Евсеев Алексей
Чуть-чуть о Моральном Облике

Вместо предисловия

Коммунистическая партия Советского Союза

Центральный Комитет

Совершенно секретно

№ Ст-167/3с

от 17.VII.1979 г[ода]

Выписка из протокола № 167 § 3с

Секретариата ЦК

О некоторых дополнениях «Основных правил поведения советских граждан, выезжающих за границу»

Утвердить… «Основные правила поведения советских граждан, выезжающих в капиталистические и развивающиеся страны».

Секретарь ЦК

ЦХСД, ф. 89, оп. 31, д. 7, л. 1

(копия).

Секретно

Приложение

к п. 3с, пр. № 167

ОСНОВНЫЕ ПРАВИЛА

поведения советских граждан, выезжающих в капиталистические и развивающиеся страны

14. Советским гражданам за границей категорически запрещается:

…

– использовать для поездок легковые и другие автомашины (кроме такси), принадлежащие незнакомым частным лицам;

– посещать ночные клубы, кинотеатры, в которых демонстрируются антисоветские или порнографические фильмы, и другие места сомнительных увеселений, а также участвовать в азартных играх;

– посещать районы, где проживают эмигранты или другие категории населения, враждебно настроенные по отношению к СССР, кафе или рестораны, в которых собираются члены каких-либо эмигрантских, реакционных и других организаций, а также участвовать в демонстрациях, митингах и собраниях, в том числе [организуемых] коммунистическими партиями, если это не входит в задачи командировки;

– посещать районы страны пребывания, объявленные закрытыми для иностранцев, без соответствующего разрешения на это властей данной страны;

– устанавливать и поддерживать непосредственно или через других лиц связи с иностранцами, если это не вызывается служебной необходимостью (о каждом случае установления контактов с иностранцами докладывать руководителю советского загранучреждения, а в необходимых случаях, предусмотренных в пункте 4 настоящих правил, также и помощнику посла по вопросам безопасности);

– брать при возвращении на Родину посылки и письма от советских граждан и иностранцев для лиц, проживающих в СССР;

– злоупотреблять спиртными напитками, появляться в общественных местах и на улице в нетрезвом виде;

– хранить свои личные денежные сбережения в иностранных банках (это не касается советских граждан, которые получают заработную плату в чеках) и участвовать в лотереях, сборах пожертвований и других подобных мероприятиях;

– производить обмен советских денег на иностранную валюту, если на то нет соответствующего разрешения;

– продавать или обменивать личные вещи;

– приобретать и ввозить в Советский Союз литературу, фильмы, магнитофонные записи, открытки и другую печатную продукцию антисоветского и порнографического содержания.

В Африку!

В 1982 году, когда мне был всего 21 год, я, еще пятикурсником Ленинградского филфака, прилетел работать в Мозамбик переводчиком португальского языка. Это стало возможным потому, что, во-первых, я сдуру учился на португальском отделении, а во-вторых, и это самое главное, наше, в смысле советское, присутствие в португалоязычной Африке, особенно в Анголе и Мозамбике, было очень внушительным по числу как гражданских, так и военных объектов. Португальский* в СССР знали единицы, преподавали его только в университетах Москвы, Ленинграда, Киева и в каком-то военном институте, поэтому не только профессиональных переводчиков, но и студентов старших курсов не хватало на всех многочисленных совзагранработников.

____________________________________________________________________

* Любопытно, что многие вполне интеллигентные люди как в то время, так и сейчас считают, что в Португалии говорят по-испански.

Сразу хочу объяснить, почему «сдуру». В школе я учился безобразно, не потому что был дебилом, а исключительно из соображений сознательного разгильдяйства и протеста против насилия над моей свободолюбивой и ленивой личностью. Школа была французская в рабочем Кировском районе, типа дети рабочих завода учат не какой-нибудь, а французский язык. Язык мне давался без всяких усилий, я загадочным образом улавливал и интуитивно отфильтровывал хорошее произношение – и это у преподавателей, которые никогда в жизни во Франции не были! – получал железобетонные пятерки на фоне двоек и троек по остальным предметам и даже занимал призовые места на языковых олимпиадах. В десятом классе ужас от перспективы службы в армии подвел меня к единственному разумному решению: надо обязательно куда-нибудь поступать, лучше, конечно, в университет, а заниматься тем, что дается проще всего, а именно – языками. Конечно, французским.

В одно из весенних воскресений я пошел на День открытых дверей филфака ЛГУ и на кафедре романской филологии, на свое горе, узнал, что, оказывается, есть на планете и такой язык, как португальский, и преподают его на португальском отделении, но параллельно с французским, проявляя тем самым заботу о студентах. Если не найдется работа с португальским, то уж с французским-то всегда. Не почуяв подвоха, я тут же сделал выбор в пользу португальского, да и проявилась какая-то загадочная и несвойственная мне хозяйственность, – ведь французский, как мне казалось, я уже неплохо знаю, а этот пригодится. Мой папа, которого я очень уважал и к советам которого прислушивался, хотя вида не подавал, выбор одобрил и приложил, о чем мне было нетрудно догадаться, серьезные усилия, чтобы впихнуть отпрыска-троечника в высшее учебное заведение. И вот я студент филфака ЛГУ, самого блатного вуза города и самого блатного факультета университета. В моем детском, или, вернее, юношеском, понимании филфак ЛГУ был небом, и иностранные языки по волшебству чудесных преподавателей должны были сами по себе как-то выучиться. Мягко говоря, я заблуждался. Французский язык на португальском отделении, естественно, был вторым, т.е. второстепенным, и внимания ему практически не уделялось. Потихоньку я стал забывать его. Пришел на смену португальский, вместе с ним вместо богатейших истории и литературы Франции, бесконечных культурных, научных, деловых советско-французских обменов я окунулся, стыдно сказать, в нелепые и дурные вирши только что научившихся писать африканских камарадов…

Так вот, что касается многочисленных совзагранработников, они среди массы преимуществ и привилегий этой особой касты советских людей имели еще одно, чуть ли не самое главное, – они зарабатывали чеки! Необходимо пояснить тем, кто родился уже в перестроечное время, что зарплату за границей в те годы выплачивали не деньгами – долларами, франками или еще какими фунтами, а чеками. И выплачивали не «там», а на родине, и только в Москве. На чеки нельзя было купить кусок колбасы с бутылкой водки в соседнем гастрономе или хлеб в булочной, чеки – по сути, стеклянные бусы – можно было только обменять в специальных закрытых магазинах «Березка» на шмотки и аппаратуру. А уж потом шмотки или аппаратуру превратить в деньги. Комбинаций было много. Ясное дело, что и сами чеки без сложных товарообменных отношений котировались очень высоко. У входов в «Березки», а их было в Москве четыре-пять, да в Ленинграде две, постоянно толпились спекулянты и кидалы. Они как бы нехотя и между делом, но четко и оценивающе просматривали подходы к магазину в поиске только что приехавших из-за рубежа обладателей чеков («только что» – это существенный фактор, потому что потом приходил опыт, как правило, печальный), чтобы путем сложных уговоров вовлечь провинциального загранкомандировочного в обменные операции, ну а уж «кинуть» дальше было делом техники. Ведь подавляющая часть не москвичей и не ленинградцев в гробу хотела видеть эти чеки и шмотки, «Березок» в Рязани или Саратове нет. Интересовали родные деревянные советские рубли, вот люди и шли на рисковый уличный обмен и зачастую теряли в несколько мгновений многомесячным трудом заработанные тысячи.

Вернусь к сказочным и невероятным в понимании соотечественников причинам такой улыбки фортуны, как зарубежная командировка. ГКЭС – Государственный комитет по внешним экономическим связям, кажется, так? – всесильная контора, осуществляющая практически все зарубежные контракты СССР, был просто вынужден привлекать студентов в качестве переводчиков. Как рассказывали москвичи, у Ленинграда было колоссальное преимущество, помимо прекрасной школы португальского языка, – никто из командированных студентов за несколько последних лет ничего ужасного в заграничных поездках не совершил. Ужасное, с точки зрения «Морального облика* советского человека за рубежом», – это что-то совсем запрещенное,

___________________________________________________________________

* Так в обиходе называли «Основные правила поведения советских граждан за рубежом». Иногда использовали цитату из замечательной комедии «Бриллиантовая рука» и говорили: «Облико морале».

не говоря уж о том, чтобы «остаться». «Моральный облик» – это не условные правила этакого романтика, Че Гевары или строителя коммунизма по всей Земле, а реальный документ, утвержденный партией перечень, что можно и чего нельзя делать за границей. Прежде чем получить паспорт и билеты в дальнюю страну, человек приходил на собеседование в здание ЦК КПСС на Старую площадь. Там, помимо восхитительной по своему лицемерию беседы с ответственным работником, наверное, международного отдела, надо было ознакомиться с этим диким документом страниц эдак на пятнадцать, с этим самым «Моральным обликом» советских людей за рубежом во вражеском окружении. Другое окружение, не вражеское, а хотя бы нейтральное, как бы и не подразумевалось. Ознакомиться – это одно, но ведь надо было и подписаться под этим бредом, да еще где! В ЦК!!! Поставить автограф о своем полном согласии с тем, что тебе разрешалось только работать, покупать продукты в советском магазине, участвовать в общественной жизни советской колонии и спать. Все остальное запрещено. Конечно, многие, читая этот бред, какой-то кодекс абсурда, мысленно держали фигу в кармане, типа – подпишем любую хуйню, только выпустите хоть на чуть-чуть из душного Совка, хоть куда, хоть в прокоммунистическую нищую Африку, только дайте посмотреть на что-то другое, ну и, конечно, подзаработать деньжат по-честному, коли на родине почему-то нельзя.

Серьезное нарушение заповедей «Морального облика» влекло за собой персональные наказания для всех руководителей «отступника» за границей, обязательно включая коммунистов и комсомольцев – «не доглядели!», и – общее на родине для ВУЗа в целом, заключающееся в том, что несколько лет могли вообще не выпускать студентов за пределы необъятной родины. «Широка страна моя родная, много в ней лесов, полей и рек, я другой такой страны не знаю… Ну а здесь я ставлю точку…» – как поется в песне в известном кинофильме. Москвичи, в смысле МГУ, что-то совершили. Ходили слухи, что, работая в Алжире, несколько прекрасных и отважных ребят сели на паром и сгоняли на неделю во Францию… просто посмотреть, ведь вернулись же. Подробностей не знаю, а может, были и другие причины, но МГУ на несколько лет «закрыли».

Совокупность всех этих многочисленных факторов и привела к тому, что мне выпала козырная карта в столь юном возрасте оказаться за границей, да еще и получать за это немалые деньги.

Гвинея-Бисау

Через несколько лет после Мозамбика, работая в Гвинее-Бисау, я потерял бдительность и слегка разжал фигу в кармане – своими ногами поперся к консулу оформлять разрешение на занятия русским языком с португальцем – директором гостиницы, в которой жил я и, к несчастью для меня, еще несколько десятков русских. Гостиница под названием «24 сентября», бывшая казарма высшего офицерского состава португальской армии, была лучшей в стране и состояла из нескольких корпусов на территории небольшого парка. Для Бисау это была Красная площадь, Манхэттен или Елисейские Поля.

Проблемы с нашим братом возникали постоянно, и мне приходилось их утрясать, чтобы как-то оправдать столь привилегированное для простого переводчика проживание. Я угощал пивом, веселил и вешал всякую лапшу на уши представителям гвинейских учреждений и министерств, в которых работали русские, чтобы они оплатили счета, приходилось также объяснять португальской дирекции загадочный русский, точнее советский, характер, непонятный простому, заурядному европейцу. Например, не пользоваться прачечной и стирать самим, – а почему бы и нет, спрашивается! А потом натянуть веревку от своего окна через газоны до ближайшей пальмы и развесить на ней сушиться белье – ужасные выцветшие трусы и майки. Или после работы переодеваться в старые вытертые треники с оттянутыми коленками и обувать стоптанные сандалии и в таком виде «элегантно» прогуливаться у бара на эспланаде перед центральным корпусом, или приходить в бар «со своим» и с закуской, и многое другое.

Директор нашей гостиницы, его звали Антонио Пинту Баштуш, умудрился закрутить роман с одной советской барышней. Мы (узкий круг близких друзей – участников сопротивления Совку за рубежом) звали барышню Лориком. Лорик говорила много и пусто, но на родном русском, с английским была полная засада, не говоря уж о португальском. Мы считали ее барышней хорошей, незлой, но сильно недалекой, своими заключениями с Антонио, конечно, не делились, а он жаждал общения, а не только физической близости, – а как? Ответ прост и очевиден – учить русский! Где? Да вот же Алексей, постоянно что-то просящий для этих странных и плохо одетых людей, которые, вместо того чтобы пользоваться услугами очень приличного ресторана, готовят себе пищу в номерах на электрических плитках.

Мы болели за Лорика и за Антонио, и с наслаждением наблюдали за развитием романа. Так вот, разрешение у консула я получил и гордо, не скрываясь, стал заглядывать в номер к Антонио и за бокалом виски со льдом обучать его великому, могучему и свободному, в свою очередь совершенствуя свой португальский. Прошло несколько недель, и бдительные соотечественники один за другим стали постукивать консулу, что некий переводчик без стыда и совести (т.е. ничего и никого не боясь, и даже не скрываясь) ходит в гости к капиталисту, и как это понимать, и будут ли приняты меры. Консул меры принял: не заставляя себя долго ждать, вызвал меня на «беседу», и санкционированные им же уроки русского языка плавно перетекли в связи с американским посольством, которого, кстати, в Гвинее-Бисау не было, и другие смертные грехи. Возможно, консулу надо было что-то на меня повесить, провести «работу» или, подобно ментам, показать начальству липовую эффективность. Доверительная в начале: «ты же умный парень» – и откровенно провокационная в конце: «ты портишь себе всю жизнь, лучше расскажи правду» – беседа с консулом вылилась через несколько дней в осуждение советской колонией в Гвинее, которое, по существующей процедуре, надо было оформить комсомольским собранием. Комсомольского возраста были в основном коллеги-переводяги и их жены, которым, по идее, должно быть близким мое стремление к прямому общению с носителем языка. Но то ли от ума или мудрости, или опыта жизни в идеологическом обществе, то ли по другим причинам коллеги молчали, а переводчик посла – помню его честную, открытую морду, – выступил гневно и с патетикой, твердо сказав, что, по его мнению, «за такое (санкционированные консулом занятия русским языком) надо высылать!» Что мне пиздец, я догадывался и без этого собрания, и, не откладывая надолго, пошел к руководителю моего контракта на доверительную, можно сказать, «сыновнюю», беседу. Мы оба с ним понимали, как всем будет хорошо, а особенно хорошо и, главное, спокойно ему, если меня немедленно отправить в отпуск. Я подлил масла в огонь, объяснив, что сам за себя боюсь и не догадываюсь, чего еще могу выкинуть в сложившихся обстоятельствах такого несправедливого прессинга. Умный и опытный руководитель не нуждался в оценке возможных для него последствий очередного «яркого» поступка своего переводчика и приложил все усилия, чтобы сбагрить меня в Москву, а из Москвы в этот гадюшник я уже не вернулся…

Прилетели

Летели в Мозамбик мы с Игорем Качиным, моим одногруппником, ныне большим человеком в правительстве страны. Летели позже, чем несколько наших «отобранных» кафедрой однокурсников, потому что что-то не понравилось в наших анкетах московским чиновникам или кагэбэшникам и они не спешили с нашей отправкой, если вообще ее не отложили*. Это был ключевой момент формирования «правильной» биографии, и мой папа кого-то нашел, включил какие-то связи, что-то произошло в шестеренках выездных дел, и все-таки наш отъезд состоялся. Правда, чуть не сорвался еще один раз. Мы с Качиным, получив так называемый «вызов», уже с вещами прилетели в Москву, чтобы через 2-3 дня вылететь в Мозамбик из сказочного и овеянного романтикой заграницы «Шереметьево-2», и вдруг уже в ГКЭС выясняется, что то ли визы нет, то ли авиабилетов, короче, надо ждать еще месяц, а то и больше. На наше счастье, месяца за три до нас в Мапуту улетел Женька, мой отличный друган. Я пообещал его маме прихватить для него посылочку, она как раз тогда гастролировала в Москве. Мама работала в театре Аркадия Райкина. Это была женщина-полководец, преград для нее не существовало, энергия ее была просто сокрушительной. Узнав о нашей, если так можно сказать, заминке, она пообещала что-нибудь предпринять. Это «что-нибудь», чтобы доставить единственному и обожаемому сыну посылку, превратилось в ряд звонков от очень серьезных людей очень серьезным людям в ГКЭС. В результате то ли негры дали визы, то ли кого-то сняли с рейса, но наш вылет подтвердился.

По неписаным советским правилам границу надо было пересекать в костюме и галстуке, соответственно, и лететь в таком же виде все 18 часов до Мапуту с посадками в Каире, Адене и Дар-эс-Саламе. Весь самолет в мышиных костюмчиках через час-полтора после вылета достал бутылки, мы тоже раздавили полкило и прильнули к иллюминатору, чтобы не пропустить, когда начнется заграница.

В Каире нас из самолета не выпустили, мы сидели, обливаясь потом и смутно догадываясь, что костюм и галстук не лучшая форма для многочасового перелета. Вдруг в самолет вошли египтяне или, может, бедуины, но в этих своих белых нарядах и с автоматами в руках. Они гордо шли по проходу. Мы невольно вжались в кресла, – ищут кого-то? Бедуины проследовали через весь самолет до конца коридора, вошли в туалеты, забрали говно и мусор и так же гордо вышли… Пора привыкать к потрясениям, все-таки наш жизненный статус меняется.

Аден – первый фри-шоп в жизни. Эта по большому счету занюханная лавчонка произвела на нас сильное впечатление: аппаратура, виски, сигареты, часы «Сейко», – надо бы купить на обратной дороге, когда денег заработаем.

В Дар-эс-Саламе, пока самолет выруливал к месту остановки, мы увидели в иллюминатор группу молодых людей приблизительно нашего возраста, загоревших, в шортах и рубашках песочного цвета, с красивыми дорожными сумками и с оружием в чехлах. Они выпрыгнули из открытого джипа и перегружали вещи в маленький самолетик, один из них уверенно сел на место пилота. Ну да, конечно, Танзания, на охоту… сафари. Значит, это не телевизионная или киношная сказка…

Стоило нам прилететь на место, как рухнула перспектива проживания в столице. Руководитель группы дорожников (интересно, что я запомнил его имя и фамилию – Валентин Паничкин) огласил нам наше «предписание»: Качин летел в провинцию Софала в местечко Шимойо (одно из самых опасных мест Мозамбика в то время ввиду постоянных боевых действий), а меня направили в джунгли на реку Замбези. На наших столичных местах, как нам объяснил Женька, получивший посылочку в целости и сохранности, уже сидели «старшие товарищи», которым совершенно не хотелось удаляться от общественной жизни, посольского магазина, кино и т.д. Они уже сработались, в некоторых случаях спились, с руководителем контракта, а салагам (нам) место в провинции. «Вы хоть Африку увидите, экзотику, фрукты там всякие, овощи, жирафов этих и слонов», – объяснил нам Паничкин. О чем-то таком мы догадывались и без него.

Жизнь показала, что «старшие товарищи» – это, как правило, не профессиональные переводчики, а особенные люди, имевшие лапу в ГКЭС, чуть-чуть говорившие на испанском или португальском языках и обладающие безукоризненными анкетными данными. Помню, в Гвинее-Бисау, куда меня занесло через несколько лет, старшим переводчиком аппарата экономсоветника посольства СССР был геолог, который поработал пару лет на Кубе и слегка подучил испанский. Португальского языка он просто знать не мог, постоянно смущался и бестолково перепоручал переводы «вниз» – простым трудягам. Зато он был русским, из рабочих, членом партии, женатым, имел детей, короче, являлся абсолютно контролируемым и желанным элементом для заграницы – все одобрял на многочисленных собраниях и копил деньги на машину / квартиру / новую мебель в СССР. Такие люди, приходя на собеседование к консулу – обязательное мероприятие на следующий день после прилета, – верили на слово всему, типа «враг не дремлет», «сюда не ходить, здесь ЦРУ», «остерегайтесь провокаций», и еще раз в некотором смысле приносили клятву верности «Моральному облику», но уже на месте, в стране назначения. Консулы всегда намекали, что обо всем знают, везде у них есть глаза и уши, загадочно говорили о своей исключительной подготовке, и, как я знаю после обмена мнениями с моими коллегами-переводчиками, ни один не удержался, чтобы не похвастаться, что даже машину в пьяном виде их обучили водить. Кстати, в той же Гвинее-Бисау консул порекомендовал мне обходить стороной клуб «Кора» при «Гранд-отеле» в самом центре города, потому что там публичный дом, церэушники и всяческие провокации. В первую же ночь я без тени сомнения пошел туда, «Кора» оказался стильным дансингом с превосходным рестораном, ни тебе публичного дома, ни даже проституток на танцполе. Я ходил туда два с половиной года каждые выходные и не встретил ни одного советского человека, так все боялись и даже днем на всякий случай не приближались. Именно по этой причине я туда и ходил.

Два-три дня мы носились с Качиным с пьянки на пьянку, разинув рты, слушали истории старожилов о работе, о кознях соотечественников, о местных нравах.

– На прошлой неделе иду по Байше домой весь такой в белом и элегантный, – рассказывает Женька, – и обгоняю негритянку с большой жопой и огромными сиськами, которая тащит за руку чумазого пацаненка лет четырех-пяти, со вздувшимся пузом и торчащим рахитичным пупком. Мальчишка орет, сопли размазывает, вырывается, а она ему и говорит: «Если будешь орать, то станешь похож вот на эту белую обезьяну». Я замедляю шаг и не сразу, но понимаю, что белая обезьяна – это я.

Лететь на место я должен был с геодезистом Сашей Хлопониным из Киева. Лететь с пересадкой, а потом еще километров 250—300 через джунгли на реку Замбези, потом паромом на другой берег и еще немножко. Мы с Сашей познакомились в ресторане гостиницы «Турижму» на Байше, где жили очень многие кооперанты, – так в Мозамбике называли иностранных специалистов. Выезжать надо было срочно, бухгалтерия не успевала выдать нам деньги, продовольственный магазин почему-то не мог «затарить» нас в долг. При высочайшей бдительности всяческого начальства, посольства, коммунистов и комсомольцев мы летели, тем не менее, в джунгли за пару тысяч километров от столицы без денег и без продовольствия. Саша, как человек взрослый и думающий, естественно, волновался. Я, по-юношески легкомысленный, всячески его успокаивал:

– Саша, да не беспокойтесь. Разберемся. Я свободно говорю по-португальски, там дикие люди. Что-нибудь выменяем, что-нибудь придумаем.

Саша посмотрел на меня и поинтересовался моим возрастом. Я ответил, что мне 21 год. Тогда он мне сказал:

– Леша, запомни на всю свою оставшуюся жизнь – на нашей планете диких людей больше не осталось, – Саша сделал паузу, – кроме нашего начальства.

Сейчас мне за пятьдесят, – Саша был прав.

Перед отлетом мы прошли собеседование у советского врача. Тот жил на вилле в районе отеля «Полана» (в те годы один из самых роскошных отелей Восточной Африки, как сейчас – не знаю) и привез с собой не только жену, но и собаку! Собака за границей в те времена – это почти так же трудно, как в космос слетать!

Нам надо было остерегаться всего, опасность поджидала нас в воде, фруктах, да вообще практически в любой еде, на улице, в контакте с людьми; везде была инфекция и зараза. Значительная часть болезней могла иметь летальный исход. Безопасно было есть консервы из советского магазина и находиться в обществе советских людей.

Выйдя на улицу после беседы-лекции, Саша спросил меня:

– Алексей, ты знаешь, что, то единственное, что не грозит нам с тобой в Африке?

– Что?

– Задержка месячных.

Я был чистый мальчик, на юмор среагировал через несколько лет.

Кайя

Два километра четыреста метров – ширина Замбези на месте паромной переправы. Течение бурное, постоянно вымывает из берега целые островки, вода мутная и коричневая от глины. Глазами ищешь крокодилов, но в первый день мы их не увидели, да и потом встречали редко. В деревне на том берегу нас ждали наши соотечественники – два советских специалиста, инженера- мостовика. Подробностей нашего устройства на месте не помню, но, конечно, мы уже за столом и пьем водку. Один из инженеров-мостовиков постоянно допытывался: «Е–ть черных будете?» Что ответить-то?! Он вскоре уезжал, после отъезда жены обращался к услугам черных дам и, наверное, хотя бы в качестве устной декларации хотел сделать из нас подельников, если кто стукнет. Трахнуть практически дикую негритянку в лесу называлось в те времена «связь с иностранкой». А это не шутка, клеймо на всю жизнь.

Мы с Сашей поселились в одном домике. Домик – это блочная конструкция из четырех комнат, с одним кондиционером, холодильником и комплектом посуды. Воду нам привозили водовозкой из Замбези, на крыше каждого домика был бак. Как я уже говорил, вода была глинистая, грязная, да еще кишащая всякими бактериями и прочими опасными для здоровья, да и для жизни микроэлементами. После каждого душа приходилось обрабатывать себя антисептиком, зубы чистили фильтрованной водой, которой набегало в день литра три. На первых порах есть совсем было нечего, хорошо, моя сестра Наташа, которая воспитывала меня после смерти матери, положила мне в чемодан штук 30 финских супчиков быстрого приготовления. Позже мы стали ходить на охоту и рыбалку, как я по наивности обещал, а оказалось правдой, и выменивать сахар, кур, муку, масло и другие продукты на всякую ненужную дребедень – старые рубашки, носки и т.д. Потихонечку жизнь налаживалась.

Саша в выходные дни ходил по дому в цветастых семейных трусах по колено, иногда подходил к окну, подолгу смотрел вдаль, почесывал лысину и задумчиво бормотал: «Еб твою мать. Цэ ж Африка».

На работе мы практически ничего не делали: стоило проявить любую производственную активность, как тут же партизаны в лесу узнавали об этом и шли штурмовать нашу деревню, – а зачем нам эти острые ощущения? Негры тоже в общем-то умирать не хотели, да и родни было полно с обеих сторон, зачем стрелять насмерть друг в друга? Атака выглядела обычно так – партизаны крадутся к нашей деревне, со всех сторон окруженной блокпостами, каждый из которых представлял собой натянутую через дорогу или тропу проволоку, охраняемую двумя-тремя полусонными неграми. Допустим, у кого-то под ногой треснет ветка или послышится какой-нибудь «не лесной» и «не ночной» шум. Наши, это солдаты блокпостов, тут же начинают палить на шум, атакующие понимают, что их атака срывается, и тоже начинают стрелять во все стороны. У кого первого кончились патроны, тот проиграл. Иногда эта «Зарница» затягивалась на несколько дней… но в любом случае сведений о жертвах никогда не поступало, и с нашей стороны никогда никого не хоронили.

Вообще-то нам предстояло проектировать какие-то работы по продолжению строительства моста через Замбези, который должен был соединять трассу Юг – Центр Африки. Иногда, чтобы хоть что-то показать африканскому и советскому начальствам, мы немножко делали геодезическую съемку. Специалист смотрит в теодолит, негр на расстоянии держит палку с отметками, спрашивается – что делать переводчику? А все просто, через пару недель уехал наш соотечественник, он же любитель черных дам, и мы остались втроем. Объясняю дальше. По советским правилам, за границей нашим людям меньше пятерых нельзя, в исключительных случаях – меньше троих, так как двое обязательно сговорятся и продадут Родину, а втроем побоятся, потому что третий обязательно заложит. Вот ведь советская душа, что-то такое потаенное знали коммунисты о строителях светлого будущего по всей Земле. Вот я и сидел для комплекта.

Скучно было невыносимо. Ни книг, ни музыки, я уж не говорю о телевизоре и других развлечениях. Алкоголя не было, практически не пили. Иногда играли в карты с болгарами на сигареты, курева постоянно не хватало… Целыми днями я писал письма домой; должен сказать, что к вопросу подходил творчески и даже украшал тексты рисунками. Рисовать не умею, но что-то же надо было делать!

Бегство в Келиман

Когда в первый раз атаковали нашу деревню, мы, все белые, а это два-три португальца, несколько болгар и тройка русских, срочно были эвакуированы в очаровательный городок Келиман, расположенный на берегу Индийского океана. Келиман славился самой большой в Мозамбике (или в провинции, столицей которой он был?) пальмовой рощей и очень стильной колониальной гостиницей «Шуабу». Там еще были всякие достопримечательности – соборы, порт и т.д., но в моей памяти – роща и отель. После леса любая гостиница рай, а эта! А ресторан после убогой лесной стряпни! Должен сказать, что, когда причины носили объективный характер – командировка или вот такая эвакуация, – местная сторона (дорожно-строительная фирма) оплачивала все расходы, включая одну большую бутылку пива на трапезу. Мы провели три чудесные недели, изнывая от скуки, но наслаждаясь изысканной кухней ресторана. Сначала мы заказывали легкую закуску, потом супчик – как правило, что-то овощное и протертое, а потом основное блюдо, кофе и десерт. Через несколько дней мастерство выросло, основное блюдо превратилось в два – рыбное и мясное, десерт тоже становился все более плотным.

В городе был кинотеатр и маленький стадиончик, на котором по вечерам – о счастье! – местные школьницы, почему-то в основном мулатки, играли в баскетбол. Болгары страдали, выбирали дам сердца и вожделели весь школьный чемпионат, но их знакомства не состоялись. Меня в первый же мой поход на баскетбол сняла просто игрушечная, стройненькая шестнадцатилетняя мулатка по имени Жу. Через несколько рядов она посылала мне воздушные поцелуи, я делал вид, что не замечаю, хотя сердце отчаянно стучало, пока меня просто не вытолкали к ней болгары. Я дарил ей шоколад, мы жарко целовались на набережной реки, но дальше дело не заходило. Ее поклонники, когда мы гуляли по улицам городка, яростно носились вокруг на мотоциклах, грозно смотрели на меня, но был какой-то период в истории Мозамбика практической неприкосновенности белых, иначе я не выступал бы таким смельчаком. Мы гуляли до поздней ночи, по субботам ходили на фарры, иначе – вечеринки. Я легко выплясывал и пил вино и пиво со всеми подряд, в гостиницу возвращался под утро, в общем, вел вполне привычный для ленинградского студента образ жизни.

С болгарином Колей (мой единственный реальный кореш по джунглям) мы познакомились с компанией бразильских и английских девушек и ездили с ними загорать на океан. И здесь не случилось никакого доходящего до постели романа, – срабатывало то ли «облико морале» советского человека, то ли еще непонятная мне до сих пор причина. Пляжи Келимана очень широкие, волны набегают на десятки метров, а потом медленно отходят обратно, образуя под ногами убегающую лужу. Вдоль пляжей тянулась пальмовая роща. Нам хватало ума не заплывать, так, барахтались в прибое, пожалуй, только бразильцы отваживались пересекать волны, уходя на глубину, где океан был уже спокойнее. Первая поездка на пляж запомнилась ощущением декорации или съемок в массовке голливудского фильма, до того все казалось невероятным. Как я здесь очутился? Приятель одной из барышень нашей компании был летчиком, и, конечно, он прилетел на маленьком самолетике, носился над нами вдоль пляжа, мы радовались и махали ему руками. Потом ели что-то вкусное в прибрежном ресторане, кажется, креветки с вином. Не успели мы вернуться в гостиницу, как, поднявшись в номер, я почувствовал озноб и жжение по всему телу. Сказать, что я сгорел, это ничего не сказать. Несколько дней я не мог пошевелиться, лежал под мокрыми простынями в гостинице, кожа слезала даже с пальцев ног. Кто мог мне дать совет в холодном закрытом Совке, как вести себя на африканском пляже, как уберечься от тропического жестокого солнца, когда практически вся страна дальше Черного моря не ездила?! Кто вообще что-то знал, кроме шпионов и сотрудников всяких околокагэбэшных институтов, об Африке? Зато коммунисты и комсомольцы со знанием дела предостерегали от провокаций со стороны спецслужб загнивающих стран. Когда меня потом высылали в Москву по состоянию здоровья с малярией и «клещевой лихорадкой», я даже не мог себе представить степень отсутствия каких-либо полезных знаний у кандидатов и докторов наук по медицинской части, пока не хлебнул советского родного лечения. ТОТАЛЬНО НИКТО НИЧЕГО! Но об этом потом.

Снова Кайя

Можно сказать, что Келиман – первый заграничный город, который я полюбил. Когда мы вернулись в лес на Замбези, втягиваться обратно в голодный и лишенный каких-либо положительных эмоций образ жизни было чертовски непросто. Когда-то, за несколько лет до нашей группы, в этой же деревне (кстати, деревня называлась очень красиво – Вила Фонтеш де Кайя) работали советские специалисты, после которых осталась годовая подписка газеты «Правда». Мы разложили газеты по датам и каждое утро начинали с чтения «свежего» номера. Другим развлечением была воскресная рыбалка, ловили мы только сомов, потому что другая речная рыба вызывала опасение. Часто клевала небольшая рыбка, размером с плотвичку, она бесхитростно заглатывала любую наживку. В первый же раз, когда я снимал ее с крючка, она резко выпустила шипы и поранила мне руку в кровь. Рука опухла, и пару дней мне было несколько не по себе. Поэтому с тех пор, поймав любую рыбу, кроме сома, который как две капли воды похож на нашего, мы наступали на нее и просто выдергивали крючок.

По ночам мы ходили на охоту. Хотя охотой это трудно назвать, так как зверья в определенные дни месяца было полно, а охотились мы с машины, высвечивая фарой по сторонам. Свет, попав в глаза любому животному, вынуждал его останавливаться, замирая на несколько минут. И ты стреляешь практически как в тире. Я в случае удачного выстрела выскакивал из машины и через траву и кусты стремглав бежал к добыче, не думая ни о каких львах или змеях, а напрасно. Более мудрые болгары всегда брали с собой негра и пускали его вперед, – наверное, генетически негры чувствовали опасность, во всяком случае, один раз очередной проводник посерел от ужаса и категорически отказался идти к убитой газели, хотя трава была невысокая и пространство просматривалось далеко вперед. «Сурукуку», – бормотал африканский проводник. Сурукуку – по рассказам местных, малоподвижная змея, которая не всегда успевает уползти при шуме шагов, но обладает способностью, сжавшись как пружина, делать прыжок вперед на несколько метров. При этом она очень ядовита, и в большинстве случаев укус ее смертелен, если немедленно не ввести противоядие. Никакого противоядия никогда у нас с собой не было.

Чаще всего мы останавливали свой выбор на газелях: проще разделывать тушу и компактнее размещать в холодильниках. Одну газель всегда надо было отдать солдатам на блокпосте в качестве взятки за то, чтобы они нас не закладывали, ведь наша охота была браконьерством в чистом виде. Вкуснее мяса я не ел. Представьте – на много сотен километров ни предприятий, ни городов, никакой грязи, никакой химии! Если удавалось настрелять несколько животных, то мы брали каждый по газели. Ритуал был приблизительно одинаковый: в 2-3 утра возвращение домой, в 4-5 – туша освежевана, одну заднюю ногу к обеду запекает Зе, мой бой, внутренности и передние ноги с ребрами ему, остальное – плотно в морозилку.

О Зе отдельно. Зе был работник фирмы, приставленный к нам, русским, чтобы помогать по дому, – слуга, короче говоря. Сначала мы по идеологическим соображениям – «все люди братья» – категорически отказывались от его услуг, потом были вызваны на совет белых людей, португальцев и болгар (быстро примазались к капиталистическим нравам братья-славяне!), которые доходчиво нам объяснили, чтоб мы негров не портили: белый человек сам убирать дом и стирать не должен! Зачем тогда у него высшее образование и высокая зарплата? Мои соотечественники скрепя сердце согласились на стирку (если что, можно и «соскочить», ведь и советские люди сдают белье в прачечную!), а я пошел на страшный риск, приняв Зе по полной программе как слугу. Он мне отвечал преданной любовью, но не по причине добрых отношений «слуга – хозяин», а потому что считал меня полным и законченным идиотом. Посудите сами, я на него не орал, отдавал ему остатки мяса после охоты, весьма, кстати, значительные, закрывал глаза на то, что он слегка подворовывал у меня продукты, более того, даже сам по своей воле дарил ему кое-что. Зе на вид было лет 35, это был сутулый и худой негр с хитрой мордой и абсолютно косой. Глаза его вращались во все стороны, и поймать взгляд хоть одного глаза было практически невозможно. Зе жалел меня как слабоумного, одновременно берег меня как источник своего локального благосостояния и заранее предупреждал о возможных атаках на нашу деревню. В результате мы всегда держали одну машину наготове, чтобы успеть улизнуть на другой берег Замбези до начала стрельбы, а еще лучше – рвануть в Келиман.

После охоты прошла, наверное, неделя, возвращаюсь с работы домой (я занял дом отъехавшего в Союз соотечественника) и интересуюсь у Зе, что на ужин. Он скорбно отвечает, что ничего.

– Зе, ну быть не может! Ходили на охоту меньше недели тому назад, гостей не было, мяса должен быть полный холодильник!

Зе терпеливо вдается в объяснения, жестикулируя и показывая для наглядности:

– Со инженьейру (вежливое обращение к лицам с высшим образованием и начальникам, «со» – сокращенное от «сеньор»), когда мясо жарится на сковородке, оно ведь ужаривается, – и пожимает плечами, грустный от того, что приходится произносить столь очевидные вещи.

Или вот тоже еще один спектакль с Зе в главной роли. В воскресенье днем сижу в кресле под кондиционером и внимательно наблюдаю на стене гостиной комнаты охоту ящерицы за каким-то жучком. Если жучок сбежит, то ничего не произойдет, если ящерица поймает его, то скоро получу письмо. Жарко. Даже очень жарко. Тут заходит Зе, сутулясь и содрогаясь в ознобе. Я спрашиваю, не заболел ли он малярией. Зе, потирая руки, притоптывая и дуя на ладони, отвечает:

– Нет, не заболел. Мне холодно, очень холодно. Сеньор (уважительное обращение на «вы») не хочет подарить мне свой пиджак?

– Нет, Зе, не хочу.

Зе тут же выпрямляется, его озноб снимает как рукой, он спокойно выходит, бросая на ходу:

– А-а-а, ну ладно*.

Или вот беседа о судьбах родины.

– Зе, когда были португальцы, как было?

– О-о! Было хорошо – работа, еда, врачи.

– Ну, так, может, лучше, чтобы они вернулись?

– Нет, теперь мы независимые…

– А что для тебя самое главное в жизни, по порядку?

Не задумываясь, Зе озвучивает мечту каждого негра в джунглях:

– Купить часы.

– Ну а потом?

– Одеться.

– Ну а после?

– Набить брюхо.

– А еще после?

– Накормить семью.

___________________________________________________________________

* Зе таки достался мой пиджак. Мои вещи в Кайе упаковывали без меня, я был уже в Мапуту. Уложили все, вплоть до ненужных мелочей, а пиджак не заметили, так как он висел на отдельной вешалке за дверью.

Консул в Келимане

Под любым предлогом (будь то чеснок, который, по слухам, неожиданно появился в магазинах, или периодически возникавшая потребность в лекарствах) и при наличии оказии (более или менее приличной машины, на роль которой годился любой «Лендровер», имеющий шанс не сломаться по дороге) я ездил в Келиман. В первую очередь – ради смены обстановки: какое ни есть, а все-таки развлечение. Ну и, конечно, – чтобы провести несколько дней в дивной гостинице «Шуабу». Чаще мне удавалось достать номер, а когда гостиница была забита, я «подселялся» к кому-нибудь из знакомых постояльцев, которые появились у меня в процессе моих келиманских набегов. Персонал гостиницы меня знал – в некотором роде я даже стал завсегдатаем, – и относился приветливо. Совершенно очевидно, что, по советским правилам, я не должен был передвигаться по стране в одиночку – «не меньше тройки!» – да и причины моих командировок практически всегда были липовые. Поэтому, когда в очередной раз я заселялся в гостиницу с небрежным видом авантюриста и путешественника (эдакого свободного гражданина Земного шара), у меня все затряслось от страха, когда ресепшионист сказал мне, что в гостинице остановился советский консул с супругой. Изобразив на лице улыбку счастья от перспективы общения с высокопоставленным соотечественником, я, тем не менее, поинтересовался, где он ест. Для меня в данной ситуации вопрос являлся ключевым. Дело в том, что ценник ресторана был так высок, что советский человек, при существующих тогда зарплатах, не мог себе позволить заведение такого класса. Мне-то платила фирма! «В городе», – получил я ответ и немного успокоился. Может, и пронесет. В тот момент я не подумал, что улыбающийся мне ресепшионист (впрочем, как и любой другой служащий гостиницы) уже мог поведать генеральному консулу Союза Советских Социалистических Республик в Мозамбике о молодом совьетико, скромном ленинградском переводчике Алексее, который любит останавливаться в этом шикарном отеле. Конечно, можно было укрыться в номере с великолепной ванной комнатой, всегда приводившей меня в восторг своей чистотой и элегантным дизайном, но не сидеть же взаперти несколько суток без телевидения и радио (что касается телевидения, то его просто тогда еще не было в Мозамбике)! И не из-за чистой и красивой ванной комнаты я все-таки проделал путь в двести с лишним километров, а чтобы «выйти из джунглей» и «оторваться» по максимально полной программе. Вторым укрытием от консула был ресторан гостиницы с его неподъемным ценником, – мне надо было немедленно поесть, выпить пива, а там уж что-нибудь само придумается.

Нет смысла изголодавшемуся молодому человеку двадцати двух лет от роду в условиях, когда «контора платит», скромничать при выборе блюд. Я сделал нестыдный заказ и удобно устроился в кресле с видом на панораму города (ресторан был на последнем этаже), но держа под прицелом вход. Не успели принести пиво, как я всеми клетками почувствовал, что входящий в зал мужчина и есть консул. Аппетит пропал, пиво резко вызвало отвращение, в желудке громко и неприятно заурчало. Подошедший к мужчине метрдотель что-то сказал ему и, радостно улыбаясь африканской белоснежной губошлепой улыбкой, повел к моему столику. Я вскочил и уже через несколько мгновений отвратительно вспотевшей ладонью жал руку мужчине.

– Сан Саныч, генеральный консул в Бейре.

– Алексей, – проблеял я.

Мы уселись. Мое пиво уже стояло на столе, и нестыдный заказ в сложившихся обстоятельствах отменить было невозможно, – в общем, я засветился. Вероятность того, что встреча обернется для меня серьезными последствиями, была крайне высока, масштаб возможного бедствия пока оценке не поддавался. Сан Саныч задумчиво и с любопытством уставился в меню, в моей голове завертелись хорошо знакомые мне антисоветские и вообще антигуманные цены.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.