Александр Телегин
Пленные ангелы и стаффордширский терьер

Мы поняли, что каждый

Есть пленный ангел в дьявольской личине.

М.А. Волошин («Потомкам»

На Коммунистической улице

Во времена, когда наш народ с трудом приходил в себя от рухнувшего ему на голову счастья свободы и демократии, жила-была в селе Петровском¹ пожилая женщина Анна Дмитриевна Крупина.

Ей было семьдесят пять лет, роста она была среднего, не худая, но и не полная, потому что от деревенских трудов не очень-то располнеешь. В молодости у неё были прекрасные чёрные волосы, которые она заплетала в толстую косу и укладывала по тогдашней моде очень красиво на затылке. Но, как большинство брюнеток, на седьмом десятке Анна Дмитриевна поседела до белизны, отрезала косу и стала носить короткую стрижку.

В юности Аня окончила педагогическое училище, была комсомолкой, материалисткой, но несколько лет назад под влиянием своей соседки Валентины Васильевны Пеговой полюбила ходить в церковь и сделалась прилежной прихожанкой.

Её муж Виктор Ефимович верующим не был, но к религии, в частности к православию, относился положительно и говорил, что коммунизм к нам пришёл не из Европы, и первыми коммунистами в России уже пятьсот лет назад были потомок Дмитрия Донского князь-инок Вассиан Патрикеев² и преподобный Нил Сорский, который учил, что только та собственность богоугодна, которая добыта собственным трудом. «Если это не коммунизм, то что же тогда другое?! – спрашивал он. – Вот взяли бы верх в шестнадцатом веке не осифляне, а нестяжатели, может и Октябрьской революции не потребовалось!»

В шестидесятом году Виктор Ефимович вместе с Анной Дмитриевной приехал из Города в целинный Петровский совхоз, куда был назначен главным инженером. Он был высок, статен, широк в плечах, чернобров и во всём его облике чувствовалась добродушная сила.

Как сказал бы Гоголь, работая над его внешностью, природа не очень-то попользовалась зензюбелями, спицштихелями, буравчиками и другим мелким инструментом, а всё больше орудовала стамесками, шерхебелями, свёрлами, напильниками, и поэтому у него были крупные нос, губы, уши, а на щеках и на лбу глубокие складки. Несмотря на это, произведение природе удалось, о чём свидетельствует долгая и искренняя любовь к нему Анны Дмитриевны.

Виктор Ефимович тяжело переживал события девяносто первого, девяносто третьего и прочих годов, хватался за голову: «Что они делают! Что они делают!», а потом: «Что же они натворили!»; сетовал, что десять лет назад границы нашей безопасности проходили по Эльбе, а сейчас опять по Курской дуге, разносил газеты «Правда», «Советская Россия», «За народовластие», во время предвыборных кампаний собирал подписи за коммунистических депутатов и на выборах сидел наблюдателем на Петровском избирательном участке.

Но в этом году в конце января он совершенно неожиданно умер. Никогда ничем не болевший кроме ОРЗ, в полном здравии сел Виктор Ефимович смотреть какое-то политическое шоу, краснел, ругался, вскочил с кресла, сказал: «Пошли вы к чёрту, негодяи!», и вдруг, коротко вскрикнув, схватился за голову, повалился на пол и захрипел. Врачи, приехавшие уже к холодным пяткам, причиной смерти назвали инсульт, что и было записано в соответствующем свидетельстве.

От тоталитарного прошлого остались у Анны Дмитриевны квартира в рубленном доме на два хозяина, огород в пять соток и двор с угляркой и пригоном для скота, а от мужа перешли на её попечение пять кур с петухом да злой бык Борька в три центнера весом, на всём белом свете слушавшийся только своего хозяина. Звеня накинутой на рога цепью, стоял он в пригоне, жевал брошенное ему в кормушку сено, косился на хозяйку кровавым глазом и мотал в её сторону головой, так что сотрясался столб, к которому был прикован.

И вот уже на дворе апрель, и с каждым днём всё страшнее заходить в пригон. Как посмотрит на неё Борька, заревёт утробно, так и побегут по спине мурашки, и зашевелятся волосы под шалью. А он нагнёт тёмно-рыжую башку рогами ей навстречу: «Ххх-ххх-ххх!» – словно мехами воздух качает, пар из ноздрей пышет, как у паровоза.

После Пасхи придётся его зарезать. Не дай бог, оторвётся, да вырвется на улицу, а там дети ходят! Впрочем, сразу после Пасхи нельзя, надо ещё родительский день отвести. Потом будет видно.

День сегодня совсем летний. Тихо, солнечно, снег почти сошёл, только в тени за сенками слежался в ледяную глыбу. Всё собиралась раздолбить её ломом и разбросать, а потом подумала: «Кто накидал, тот и уберёт». Сил уже нет, семьдесят пять всё же!

А у неё на повестке сгрести мусор и прошлогодние листья вокруг двора, да огород вычистить. Нельзя, конечно, на страстной-то неделе, да бог простит – не встречать же Пасху в грязи! Если силы останутся, вечером они с соседкой Валентиной Васильевной может быть сходят в Райцентр – в церковь. Служба начнётся поздно, три километра туда и обратно, придётся идти пешком – автобусы уже не ходят.

Взяла грабли, вышла из калитки. Какой простор, сколько света! Аж дух захватывает! Улица у них широкая, ровно прочерченная по середине белёсым асфальтом. Называется по-старому Коммунистической – не дошли ещё руки переименовать. По обе стороны дороги бурый ворс почти сухой прошлогодней травы. Грязи нет и в помине. А над всем лазурное небо, такое глубокое, что слышится звень поднебесья. И ни облачка, одно солнышко плавает.

Не то было двадцать лет назад! Надрывно гудели машины и трактора, замешивая вязкую чернозёмную грязь и на всю ширину улицы нарезая колеи. Завиваясь ёлочкой, журчали по ним ручьи, убегая за околицу в речку Скедня. Доярки, скотники, механизаторы пробирались мимо их двора, хватаясь за штакетины, с трудом вытаскивая сапоги. Во влажном воздухе звучными были плеск воды и чавканье грязи. Во дворах в восторге орали петухи, расхаживая в своих галифе по коричневым навозным лужам, и кудахтали ошалевшие от тепла куры.

Сколько народу было! И всем находилась работа. А сейчас и тракторов нет, и грузовики редки, и рабочие пропали вместе с фермами и скотом. Осталось человек десять на току, столько же в мастерской, да сорок механизаторов. Но и те ходят на работу другой улицей.

Спасибо Людмиле Николаевне Майоровой. Асфальт директор совхоза проложил уже лет пять назад для неё с мужем Вячеславом Александровичем. Хотя, какой он для Анны Дмитриевны Вячеслав Александрович?! Она ему в детском садике сопельки вытирала и звала Славусиком. Так он под этим именем у неё в голове и значится. Кстати, вот и он вышел погулять перед своим домом с собакой.

Дом у Майоровых напротив, через дорогу – хороший, новый, заложенный в последние годы Советской власти: из розового кирпича, высокий, крытый профнастилом цвета морской волны, с просторной верандой. Вокруг дома ограда с каменными столбами и кованной решёткой. Одна ограда дороже всей их улицы! И пёс у Славусика на поводке, не какое-нибудь собачье барахло, а стаффордширский терьер! Как говорил Аркадий Райкин, «во сне увидишь – не проснёсся!» Гавкнет – «вздрогнет встречный мужичок, жутко станет бабе!»³

Увидел Славусик, кивнул ей: «Здравствуйте, Анна Дмитриевна!» В общем-то неплохой человек, уважительный.

А рядом с майоровским домом-щёголем чёрный инвалид-четырёхквартирник с окнами мутными, как глаза пьяницы. И хозяин ближней квартиры вышел – Васька Акширов – с утра поддатый, папироса во рту дымит, как труба над его крышей. Чёрт знает, что он курит – противная вонь даже через дорогу доносится. Повис на гнилых штакетинах:

– Ты, Славка, того… не гуляй здесь со своим волкодавом, у меня ребёнок.

Оскорбился Славусик замечанием:

– Плевать мне, нищеброд, и на тебя, и на твоего ребёнка⁴.

– Не ругайся, лучше дай стольник на похмелку.

– Хочешь, вместо стольника совет дам?

– Ну дай.

– Работай чаще, а пей реже – и на свои деньги.

– Пошёл ты…, жучара!

Зацепились языками, ругаются.

Пёс поднял голову, понял, что Васька неприятен хозяину, и прыгнул на калитку:

– Рррав!

И без того хлипкие штакетины треснули, Васька отпрыгнул, упал на спину, поспешно поднялся и побежал к дому, вслед за чинариком выплёвывая изо рта много нехороших слов.

Славусик засмеялся и пошёл, довольный, с жуткой своей собачкой вдоль кованной ограды. Завернул за угол. Славка предприниматель. У него магазин в Петровском и кафе, которое он арендует у совхоза на весьма выгодных для себя условиях: затраты совхозу, выручка ему. Во дворе стоит «Газель», на которой он возит товары.

Вышла Валентина Васильевна Пегова – тоже грести территорию. Натянула нитяные перчатки, поправила косынку на голове.

– А бутылок-то пропивашки накидали за зиму! – сказала Анна Дмитриевна.

– Да уж! Вытаяли по обочинам, как подснежники.

Валентина Васильевна невысокая, ладная, лицо круглое, чистое, глаза живые – то сощурятся в улыбке, то распахнутся от удивления. Ей шестьдесят два, но волосы густые, каштановые, без сединки.

С Валентиной Васильевной Анна Дмитриевна соседствует с шестьдесят первого года. Она тогда только родила Светку и, чтобы дочь была на глазах, ушла из школы, где работала учительницей начальных классов, и устроилась воспитательницей в детском саду, да так до пенсии в нём и проработала.

Соседнюю с Крупиными квартиру одновременно с ними получил молодой агроном Павел Николаевич Пегов. Через год Валентину Васильевну по окончании медицинского училища прислали в Петровское фельдшером. Увидев её на танцах в сельском клубе, агроном влюбился с первого взгляда, да и сам сумел внушить Валюше такие чувства, что через неделю они уже жили вместе, через месяц сыграли свадьбу, а через год у них родился сын Ромка.

И жили они счастливо почти тридцать лет. Павел Николаевич ездил по полям, Валентина Васильевна работала в медпункте вместе с Марией Карловной Юстус, женщиной старше неё на двенадцать лет, в начале войны «эвакуированной», как она говорила, в Сибирь из-под города Маркса, что лежит на левом берегу Волги между Саратовом и Самарой (некогда Куйбышевом).

Сильно разнясь по возрасту, религии и национальности Валентина Васильевна и Мария Карловна незаметно для себя сделались близкими подругами. При этом все важные события жизни у них происходили одновременно: в один год родились их дети Ромка и Нинка, которые всё детство провели вместе, в один год пошли в школу и окончили её; в один день и поженились – добрый молодец Ромка и синеокая золотоволосая Нинка.

В один и тот же тысяча девятьсот девяностый год обрушилось на подруг несчастье: весной от рака умер муж Марии Карловны, а осенью вселился бес в ребро Павлу Николаевичу, и он удрал от жены в Город к какой-то проворной поварихе, очаровавшей его молодою тугою плотью и изощрённым кулинарным искусством. В один день постигло несчастье и их детей: прожив вместе четырнадцать лет, они развелись. А три года назад Мария Карловна и Нинка уехали в Германию с Ромкиной дочкой Юлей.

– Да, – произнесла Анна Дмитриевна.

Она давно выныривала из прошлого с этим словом.

– Что «да», Анна Дмитриевна, задумалась о чём-то? – спросила Валентина Васильевна.

– Жизнь свою вспомнила. Как жили с вами раньше, как вечером приезжал Павел Николаевич и Виктор, как сидели у вас в летней кухне, разговаривали. Какой покой был, счастье… Ведь было же счастье?!

– Было. Помнишь, как студенты на уборку приезжали и приходили к нам. Мы с тобой поили их молоком. Сидели в сумерках, они нам такие умные вещи рассказывали. Я до сих пор помню, как сладки были те посиделки.

– Мне уже несколько дней Виктор снится.

– Помянуть надо. Только не сейчас, а когда пост закончится.

Анна Дмитриевна и Валентина Васильевна нагребли кучу прошлогодней листвы, пластиковых бутылок, пакетов, пакетиков и прочей дряни. Подожгли. Не разрешают, конечно, сжигать мусор в населённых пунктах. В районной газете «Степная правда» в последнем номере даже грозились штрафовать за это. Да кто же на эти угрозы внимание обращает?!

Глядь, а по дороге идёт глава их сельской администрации Андрей Андреевич Ёрш. Остановился, покраснел и, страдая от неловкости, спросил:

– Женщины, кто вам разрешил жечь мусор?

На что Валентина Васильевна нагло ответила:

– А кого бы мы спрашивали?!

Глава хороший человек. Незачем ему конфликтовать с населением по таким пустякам. Да и то сказать: куда же людям мусор девать? Не себе же во двор тащить!

Потоптался неловко Андрей Андреевич и пошёл дальше.

Славусик вернулся со стаффордом. Ну и морда у псины! Невольно хочется спрятаться куда подальше.

Ещё четыре костра затрещали, закрутились белые дымы, поднимаясь и растворяясь в небесной синеве, и вскоре от былого безобразия остались только островки дымящейся золы. Пегова посмотрела оценивающе на проделанную работу, осталась довольна: чисто, не стыдно Пасху встречать:

– Пойдём, Анна Дмитриевна, кофе попьём, я вчера и пирог с бздюквой испекла.

Бздюква – это паслён, сорняк, который все безжалостно выдирают с огорода. Одна Валентина Васильевна оставляет его вдоль забора и под стеной пригона – на пироги.

– Да я Борьку ещё не поила…

– Не рассохнется! Успеешь напоить!

– Ну пойдём.

У соседки было тепло и пахло пирогами.

– Ты топила?

– Дровами. Тепло ведь.

– Ну и я тоже. Слава богу, прошла зима.

– Садись, Анна Дмитриевна. Тебе как кофе – чёрный или со сливками?

– Я как ты.

– Я со сливками.

– Ну и я. Вчера пекла?

– Вчера. До обеда к директору ходила зёрнышек курам выписать, а после обеда стала пироги печь.

– Вкусно. С гоголь-моголем! И охота тебе!

– Пирогов захотелось. Я и за труд не считаю. И на Пасху буду печь: куличики, пасху, пироги – с капустой или картошкой. Бздюква-то кончилась, надо было больше насушить.

– А зёрнышек выписала?

– Нет. Пришла, а мне навстречу Юрий Васильевич – Сын. Спрашиваю: «Директор у себя?» А он: «Нет, Папа в Городе. Иди к Маме, она подпишет».

– Так и сказал: «Иди к Маме»?

– Так и сказал.

– Срам-то какой!

– Я не пошла! Кто она такая?!

– И как только Славусик терпит?!

– А что ему! За такую жизнь и не то стерпишь! Пойду сегодня после обеда, авось приехал Папа.

Едва допили кофе, услышали стук в сенях. Вбежала тёща Васьки Акширова Лагутенчиха:

– Ой, люди добрые, дайте позвонить!

В их курмышке телефон только у Майоровых и у Валентины Васильевны. Но к Майоровым народ не ходит, а здесь никому отказа нет.

– Что у вас опять стряслось?!

– Васька, паразит, с утра нажрался, Наташку гоняет… Ало! Милисыя! Это вам звонит гражданка Лагутенкова. Приезжайте скорее. Зять мой, Василий Андреевич Акширов, жену гоняет, дочь мою. Она больной человек. Когда выпьет, ей надо отдохнуть, а он не даёт! Пристаёт, деньги требует, дерётся, ребёнка напугал. Приезжайте быстрее! Пожалуйста!

Лагутенчиха бросила трубку:

– Некогда, некогда! Побежала! – отмахнулась от открывшей рот Валентины Васильевны. – А то прибьёт ещё Наташку! Зверюга!

– Я только что видела Ваську, – сказала Анна Дмитриевна, едва она скрылась за дверью, – не такой уж он пьяный.

– Да ну их! Вместе водку жрут, марихуян курят, как говорила моя сваха, а потом «милисыю» вызывают.

– Спасибо за пирог, Валентина Васильевна, очень вкусно.

– Вот видишь! А сначала говорила: «Как ты её ешь, эту бздюкву!»

– То раньше, с непривычки, а сейчас распробовала.

– А меня Мария Карловна пристрастила. «Приходи, – говорит, – зваха, стакан кофе выпить и пирог с бздюква съесть». Ну пойдёшь и съешь. Сначала и запах мне был неприятен, из вежливости ела, а потом понравилось, и сама стала печь.

– Как она там, в Германии?

– Говорит, что привыкает. Недавно звонила. У нас с ней нормальные отношения. Мы наших детей не сводили и не разводили, чего нам враждовать?

– Нинка замуж не вышла?

– Да вроде живёт с каким-то местным немцем. Пусть живёт – не моё дело. Я ей только счастья желаю. Ромка мой не подарок, мне ли не знать.

– Как он, Ромка? Давно его не видела.

– Работает.

– Хотела попросить, чтобы он мне сено на стайку поднял. Я бы огород почистила.

– Скажу ему – на Пасху-то он обязательно придёт.

– Ну ладно, пойду Борьку поить.

А Борьку-то непросто напоить. Виктор Ефимович приучил его пить только тёплую воду. Попробуй вынести из-под крана – тут же рогом ведро опрокинет. Приходится сначала на кухне набирать флягу, чтобы согрелась до комнатной, а потом уж ему предлагать. Налила ковшиком из фляги три ведра. Вынесла на крыльцо. Обулась, понесла в стайку. Поставила ведро на пол и осторожно вилами стала подвигать ему. Борьке не нравится, фыркает, крутит башкой – почему так медленно?! Тянет шею. Дотянулся, выпил. Смотрит на неё выжидающе: давай ещё! Пустила в путь следующее ведро.

– Будешь ещё?

Стоит смотрит. Значит будет.

– Ну держи третье!

Выпил до половины и повалил ведро. Вот скотина! А говорят, что они ничего не понимают. Ещё как понимают, только сказать не могут!

Слава богу, напоила! Вилами на длинном черенке осторожно, как могла, выгребла из-под него навоз. Погрузила в старую ванну, вытянула к навозной куче, вывалила, уложила. Вот такая технология!

Принесла навильник сена с огорода. Справа к Борьке можно подойти совсем близко, потому что отсюда высокая дощатая загородка: ведро не переставишь, а сено можно в кормушку перебросить.

– На ночь ещё получишь, – пообещала Борьке и пошла набирать на кухне новую флягу.

А у Акшировых милицейский уазик стоит: приехала всё же милиция! Анна Дмитриевна остановилась посмотреть. Ваську выводят?! Ну дают! Не ожидала! Раньше даже не приезжали, а тут… Видно погода испортится.

В семь часов пришла Пегова.

– Пойдём, Анна Дмитриевна!

– Пойдём, Валентина Васильевна.

– Слушай! Ты будешь смеяться, но я только что выпроводила Лагутенчиху. Звонила «в милисыю»: «Отпустите Василия Андреевича! У него же дети, жена больная, и скоро Пасха».

На директорской «Волге» приехала с работы Людмила Николаевна Майорова. Чёрный свитер плотно облегает высокую грудь, роскошные тёмные волосы вьются кольцами, спускаются на плечи. Шикарная женщина!

Захлопнула дверцу, приказала шофёру:

– Завтра приезжай за мной в половине восьмого!

Увидела их, крикнула через дорогу:

– Здравствуйте, Анна Дмитриевна!

– Здравствуйте, Людмила Николаевна!

– Только с тобой поздоровалась, – сказала Валентина Васильевна, когда они миновали усадьбу Майоровых и вышли на последнюю улицу села, выходившую на широкий луг между Петровским и Райцентром, – терпеть её не могу! Не стала тебе утром говорить… В общем, вчера, перед тем, как пойти в контору, зашла на ток посмотреть, есть ли зерно и стоит ли его покупать. Смотрю, у весовой стоит завтоком, с мужиками разговаривает. Подхожу и спрашиваю: «Мне бы, Иван Иванович отходов⁵ курочкам, центнера три-четыре. Есть у тебя хорошие?» – «Есть, – говорит, – но имею строгий приказ: без разрешения Людмилы Николаевны не давать никому ни зёрнышка». Я не выдержала: «Мать твою! Кто такая Людмила Николаевна?! Простой диспетчер! Какое отношение диспетчер имеет к зерну?! Позорники вы, мужики! Какая-то потаскушка помыкает вами как рабами! И вы ей безропотно подчиняетесь! Противно на вас смотреть!» Повернулась и пошла прочь. И что ты думаешь?! Она сидела на весовой и всё слышала!

– Да ты что?!

– Да! Пошла я сегодня в контору после обеда, думала директор приехал. И она идёт, встретились у входа. «Я, – говорит, – слышала, как вы вчера на току обзывали меня нехорошими словами и сказали, что я потаскушка. Мне, разумеется, плевать на вас с самой высокой колокольни, но замечу вам, что вы это сказали из зависти! Кто вы, и кто я?! Вы старуха, и кроме жалкой квартирки, которая уже наполовину труха, у вас больше ничего не будет. Мне всего тридцать два, а у меня есть абсолютно всё! Вы даже не представляете, какая я богатая! У меня дом на берегу Чёрного моря, сад, виноградник! Ваш сын грязный алкоголик, а мои дети будут учиться в Москве в лучших вузах и жить в лучших уголках земли! Жизнь их будет сплошное удовольствие. И эту жизнь им заработала я!» Я ей говорю: «Никогда никому не завидовала, тем более тебе! Я не так богата, как ты, зато у меня совесть спокойная, люди меня уважают, а тебя ненавидят, потому что нет большего унижения, чем подчиняться такой, как ты!» – «И пусть ненавидят на здоровье! Будем жить с тем, что сами себе выбрали: вы, совки, живите в нищете со спокойной совестью, а я буду жить богатой грешницей. Только кого сейчас колышет кто грешник, кто праведник! Важно иметь, и всем плевать, откуда у тебя то, что имеешь! У умных людей сейчас могут быть только одни принципы: материальное выше нравственного, польза выше совести! Что мне полезно, то и нравственно, то и совесть мне позволяет! И я права, потому что ты злишься, а я тебя жалею!» Я ей ответила: «Злой не тот, кто злится, а тот, кто злит! Это ты всех оскорбляешь и злишь! Поэтому не я, а ты злая!» Она усмехнулась снисходительно и говорит: «Вы, должно быть, пришли отходы выписать, давайте накладную, так и быть, подпишу!» – «От тебя мне ничего не надо! Век бы тебя не видать!» Повернулась и ушла. Ненавижу её! Откуда они взялись такие!? Анна Дмитриевна! Что происходит?!

– А происходит то, что жизнь наша кончается. Как пел Магомаев: новый человек по земле идёт. И совсем не тот, о котором мы мечтали.

На Пасху

В Великую субботу Валентина Васильевна целый день варила, жарила, тушила, пекла пасхи и куличи, пирог с посыпушками, и Ромкины любимые пироги с капустой. Ждала его назавтра со второй женой Галиной.

А Анна Дмитриевна ничего не пекла. Купила в магазине два маленьких куличика, и покрасила десять яиц луковой шелухой – к ней никто не придёт. Посмотрела по телевизору сошествие Благодатного огня, управила своё хилое хозяйство и вечером, в одиннадцатом часу, отправилась с Валентиной Васильевной пешком в церковь.

Прошли крестным ходом, отстояли всенощную, после чего отец Евгений освятил принесённую ими пасхальную снедь, они похристосовались, разговелись со своими прихожанами и, когда побледнело небо и чётко выступили из ночной черноты дома, заборы, деревья и всё прочее, усталые и умиротворённые, вернулись домой.

Анна Дмитриевна легла и заснула так крепко и сладко, как не спала последние десять лет.

Её разбудила Пегова:

– Пойдём, Пасху с нами праздновать. Ромка с Галей пришли.

Яркое солнце, переливаясь, стояло высоко над крышей их дома, вдохновляя певшего на старом тополе скворца. Сквозь бурую прошлогоднюю траву пробилась к свету молодая изумрудная трава, набухали на деревьях клейкие почки; и напоённый их запахами воздух был тихим, свежим и благодатным, как в далёком-далёком детстве. Она вздохнула полной грудью и почувствовала, что всё, бывшее когда-то, и с детства ей дорогое, не умерло и, может, никогда не умрёт. Ей стало так радостно, что она порывисто обняла Валентину Васильевну и трижды поцеловала:

– Христос воскрес!

– Милая, милая, Анна Дмитриевна! Воистину воскрес!

Они забыли, что «Христос воскрес!» и «Воистину воскрес!» надо произносить три раза, а не один, потому что были искренни, а искренности не нужны правила.

Вошла к Пеговым. Навстречу Ромка с Галей. Весело с ней похристосовались.

Какой красивый мужчина этот Ромка! Высокий, ладный, сильный, взгляд открытый, смелый, волосы пшеничные, и усы придают не мрачности, а подчёркивают его доброту: улыбнётся – вслед за улыбкой растягиваются до ушей и усы. Вся Ромкина жизнь прошла у неё на виду. Сколько он ей добрых дел сделал! Хотя бы последний раз, когда умер Виктор Ефимович: и могилу выкопал с друзьями, и памятник с оградкой в мастерской сварил. Как бы она всё это одна организовала?!

Галя, конечно, не то что его первая жена Нина. Но тоже ничего: правильные черта лица: нос прямой, чуть заострённый, и глаза большие, серые, но что-то жёсткое в них: встретишься взглядом, скорее хочется отвести.

У Пеговых уже накрыт праздничный стол.

– И зачем я вчера канителилась! – сказала Валентина Васильевна. – Они всё с собой принесли.

И правда – Ромка пришёл с дорогим вином и закусками. В центр стола водрузил бутылку с нерусским буквами на наклейке:

Фиеиль Армагнас, – по слогам прочитал Ромка.

– Эх ты, Армагнас! – передразнила Галя. – Арманьяк.

– Пусть будет арманьяк, – согласился Ромка.

– Наверное, французский коньяк.

– Чай дорогой? – предположила Анна Дмитриевна.

– Почти две тысячи бутылка. Ладно, не будем о грустном! Давайте выпьем, как это? За Воскресение Христово. Тебе, тётя Нюра, чего: арманьяка этого или монастырского кагора?

– Лучше кагору.

– Мне тоже, – сказала Валентина Васильевна.

– Ну а мы уж с Галкой попробуем, что такое этот арманьяк.

– Стоп! Не открывай! Нам тоже кагору. Как всем!

– Почему?

– Сам знаешь почему! Возиться потом с тобой!

– Ну хорошо! Будь по-твоему! Давайте! Христос воскрес! – помрачнел Ромка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Все географические названия, имена и фамилии, а также события вымышлены и не имеют ничего общего с действительностью.

Вернуться

2

Н.И. Костомаров «Русская история в жизнеописаниях её главнейших деятелей» – М.: Мысль, 1991. (с. 226).

Вернуться

3

Н.А. Некрасов «Генерал Топтыгин»

Вернуться

4

Здесь Владислав Николаевич употребил другое слово, которое читатель может подобрать сам по степени своей испорченности.

Вернуться

5

Отходами в сибирских сёлах называют зерноотходы, получаемые при очистке зерна на току.

Вернуться