.

Эпизод 3. Дневной сон

На поле Себастьян практически спал, но ничего не мог с собой поделать. Даже Всемилостивый Господь, как видно, сильно разобидевшись на Себастьяна за допущение того греховного учинения «синеглазого черта», был глух к мольбе ниспослать ему хоть какой-нибудь силы.

То и дело огребая подзатыльники со стороны отца и бранные выговоры от старших работников, Себастьян всякий раз поминал добрым словом «строгую врачебную интеллигенцию», которая, скорее всего, уже досматривала десятый сон, допоминался до того, что к отцу вдруг подошел один из недавно заболевших работников и сказал, что господин доктор немедленно требует к себе Себастьяна.

– Да что ему от Себастьяна понадобилось-то?! – гневно заорал на того Патрик.

– Да он толком и не объяснил, – пожал плечами работник, – все больше визжал что-то по-своему…

– Сам что ли полы помыть не может в своем свинарнике?! – прорычал Патрик и повернулся к Себастьяну, – Иди, помогай своему дружку! Все равно от тебя толку никакого!

Кротко кивнув, Себастьян со всех ног помчался с как никогда опостылевшего поля, однако очутившись в непривычных стенах больницы, мигом оробел, боязливо огляделся и осторожно постучался в дверь, к которой была прибита лаковая дощечка с витиеватой надписью «КАБИНЕТ», но в ответ заслышалась гробовая тишина. Тогда он постучал увереннее, затем громче, настойчивее, еще и еще.

Постучав в десятый раз, Себастьян пришел к выводу, что «строгая врачебная интеллигенция» еще не досмотрела свой пятидесятый сон и, решив не мешать отдыху «тяжко утомившегося от непосильной работы», поспешил было восвояси, как вдруг за дверью послышалось усталое командное приглашение с холодно-надменной врачебной интонацией. Нервно сглотнув, Себастьян отворил дверь и робко заглянул вовнутрь.

Мартин гордо восседал за обшарпанным письменным столом и что-то увлеченно строчил в какую-то тетрадь, высунув от усердия кончик фиолетового языка, всем своим видом выказывая крайнюю степень занятости.

– Обождите покамест!.. – произнес он, не поднимая растрепанной головы, и застрочил еще проворнее.

– Зачем звал-то? – буркнул Себастьян, однако «строгая врачебная интеллигенция» жестом подала знак молчать.

Выругавшись про себя, Себастьян присел на довольно хлипкий стул у края письменного стола и принялся растирать невыносимо болевший лоб, а вскоре от нечего делать, начал разглядывать стремительно появляющиеся на тетрадном листе витиеватые чернильные каракули, которые мало чем походили на нормальные буквы.

Время тянулось невыносимо долго, перьевая ручка противно поскрипывала в унисон усердному сопению, чернильные каракули стремительно заполоняли строчку за строчкой, и не было тому ни конца и ни края. Вконец рассердившись на «строгую врачебную интеллигенцию» за это пыточное томление и разом начихав на должные правила приличия, Себастьян подпер рукой щеку и задремал.

Сны были один интереснее другого. Все сильнее и сильнее затягивали они в стремительные потоки блаженного отчуждения, унося далеко за пределы скучной обыденности, но тут Мартин резко бросил перьевую ручку в чернильницу.

От громкого позвякивания все сны моментально улетучились, заместо них был любопытный ярко-синий взор и удивленное похлопывание длинных изогнутых ресниц. Себастьян встрепенулся, смущенно замер и испуганно вытаращился на «строгую врачебную интеллигенцию», внезапно вспомнив, что никогда прежде не бывал в больнице, а тем более ни разу в жизни не общался с настоящими докторами.

Нависло тяжелое молчание довольно затяжного характера. Меж тем Мартин все продолжал и продолжал вопросительно смотреть, окончательно сбивая с толку и приводя растерянного Себастьяна в состояние тихой паники.

Только Себастьян собрался всецело отдаться данному состоянию, как Мартин стремительно расправился и мигом накинул на себя самый что ни на есть наистрожащий вид сухой врачебной надменности.

– Я весь во внимании, – подал он лукавый голосок и более пронзительно устремил на Себастьяна ярко-синий взор, помахивая длинными изогнутыми ресницами.

Эта ехидная интонация, эта манерная наигранность, эта лукавая усмешка на бледно-фарфоровом лице, это девичье помахивание ресницами, все это, помноженное надвое благодаря висевшему напротив огромному зеркалу, пресильно разозлило Себастьяна.

– Чего звал-то? – грубым тоном буркнул Себастьян и сердито нахмурился.

– А, так ты только за этим! – насмешливо заявил Мартин и махнул рукой, – Я-то думал!..

Тут он вновь взялся за свою тетрадь и принялся увлеченно промакивать свои размашистые каракули, временами старательно дуя на них. Себастьяну довольно быстро надоело это унизительное издевательство, и он уже было собрался демонстративно покинуть «кабинет», одарив на прощание «строгую врачебную интеллигенцию» парой ласковых, но тут Мартин вновь подал лукавый голосок.

– Видишь ли, дружочек, – учтивым тоном произнес он, размахивая тетрадкой, – дело в том, что я давно заметил, что ты имеешь явные проблемы со сном и, как мне кажется, тут дело далеко не в повышенной тревожности. Возможно, значимая толика твоей прескверной напасти кроется именно в соседстве со мной. Ежели это так, то немедля приношу свои глубочайшие извинения за то, что невольно заразил тебя своей возмутительной бессонницей. Клянусь, я это не специально.

– Чего?! – воскликнул Себастьян, вскакивая с места.

Бросив тетрадь на стол, Мартин неспешно поднялся во весь свой стремительный рост, клятвенно прижал руку к сердцу и со словами: «Премного извиняюсь!», одарил Себастьяна кратким кивком наигранно-почтительной услужливости, после чего принялся мельтешить взад-вперед, заложа руки за спину и звонко чеканя каждый шаг.

Обветшалый пол, представляющий собой облезлые подгнившие доски, отозвался надрывным скрипом, грозясь вот-вот провалиться под Мартином при каждом его очередном шаге.

Себастьян замер в ожидании внезапной кульминации непредсказуемых последствий по отношению к «строгой врачебной интеллигенции», среди которых самым страшным могло быть сильное повреждение провалившейся ноги, возможно даже и с переломом.

Что делать в случае подобного несчастья, Себастьян даже представить себе не мог. С замиранием сердца наблюдал он за каждым звонким шагом и все ждал и ждал, но пол почему-то никак не проваливался.

– В ранцах я имел разговорчик с твоим строгим родителем, – меж тем молвил Мартин каким-то невеселым тоном, – все ж таки твои истерически стонущие крики вынудили его к беспокойству, и он отозвал меня на совместное курение. Деревня деревней, а все ж таки знает, шельма растреклятая! Лучше бы газовое электричество потрудился бы провести в доме, а то от керосинки твоей растреклятой скоро угорим вусмерть!.. В общем, покурили, пообщались… Я узнал о себе много нового, а заикнувшись о городских, еще и получил наистрожащий выговор… Хоть и без вазелина обошлось, но все равно приятненького мало… Крайне мало…

Заслышав краем уха нотки возмущенной обиды, Себастьян дрогнул от страшной догадки. Напрочь забыв о неминуемом переломном моменте, он резко прервал свою настороженную слежку и поспешил исправлять ситуацию.

– Мартин, – взмолился Себастьян, на всякий случай, готовый пасть на колени, – сидишь и сиди себе тут спокойненько! Не надобно тебе уходить обратно в Город! Староста Фрэнк платить тебе, и так, будет!

– Ну да… будет… – невесело пробурчат тот, – когда-нибудь пренепременно да будет…

Тогда Себастьян заговорил об «отчаянно нуждающейся больнице», как благодаря Марину она преобразилась, но тут же был перебит лукавой усмешкой и властным жестом молчать.

– Также я говаривал с твоим строгим родителем и за тебя, бестолочь моя истерическая… – молвил Мартин печально-возмущенным тоном, – Все ж таки пожалел, что не взял с собой вазелину! Уши смазать не помешало б…

Он резко осекся и принялся нервно чесать пальцем в ухе, вызвав тем самым невольное хихиканье со стороны Себастьяна.

– А так как, к своему глубочайшему сожалению, я особо ничем помочь тебе не могу, – произнес Мартин, не отрываясь от своего важного занятия, – то надеюсь загладить свою вину хотя бы этим…

Загадочно поманив за собой Себастьяна, он поспешно покинул кабинет и устремился к противоположной двери с табличкой «Смотровая», успев на ходу прочитать обширную лекцию о какой-то загадочной «инсомнии», делая основной упор на то, что «то вовсе не заразно».

– Вот, – с ликующим видом вскоре заявил Мартин, радушным жестом указывая Себастьяну на обеденный стол, накрытый белой простынею, из-под которой свисали кожаные ремешки, – ложись и отдохни, как следует! Можешь спать хоть до поздней ночи!..

Не в силах оторвать взгляда от «страшных перевясел» Себастьян, боязливо сглотнул и протестующе замотал внезапно взмокшей кудрявой головой.

– Не боись, – участливо заявил Мартин, – от твоего строгого родителя прикрою…

– Я туда не лягу… – чуть слышно прошептал Себастьян, продолжая усиленно таращиться на «страшные перевясла».

– Чегось это так? – ехидно парировал Мартин и невозмутимо добавил, – Подумаешь, жестковато малясь, зато для спины, знаешь ли, весьма полезненько!..

Тут «строгая врачебная интеллигенция» метнулась к видавшему все виды шкафу, достала узкую подушку и, старательно взбив, возложила на стол.

– Вот теперича совсем преудобненькое спальное место! – гордо заявил Мартин и, услужливо кивнув, премило заулыбался, кокетливо похлопывая длинными изогнутыми ресницами.

Однако Себастьян лишь мельком глянул на это «преудобненькое спальное место» и вновь продолжил таращиться на «страшные перевясла».

– Раз не по нраву, – возмутился Мартин, – то можешь преспокойненько себе отправляться восвояси… Низкий поклон!.. Не смею больше задерживать!.. Передай своему строгому родителю мое глубочайшее почтение!.. Удачно отработать!.. Bonis viis vadas (лат. Желаю хороших дорог)!.. Vale (лат. Прощай)!..

Он вновь кивнул все в той же почтенно-услужливой манере и зашагал прочь из «Смотровой», нарочито громко цокая звонкой чеканкой обиженных шагов.

Чего-чего, а обратно на поле Себастьяну совсем не хотелось, ложиться на «удобненькое спальное место» тем более. Не зная, что и делать, Себастьян забегал глазами по скудному обветшалому интерьеру «Смотровой», как вдруг неожиданно нашел для себя именно то, что нужно.

– Ну, и чегось мы стоим-думаем? – холодно-надменным тоном спросил внезапно появившийся в дверях Мартин.

– А мне и на той лавочке места хватит! – заявил Себастьян и поспешно стянул со стола подушку.

С нескрываемой гордостью за свою находчивость, возложил он подушку на выбранное «спальное место», поспешно разулся и прилег, стараясь хоть как-то разместиться на неимоверно узенькой лавочке.

Смотря на эти отчаянные старания, Мартин криво улыбнулся, удивленно похлопывая длинными изогнутыми ресницами и нервно хихикнул.

– Ну, раз тебя устраивает… вот это, – молвил он скептическим тоном, – то не смею воспрепятствовать…

– Не беспокойся, – поспешил заверить Себастьян, – мне тут более чем удобно.

Мартин печально покачал головой. Если бы он покрутил у виска, то Себастьяна это ничуть бы не удивило.

– Хотя кто-то на стульях спит, – произнес Мартин, махнув рукой в сторону жалкого зрелища, а потом добавил строгим тоном, – смотри, не грохнись оттудова!..

– Не переживай, – заверил его Себастьян, – не грохнусь!

Мартин криво улыбнулся, выразительно закатил ярко-синие глаза и тяжко вздохнул. В этот момент Себастьян с ужасом подумал, что «строгая врачебная интеллигенция» сейчас отправит его обратно работать, однако Мартин всего-навсего достал из шкафчика свежую простынь небрежно накинул ее поверх Себастьяна, а прогромогласив «Opto tibi noctem bonam! (лат. Желаю тебе спокойной ночи)!» учтиво откланялся.

Ликованию Себастьяна не было предела. Мысленно возблагодарил он Всемилостивого Господа за эту неожиданную радость и поспешил закутаться в легкую простыню, от которой невыносимо пахло ромашкой.

– Вот еще что, Мартин, – неожиданно для самого себя выпалил он, – иди читать в свой кабинет и дверь за собой прикрой, пожалуйста.

Мысленно ругая свой длинный язык, а заодно и прощаясь с блаженным отдыхом, Себастьян вытаращился на озадаченного «синеглазого черта», прекрасно понимая, что сейчас должно произойти, но тут произошло очередное чудо. С услужливым видом Мартин прошествовал на выход и, одарив Себастьяна кротким кивком на прощание, закрыл за собой дверь.

По всей видимости Всемилостивый Господь все-таки не увидел в ночном прегрешении вины Себастьяна, раз ниспослал такую великую благодать.

Радости Себастьяна уж точно не было предела. Ему даже было плевать на заливистый хохот за дверью, который вскоре прервался с появлением больных. Чувствуя себя абсолютным хозяином положения, Себастьян с блаженной улыбкой погрузился в сладкую дрему а монотонные звуки голосов за дверью, моментально убаюкали лучше всякой колыбельной.

* * *

Спросонок же Себастьян долго пытался сообразить, почему лежит в задеревенелой позе на чем-то узком и неприятно жестком, а также, почему его преследует терпкий запах одеколона Мартина.

Ничего не понимая, Себастьян попытался встать с неудобного ложа и чуть не свалился на пол. От этого резкого маневра память моментально вернулась, принеся за собой мучительную головную боль.

Вокруг было темно и тихо, однако эта зловещая тишина тотчас же была нарушена противным скрипом отворяемой двери. В светлом дверном проеме появился до тошноты знакомый высокий растрепанный силуэт и сверкал нечеловеческими глазами, однако потрепанная элегантность «похоронного одеяния» претерпела некоторые изменения, а именно поверх белоснежной рубашки был надет лишь черный жилет.

– «Где это он свой похоронный пиджак потерял?» – невольно подумал Себастьян и тут же заметил, что укрыт поверх белой простыни тем самым «похоронным пиджаком».

С перепуганным отвращением скинул он с себя простынь с вонючим черным предметом. Оценил это действие ехидным смешком, Мартин по-кошачьи сощурил искрящиеся синие глаза и расплылся в лукавой улыбке.

– Добрый вечер, Себастьян, – нарочито-галантным тоном произнес он, кротко кивнув темной вихрастой головой, – кофе будешь?

– «Откуда в Плаклях кофе?!» – мелькнуло в голове у Себастьяна.

С нескрываемым удивлением посмотрел на «строгую врачебную интеллигенцию».

– Ну, как хочешь, – пожал плечами Мартин и нарочито смачно отхлебнул из крошечной чашечки, – мое дело предложить…

С этими словами, он исчез в дверном проеме, оставив озадаченного Себастьяна одного и в кромешной темноте.

– Если снова возникнет острая нужда в срочном отдыхе, – уже по дороге домой сказал Мартин с весьма радушным видом, – то милости прошу в мою скромную обитель, но, чур, не злоупотреблять моей добротой, усек?..

– Отец меня к тебе ни за что не отпустит, – с горечью парировал Себастьян, – он и старших работников-то отпускает с большой неохотой, если те заболевают.

С громогласной фразой: «О, sancta simplicitas» (лат. «О, святая простота»)! Мартин выразительно закатил ярко-синие глаза.

– Себастьян, – произнес он усталым тоном, – ты совсем, что ли, бестолочь? Зачем с работы-то отпрашиваться?! Накануне, вечерочком подходишь ко мне и тихонечко шепчешь на ушко, мол, так и так, Мартин, мне надобно поболеть, выручай, миленький, и все! Соображу я тебе хворюшку да такую, что никто и не подкопается. У меня, знаешь ли, в том плане фантазия ого-гось как преотличненько работает. Могу даже многодневный больничный нарисовать, так что не стесняемся-обращаемся! Миленький Мартин всегда к Вашим услугам!..

С этими словами «миленький Мартин» артистично раскинул руки и кротко кивнул взъерошенной головой.

– Хорошо-хорошо, – закивал Себастьян, несказанно обрадованный предоставлением столь щедрой услуги.

В этот вечер Мартин вопреки обыденной привычки, отказался от своего «увлекательного чтения», ограничившись лишь бокалом вина за ужином. Очутившись же в комнате, он прямо в одежде растянулся на кровати Артура, а накрывшись по самый подборок лоскутным одеялом, повернулся на бочок и, подложив под щечку ладошки, сладко засопел.

Себастьян озадаченно посмотрел на это новое чудачество «строгой врачебной интеллигенции» и, пожав плечами, поспешил поскорее последовать данному примеру. Проснувшись посреди ночи, он увидел в проеме окна черный взъерошенный силуэт.

Мартин гордо восседал на подоконнике, одна нога его была согнута в колене, другая вытянута во всю длину. Остророгий месяц, практически не давал никакого света, но по опущенной взъерошенной голове, Себастьян понял, что «строгая врачебная интеллигенция» читает, светя в книгу яркими фонарями нечеловеческих глаз.

– «И зачем он только лампу по ночам зажигает, раз прекрасно видит в темноте?» – невольно подумал Себастьян, и поспешил, от греха подальше, поскорее заснуть.

Это был единственный случай, когда «синеглазый черт» оказал милосердие по отношению к Себастьяну. Все последующие ночи «увлекательное чтение» проводилось исключительно при свете лампы. Что до самого Себастьяна, то теперь он стойко терпел эту мучительную пытку светом, боясь возобновления «сеансиков хиропрактики».

Глава 4

Эпизод 1. Званый ужин

Дни текли в монотонном спокойствии. Посевная давно закончилась, и теперь крестьяне занимались чем-то другим. Чем именно, неизвестно, но если брать во внимание страдальчески понурый вид Себастьяна с понедельника по субботу, то июнь был ненамного легче мая. Впрочем, до трудовых будней жителей Плаклей Мартину не было никакого дела, как и до праздников. Хотя о последних в тех краях, по всей видимости, даже не догадывались, но вот однажды после ужина Патрик огорошил «Черта эдакого» внезапной новостью.

– Завтра Староста Фрэнк хочет видеть тебя в своем доме, – сказал он, – в восемь часов вечера ты должен быть у него.

Огорошенный этой новостью Мартин поперхнулся чаем, а откашлявшись, устремил на ухмыляющегося Патрика ярко-синий взор и удивленно захлопал длинными изогнутыми ресницами.

– Достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – озадаченно спросил он, – позвольте поинтересоваться, в чем сокрыта причина столь крайней необходимости моего неизменного присутствия в доме нашего достопочтенного и премногоуважаемого Старосты Фрэнка? Неужто ему настолько сильно нездоровиться?

– Да, нет, – молвил Патрик, – слава Всемилостивому Господу, Старина Фрэнки здоров как бык.

Бледное лицо Мартина озарила тень глубоко разочарования.

– В таком случае, – обиженным тоном заявил он, – пускай сам и явится ко мне! С семи утра и до семи вечера я обычно пребываю на своем рабочем месте.

Тактично откланявшись, Мартин поспешил исчезнуть с бутылкой вина, но Патрик преградил ему путь.

– Нет, – грозно прорычал Патрик, – именно ты, Черт эдакий, завтра явишься к Старосте Фрэнку ровно в восемь часов вечера!

– Я решительно ничего не понимаю, – озадаченно потупил ярко-синие глаза в пол Мартин с явно сконфуженным видом, – чегось он от меня хочет-то?..

– В гости приглашает, – загадочно сказал Патрик, – на ужин… праздничный.

Мартин нахмурился, очевидно, силясь переварить полученную новость и подозрительно покосился на Патрика.

– И чем же я обязан ему такой честью? – спросил он осторожным тоном.

– Сам узнаешь, – все так же загадочно ответил Патрик.

– Достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – продолжал упорствовать Мартин, – прошу Вас, хотя бы скажите, чего мне ожидать от предстоящего… мероприятия? Я же по своей природе весьма эмоциональная натура и подобного рода интрига способна легко выбить меня на целый день из рабочей колеи, что в моей профессии категорически недопустимо!.. Вы ведь прекрасно понимаете, что, работая с пациентиками, я должен…

Далее вниманию Патрика была представлена длинная речь о важности сохранения самообладания в нелегком врачебном труде и еще много всяческой бредовой чуши, на которую Патрик никак не желал реагировать. Наконец-то поняв, что никаких разъяснений не последует, Мартин оборвался на полуслове и принялся изображать из себя обиженную натуру.

– Достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – вдруг жалобно взмолился он, – скажите, хоть какого стиля должна быть одежда для данного мероприятия!.. Я же в первый раз получаю приглашение на званый ужин в ваших весьма… гостеприимных краях, и совершенно ничего не ведаю о здешних порядках и традициях предстоящего мероприятия!.. В чем мне идти-то туда?!

Патрик скептически посмотрел на нервничавшего «Черта эдакого». Готовый вот-вот разреветься от напряжения, Мартин смотрел глазами преданной синеглазой собаки.

– Иди, в чем обычно ходишь, – заявил Патрик, – все равно у тебя ничего другого нет, кроме этого… похоронного.

Резко встрепенувшись, Мартин принялся возмущенно объяснять, что именно черный цвет является истинным эталоном классической моды, на что Патрик только рукой махнул, давая понять, что разговор окончен.

Вскоре «Черт эдакий» стоял в комнате, держа на весу вешалку с черным выходным смокингом. Временами он переводил ярко-синий взор на собственное отражение в трехстворчатом зеркале и во все глаза таращился на свой повседневный черный классический фрак. Периодически он давал себе небольшую передышку, в виде глотка «терпкого красненького» и снова продолжал свое трудоемкое занятие.

Битый час Себастьян угорал над этой трагикомичной сценой нелегкого выбора. Не обращая на него никакого внимания, Мартин продолжая изображать полное смятение, которое временами выплескивалось в виде экспрессивной речи, выражающей прямое отношение к «треклятому званому ужину».

Осушив бутылку, Мартин громко поставил ее на стол, очевидно приняв единственное верное решение, и убрал смокинг обратно в шкаф.

– Нужно будет выкроить время, – произнес он, накручивая на палец остроконечную прядь темных волос, – и когда-нибудь пренепременно потом забрать мой синий костюмчик из химчистки.

Ровно в восемь часов вечера Мартин во всем своем непревзойденном блеске потрепанной классики, предстал перед домом Старосты Фрэнка, по всей видимости, порешив что для званного ужина в деревенской местности сойдет и фрачное одеяние. Однако на всякий случай он повязал выходной галстук черного цвета с витиеватым синим узором, украсив его узким серебряным зажимом с крупным сапфировым камнем, а длинную челку старательно пригладил назад водой.

Не успел Мартин появиться на пороге, как вокруг него засуетилась жена Старосты Фрэнка Луиза. Это была довольно простая и весьма радушная женщина, чем-то отдаленно напоминающая Стефаниду. Вообще Мартин давно заметил, что жители Плаклей весьма схожи между собой как внешне, так и в манере поведения.

Званый ужин проходил в большой светлой обеденной зале, по сравнению с ней просторная кухня семейства Карди казалась крохотным темным чуланчиком. Мартину весьма понравился интерьер помещения, вот только смущало огромное количество присутствующий людей, как вскоре выяснилось, многочисленных родственников Старосты Фрэнка, которые, как видно, отличались хорошей плодовитостью.

К слову сказать, у Старосты Фрэнка было четверо сыновей и три дочери. Сыновья и две старшие дочери уже давно обзавелись собственными семьями, и теперь по дому бегало множество шумных ребятишек самых разных возрастов. Помимо детей и внуков в доме Старосты Фрэнка были его сестры с мужьями и взрослыми детьми, у большинства из которых уже были собственными дети. В общем, дом Старосты Фрэнка в этот вечер был весьма оживлен и многолюден.

Не успел Мартин предстать перед этой галдящей публикой, как присутствующие моментально замолчали и стали с нескрываемым интересом рассматривать его. В ответ на это неподобающее поведение, Мартин лишь криво усмехнулся и занял предложенное радушной хозяйкой место. Длинный обеденный стол был укрыт белоснежной скатертью, очевидно, по случаю данного торжества, а обилие всевозможных блюд могло поразить любой изыск самого отъявленного гурмана.

Глядя на этот «стол изобилия» Мартин вдруг понял, что совершенно не голоден, а вот от пары-тройки бокальчиков «терпкого красненького» он сейчас бы не отказался. Однако к своему великому прискорбию он не увидел желаемого, а при более внимательном изучении, к своему откровенному страху и ужасу, осознал, что на столе вообще не было ничего спиртного. Тем не менее, Мартин не стал пока что сильно огорчаться, решив, что раз Староста Фрэнк знал, кого приглашает, то в связи с этим, он должен был обязательно взять во внимание предпочтения своего желанного гостя.

Успокоившись на этой мысли, Мартин принял выжидательную тактику, но вскоре выяснилось, что Старосте Фрэнку было глубоко плевать до предпочтений «желанного гостя». Приняв этот прискорбный факт, Мартин вконец расстроился и стал мысленно проклинать Патрика вместе со Старостой Фрэнком за то, что они лишили его привычного тихого вечера, да еще и оставили без любимого напитка.

От этого важного занятия он был оторван громким монотонным бормотанием, очевидно, присутствующие принялись от всей души благодарить Всемилостивого Господа за ниспосланный им в этот вечер «хлеб насущный». Окинув смиренно молящуюся публику вместе с их «насущным хлебом» искрящимся сапфировым взором, Мартин вдруг понял, что очень сильно хочет домой в компанию тихого Себастьяна, который в отличие от данных «шумных трезвенников» считается с его вечерними предпочтениями.

Тем временем «шумные трезвенники» все больше и больше набирали обороты в своем хвалебном молении и теперь уже громогласно благодарили Всемилостивого Господа. Мартин хотел было озвучить свои требования по средствам не менее громогласной латыни, однако из должного приличия сдержал себя в руках и продолжил занимать выжидательную позицию.

Закончив, наконец-то, свое бурное благодарение, «шумные трезвенники» резко замолчали и замерли, но через мгновение разом оживились и жадно накинулись на «ниспосланный им хлеб насущный». Утолив первый голод, они поугомонились и теперь вкушали более спокойно, временами запивая, и тут Мартин заметил, что некоторые из присутствующих пьют что-то из хрустальных бокалов, при этом характерно морщась.

Увиденное вселило в Мартина подобие слабой надежды. Тотчас же налил он себе напиток странного вида и сомнительного качества, однако отведал этого «чудо-зелья». Сто раз пожалев о столь необдуманном поступке, он принялся тревожно озираться по сторонам, не зная, как лучше поступить: рискнуть проглотить эту отраву, или же незаметно выплюнуть.

В конце концов, воспитанность взяла вверх над инстинктом самосохранения, и Мартин проглотил то, что тотчас вызвало у него едва сдерживаемый приступ тошноты. Закусывая первым попавшимся под руку «хлебом насущным», он про себя отметил, что при первой же возможности отомстит Старосте Фрэнку и предложит ему в качестве лекарства нечто похожего вкуса, но с добавлением касторового масла для усиления должного эффекта.

Тем временем многочисленное семейство Старосты Фрэнка, очевидно, насытившись полностью, принялось нарочито громко переговариваться между собой. Эти звуки были нестерпимы для чуткого слуха Мартина. В который раз он с тихой грустью вспомнил о своей тихой комнатке, о Себастьяне, о любимых книгах и жизненно важном «терпком красненьком», таким желанным и, как никогда, таким далеким.

Мартин уже был готов отдать все на свете, лишь бы его отправили поскорее восвояси или хотя бы предложили хоть что-нибудь из классического алкоголя, при мысли о котором, его уже начинало потряхивать, как вдруг случилось чудо. По велению какой-то неведанной силы галдеж резко прекратился. Резко вспомнив о ранее намеченной тактике, Мартин навострил уши.

Староста Фрэнк поднялся и начал говорить. Судя по всему, обращался он именно к Мартину, но отчего-то глядел куда-то вдаль. Это была довольно лестная чушь о том, что вся деревня благодарна «молодому доктору» за его исполнительность, мастерство, безотказность в помощи больным, а также за чистоту помыслов при полном отсутствии корыстолюбия. Староста Фрэнк рьяно глагольствовал, но при этом много раз повторялся, по сто раз прогоняя по кругу одно и тоже. Может быть забывался, а может быть словарный запас его был весьма ограничен.

С большим оживлением слушал Мартин ту благодарственную речь, лукаво улыбаясь и по-кошачьи сощуривая сапфирово-синие глаза, в которых так и сиял сиреневый блеск надежды на давно ожидаемое.

Однако ожидаемое так и оставалось ожидаемым. Очень скоро Мартину поднадоело слушать, как Староста Фрэнк старательно пыжится, переливая из пустого в порожнее. Наконец-то поняв, что никакого материального подкрепления не последует, крепко разочарованный Мартин вновь вернулся к мыслям о желанной бутылочке «терпкого красненького», силясь восстановить в памяти вкус и запах горячо любимого напитка.

– Мартин, – вдруг неожиданно спросил Староста Фрэнк, – ты ведь ни с кем не помолвлен, так ведь?

От странного вопроса Мартин, разом потеряв интерес к своему мазохистскому занятию, вытаращился на Старосту Фрэнка и удивленно захлопал длинным изогнутыми ресницами.

– Достопочтенный и премногоуважаемый Староста Фрэнк, – обретя, наконец-то, дар речи, тактично парировал Мартин, – видите ли, в виду сложившихся обстоятельств, по отношению к довольно сложной жизненной ситуации, а также личного семейного положения в нашем государственном обществе…

Далее пошла довольно длинная заумная лекция с добавлением научных фраз, и какой-то несуразной чуши о роли семьи как значимой ячейки в жизни в общества.

Широко открыв рты, присутствующие внимали всему этому, явно восхищаясь красноречием такого молодого и при этом такого умного человека, но внятного ответа на конкретно поставленный вопрос так и не услышали.

Поразглагольствовав минут двадцать, Мартин замолчал и с самодовольным видом окинул Старосту Фрэнка пронзительно-синим взглядом.

– А тебе нравится у нас в Плаклях? – придя в себя от услышанного, спросил Староста Фрэнк.

– О, поверьте мне, достопочтенный и премногоуважаемый Староста Фрэнк, – восторженно произнес Мартин, – радушные и щедрые Плакли стали для меня настоящим приделом земного блаженства…

Далее вниманию слушателей была представлена целая повесть о живописной прелести и сказочной красоте «радушных и щедрых» Плаклей.

– С Вашего великодушного позволения, – наконец-то подвел итог своего интереснейшего повествования Мартин, – я бы жил и работал здесь долгое-предолгое время, потому как…

– Значит, ты ни с кем не помолвлен и планируешь остаться в Плаклях? – с нескрываемой радостью перебил его Староста Фрэнк.

Мартин уставился в одну точку и удивленно захлопал длинными изогнутыми ресницами.

– А как ты относишься к детям? – поинтересовался Староста Фрэнк.

– О! Дети воистину распрекраснейшее существа, обладающие весьма любопытнейшим внутренним миром, постигать загадки которое одно удовольствие!.. – восхищенно произнес Мартин.

– Вот! – радостно хлопнул в ладоши Староста Фрэнк и добавил, обращаясь уже к присутствующим, – И в Плаклях нравится, и детей любит!

В этот момент как раз мимо стола промчалась очередная свора визгливых ребятишек.

– Их внутренний мир!.. – пояснил Мартин и заговорил загадочным тоном, – А знаете ли вы, достопочтенные, что оказывается в период роста…

– Ну, да-да, – небрежно махнул на него рукой Староста Фрэнк, – и их внутренний мир тоже…

Оборванный на полуслове Мартин, сердито пыхнул искрящимся темно-синим взором на Старосту Фрэнка и замолчал, с нарочито обиженным видом опустив темную голову.

– Ты нам про то потом еще расскажешь, – поспешил заверить его Староста Фрэнк, – а сейчас послушай… Моя младшая дочь Элизабет пребывает на выданье…

Он кивнул на невзрачного вида девушку, сидящую по левую руку со скромно опущенными ресницами, на которых огромными кусками лежала тушь. Стыдливый румянец гормой играл во всю беленную-перебеленную щеку. На размалеванной скромнице была белая кофта с рукавами-фонариками. Поверх этой несуразной кофты был надет сарафан голубого цвета, горловина которого пестрела вышитыми жирными маками в ярко-зеленой листве, подобного рода орнамент украшал и широкую ленту-окосник, обрамляющую гладко зачесанные темные волосы, ниспадающие тонюсенькой длинной косой на левое плечо.

Заслышав свое имя, Элизабет дрогнула и принялась с удвоенной силой заливаться густым румянцем. Внимательно рассмотрев этот разукрашенно-разнаряженный эталон застенчивой скромности, Мартин криво улыбнулся, нервно икнул и подумал, что надо будет в ближайшее воскресенье срочно пополнить скоротечный запас «терпкого красненького».

В это время Староста Фрэнк принялся о чем-то бурно глаголить, рьяно указывая на свой пребывающий на выданье «разукрашено-разнаряженный эталон застенчивой скромности», тем самым очень сильно мешая Мартину вспоминать путь к дому Братьев Беркли.

Он почти вспомнил не вспоминаемый маршрут, но тут невольно услыхал такое, от чего жизненно важный маршрут резко отошел на второй план.

Услышанное привело Мартина в состояние панической атаки, которое он машинально заглушил порцией «чудо зелья», очевидно решив, сразу покончить жизнь самоубийством.

– …Падре Френсис, – меж тем продолжал говорить Староста Фрэнк, – уже дал свое Святое благословение и с радостью обвенчает вас в первое воскресенье от окончания Уборочной…

Резко вскочив со стула, Мартин нервно затрясся с видом эпилептика.

– Non, non, non (Нет, нет, нет лат.)!!! Меа vita, mea leges (лат. Моя жизнь – мои правила)!!! – заверезжал он и с двойным усердием продолжил свои суицидальные попытки, опрокидывая бокал за бокалом.

Немного придя в себя, а заодно и осознав, что без смерти не умрешь, Мартин с невозмутимым видом отставил бокал в сторону и устремил на Старосту Фрэнка ярко-синий взор.

– Достопочтенный и премногоуважаемый Староста Фрэнк, – принялся говорить он, заметно заикаясь, – я… Я… Я, конечно, весьма польщен оказанной Вами честью касательно моей весьма скромной натуры, однако при сложившихся обстоятельствах, в данной ситуации и вообще при всем при том да разэтом…

– Мартин, – внезапно раздался за спиной сердитый голос Патрика, – да говори же ты внятно. Сколько еще тебя переучивать? Понахватался от профессоров, видите ли…

Громогласное появление Патрика было точно гром среди ясного неба.

Перестав изображать эпилептика, а заодно и потеряв дар речи, Мартин замер и озадаченно захлопал длинными изогнутыми ресницами. Со словами: «Вот какой! А?», Патрик гордо окинул рукой высокий стан Мартина.

– А еще выученный, красноречивый! – все с той же гордостью продолжил Патрик, – Да только вы его особо не слушайте, что-что, а поумничать он любит!..

Он занес было руку, чтобы одарить Мартина звонким подзатыльником, однако в последний момент передумал. Возможно, решил не проявлять насилия при людях, а скорее всего, чтобы не опозориться, потому что без хорошего прыжка подобного рода высоту вряд ли можно было бы достигнуть при таком относительно скромным ростом.

– А ты помалкивай лучше, – вкрадчивым шепотом обратился Патрик к Мартину и нарочито ласково похлопал его по предплечью, а после обратился к присутствующим, – Давайте-ка выпьем!

С этими словами Патрик всучил Мартину опустошённый бокал. Резко просветлев, Мартин замер в ожидании того, что Патрику как пьющему гостю обязательно предоставят спиртное, да хоть бы и самогон, на тот момент Мартину было уже далеко не до изысков. Однако Патрику даже не предложили ничего подобного.

Нисколько не обидевшись на подобное негостеприимное отношение, Патрик покорно наполнил свой бокал «чудо зельем», не забыв проявить чуткую заботу и о пустующем бокале Мартина.

– Выпей-ка квасику, племянничек!.. Ты ж моя гордость! – ехидно заявил Патрик, протягивая Мартину, бокал и поспешно чокнулся с ним.

«Ученная красноречивая гордость» тотчас же скорчила кислую мину, крайне возмущенно села на насиженное место и с нескрываемой брезгливостью отставила подальше от себя наполненный до краев бокал, а вскоре, скрестив на груди руки, вперила в Патрика искрящийся антрацитовый взор, а в скором времени под столом раздался крайне недовольное постукивание мыска туфли. Однако Патрик был всецело поглощен утолением своей жажды. Осушив же бокал до дна, он пребольно хлопнул Мартина по спине.

Мартин было болезненно дрогнул, но геройски стерпел, а глянув на Патрика, демонстративно поджал губы и доходчиво моргнул, после чего отвернулся и принялся изображать полную непоколебимость.

– Да встань ты!.. – задорно сказал Патрик, посмеиваясь в светлые усы.

Мартин не тронулся с места, а очередной хлопок по спине лишь добавил пущей непоколебимости к его отчужденной невозмутимости серо-зеленого лица.

– Ну чего стесняешься? – продолжал подзадоривать Патрик, – Подойди к своей нареченной! Не бойся!..

В ответ на третий хлопок, раздался грозный скрежет зубами, бледное лицо тотчас зашлось серо-зелеными пятнами, искоса глянувший сапфировый взор, заискрил сиреневой яростью. Мгновением позже Мартин во все глаза устремился в свою абсолютно чистую тарелку и отрешенно запел какую-то бредовую песню про чью-то наречено-обреченную. Однако насладиться вволю своим песнопением Патрик ему не дал. Не успел Мартин дойти до кровавой кульминации своей трагической песни, как под ехидное хихиканье «шумных трезвенников» был поднят за шкирку могучей сильной рукой.

Со словами «Да хватит тебе зеленеть!» Патрик властно потащил его в сторону той самой «наречено-обреченной», где Староста Фрэнк уже вовсю поднимал «разукрашенно-разнаряженный эталон застенчивой скромности».

Вскоре под вкрадчивый шепот и ехидные усмешки отчаянно упирающийся Мартин был вплотную придвинут к в конец зардевшейся Элизабет, от вида которой испуганно дрогнул и замер с сиреневым ужасом широко распахнутых ярко-синих глаз.

Староста Фрэнк соединил нервно дрожащую руку с застенчивой рукой Элизабет, сжав до хруста для пущей крепости и довольно улыбнувшись, отошел в сторонку.

Пока что Мартин отходил от болевого шока, силясь вернуть отнятую подвижность пальцам, Староста Фрэнк заговорщически кивнул Патрику. Кивнув в ответ, Патрик протянул грубую натруженную руку. Далее последовало крепкое мужицкое рукопожатие, во время которого к ним подбежала взволнованная и зареванная Луиза и протянула ломоть ржаного хлеба, возлежащий на расшитом полотенце.

Взяв ломоть свободной рукой, Староста Фрэнк разбил им затянувшееся мужицкое рукопожатие, а после с ликующим видом устремил серый взор на резко притихших «шумных трезвенников», как видно в ожидании бурных оваций, однако заместо оных вдоль стола пробежал лишь вкрадчивый шепоток.

Озадаченно поморгав на «шумных трезвенников», Староста Фрэнк перевел взор на отчего-то нахмуренного Патрика и, немного подумав, посмотрел на свежезасватанных.

Одинокой брошенкой стояла его раскрасавица Элизабет. Все с той же скромной застенчивостью опускала она свои прелестные ресницы, старательно заливаясь нежным девичьим румянцем, а в метрах в двух от нее, подбоченившись о подоконник, гордо возвышался Мартин. Самодовольно улыбаясь, искоса поглядывал он на происходящее и все поигрывал пальцами правой руки, волнообразно сгибая и разгибая их. Заметивши же на себе внимание Старосты Фрэнка, он лукаво усмехнулся и демонстративно скрестил на груди руки, причем, покоящаяся на правом локте левая кисть была зажата в доходчивую фигу.

Завидев это, Староста Фрэнк моментально уподобился Патрику, на что Мартин лукаво улыбнулся и красноречиво пожал плечами. Хмурое лицо Старосты Фрэнка сделалось чернее тучи.

Тем временем вкрадчивые перешептывания «шумных трезвенником» стремительно превращались в гоготню осуждающего негодования.

– Вот, и пошутить еще горазд! – вдруг заслышался оживленный голос Патрика, – Не зять, а золото!

Гоготня враз сменилась на дружелюбный хохот. Хмурое лицо Старосты Фрэнка тотчас же просияло, искрясь в лучезарной улыбке седины густых усов.

– Ну что же, – с не меньшим оживлением произнес Староста Фрэнк, полюбовно смотря на Мартина, – За молодых!..

«Шумные трезвенники» встретили это предложение бурным ликованием и разом хлопнули из бокалов.

Звонко чокнувшись, Патрик со Старостой Фрэнком выпили стоя, Луиза утерла вновь выступившие слезы и слегка пригубила, «разукрашенно-разнаряженный эталон застенчивой скромности» смущенно заулыбался и, низко опустив украшенную голову, припал густо напомаженными губами к краю своего бокала.

Один только Мартин отказался пить за здоровье молодых. Заместо этого он, заметно заикаясь, то и дело, путаясь в собственных словах и, как видно, в мыслях, принялся зачем-то блистать своим знаниями в области зоологии, потому как из данного словесного сумбура присутствующие лишь поняли, что речь идет о каких-то «тупых ослах» и «девственных овцах». Вскоре, окончательно потеряв способность к здравомыслию, Мартин переключился на загадочный громогласный язык, однако Патрик быстро приструнил его, в новой для себя манере, а именно, ласково похлопав по узкому предплечью.

– Заткнулся сейчас же, – сердито пробасил он на ухо Мартину, а потом произнес нарочито громко, – дома радоваться будешь!.. Дома!..

В этот момент Мартин неожиданно почувствовал острую нужду в сердечных каплях, покоившихся в просторах его медицинского саквояжа, который он, как назло, посчитал неуместным брать с собой на званый ужин, а зря, ведь помимо сердечных капель, там было сокрыто превеликое множество волшебных настоек на спирту.

Подумав об этом, Мартин тотчас же воспылал неукротимым желанием немедленно поработать в ночную смену а пока что он мечтал о ночном дежурстве, Патрик, уединившись в сторонке со Старостой Фрэнком о чем-то рьяно договаривались.

Закончив свою «тайную вечу», они вновь обменялись рукопожатиями и снова подняли бокалы за молодых. Выпив залпом, Патрик подошел к Мартину и со словами: «Пошли домой, племянничек!», подтолкнул к выходу.

Почувствовав воздух долгожданной свободы, Мартин неожиданно понял, что дико хочет курить, а так он был уже за пределами губительного званого ужина, то не видел никаких преград для данной жизненной необходимости, и незамедлительно закурил прямо в сенях, с жадностью смоля одну за одной на протяжении всего пешего пути к дому.

* * *

Стефанида прибиралась перед сном на кухне. Пребывая в состоянии полнейшего умиротворения, наслаждалась она покоем одиночества, как вдруг входная дверь с грохотом распахнулась, впуская в дом всклокоченный черный вихрь, при виде которого весь душевный покой Стефаниды разом улетучился, сменяясь тревожной озабоченностью.

Придя в себя, Стефанида поняла, что это всего лишь распыленный Мартин, который на полном ходу едва не врезался в стеклянные дверцы буфета. Следом неспешной походкой вошел Патрик. Остановившись чуть поодаль, он скептически покачал седой головой на то резкое приторможение.

Устало взглянув на вновь прибывших, Стефанида тяжко вздохнула, мысленно прощаясь с тихим вечером, и принялась с отстраненным видом домывать грязную посуду.

– Ох, и плохо же тебе придется после свадьбы-женитьбы, – издевательским тоном заявил Патрик, наблюдая, как Мартин жадно заглатывает прямо из бутылки, – у Старины Фрэнки все непьющие, да к тому же, искренне верующие люди…

– Достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – тактично перебил его Мартин, – я никак не возьму в толк, чем же я перед Вами так сильно провинился-то? За что Вы мне устроили столь страшную экзекуцию? Я ведь Вас даже не лечил… Да меня там чуть удар не хватил!.. Точно красну девицу на смотрины вывели…

– А надо было по Святым воскресениям в Церковь ходить, – ехидно произнес Патрик, – и общественные собрания посещать…

– Какие-такие собрания?! – озадаченно воскликнул Мартин.

– А такие-такие, – невозмутимо заявил Патрик, – на которых тебя объявили, полноправным жителем Плаклей, а раз так, то теперь ты обязан создать тут семью. Таковы наши законы… Тебе сколько лет полных, а? Черт эдакий.

Он оценивающе посмотрел на «Черта эдакого», но тот, как видно, сейчас находился в полном замешательстве, потому как уже пил вино надрывными глотками и утираясь рукавом, шептал одну и ту же фразу: «Martinus non asinos stultissimus (лат. Мартин не тупой осел)… Martinus non asinos stultissimus (лат. Мартин не тупой осел)…».

– Сколько есть, – лукаво произнес Мартин, наконец-то, утолив свою припадочную жажду, – то все мои…

– Как раз самый возраст семьей обзаводиться, – заявил Патрик, – а Элизабет самая подходящая на то девка.

Мартин было испуганно дрогнул и покосился на Патрика. Болезненно-румяное лицо сделалось белее белого, ярко-синие глаза широко распахнулись и принялись быстро темнеть, подергиваясь чернильной дымкой.

– Будьте так добреньки, достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, потрудитесь-ка объяснить, мне вот что, – молвил Мартин возмущенной интонацией стального голоса, – в какую это такую авантюру Вы решили меня втянуть?

– А ты так и не понял? – разыграл удивление Патрик и, похлопав Мартина по предплечью, добавил ехидным тоном, – Племянничек!.. Из Нижних Верклей!

Нервно взвизгнув, Мартин разошелся бесовскими изречениями, по всей видимости, выражая свое отношение к тем самым Нижним Верклям, а вскоре, хватаясь за сердце, по новой приложился к бутылке, осушив которую, метнул на Патрика искрящийся-синий взор.

– А известно ли Вам, достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – произнес он таинственным тоном, по-кошачьи сощуривая сапфирово-синие глаза, – что ложь есть превеликий грех… Quidquid agis, prudenter agas et respice finem (лат. Все тайное становится явным, ничто не остается без возмездия)!..

– Во-во, – ухмыльнулся Патрик, – и тарабарщину свою мигом нести перестанешь. У Старины Фрэнки, знаешь ли, шибко не разбалуешься! Враз язык подрежет, а я помогу.

– Я Вам не родственник! – взвизгнул Мартин, – Чегося Вы тама не навыдумывали, все равно данная авантюра потерпит крах, ибо quod non est in actis, non est in mundo (лат. чего нет в документах, того нет на свете)! Стоит мне лишь предъявить свои личные документики… с прописочкой и тогда…

– Ну-ну, – скептично закивал Патрик, – тут тебе не Город! Кому какое дело до твоих бумажек? Здесь люди словам верят, а не бумажкам.

Мартин оторопел и замер с хмурым видом, низко опустив взъерошенную темную голову, а вскоре обиженно скрестил руки на груди и пробормотал: «Qui capit uxorem, litem capit atque dolorem (лат. Кто берет жену, тот приобретает ссоры и горе…)».

– Хорошо, Ваша правда, – произнес он после недолгого раздумья, – но попрошу иметь в виду, что моим весьма строгим родителям это совершенно не понравится. Да они будут просто в неописуемой ярости от подобного возмутительного… безобразия!

Патрик озадаченно нахмурился, но после непродолжительных размышлений принял прежний ехидный вид.

– А я так не думаю, – язвительно подметил он, – узнав, какая честь выпала их нерадивому сыночку, они только обрадуются.

В ответ на это Мартин лишь трагически закатил ярко-синие глаза, тем самым раззадорив любопытство Патрика, который всецело проникся мыслью о родителях своего «племянничка» из «Нижних Верклей».

– А они у тебя где? – вдруг спросил он с детской любознательностью.

– Далеко, – уклончиво парировал Мартин, устремляя ярко-синие глаза куда-то в потолок и лукаво заулыбался, – весьма далеко…

– А пускай приезжают, – с несказанным радушием произнес Патрик, – я им лично все объясню и разъясню!

Сделавшись бледнея бледного, Мартин испуганно дрогнул и протестующе замахал руками.

– Не надобно их сюда! – заверезжал он, – Они весьма заняты! Слышите? Занятые они весьма!..

– Напиши им, – перебил Патрик, – как-никак их родительское благословение тоже нужно.

– А по воскресеньям почта не работает, – лукаво-учтивым тоном парировал Мартин и кротко улыбнулся.

– Раз так, – участливо сказал Патрик, – то можешь завтра взять отгул… до обеда.

Заслышав это, Мартин просиял и со всех ног помчал за прикоридорную шторку, а вскоре вернулся, вооруженный чернильницей и большой стопкой листов писчей бумаги. По-хозяйски разложив данную канцелярию на обеденном столе, он с видом прилежного школьника принялся размашисто корпеть на бумаге, высунув от усердия кончик языка.

С нескрываемым интересом Патрик глянул ему через плечо и не смог разобрать ни буквы в витиеватой галиматье нечитаемого почерка, к тому же Мартин воровато прикрыл написанное локтем.

Писал свою галиматью Мартин долго и упорно. Стефанида с Патриком даже переглянулись, наблюдая за все прибавляющимися и прибавляющимися рукописными листами.

Накатав, наверное, целый трактат о своей жизни, Мартин, отерев пот с лица, наконец-то, бросил перьевую ручку в чернильницу и перевел дыхание, а после с самодовольным видом посмотрел на Патрика, и умчал вместе со своим талмудом за прикоридорную шторку.

Тем временем, несказанно обрадованный внезапным полным одиночеством, а главное в полной темноте, Себастьян впервые за эти месяцы спокойно заснул, однако празднику недолго было продолжаться.

– Себастьян, – выпалил с порога Мартин, бесцеремонно зажигая лампу на всю мощь, – а ты знаешь, что на самом деле, представляет из себя истинный Ад?

От странного вопроса сон как рукой сняло. Ошарашенный Себастьян вскочил с кровати и озадаченно уставился на «синеглазого черта».

– Если тебе когда-нибудь пренепременно захочется воочию узреть истинный Ад, – продолжил Мартин крайне раздраженным тоном, – то обязательно посети званый ужин у Семейства Старины Фрэнки!

Далее он во всех подробностях принялся делиться своими впечатлениями о проведенном вечере, не скупясь на экспрессивные фразы, подкрепленными бесовскими громогласиями.

С явной неохотой слушал все это Себастьян, то и дело, позевывая, и лишь приличия ради, прикрывая рот рукой.

– А самое возмутительное заключается в том, – заявил Мартин, – что они постоянно прятали свои глаза! Представляешь, все до одного они упорно смотрели вниз!

Вкладывая весь свой артистизм и харизматичность живой натуры, «возмущенная врачебная интеллигенция» наглядно продемонстрировала, как обитатели дома Старосты Фрэнка прятали глаза.

– Вот именно так все они и сидели! – не скрывая раздражения, продолжал Мартин, а посмотрев прямо в глаза Себастьяну, истошно завизжал, – Упыри растреклятые!.. Хотя нет, судя по волчьему аппетиту, то были истинные вурдалаки! Вурдалаки они, понимаешь?! Скопище кровожадных вурдалаков!..

В столь поздний час Себастьяну совершенно не хотелось слушать очередную «страшную сказку», внезапно сочиненную бредовым воображениям «мастера литературного творчества».

– Мартин, – жалобно простонал он и с видом мученика уронил голову на мягкую подушку, – да Бог с ними, с упырями и вурдалаками!.. Давай спать, прошу тебя!..

Мартин только рукой махнул, выражая явную обиду на своего неблагодарного слушателя, и уселся за письменный стол.

– Весьма странные они какие-то, – берясь за книгу, произнес он вполголоса, – не по себе как-то от всего этого…

– «На себя посмотрел бы вначале», – сердито подумал Себастьян и попытался заснуть, однако стоило ему погрузиться в дрему, как «строгая врачебная интеллигенция» поспешила огорошить новым внезапным открытием.

– А известно ли тебе, бестолочь моя истерическая, – таинственным голосом произнес Мартин, страшной черной тенью склонившись над Себастьяном и устремляя прямо в лицо ярко-синие фонари нечеловеческих глаз, – что ты, оказывается, мой семиюродный братик?

Далее послышалась речь возмутительно-визгливой природы, касаемая того, что Мартин родом из Нижних Верклей, а «горячо любимая маменька» Себастьяна является ни кем иным, как семиюродной сестренкой «горячо любимой маменьки» Мартина.

– Хорошо-хорошо, – застонал Себастьян, хватаясь за голову, – я понял… Клянусь, что в Воскресенье я обязательно порадуюсь тому, что ты мой братик… Прости, Мартин, но мне сейчас правда не до того… Работаем не разгибая спины и не покладая рук… До кровати бы доползти…

Однако «синеглазый черт» лишь с удвоенным рвением вперил в него свой страшный светящийся взор.

– Мартин, миленький, – взмолился Себастьян, вспомнив волшебное обращение, – дай, пожалуйста, поспать!..

«Синеглазый черт» резко изменился в лице и принялся озадаченно хлопать длинными изогнутыми ресницами, а нахлопавшись вдоволь, презрительно фыркнул и побрел прочь к письменному столу, то и дело, бормоча о каких-то загадочных перекурах, а после грянул страшную песню о какой-то несчастной наречено-обреченной на смерть.

Вникая в бредово-устрашающий песенный напев, Себастьян решил, что Мартин поет о безжалостном жертвоприношении и уже всей душой проникся к судьбе несчастной девушки, но заслышав о том, что стались в крови рукава, сразу понял, что Мартин просто поет о своей врачебной работе, и тут же перестал проникаться всей душой, порешив, что «строгая врачебная интеллигенция» за работой это вовсе не тот случай, выразил свое отношение к услышанному брезгливым фырканьем, затем демонстративно заснул.

На протяжении всей этой ночи, Себастьян то и дело просыпался от громогласных фраз и нецензурных ругательств, которыми возмущенный донельзя Мартин щедро подкреплял озвучиваемые вслух события «званого ужина», а вконец замучив «братика» и заслышав неспешные шаги по коридору отправился не давать покоя уже хлопочущей за утренними делами Стефаниде.

Эпизод 2. Ovis virgo

Проснувшись раньше всех, Стефанида размеренно и неторопливо занималась своими утренними делами, а неуместная компания, отчего-то вскочившего ни свет ни заря, Мартина ей очень мешала.

– Напрасно ты, Мартин, так сердишься, – нарочито усталым тоном парировала Стефанида, в сотый раз слушая одно и тоже, – семья Старосты Фрэнка порядочные и весьма уважаемые люди, а Элизабет просто замечательная девочка, кроткая и добрая…

– Вот именно, достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида, – резко парировал Мартин, – это просто малолетний ребенок! Себастьяна засватайте к ней лучше!

– Себастьяну еще рано думать о женитьбе, – молвила Стефанида, – а для тебя Элизабет в самый раз…

– Ей хоть шестнадцать-то есть? – парировал Мартин.

– Ей целых восемнадцать по осени исполнится! – гордо заявила Стефанида.

– Как много!.. – всплеснул руками Мартин и возмущенно добавил, – Не надобно мне тут опекунства подкидывать! Пусть сами растят свой выводок! Мне Себастьяна с Лючией хватает!

Вконец рассерженная Стефанида всучила Мартину горку мисок.

– Займись-ка лучше делом! – приказала она, одаривая строгим материнским взглядом.

Замерев с тарелками в руках, Мартин озадаченно захлопал длинными изогнутыми ресницами и принялся послушно раскладывать миски на столе.

– Ovis virgo (лат. Овца-девственница)… Ovis virgo (лат. Овца-девственница)… – то и дело ворчал он, – Что я с ней делать-то вообще буду? Сказки на ночь читать, сластями угощать, да кукол покупать что ли?

– Ну, для начала можно, и так, – произнесла Стефанида, хлопоча у раковины, – а как до первой ночи дойдет, тогда…

Она красноречиво хихикнула и загадочно замолчала, покосившись на встрепенувшегося Мартина.

– Достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида, – заявил тот, резко отставив в сторону тарелки и стремительно приближаясь, – Вы что же думаете, что я променяю свою ненагляднейшую, распрекраснейшую, расчудеснейшую красавицу… Променяю Вас на какую-то там недоспелую Ovis virgo (лат. Овцу-девственница)?

Заслышав это, Стефанида так и застыла с мыльной тарелкой в руках. Меж тем звонкие шаги все приближались и приближались.

– Ягодка Вы моя наливная… – страстно прошептал ей на ушко Мартин и артистично воскликнул, – Эх, держите меня семеро!..

С этими словами он схватил вконец опешившую Стефаниду под грудью и, пылко прижав к себе, принялся тискать самым бесстыдным образом.

– Мартин, Мартин… – смущенно запричитала Стефанида, робко вырываясь из настойчивых объятий, – Что ты, что ты… Сейчас ведь Патрик…

– Не стенка, – невозмутимым тоном молвил Мартин, не ослабляя своей страстной хватки, – подвинется!..

– Кто там у тебя подвинется? – раздался за прикоридорной шторкой хриплый голос.

Поджав уши, Мартин отпрянул обратно к столу и принялся одаривать растерянно-испуганную Стефаниду искрящимся синим взором.

– Тарелка, достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – молвил он, продолжив расставлять тарелки по должным местам, – тарелка, говорю, подвинется. На таком распрекраснейшем столе обширному яству должное место всегда найдется!.. Не так ли, достопочтенная и премногоуважаемая госпожа Стефанида?..

Изящные гибкие пальцы томительно-нежно провели по синей кайме тарелки. Пронзительно синий взор до краев наполнился сиреневыми отблесками, лукавая улыбка вожделенно растянулась по бледному лику. Не сводя мерцающих глаз со Стефаниды, Мартин выжидающе замер.

– Да ну тебя, Мартин! – моментально пыхнув, заявила та и, махнув рукой, принялась выставлять на стол соленья, ломти свежеиспеченного ржаного хлеба, а в центр большую сковороду дымящегося омлета с салом.

– Ну, что я сказал!.. – произнес Мартин полоумно-восторженным тоном, артистично раскидывая руки в стороны и тут же добавил, – А ваша худосочная Элизабет – это возмутительно… Это крайне возмутительно!..

Далее пошла бурная лексика о том, как «возмутительно», во время которой Стефанида успела сто раз покраснеть, двести раз побледнеть и тысячу раз осенить себя размашистым крестным знаменем, подошедшие к столу Себастьян с Лючией обхихикаться до изнеможения, а Патрик сделаться чернее тучи.

– Что ж ты никак не поймешь, Черт ты упрямый, – вдруг принялся свирепствовать Патрик, стукнув кулаком по столу, – какая удача тебе подвернулась!

– Да никогда в жизни! – с жаром выпалил Мартин, – Никогда в жизни… Ни единого разу я ничего не добивался за счет других! Все мои достижения являются исключительным результатом собственных заслуг и стремлений!.. И если я захочу, то пренепременно достигну таких непревзойденных высот, которые Вам и не снились, премногоуважаемый и достопочтенный господин Патрик!.. И без всяких там Старост Фрэнков с их малолетними дочерьми!..

В мгновение ока Мартин смел полсковороды омлета, и в самых разобиженных чувствах принялся хлебать сладкий чай, не забыв про баранки с вареньем, а вылизав под чистую всю трехлитровую банку черной смородины, кротко откланялся и понесся к себе в больницу. Патрик со Стефанидой проводили его печальным покачиванием головы и тяжко вздохнули.

В это время Себастьян невольно вспомнил про Жанет, и в который раз поразился, насколько сильно Мартин все-таки ее любит.

Тотчас же перед изумрудно-зеленными глазами всплыла картина недавних времен.

– Жанет, немедленно вернись! – неистово визжал Мартин, – У меня там пациентик!..

Не обратив на то никакого внимания, Жанет ринулась к узкому шкафчику и принялась нервно дергать ручки стеклянных створок. В это время подошел Мартин и оттолкнул Жанет в сторону.

– Ты мне стекло так сломаешь, – произнес он возмущенным тоном, – и в конце концов, соблюдай рамки хоть какого-то должного приличия!..

– Дай!!! Дай мне его!!! – завопила Жанет сиплым голосом, – Я сейчас умру!!!

Этот весомый аргумент не произвел на Мартина никакого впечатления. С надменной холодностью смотрел он на полоумные прошения умирающей Жанет, но вскоре смилостивился и нехотя принялся шарить по карманам, очевидно, в поисках ключа от того самого неподдающегося шкафчика, вызвав своими неспешными движениями целый шквал бурных эмоций со стороны импозантной гостьи.

– Мартин, – меж тем тихо хрипела Жанет умирающим голосом, – я прошу тебя…

С совершенным спокойствием Мартин принялся объяснять ей, что никак не может вспомнить, куда положил ключ, вызвав тем самым целую бурю разнообразных чувств и эмоций со стороны Жанет.

Пока Мартин лениво искал, Жанет то молила, то проклинала, то рыдала, то требовала дать ей спасительное лекарство. Промучив, таким образом, свою нетерпеливую гостью с добрый час времени, он с усмешкой на бледном лице и с хитрым блеском в пронзительно-синих глазах объявил, что, наконец-то, вспомнил, куда подевал тот самый ключ, и к превеликой радости практически умирающей Жанет, достал из кармана брюк тоненькую серебряную цепочку с аккуратным маленьким ключиком.

В безумных серых глазах женщины промелькнула искренняя радость, бледные сухие губы расплылись в улыбке, оскаливая совершенно беззубый рот, а учитывая то, что лицо Жанет было худым и желтушным, то это выглядело более чем жутко.

– Мартин… – в полном отчаянии простонала Жанет, смиренно опуская голову со спутанными, белесыми у корней, медно-рыжими волосами, – я прошу тебя…

С самодовольно-брезгливым видом Мартин посмотрел на нее сверху вниз, по-кошачьи сощурил синие глаза и кровожадно заулыбался.

Добившись полного безмолвия и безропотного повиновения, он лукаво усмехнулся, отворил стеклянную дверку и достал крошечный пузырек. Преклонив перед Жанет колено, он поднял ее лицо за острый подбородок, сочувствующе посмотрел в заплаканные глаза и со словами: «Не надо так, милая!..» бережно поднял трясущееся истощенное тело с пола.

Заботливо поправив на Жанет темно-серое платье, Мартин полюбовно посмотрел в желтушное лицо и в дразнящем движении поднял пузырек выше уровня своего роста, принимаясь играть в игру «Ну-ка отними!», подкрепляя свои действия ехидным смехом. После неимоверного количества попыток, вконец запыхавшаяся Жанет все-таки взяла колоссальную высоту. С вороватым видом прижала она желанный пузырек к впалой груди и побежала к двери.

– Милейшая Жанет, кровожадным тоном произнес Мартин, смеривая пронзительно-сапфировым взором, – как видите, я все выполнил, Ваша очередь…

– Но, Мартин, – испуганно встрепенулась Жанет, – прошу тебя, только не сегодня!

Он посмотрел так строго и сердито, что Жанет тяжело вздохнула и обреченно уронила лохматую рыжую голову на впалую желтушную грудь.

– Мартин, миленький, – принялась канючить она, – дай хотя бы еще один!..

– Нет, милейшая Жанет, – резко парировал тот, – я не пойду на подобного рода риски, ведь ты совершенно не знаешь меры.

– Ты чудовище!!! – заверезжала Жанет, – Ты… безжалостный тип!..

– Я знаю… – усмехнулся тот Мартин и требовательно добавил, – Продолжаем, не сдерживаем себя…

С этими словами он подошел к перепуганному насмерть Себастьяну и снял с его кровати кожаные ремешки, вызвав тем самым отчаянные вопли со стороны Жанет.

– Пошли… – приказал ей Мартин, устремляясь на выход.

Жанет обреченно последовала за черной взъерошенной тенью.

Потом дверь за ними закрылась, а через некоторое время до ушей Себастьяна донеслись приглушенные звуки какой-то возни, вперемешку с истошными криками, нецензурной бранью, скрежетом, грохотом. Вскоре раздался ритмичный скрип кровати, пылкие ахи-вздохи, стремительно набирающие темп и громкость.

Слышать подобного рода вещи Себастьяну было стыдно и даже весьма страшно, но особенно жутко ему стало, когда раздались душераздирающие женские вопли, от которых кровь застыла в жилах.

На следующее утро Мартин с видом полной невозмутимости заявился к Себастьяну и, как ни в чем не бывало, принялся выдавать привычные врачебные команды. Вечером же, уводя за собой дрожащую Жанет, Мартин достал из шкафчика вазелиновое масло, при виде которого Жанет, плача навзрыд, пала на колени.

– Только не это, – завопила она, – лучше сразу убей!

Мартин заливисто расхохотался и чуть ли не волоком потащил Жанет за дверь, но вскоре влетел к Себастьяну, сильно перепугав того своим громогласным появлением.

– Лярва бешеная! – заверезжал он, зажигая свет, и метнулся к тумбочке.

Ошарашенный, ослепленный ярким светом, Себастьян вскочил с кровати и тотчас болезненно застонал, хватаясь за левый бок.

– Да лежи ты, бестолочь истерическая, – буркнул Мартин, роясь в ящике, – а то сейчас ненароком тоже отхватишь за компанию…

Себастьян резко затих и с уже привычной сноровкой принялся выполнять команду «Лежим смирненько!», параллельно подсматривая за бурной деятельностью «пылкой врачебной интеллигенции».

Темные влажные волосы были растрепаннее прежнего, да и дышал Мартин так тяжко, словно только что обежал целое поле на предельной скорости, а если судить по тому, что «похоронный костюм» пребывал в израненном состояние, то скорее всего «пылкая врачебная интеллигенция» спасалась бегством.

Выудив из недр ящика нитку с иголкой, Мартин снял с себя черный фрак и рассевшись на стуле, принялась старательно пришивать оторванный рукав.

– Нет, ну ты представляешь, какая паскуда! – ловко орудуя иглой, обратился он к Себастьяну, – вырвалась все ж таки!.. Как руки себе не оторвала!.. Cana (лат. Сука)!.. Запястье себе она точно свернула!.. Дура отчаянная!.. Тварь конченная!.. Поутру пренепременно прибежит, скулить будет, мол, Мартин, почини миленький!.. Устрою я ей посля прехорошенькую порочку!.. Вот она у меня завоет!..

Он вдруг осекся, устремив на Себастьяна ярко-синий взор и премило заулыбался, кокетливо похлопывая длинными изогнутыми ресницами, а после сказал с невинным видом, что Жанет всего на всего его давняя знакомая, с которой у них чисто деловое партнерство.

Это, так называемое, деловое партнерство в понимании Себастьяна совсем не укладывалось в рамки пылких любовных отношений.

Не успел Мартин до конца изложить свой план мести, как в дверь тихонько постучали, и вскоре взору Себастьяна предстала Жанет. Вид у нее был крайне растерянный и весьма понурый, к привычной желтизне исхудалого лица добавился подбитый глаз. С умоляющим испугом смотрела она на Мартина, полюбовно прижимая к впалой груди левую руку с сильно распухшим запястьем.

– Ну, что, – усмехнулся Мартин, – долеталась, пташечка?..

Жанет виновато опустила глаза и тихонько шмыгнула носом. Далее случилось нечто такое, что перевернуло сознание Себастьяна с ног на голову. С невозмутимым видом холодной врачебной надменности Мартин, закончив чинить рукав, перекусил нитку, положил иголку с катушкой на место, неспешно облачился в свой фрак, и нежно прижав к себе Жанет, принялся вразумлять ее ласковым отеческим тоном, подкрепляя свои действия нежными поглаживаниями.

Успокоив безутешную Жанет, он занялся ее плачевным запястьем, то и дело, подкрепляя свои врачебные действия ободряющими фразами и довольно лестными комплиментами. Однако, когда запястье было загипсовано, подбитый глаз промыт ромашкой и промазан мазью, все полюбовное отношение резко сошло на нет.

Заявив, что он свою работу выполнил, Мартин потащил опешившую Жанет из комнаты, а вскоре принялся творить над ней какие-то невообразимые зверствования, причем на этот раз это делалось особенно шумно, нескончаемо долго и крайне жестоко.

– «Неужели Жанет ему действительно дорога и любима?» – все думал про себя Себастьян, пока отец не велел собираться на работу.

Эпизод 3. Телега с сеном

Весь день Мартин пребывал в прескверном расположении духа, «званый ужин» никак не выходил у него из головы, что явно сбивало с привычного рабочего настроя. С пришедшими крестьянами он был совершенно неразговорчив, чрезмерно строг, к тому же крайне рассеян в своей работе. Перетруженные мышцы и растяжения «выжимал» с лютой безжалостностью, костоправил неимоверно сильной ударной техникой коротких толчков и тычков, а врачебные предписания озвучивал отстраненной интонацией сильно заикающегося голоса.

К концу рабочего дня Мартин взвинтил себя до такой степени отчаяния, что пошел домой совершенно другой тропинкой. Возможно, это произошло по рассеянности, а возможно, он решил добровольно поплутать, ища приключений на свою голову.

Он все шел и шел невесть куда и, в конце концов, очутился среди скошенных полей. В сердцах плюнув и выругавшись вполголоса, Мартин испуганно заозирался по сторонам и разом просиял, завидев знакомый силуэт в зеленом платье.

Матильда стояла посреди золоченного поля и проворно сгребала сено в кучу. Словно крошечная песчинка, потерявшаяся средь бескрайних вод, стояла она в лучах вечернего солнца, увлеченная своей кропотливой работой. У окраины поля ее ждала запряженная в телегу лохматая серая лошадь.

Ехидно посмеиваясь, Мартин начал тихонько приближаться. Поправив белую косынку, Матильда затянула народную песню.

– В огороде мята да все приломата!.. – во всю силу голоса подхватил Мартин.

Заслышав это, Матильда остановила свою бурную деятельность и боязливо оглянулась, а увидев в шаге от себя высокий черный силуэт, испуганно вскрикнула.

– Ох! Ну и напугал же ты меня! – придя в себя, сказала она и принялась звонко смеяться.

Отсмеявшись, «маленькое существо» суетливо побежала к телеге и взяв под уздцы лошадь, воротилась обратно.

– Держи, скомандовала Матильда, всучив Мартину вилы, – помогай! Нечего стоять без дела…

С нескрываемым интересом Мартин принялся крутить вилы в руках.

– А тебе идет! – подколола Матильда и принялась заливаться ехидным смехом.

Закончив свое внимательное изучение, Мартин оперся на рукоятку вилл, перевел пронзительно-синий взор на Матильду, по-кошачьи сощурился и лукаво заулыбался.

– Милейшая Матильда, – молвил он надменной интонацией, – если Вам нравится лицезреть меня с таким вот инструментом в руках, то дело, конечно же, Ваше, но смею заметить, что мне больше по душе большой ампутационный нож…

Перестав смеяться, Матильда принахмурилась.

– Меньше языком трепись, – вдруг приказала она, – грузи телегу!..

– А ты не командуй мне тут, – сердито парировал Мартин, – ишь раскомандовалась, командирша! От горшка два вершка, а из себя корежит, видите ли!..

С видом обиженного ребенка Матильда отошла в сторонку и принялась грести сено. Каждое движение ее было преисполнено такой показушной яростью, что моментально вызвало ехидный смех у Мартина. Злобно фыркнув, Матильда принялась грести с удвоенной злостью.

– Ну, полно-полно тебе!.. – пошел на попятную Мартин, выставляя вперед ладони, – Не кипятись шибко!..

Метнув на него яростную молнию презренного взгляда, Матильда крепко сомкнула губы и в сто увеличила продуктивность своей деятельности.

Лукаво усмехнувшись, Мартин стремительно выпрямился и с задорным возгласом «Эге-гей, сыпь-жарь!» начал выполнять порученное задание, ловко орудуя вилами и звонко напевая: «В огороде мята да все приломата, в огороде мята да все приломата!..»

Когда телега была с лихвой загружена, Матильда с мужицкой силой перевязала душистый груз толстой веревкой, проворно залезла поверх и полюбовно посмотрела на Мартина.

– Залезай, – сказала она, протягивая руку, – подвезу.

Затащив Мартина наверх, Матильда дала команду серой лошади. Телега со скрипом тронулась, покачиваясь из стороны в сторону в такт неспешных лошадиных шагов.

– Вот скажите-ка на милость, милейшая моя, – тактичным тоном произнес Мартин, устремляя на Матильду пронзительно-оценивающий синий взор, – откуда в столь крошечном созданьице такая не дюжая сила и поразительная выносливость?

Данный вопрос явно озадачил Матильду, но вида она особо не подала, лишь смущенно пыхнула и кротко улыбнувшись, опустила покрытую голову.

– С детства много работаю, – прозвучал тихий голосок, – привыкла.

Посмущавшись еще немного, Матильда бросила вожжи и, блаженно закрыв глаза, откинулась на спину, а заложив руки за головой, принялась жадно вдыхать пряный аромат душистого сена.

– Ложись, – сонно молвила она, – лошадь сама дорогу знает…

Криво усмехнувшись, Мартин прилег рядом. Матильда повернулась к нему и принялась полюбовно смотреть. Чувствуя страстное дыхание, Мартин принялся жадно всматриваться в лучезарную зелень колдовских глаз.

– Мартин… – тихо прошептала Матильда, сладострастно улыбаясь.

– Ну?.. – спросил тот, по-кошачьи сощуривая синие глаза, и выжидательно заулыбался.

– У тебя ведь есть скрипка, – огорошила Матильда.

– Чегось?! – возмущенно взвизгнул Мартин, резко приподнимаясь на локти.

Матильда тоже приподнялась на локти и доверчиво заулыбалась.

– Откуда прознала? – заслышался ледяной тон.

– Синичка на хвосте принесла, – съехидничала Матильда.

– Ну, эта синичка от меня дома отхватит, – заявил Мартин, – перышки-то я ей подначищу… Ой, как подначищу! Так подначищу, что мало не покажется!..

По-кошачьи сощурив синие глаза, он медленно закивал, расплываясь в кровожадной ухмылке, затем поинтересовался, чего еще наговорила про него «бестолочь истерическая», на что Матильда лишь растерянно пожала плечами.

Резко присев, Мартин принялся давать личностную характеристику «бестолочи истерической» в виде бурного потока бранных ругательств, представляющих собой смесь фантастических метафор и смелых эпитетов. В конечном итоге, обозвав Себастьяна «треплом», он перевел дыхание и покосился на уже сидящую рядом на Матильду.

– Никогда не слышала скрипки, – нарочито печальным тоном молвила та и тяжко вздохнула, – и никогда не видела…

– О!.. – лукаво заулыбался Мартин, – Это крайне спесивая особа!.. Весьма любвеобильная и довольно капризная! С ней только и держи ухо востро! Чуть что не по ней и такое выдаст! Брр-р! Аж нервы наизнанку!..

Далее последовала наиподробнейшая лекция о данном смычковом инструменте, истории его создания, конструкции, струнах, приемах игры и всего такого прочего. Из восторженного потока нескончаемой информации Матильда поняла только то, что скрипка является самой высокой разновидностью чего-то, а также главным инструментом какой-то там музыки в каких-то там концертах. Играть же на ней нужно смычком какими-то штрихами и еще чем-то, вроде как щипками.

Возможно все было бы в разы понятнее, да только многие вещи Мартин называл довольно мелодичным и весьма непонятным языком, одно слово «канифоль» чего стоило, не говоря уже про все остальные.

Дослушав до конца эту крайне доходчивую лекцию, Матильда поспешила внести свою лепту в продолжении музыкальной темы и рассказала о музыкальных инструментах, звучащих в Плаклях во время проведения молодежных Гуляний и всеобщих праздников.

– Лично я предпочитаю исключительно серьезную классику, – резко прервал ее вдохновенную речь Мартин.

Матильда виновато потупилась, но спустя мгновение резко оживилась.

– Так приходи на Гулянье, – с жаром выпалила она, – сыграешь нам свою классику!

– Я вам что тут для увеселения?! – заверезжал Мартин, – Концертов не даю! Слышишь? Не даю концертов, хоть обпроситесь!

– Жаль… – вздохнула Матильда и кокетливо захлопала ресницами, – А для меня сыграешь?..

Мартин возмущенно фыркнул и брезгливо отвернулся, но тут сапфировый взгляд его случайно пал на прилаженный к боку телеги кнут. Синие глаза по-кошачьи прищурились, стремительно наполняясь сиреневым мерцанием, бледный лик расплылся в сладострастной ухмылке.

– А это как вести себя будешь… – раздался таинственный тон.

Притянув к себе Матильду, Мартин принялся завлекать ее медленными, томительными ласками, заставляя стремительно таять, проявляя покорное послушание. Нежно и властно обласкав шею, чуткая рука перешла на перекошенное плечо, заскользила по напряженной спине и устремилась под подол платья, поглаживать округлые колени.

Матильда замерла, вытаращившись в пронзительно-синий водоворот нечеловеческих глаз, преисполненных блеском сиреневой похоти, а почувствовав нежную ладонь на внутренней стороне бедра, Матильда испуганно дрогнула, но вскоре поддалась напору томительно-жгущего прикосновения, прикрыла глаза, запрокинула вверх голову и часто-часто задышала, давая молчаливое согласие, как вдруг телега резко остановилась.

От внезапного толчка, Мартин разом остановил свою бурную деятельность. Воспользовавшись этой заминкой, Матильда поспешно отстранилась, опуская задранный подол.

– Вот и приехали, – произнесла она невозмутимым тоном, – тебе направо, а мне налево. До скорой встречи!

Выругавшись вполголоса, Мартин спрыгнул, кротко кивнул и озлобленно зашагал в указанном направлении.

Кляня почем свет стоит «треклятую короткую дорогу», Мартин вдруг неожиданно понял, что у него практически везде чешется, особенно там, где пониже и помягче. Наспех оглядевшись по сторонам и не заметив поблизости ни одном живой души, принялся он начесывать под фалдами фрака, испытав более менее сносное облегчение, принялся напряженно думать, что послужило причиной «эдакой напасти», как вдруг неожиданно углядел, мелкие сухие травинки, глубоко впившиеся в его костюм.

От души выругавшись на «треклятое сено» и помянув добрым словом «маленькое создание» с ее «растреклятыми» вилами, Мартин принялся приводить себя в должный порядок, правда, получалось это неважно, потому как он больше чесался, нежели отряхивался. Дочесавшись, таким образом, до дома семейства Карди, он со всех ног почесал прямиком в помывочную.

Эпизод 4. Ведьма

По истечению благодарственной молитвы Мартин вовсю елозил на стуле, представляя собой крайнюю степень озабоченной невозмутимости. Продолжилось это и во время ужина. Домочадцы настороженно поглядывали на эту чесоточную картину, однако «озабоченной невозмутимости» было сейчас совершенно не до того, хотя в кратких перерывах между остервенелыми елозаньями и стремительными почесываниями, Мартин все же умудрялся прихлебнуть пару ложек из миски, наспех зажёвывая жидкую толченную картошку в мясной подливке ломтем ржаного хлеба и прихлебнув это дело вином.

– Ты что, чесотку подцепил, Черт эдакий? – сердито спросил Патрик и грозно посмотрел на Мартина.

Вовсю чесавшийся «Черт эдакий» мгновенно прекратил свое увлекательное занятие, сменив его не менее увлекательным, а именно, теперь он старательно накручивал на палец темный остроконечный локон за ухом. Меж тем грозный Патрик продолжил набирать обороты.

– И когда ты только по нормальному мыться начнешь и стираться? – принялся отчитывать он строгим отеческим тоном, – У вас что в Городе с водой проблемы были?

– Естественно были, достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – нервно парировал Мартин, – какая речь тут может быть, если повсюду водопроводы ржавые? Вон в Третьей городской вечная ржавчина из кранов! Часами отстаивать надобно!.. Если не днями… Да там вообще не до себя!.. Стоишь и не понимаешь день ли, ночь ли?.. Какие мытье да стирка?.. Упасть бы где-нибудь незаметненько минуточек на пять и то за счастье!.. А пациентики те вообще бедненькие… Неделями немытые… Такими картинами-писанками больничные стены покидают!.. Родственничков сердечный приступ хватает при встрече!..

– А про мыло ты хоть слышал? – продолжал отчитывать Патрик.

– Да откуда в Третьей городской мылу-то взяться?! – заверезжал Мартин и принялся чесать над ухом, нещадно ломая тугой завиток, – Малобюджетное учреждение!.. И на том спасибо, что карболку предоставляют!.. Хоть руки продезинфицировать!.. Насыплешь тот несчастный пакетик в тазик, с наконец-то отстоявшейся водой и то тебе на всю смену!.. К обеду в том тазике уже не вода с кровью, а кровь с водой!.. И с чего у прооперированных сепсис приключается? С чегось, а все с тогось!

Слушая все это, Себастьян пришел для себя к неожиданному выводу, что по всей видимости разум Мартина крепко застрял где-то между настоящим и загадочной «Третьей городской», а тем временем крепко застрявшая где-то между «строгая врачебная интеллигенция» распылилась не на шутку.

– Вот в Аглаэре!.. Там штрапаляли! Да-да, штрапыляли!.. Штрапыляли, штрапыляли! Да так штрапыляли!.. Ой-ей!.. Железная дисциплина! Порядочек! Выправка!.. Военный госпиталь!.. А тут… и смех и грех!.. За клопами день-деньской по операционной с тряпкой носишься, а потом они за тобой носятся с твоей же тряпкой, паскуды хватучие!.. Тараканы размером с гончую везде шлындают, того и гляди с ног собьют!.. Они утащили моего ассистента!.. – с жаром прокричал Мартин и печально шепнул громогласное, – Requiescat in расе, Anselm (лат. Да упокойся с миром, Ансельм)…

Он резко замолчал, почтенно склоняя голову и застыл, по всей видимости, объявляя минуту молчания в память о том самой зверски убиенном Ансельме. В это время Стефанида испуганно ахнула, принимаясь осенять себя размашистым крестным знаменем, Лючия последовала примеру матери. Себастьян же все силился представить себе в полном оживлении ту самую загадочную «Третью городскую», но воображение почему-то выдавало Ад, причем не тот, куда за грехи отправляет Всемилостивый Господь, а какой-то другой, более земного происхождения. Что до Патрика, то ему, по всей видимости, было глубоко плевать на плачевное состояние нищенствующей «Третьей городской», с царившем в ее стенах Адом земного происхождения, ровно, как и на судьба несчастного Ансельма.

– И это городские!.. Полюбуйтесь-ка!.. – насмешливо произнес он и добавил, окидывая тяжелым взором Себастьяна с Лючией, – Нечего в Городе делать!.. Сидит один тут… городской!.. Начесывается, Черт эдакий!.. Воды чистой отродясь не видел!.. Про мыло не знает!..

Брезгливо отмахнувшись от «немытого Черта эдакого», Патрик вернулся к своему ужину, предоставив Мартину, начесываться уже без насмешливых упреков, однако долго наслаждаться вкушаемой пищей он так и не смог.

– Ну, и куда же ты сегодня заплутал по прямой тропинке? – поинтересовался он ехидным тоном.

Мартин лишь красноречиво пожал плечами и подкрепившись очередной парой ложек сытной жижи, принялся расчесывать себе голову.

– Мыться не пробовал? – продолжал ехидничать Патрик, – Ты от золы своей вшей наведешь!.. Только попробуй мне!.. Враз дустом так намою, что мало не покажется!.. А если, не приведи, Всемилостивый Господь, еще и нас позаражаешь, то я тебя керосином оболью и подожгу для пущей верности!

Бросив на Патрика ошалелый ярко-синий взор, Мартин испуганно дрогнул и продолжил в том же духе, еще и высунув от усердия язык.

– Вот не поскуплюсь, – заявил Патрик, категорично покачивая седой головой, – и выделю тебе кусок мыла!

– Премного благодарствую, достопочтенный и премногоуважаемый господин Патрик, – выпалил скороговоркой Мартин, не убирая языка и не прекращая свою увлеченную деятельность, – но, видите ли, ромашка мне как-то милее, да и зола весьма полезнее мыла, которое кстати…

Тут он вытащил из волос длинный сухой стебелек и озадаченно вытаращился на него, а после перевел ярко-синий взор на Патрика и удивленно захлопал длинными изогнутыми ресницами.

– А, так ты не просто плутал!.. Ты еще и в сене валялся!.. – воскликнул Патрик и сердито добавил, грозно хлопнув кулаком по столу, – И с кем же ты валялся, Черт похотливый?..

– Матильда попросила помочь ей сено убрать, – невозмутимо парировал Мартин и смущенно зарделся.

– Ну и как, – спросил Патрик, ехидно посмеиваясь, – хорошо получилось?..

Мартин посмотрел на него с озадаченным видом и удивленно захлопал длинными изогнутыми ресницами, но вскоре лукавая улыбка озарила его бледное лицо, а синие глаза по-кошачьи сощурились.

– Милейшая Матильда осталась всем, вполне, довольна, – с самодовольным видом заявил он, вызвав тем самым гневное рычание со стороны Патрика.

– Лучше бы ты в болотной топи сегодня увяз, хоть жалко было бы, – сердито прорычал Патрик и стремительно сорвался на хриплый крик, – нашел с кем якшаться!

– Ой, Мартин, – закачала светлой головой Стефанида, – не связывался бы ты с ней лучше… Матильда хоть девушка и неплохая, да только…

– Ведьма она проклятая, – рявкнул Патрик, – заворожит, приворожит, голову заморочит!.. Вон, Артура нашего прикипела и на тот свет отравила, и тебя тоже со свету изведет, если будешь с ней и дальше якшаться!..

Он внезапно осекся, покосился на Мартина и крепко призадумался.

– Хотя тебя Черта эдакого, не изведет, – махнул рукой Патрик и добавил учтивым тоном, – но все равно жизнь тебе она испоганит, и эти веточки-соломки, встречи-разговорчики выйдут тебе боком!.. Тебе с Элизабет под венец идти, а ты с паскудой связался!.. Черт бесстыжий!..

Мартин тактично смолчал, а наградив Патрика выразительным темно-синим искрящимся взглядом, подлил вина в бокал и осушив залпом с хмурым видом, принялся остервенело чесаться уже во всех доступных и не доступных местах. По всей видимости, таким образом, Мартин выражал, что блюдить себя для Элизабет совершенно не желает, когда же он окончательно умаялся от своего выражения, то поблагодарив «достопочтенную и премногоуважаемую госпожу Стефаниду» за великолепнейший ужин, кротко кивнул и стрелой помчался в помывочную, на этот раз вооружившись трехлитровой банкой ромашкового отвара и сменой одежды.

Тем временем Патрик, войдя в полный азарт, перевел строгий взор на Себастьяна, который сидел на пару с Лючией, навострив уши и подавляя в себе ехидные смешки.

– А если тебя, не приведи Господь Всемилостивый, – зарычал на него Патрик, – хоть раз увижу с этой Ведьмой, то повешу на том самом дубе, что растет возле могилы ее проклятущей матери!..

Испуганно сглотнув, Себастьян виновато потупился. Лючия тотчас последовала примеру брата.

По возвращению уже чистой «строгой врачебной интеллигенции», Патрик продолжил хаять по чем свет стоит «проклятую ведьму», но теперь уже переключился на ее «проклятущую мать».

– Явилась не пойми откуда! – орал он во все горло, стуча кулаком по столу, – Занималась не пойми чем!.. Травки-отравки варила!.. Тиф на деревню навела, ведьма проклятущая!.. Доброго люду поизводила!.. А эта!.. Не успела могила матери остыть, тут же к Братьям Беркли ринулась, паскуда мелкая!.. С измальства подкованная лярва!.. Вся в мамашу!

Выслушав это, Мартин поднасупился, и вдруг, ни с того ни с сего, принялся с пеной у рта глагольствовать про тиф, объясняя, что это весьма заразная болезнь, которая практически всегда принимает масштабы эпидемии по причине несоблюдения правил личной гигиены, потому как истинной причиной данного заболевания являются обычные вши. Далее последовала бурная лекция, касаемая тех самых «обычных вшей», с последующим перечнем правил той самой личной гигиены, затем переключение на пагубные последствия тифа, с последующим переключением на поражения селезенки, а в довершении всего этого красочного рассказа, Мартин припомнил, что мастерски проделал Себастьяну некую спленэктомию. Самодовольно улыбнувшись, «строгая врачебная интеллигенция» понесла в какие-то несусветные дебри, касаемые порчи, сглаза, колдовства, целительства и всего такого прочего.

Слушая этот бред, Стефанида с Патриком разом опешили и озадаченно захлопали глазами, а Себастьян еле сдерживался от смеха. Особенно его забавляла реакция родителей, которые впервые видели «строгую врачебную интеллигенцию» в припадочном состоянии.

Очень скоро к веселью Себастьяну присоединилась и Лючия. Теперь они на пару тихонько хихикали, затыкая себе рты и прыская в миски. Однако на них никто не обращал внимания, потому что в это время, «строгая врачебная интеллигенция», нервно застучала ногой, изо всех сил удерживая себя на стуле, начинала стремительно подходить к кульминационной точке ипостасного закипания. Длинный указательный палец старательно закручивал остроконечные темные пряди волос в тугие спиральные завитки, зрачки расширились до величины блестящих ониксовых плошек, в словах то и дело проскальзывало бесовское громогласие.

– Альтернативную медицину никто не в праве отменять! – истошно верезжал Мартин, – Similia similibus curantur (лат. Подобное лечиться подобным)!.. Contraria contrariis curantur (лат. Противоположное лечится противоположным)!..

Стефанида с Патриком боязливо переглянулись и принялись осенять себя размашистыми крестными знамениями, вызвав тем самым у Себастьяна с Лючией целый поток неукротимого смеха.

Мартин продолжал стремительно набирать обороты. Совершенно запутавшись в двух языках, превратив свои непослушные волосы в идеальные тугие кукольные завитки и практически простучав дыру в полу он неожиданно вскочил с места.

– Хиропрактика!.. – с жаром выпалил он, устремив вверх указательный палец, – Основа основ превеликого врачебного искусства!.. И как бы ее не поносили, как бы не отрицали!.. Это и есть неоспоримая истина!.. Credo quia absurdum (лат. Верю, ибо абсурдно)!.. Credo ut intellegam (лат. Верю, ибо истина)!..

Пав обратно на стул, Мартин с видом фанатика начал излагать догматы непонятно чего, временами полюбовно смотря на свои холеные руки, плавно сгибая и разгибая длинные изящные пальцы, а после выпалил, что именно руки есть тот самый чуткий инструмент, способный «посля мучительно-приятнейший действий с последующим выплеском томительно-напряженного» даровать абсолютный покой и полную безмятежность, за что тотчас же получил ложкой по лбу от Патрика.

– А ну не сметь в моем доме скабрезностей рассказывать! – взревел во все горло Патрик, – Совсем стыд потерял, Черт эдакий?! Я сейчас тебе покажу такую практику с руками! Я тебе руки враз переломаю!.. Ишь чего придумал… Похабничать и при детях!..

Услышав упоминание о себе, Себастьян с Лючией взрываясь потоками хохота, повыскакивали из-за стола и разбежались по своим комнатам.

Переведя дыхание, Патрик вдруг решил тоже блеснуть собственными знаниями. С не меньшим жаром принялся читать он «Черту эдакому» бурную лекцию и тоже в собственной манере изложения и действий, временами переключаясь с обычного языка на более доходчивый.

В конечном итоге Мартин стрелой залетел в комнату Себастьяна и приперев собой дверь, долго стоял с вытаращенными ярко-синими глазами, очевидно, переваривая обильный поток только что полученной информации. Разложив все по полочкам, а заодно удостоверившись, что Патрик вышел во двор, «строгая врачебная интеллигенция», облегченно выдохнув, отпрянула от двери.

Смахнул невидимый пот со лба, Мартин поставил на письменный стол недопитую бутылку вина и хрустальный бокал, которые каким-то чудом успел прихватить во время своего стремительного бегства, с невозмутимым видом достал книгу с громогласным названием «CHIROPRACTIC» (англ. «Хиропрактика»), раскрыл ее на середине и погрузился в свое «занимательное чтение», но вскоре отбросил книгу в сторону.

– Вот чегося, спрашивается, на девку взъелся? – молвил он возмущенным тоном, – Бойкая, юркая девка! Палец в рот не клади!

– И травки собирает, – с оживлением добавил Себастьян, – а как ее матери не стало, то эпидемия тифа ушла…

– Я тоже, между прочим, тоже травки собираю, – перебил его Мартин, – natura sanat, medicus curat morbos (лат. лечит болезни врач, но излечивает их природа)! Vis medicatrix naturae (лат. Целительная сила природы)!.. А хиропрактика, то вообще… превеликая вещь!.. От слепоты до глухоты!..

– А еще Матильда кровь умеет заговаривать, – произнес Себастьян самодовольным тоном.

– Quam (лат. Как)?! – воскликнул Мартин, округляя ярко-синие глаза, и получив вместо ответа красноречивую тишину абсолютного непонимания, сердито спросил, – Что вы в школе-то учили?

– В школе мы учили Законы Всемилостивого Господа, – честно признался Себастьян, отчего-то смущенно пожимая плечами и виновато опуская в пол изумрудно-зеленый взор, вызвав тем самым пренебрежительное хмыканье со стороны Мартина.

– А миленький Мартин изо дня в день, из года в год: Non est medicina sine lingua latina (лат. Нет медицины без латинского языка)… Invia est in medicina via sine lingua latina (лат. Непроходим путь в медицине без латинского языка), – сухо парировал Мартин и стремительно загромогласил визгливой интонацией, – Non tam praeclarum est scire catine, quam tuple nescire (лат. Не столь почетно знать латинский язык, сколь позорно не знать)!.. Quidquid latine dictum sit, altum sonatur (лат. Что угодно сказанное на латыни, звучит как мудрость)!..

– Всемилостивый Господь велит всем говорить лишь на одном языке, – сказал Себастьян, укоризненно косясь на Мартина, – ибо только язык, данный Им, истинный, а все другие от…

Тут Себастьян осекся и сконфуженно опустил голову. Ехидно хмыкнув, Мартин выразительно закатил ярко-синие глаза, а после вернулся к первоначальной теме, как видно, ему было совсем неинтересно знать от кого какой язык в понимании местной религии.

– И как же ваша Матильда кровь останавливает, ась?

– поинтересовался он, по-кошачьи сощуривая синие глаза и лукаво заулыбался.

Себастьян было смущенно пожал плечами, но тотчас же поднял голову.

– Однажды с мамой кровотечение сильное приключилось, – произнес он, – а Матильда взяла и заговорила. Дар у нее такой.

– И что же, – заехидничал Мартин, прожигая синим кошачьим прищуром, – прям любое-любое кровотечение заговорить может?

Себастьян доходчиво пожал плечами и смущенно заулыбался.

– А чегось тогда ваша Всесильнейшая целительница твою селезенку не заговорила, ась? – продолжил ехидничать Мартин, – Зачем понеслись обращаться к услугам миленького Мартина? Или показать хотели, что частный специалистик вам по карману?

– Неохотно Матильда за то берётся… – вздохнул Себастьян, – Сама потом сильно болеет. От мамы ее на руках выносили без чувств и памяти. Белее белого была, едва дышала. С неделю в лежку лежала… Матильду обычно к женщинам просят, им она в помощи никогда не отказывает…

– Или же к тем, кто в трезвом уме и твердой памяти, – усмехнулся Мартин, – знаем-знаем мы подобные заговоры! Ошивался один такой, что б ему провалиться, шарлатану гребаному вместе со своим треклятым гипнозом!.. Всю психику перекорёжил!.. Scofa stercorata et pedicosa (лат. Грязная и завшивевшая свинья)!.. Stello (лат. Мошенник)!..

Далее пошло бурное бесовское громогласие явно экспрессивной направленности, по всей видимости, в адрес того самого «гребаного шарлатана с его треклятым гипнозом».

Навизжавшись вдоволь, Мартин подскочил к трехстворчатому зеркалу, где долго переводил дыхание, глядя в упор на собственное отражение.

Закончив пугать зеркало, он резко развернулся на каблуках и, устремляя вверх указательный палец, прокричал во все горло: «Хиропрактика!», после чего гордо зацокал обратно за письменный стол и погрузился в свое «занимательное чтение». Себастьян предпочел не мешать столь важному занятию.

С тех пор собирая свои ромашки, Мартин начал усиленно присматриваться к «маленькому созданию», которое теперь собирая коллекцию своего причудливого гербария, тараторило с ним без умолку, или еже хуже, начинало тянуть народные песни, даже не понимая, что не имеет на то должного слуха.

На то время местные жители принялись упорно прятаться в полях от «превеликой хиропрактики». От нечего делать Мартин привел «отчаянно нуждающуюся в нем больницу» в более-менее больничный вид, затем, помаявшись несколько дней, принялся коротать свой врачебный досуг, развлекая себя прогулками по унылому больничному дворику. Наведя и там идеальный порядок, он начал совершать осторожные вылазки уже за пределы вверенной ему территории, прямиком на соседствующее кладбище.

Неспешно прогуливаясь по узким дорожкам нескончаемого лабиринта деревянных крестов и странных конструкций в виде домиков на ножке, Мартин вникался в местный похоронный колорит, а в скором времени пришел к выводу, что смертность в здешних краях, в большинстве своем, носит вспышкообразный характер и выкашивает большей частью молодежь.

Всецело захваченный азартом этой невеселой статистики и вконец заблудившись в центре кладбища, Мартин набрел на ряд крестов с очень хорошо знакомой ему фамилией, среди которых одна могилка особенно привлекла его внимание. Это была простая могила, огороженная кованой оградкой. По бокам от резного креста стояли две плетеные корзины с чуть повядшими цветами и еловыми ветками. В «домике на ножке» стояла кружка вина, подле которой лежал ломоть почерствевшего ржаного хлеба, несколько кусочков сахара и пара баранок.

«Артур Патрик Карди»

(1875–1899 г.)

Гласила табличка на широком кресте.

– Ну здравствуй, приятель… – произнес Мартин, – Вот мы и встретились… Что ж, сердечно рад, сердечно рад…

Он кротко кивнул, по-кошачьи сощурил синие глаза, лукаво заулыбался и прошествовал дальше, не побрезговав хлебнуть из кружки и прихватить с собой угощение из «домика на ножке».

Глава 5

Эпизод 1. Гипс

На улице стоял хмурый дождливый день. Подавляя сонливость, Мартин наблюдал, как по оконному стеклу медленно стекают капли моросящего дождя. Он уже практически дремал, как вдруг во входную дверь осторожно постучали.

Заслышав это, Мартин разом взбодрился, резко выпрямился, гордо расправил плечи и, выражая полную боевую готовность, дал обыденную команду «Войдите!», однако его приказ проигнорировали. Тихо выругавшись, он нехотя поднялся с насиженного места, и пошел выяснять в чем дело.

В коридоре не было ни души, пожав плечами, Мартин решил было вернуться обратно в кабинет и продолжить свою крайне важную незаконченную работу, но тут с диким скрежетом и истошным скрипом входная дверь медленно приотворилась.

Поморщившись от неприятного звука, Мартин в который раз пообещал себе когда-нибудь пренепременно потом все-таки смазать эти противные скрипучие петли. В это время в дверной проем робко заглянула светлая кудрявая голова с изумрудно-зелеными глазами. Себастьян виновато посмотрел и тихо поздоровался.

– Виделись уже сегодня, – небрежно отмахнулся от него Мартин, – что у тебя, Себастьян?

Смущенно застыв на пороге, Себастьян загадочно молчал, смущенно застыв на пороге. Выразительно закатив синие глаза, Мартин покачал взъерошенной темной головой.

– На улице вообще-то дождь идет, – произнес он, – так что проходи, не мокни.

Себастьян проигнорировал это радушное приглашение.

– Проходим, не стесняемся! – скомандовал Мартин.

Пониже опустив пристыженную голову, Себастьян продолжил стоять под дождем.

– Чем обязан? – фыркнул Мартин с вызовом.

– Ничем, – испуганно пискнул Себастьян и крепко зажмурился.

– На что жалуемся? – озадаченно молвил Мартин.

Себастьян дрогнул и вжал голову в плечи. Уперев руки в боки, Мартин сердито застучал мыском туфли.

– В Угадайку ко мне поиграть пришел, – возмутился он, – что заняться больше нечем?

– Напротив, – пискнул Себастьян, подняв большие виноватые глаза, – работы сейчас очень много… Лес валим, пока погода ненастная…

– А, значит, сачкануть все ж таки решил! – оживленно воскликнул Мартин, – Что ж, в таком случае, милости прощу в мою скромную обитель!.. Сейчас сварганим мы тебе больничный, да такой, что и не…

Себастьян по-прежнему стоял неподвижно, явно боясь чего-то. Осекшись на полуслове, Мартин схватился за голову и сердито засопел. Он и без того порядком устал от ежедневного созерцания «бестолочи истерической», и теперь мысленно проклинал его странное появление в этот тихий сонный день. Меж тем «бестолочь истерическая» продолжала испытывать терпение.

Мартин уже разошелся до такой степени, что готов был вслух начать озвучивать свои бурные изречения, как вдруг Себастьян осторожно поднял голову. В упор посмотрел он на Мартина широко распахнутыми остекленевшими глазами, переполненными откровенного ужаса.

– Себастьян, – разом прервав свой громогласный внутренний монолог Мартин, – какой ты бледный!..

Себастьян испуганно сглотнул, словно был только что пойман с поличным за какое-то тяжкое преступление. Резко выдохнув, он несмело зашел, а остановившись перед Мартином, замер с видом смертника, поджав уши и держа за спиной левую руку.

Мартин окинул с ног до головы эту испуганную таинственность. Серая рубашка Себастьяна была в дождевых крапинках, местами к ней прилипли мелкие опилки, темные штаны в древесной пыли, а старые потертые сапоги сильно испачканы грязью.

– Ну вот, – раздраженно молвил Мартин, – снова полы мыть придется!

Смерив Себастьяна антрацитовым взором, он принялся читать «бестолочи истерической» курс нравоучений, делая основной упор на том, что входя в помещении нужно в обязательном порядке вытирать ноги, но резко замер и озадаченно заморгал длинными изогнутыми ресницами. Прямиком за Себастьяном ровной дорожкой тянулись капельки свежей крови, а под его ногами стремительно разрасталась кровавая лужица.

– Себастьян, – прошептал Мартин, устремляя на того пронзительно-синий взгляд, – что с тобой приключилось?..

Себастьян занервничал. Неуклюже переминаясь с ноги на ногу, он упорнее продолжил прятать за спиной левую руку. С бесовским громогласием «Ego te intus et in cute novi (лат. Вижу тебя насквозь)!» Мартин принялся испепелять его сокрушительным сапфировым взглядом.

– Вот… – пискнул Себастьян и показал левую руку.

Мартин так и ахнул, таращась во все глаза, на окровавленный рукав и пальцы, с которых обильными струями текла кровь, далее последовала бурная реакция от увиденного.

– Это что?! – нервно затараторил он, всплеснув дрожащими руками, – Это как?! Я спрашиваю, как такое возможно! Quid puimentum (лат. Какой ужас)! Tantibus (лат. Кошмар)!!!

С откровенным ужасом наблюдал Себастьян за этой нервной трясучкой, сопровождающейся бирюзовыми вспышками в ярко-синих глазах. Впав в какое-то припадочное состояние «строгая врачебная интеллигенция», забегала вокруг него кругами, не на шутку испугав своим сверхэмоциональным поведением.

Захлебнувшись очередным «Tantibus (лат. Кошмар)!!!», Мартин схватил Себастьяна за здоровую руку и бегом затащил в свой кабинет, где молниеносно разрезал окровавленный рукав, оголяя кровоточащую рану предплечья, а вперившись в кровавую плоть, с громким хрустом оторвал остатки порезанного рукава до самого плеча.

Усадив Себастьяна на шаткий стул, «нервная врачебная интеллигенция» принялась активно закопошился в ящиках письменного стола, ворча себе под нос что-то на языке чертей.

– Нашел! – ликующе воскликнул Мартин, радостно размахивая резиновым жгутом.

Выскочив из-под стола, он туго затянул резиновый жгут выше локтя Себастьяна и озадаченно вперился в свои карманные часы.

От неожиданно-тугой манипуляции Себастьян испуганно дрогнул, невольно осознав, что значит «перехватило дыхание».

– Ты чегось натворил?! – заверезжал Мартин, потеряв интерес к циферблату бегающей стрелки.

– Топором хватил… – пискнул Себастьян и поспешно добавил, – Я нечаянно!..

Спрятав часы в карман, Мартин вытаращился на Себастьяна. Ярко-синие глаза расширились неимоверно широко, в их бездонной глубине заискрились бирюзовые вспышки. К счастью, очередного припадка не последовало, зато последовала отчаянная ругань, из которой Себастьян узнал о себе много нового и интересного.

Наоравшись вдоволь «нервная врачебная интеллигенция» потащила Себастьяна к рукомойнику. Долго и упорно вдалбливал Мартин «бестолочи истерической» основные правила техники безопасности и все промывал кровоточащую рану ледяной колодезной водой.

– Ты понимаешь, – сорвался на оглушающий визг Мартин, – что мог запросто остаться без руки?! Morologus es (лат. Ты идиот)!

– Я нечаянно… – вновь пискнул Себастьян.

– Atango imo na laiwave (лат. Ума нет – считай калека)! – прогромогласил Мартин и даже не стал слушать оправдания по поводу срубания хвои на корм для скота.

Заместо этого, он принялся осматривать, просматривать, ощупывать, прощупывать и разве что не нюхать поврежденную руку от локтя до кончиков пальцев, подкрепляя свои действия жуткими комментариями страшных изречений.

Сейчас Себастьян был готов отдать все на свете, только бы «строгая врачебная интеллигенция» заткнулась или на худой конец, переключилась на свое бесовское громогласие, но, как назло, именно сейчас Мартин, почему-то, совсем не желал говорить на языке чертей, зато продолжал нагонять все больше и больше страха резкими врачебными суждениями.

Себастьян совершенно не желал знать, что у него там перебито, а тем более, насколько глубоко разрезано. От всего услышанного ему сделалось хуже прежнего, а под конец тех страшных врачебных изречений помимо слабости и головокружения к горлу начала подступать стремительная тошнота.

К счастью, Мартин вовремя замолчал, к несчастью, не менее страшно вперил свой нечеловеческий ярко-синий взор прямо в глаза Себастьяна и принялся жадно смотреть. Перепугавшись не на шутку, Себастьян затрясся в до того неведанном мандраже, на что Мартин, невозмутимо пожав плечами, заверительно объяснил, что ничего страшного сейчас не происходит, просто, таким образом, он пытается определить «степень тяжести общего состояньица».

– Что ж, – вскоре молвил он учтивым тоном, – общее состояньице вполне себе удовлетворительное. На четверочку потянет… если присолить…

Не успел Себастьян прийти в себя от этой общедушевной проверки на прочность и облегченно выдохнуть, как его ждал каверзный вопрос, явно не предвещавший ничего хорошего.

– Дружочек, а ты обедал? – спросил Мартин озабоченным тоном.

– Нет, – испуганно пискнул Себастьян, сразу вспомнив жуткие последствия данного вопроса.

– Не страшно, – небрежно махнул на него рукой Мартин, – посля накормлю…

Поняв, что возможно все будет, не как в прошлый раз, Себастьян облегченно выдохнул, однако все только начиналось, потому что далее Мартин принялся настойчиво предлагать ему сходить в туалет, предоставив железную посудину, которую почему-то назвал «уткой».

Брезгливо покосившись на эту, так называемую, утку, Себастьян чуть было не покрутил у виска, но тут резко вспомнил о должном приличии в больнице, заместо того, он поспешил заверить «строгую врачебную интеллигенцию», что ему совершенно не хочется. Настаивать Мартин не стал, а приступил к более решительным действиям.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.