# Ступени ночи

Милош Латинович

Несостоявшаяся любовь, кровавые битвы, роскошь дворцов и уединенных вилл, солдатская брань и жестокая месть, дожди из лягушек, туманы, в которых исчезают люди, идиллические сады, полные тайн, кабаки и казармы – все это пульсирует в романе: ночь, которая могла бы быть вечностью, сон, который мог бы быть явью, пространство без эха.

© М. Латинович, 2023

© С. А. Алемпиевич, перевод на русский язык, 2023

© Издательство «Фикс Фокус» (Белград), 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

* * *

> Оставь другим писать об очевидных исторических событиях: сражениях и переговорах, борьбе за наследство, объединении или распаде власти, битвах между державами, стремлении заполучить территорию, которое связывает нас с животным началом, – ты, друг мечтаний, пиши историю страсти, без которой нельзя понять историю денег, порядка или власти.

* * *

> – Посмотри в небо: у каждой звезды свое время.

> – Все эти времена живут рядом друг с другом, на одном небе.

> – Существует другое время.

> – Научишься ли ты его измерять.

> – Все эти времена живут рядом друг с другом, на одном небе.

> – Здесь завершается история.

> Карлос Фуэнтес

Викентий Маркович Гречанский, спускаясь с коня, который после долгого галопа, со взмыленным крупом, утомленно дыша, едва выдерживал его тяжесть, до половины сапога из телячьей кожи погрузился в толстый слой мелкой паннонской пыли. Ему показалось, будто он входит в мелководье незнакомого моря.

– Вот и приехал, с ангелами. Долгий путь проделал, по счастью, под их крылами, – громко проговорил Гречанский, но никто ему не ответил. Густой горячий воздух поглотил его слова.

Перед ним стояли вооруженные копьями стражники, безмолвные, прямые, точно терракотовые статуи.

Солнце двинулось к бездне востока.

День был еще темно-желтым и липким. Как сапожный клей.

Горьким. Зловонным.

Неприятным для путешествия, битвы и сновидения.

Тяжело дышала мелкая болотная мокрядь, которую время от времени тревожила стая синиц, что внезапно падала из недосягаемой высоты в воду, словно сраженная пулями аркебузы.

Болотистая равнина отравляла окрестности чумным дыханием.

– Вот и приехал, – повторил Гречанский, глядя в мучнистое бледное солнце. Он стоял перед каштилем Николаса Хаджмаса де Берекозо, властелина, во владении которого находилось неустроенное, когда-то военное поселение Надь-Кекенд и еще тридцать три деревни, разбросанные в песчаной пустоши и по краям скрытых прудов и болот по левому берегу реки Тисы. В суме из телячьей кожи у него было послание, скрепленное печатью короля Матьяша Корвина, в котором сообщалось, что семействам Хаджмаса и Сентгоролта дозволяется свои каштили укрепить башнями, стенами, насыпями и рвами, из-за постоянной опасности вторжения разбойников и малых турецких отрядов из Валахии. То был ответ на прошение двух властелинов, написанный полгода назад, а приезд Викентия Гречанского с этими вестями было единственной помощью короля перед скорым вторжением на равнинную землю меж реками османского войска под командой румелийского бега Соколи Мехмеда. В кожаных сумах, которые он теперь сбросил с хребта усталого вороного Киш-Фаркаша, помимо долгожданного царского одобрения, Викентий Маркович Гречанский вез и грамоту хирурга – chirurgo tonsores – второго класса, которою дозволялось, где бы он ни оказался, выдергивать у народа испорченные зубы и пускать кровь, а также другие дозволения, подтверждения, приказы и пропуска, украшенные каллиграфической вязью, защищенные красными восковыми печатями, и паспорта, на страницах которых были вписаны различные имена: Франсуа Лемань, Христифор Релин, Никос Евангелос Трисмегистос, Авраам Бен Хаим, Вернер Базилковский, Фаустино Эдуардо Иньиго Асприлья, Александр Денисович Литвинов, Рудольф Бакховен, Эммануэль Ион Лелу Негреану – которыми он пользовался, как и двумя фамилиями, полученными им при рождении от матери – Маркович – и от отца Никодима Гречанского, и именем – Викентий, от vincentius[1], с которым он был крещен в монастыре Святого Николы в месте Стон близ Рагузы.

Имена в дорожных аусвайсах Викентия Марковича Гречанского были не выдуманы, а переписаны из объемистого каталога переселенцев, что двинулись из Передней Австрии, Баден Виртемберга, Эльзаса, Лотарингии, Курпфальца, Гессена, Каталонии, Тироля, Богемии по приказанию графа Клаудиуса Флоримунда Мерси, который разумно продумал и педантично вел каролингскую колонизацию Баната, с той мыслью, что новые территории – притвор христианства – разумно занять людьми немецкими.

При себе у Гречанского был перевод Апокалипсиса Еноха, а также стилет длиной в три пяди, с резной рукояткой из слоновой кости, бумажный сверток с семенами айвы, что служили для приготовления чая, способствовавшего пищеварению, а толченые в ступке применялись как мазь для ран и ожогов. Было здесь и несколько кожаных мешочков, полных разноцветных кораллов, фальшивых жемчужин и алмазов, что служили для подкупа отступников и женщин легкого поведения, которым его исправные документы и отборная лесть не представляли убедительного аргумента и не облегчали согласия. Была тут луковица и краюха затвердевшего черного хлеба в белой льняной тряпице, была узкая керамическая бутылочка, наполненная целебным маслом душицы, более известной под именем горная краса. Это удивительное масло служило лекарством против воспаления и эликсиром для укрепления сопротивляемости болезням.

Так снаряженный, Гречанский шел по свету, шагая сквозь время, словно по мелководью сокрытого морского залива. Без дома и постоянного местопребывания. Без рода и наследника. Задерживаясь в разных местах ненадолго: час, два, утро, один день, дольше всего – неделю: столько времени, сколько необходимо для трапезы или молитвы, сколько нужно, чтобы доставить послание или совершить убийство. Через некоторые места Викентий Гречанский прошел лишь походя, подобно лунной тени, оставляя на тайных местах одному ему узнаваемый знак перехода или только свой запах в комнатах низких домов и салонах паннонских каштилей, под сводами караван-сараев и в гостиных, в обольстительных хамамах и будуарах.

Еще ребенком он старался не различать чистого лика дня от лживой усмешки ночи. Такие, что мгновение считают вечностью, эту обычную и все же чудовищную перемену не считали важной, ибо борьба света и тьмы, как и поединок добра и зла, ангелов и демонов, длится постоянно. А Викентий Маркович Гречанский не желал участвовать в этом поединке, поскольку как сангвиник, человек воды и Юпитера, понимал, что из такого поединка невозможно извлечь выгоду.

Гречанский знал много умений – но на вес золота ценил два из них: чтение тайн звездного неба (потому он верил, что мир погибнет дважды: в первый раз – от бушующих вод, во второй раз – от безумствующего пламени – что, вследствие множества ясных предзнаменований, очевидно приближалось) и филигранную технику обольщения женщин.

– Наивная надежда на то, что стоящее должно сохраниться любой ценой, бросила меня в адский переплет. И теперь я в безумии верчу колесо времени, наподобие хомяка, заключенного в деревянной клетки. Мчусь стремглав, проживаю, сочусь, как смола по рассеченной сосновой коре, от дела к делу, от задачи к задаче, от города к городу. И все это из-за чести, потерянной на кону. С Богом или с дьяволом ссоры не затевают. Но это облеченной в молодость надменности было не под силу принять – ей было не знать ни о Боге, ни о правилах. Вместо поэзии удовольствия я замахнулся мечом лжи, которой я кую чудовищную верность. Делом опасным, таким, что все отказываются от него, теперь я стираю печать стыда с горячей щеки. В ответ от всевышнего я снискал ореол непохожести и жизнь, что не имеет края. Уверенность вора, что наслаждается своим мастерством, инстинкт убийцы, что любит свое гнусное дело. Я стал противоположностью, удаленной от слезливой толпы людей. Одиноким. Самому себе незнакомым. Я, или, может быть, нет. О себе не размышляю, не знаю самого себя. Кто я и куда ведет меня путь? Я не знаю и сам, – говорил Гречанский, глядя, как из-за низких песчаных холмов острия турецких копий вонзаются в горячий зрачок послеполуденного солнца. Он ожидал, что кто-то из всадников, выйдя вперед, погонит коней на верх песчаного холма и тем обнаружит свое присутствие, но этого не случилось. Иногда лучше всего спрятаться в глазу врага. В его душе.

Тишина разливалась невероятная.

Входя в каштиль, Гречанский видел, как на горизонте день, в рамки которого было всажен искаженный лик всех времен года, терялся в густом масле тьмы. Он впадал в нее, тихо и неумолимо, исчезал подобно широкой реке, добравшейся до равнины, в бесконечности океана.

Выходила луна. Округлая. Желтая. И угрожающая.

Линия горизонта исчезла наподобие той едва заметной, колеблющейся черты на океане. Утонула в голубизне неба или невероятной синеве волн. В равнине границ соприкосновения неба и земли неслышно канула в жерло тьмы, наподобие выпашего из руки золотого в зыбучей грязи Паннонии. Пропала в черной рубахе ночи.

Слышен был только ритмичный шум невидимого огромного моря, наподобие дыхания зверя.

Далеко был в тот вечер Гречанский от океанского берега. Лишь запах соли напоминал ему об океане.

Викентий Гречанский видел это огромное водное пространство несколько лет назад. В стране басков он побывал одной хмурой осенью – там он должен был забрать списки маврских заметок о завоевании Пиренейского полуострова, в которых баски были описаны как неверные чародеи, что их недвусмысленно относило к книжным людям, то есть к христианам. Он позабыл бы причину того необычайного задания, но покуда жив, будет помнить иглы холода, переплетенные с гривой морского ветра, и дождь, что падал с неба в те ноябрьские дни. Ему казалось, что дождь будет идти годами.

Лило как из ведра, когда Гречанский въехал в город Бордо. И еще несколько дней, пока он находился в дивном городе, где lilia sola regunt lunam undas castra leonem[2], дождь стучал по кровлям роскошных палат и искусно выстроенных церквей, переполнял улицы, площади и людей, что скрывали лица под широкими капюшонами. Помнил Гречанский зловещую тишину отдаленных гостиных дворов, скудный свет и запах свечей и вино, густое и алое, словно кровь алебардой[3]пронзенного жеребца. Кровь конская. Кровь людская. На своем веку ратника Гречанский насмотрелся и того, и другого. То вино в Бордо напоминало ему кровь и было ему слегка противно, пока он смотрел на него в хрустальном стакане, но пьянящий запах смородины развеивал дурные картины, что рисовались на стекле памяти. В том крепком вине был сокрыт вкус шиповника и черного перца. Вино вязало рот и веселило сердце. В Аквитании и Лимузине Гречанский пробовал гусиную печень фуа гра, ракушки Сен Жак в пене из пармезана и молока, устрицы, политые лимонным соком, омлет с икрой морского ежа и превосходную телятину с брусникой. То были великолепные пиры в Биаррице, Мимизане и Кадиллаке на реке Гаронне. Все эти вкусы и запахи быстро исчезали в холодном осеннем дожде Аквитании и горьких ветрах Пиренеев, так что, добравшись до Марселя, Гречанский больше не чувствовал на губах терпкий вкус мерло и медовую сладость вареной телятины, но не забывал искусной Лоретт Биго, девушки из бордосского предместья Ле Виктуар, которая знала пути к скрытым точкам удовольствия, хотя от рождения не имела рук, однако свои чары любви наводила роскошными пухлыми губами, носом, пальцами ног, мягкими ступнями и телом, гибким и ловким, словно дельфин в воде.

Несколько лет спустя после проверки и разбора доставленных артефактов баски сделались людьми книги и стали прибывать как военные наемники через Пьемонт в южные края Паннонии. Так в сражениях сербов, венгров и турок порой слышались баскские боевые кличи, развевались флаги с крестом лаубуру – который, согласно одному толкованию, представляет четыре головы – четыре области, а по другому, означает дух, жизнь, сознание и форму – и палили длинные и тяжелые аркебузы, носимые как убийственное оружие.

Тогда, в Аквитании, Викентий Гречанский коснулся ледяной воды океана.

Босыми ногами, подвернув штанины, чтобы не замочить. Слегка склонившись вперед, он сморел в землю. Изучал точку, до которой волна, разлившись десяток метров дальше, расстилается – когда станет озером, и зеркалом, и масляным пятном, – поднимается по мягкому откосу берега и не спеша останавливается – край, отороченный нежным жемчугом, – чтобы потом на миг поколебаться и наконец двинуться, кажется, легким путем возвращения, а на самом деле быть лишь добычей, предназначенная губчатой жадности того песка, который, до тех пор боязливый, вдруг пробуждается и краткий бег воды в отступлении испаряет в пустоту.

Море дышит вечностью, даже когда оно окаменело в равнину.

Гречанский смотрел, стоя в воротах каштиля.

В несовершенном круге его оптической вселенной совершенство этих колебаний делало обычными обещания, которые из-за неповторимой простоты каждой отдельной волны были обречены на невыполнение. Не было пути остановить это непрестанную смену творения и уничтожения. Его глаза искали описуемую и согласованную истину полной и известной картины, а вместо того бросались за неуловимой недосказанностью хаотического движения, которое каждый научный взгляд втайне лелеял и подвергал осмеянию.

Гречанский повернулся. Вдруг у него закружилась голова. Ему стало не хватать воздуха. Он прислонился к горячей кирпичной стене. Слова испарились. Он не знал, ни где находится, ни который нынче час.

– Я вижу сон. Если это сон, где вижу сон, с каких пор вижу сон, а может быть, в этот миг, видя себя во сне стоящим у ворот неизвестного каштиля в глуши Паннонии, я на самом деле мирно сплю в тени старых пальм на побережье в деревне Сен-Трожан-ле-Бен на острове д’Олерон. Однако вокруг меня нет неукротимого океана. Нет бескрайной печали, как та, в Мимизане. Нет женских туфелек. Сапожек женских. Нет шепота волн. Предало меня море, – говорил Викентий Маркович Гречанский дрожащим голосом, полным беспокойства.

Повсюду вокруг расстилался тяжелый воздух равнины. Пресный вкус куска летнего дня, который наконец медленно умирает в дрожащих сумерках. И черное пятно неправильной формы, в которое превратилась изящная карета – наподобие той изукрашенной золотом коляски для процессий в Вене, – еще виднеется на песчаном холме, как черное на черном, пока и оно не сорвется в пропасть по другую сторону ночи.

На сухой ветви акации – огромный, сытый и грозный ворон, высеченный из черного мрамора.

Поблескивает глаз кровожадной рыси, притаившейся в зеленых зарослях у воды, готовой к охоте. Приходит ночь, рождается ее время.

– Что ты несешь нам? – спросила тень человека в широкой пелерине. Голос ее был тих и равнодушен. Послышалось звяканье ключей.

– У меня послание от короля Матьяша Корвина, – ответил Гречанский.

– Великолепно. Эта грамотка, написанная изукрашенными буквами, не защитит нас от турецких копий, не так ли, путник? – донеслось из-под капюшона коменданта каштиля.

– Не защитят и стены, для которых вы искали дозволение и опытного землемера, если вас предаст сердце в груди, – отвечал Викентий Гречанский.

– Кто ты?

– Посланник короля – и Бога, – представился Викентий.

– Чей? – вновь спросил комендант в плаще, подобном шатру.

– Долго пришлось бы мне объяснять тебе мою службу, а я верю, что, расскажи я тебе все подробности, ты меня не принял бы всерьез. Я принес то, что вы ждали, от того, кого вы просили и писали ему любезные письма, – теперь, если ты не имеешь ничего против, я бы укрылся где-либо, ибо непогода грядет, а ночь есть время любви и отдыха, а не досужих разговоров в ожидании решенья судьбы, – произнес Викентий Маркович Гречанский и направился ко входу в замок.

Тень в плаще обратилась в камень.

Прежде чем войти в каштиль, Викентий Гречанский перекрестился на католическую сторону и театрально, словно странствующий лицедей, продекламировал:

– После ослепления часами, полными солнца, спускается вечер, в великолепном убранстве, созданном из золотого солнечного заката и черноты кипарисов. Я прохожу легким шагом, тяжело дыша от пылающей красоты. За мной сверчки, один за одним, трещат все громче, а потом принимаются петь: есть некая тайна в том небе, с которого спускаются равнодушие и красота. А в последнем свете я читаю на фронтоне одной летней дачи: In magnificentia naturae, resurgit spiritus[4]. Здесь должно остановиться. Вот уже показывается первая звезда, затем три огня на дальнем утесе, ночь пала внезапно, а ничто ее не предвестило – бормотание и дуновение ветерка в кустарнике за моей спиной, – и день ускользнул, оставив мне свою сладость.

То было его заклинание для конца дня.

Никогда Викентий Маркович Гречанский не путешествовал ночью.

Было это не следствием страха, а частью договоренности. Это была мера предосторожности, чтобы не встретить своего двойника меж демонов ночи, ибо только он мог бы убить Гречанского.

– Существует Бог или существует время, – держишь в руке серебряный крест или тяжкий меч. Нежность или суровость. Выбирать только тебе, юноша, – сказал ему однажды Джованни Баттиста Кастальдо, когда они сидели на берегу реки Бистры недалеко от городка Оцелул-Рошу под отрогами Пояна-Рускэ. Солнце исчезало в густых зеленых кронах, стаи птиц чертили необычайные фигуры в небе. И старый испанец, солдат, наемник, умирал, с хриплым кашлем от туберкулеза, как многие его земляки, прибывшие в эту адовую страну, привлеченные серебряным блеском монет и зараженные долголетним роком их военного ремесла. В тот вечер испанец рассказал Гречанскому историю о чудовищности.

– Дьердь Дожа, предводитель мятежников, а до того командующий армией в походах против турок, опытный воитель, который в поединке под Смедеревом рассек Али-бега, турецкого тирана и храбреца, в то утро вышел из темницы в Тимишоаре, нагой до пояса и окованный железом. За несколько дней до того жаркого утра, 14 июля 1514 года он был ранен и захвачен в плен в битве, исход которой решило нападение конницы армии Запольяи, которую предводил Петар Петрович. Теперь гайдука и героя Дожу солдаты вели, связанного, через толпу к раскаленному железному трону, на который усадили его, нагого, а на голову ему надели раскаленную железную корону. Тот не издал ни звука, и народ одобрял это. Пока предводитель повстанцев, коронованный немилосердными победителями, жарился живьем, стражники привели группу его соратников, изголодавшихся и измученных до безумия, и заставили их есть изжаренное мясо с голеней и бедер их предводителя, в то время как тот еще был жив. Дожа выдержал муки без единого крика, – довершил рассказ Кастальдо и бросил в огонь сухой прут, которым, пока говорил, в пепле чертил линии военных сил, писал названия городов и даты событий, словно гадая.

Пламя жадно поглотило пустую изнутри, сухую ветку, а в синем глазу ратника хрустально заискрилась слеза. Старый кавалерист проглотил горький ком слюны, выпятил надтреснутые губы, рукавом утер нос и продолжал:

– Униженным властителям, которым крестьянское войско Дожи за одну ночь разорило имения и разрушило видимость неприкосновенной власти, не было довольно победы в бою с повстанцами: им была нужна месть, но не кровавая и быстрая, которая удовлетворила бы один день, а представление, которое запомнилось бы надолго и глубокому и ясному смыслу. Шрам на лице и в сердце. Рубец, что каждый день громко напоминает: Atenditte[5], – подытожил Джованни Баттиста Кастальдо.

– Но месть, друг мой, такое дело – пока ее замышляешь, выроешь две могилы, – сказал Гречанский.

– Две могилы, пять, десять, сто тридцать могил. Люди верят в вечный покой, молятся и призывают Бога, а изо дня в день замышляют войну. Войну из-за отнятой земли, разоренного города, из-за развратной женщины, грубого ругательства, проигранного футбольного матча. Войну за конец света. Нет края этой агонии ненависти и жестоких столкновений, дорогой мой мальчик. Будущее – это кровавое Марсово поле, – изрек в ту ночь Джованни Баттиста Кастальдо, встал, сел на коня и без слов ускакал в ночь.

Тогда, в тот миг, пока слова Кастальдо еще отдавались в перелеске недалеко от городка Оцелул-Рошу, где в массиве Петреану копали руду для стали, Викентий Гречанский, перепуганный, одинокий, жестоко разочарованный, слушая стук копыт горячего коня, на котором ускакал испанец, избрал сторону распятого мира. В сердце Викентия не было свирепости революционера, бессовестности убийцы, он не терпел в душе равнодушия к чужому несчастью, в нем не было места для идей и новинок. Был он тихим и печальным человеком. Детство он провел на берегах Муриша в небольшом барочном каштиле своего отца Никодима Ракича-Гречанского, недалеко от места Санпетру Герман. Молодость его проскользнула сквозь пальцы, отмеченная ранами одиночества и любовного страдания в неприветливом городе Араде, а первые дни зрелости встретили его в Лейпциге, который, мистический и космополитский, определил его отказ от принадлежности. Он избегал исполнения требований даже и собственных инстинктов. Ничто никогда не натолкнуло его сблизиться с друзьями или любовницами.

В ту ночь, холодную и сухую, какими бывают зимние ночи в городках, уснувших по берегу реки Бистры, пошли толки о жестокости известного наемника Джованни Баттиста Кастальдо, о котором говорили, что он из Кастилии, хотя рожден во Флоренции, юный Викентий Маркович Гречанский решил безусловно принять давно брошенную перчатку и в ней сокрытое предложение хитрого льстеца Мефистофелеса подарить ему веру. Но это уменье, сколь древнее, столь и новое, некоторое время раздражало его, наподобие шипа под кожей, и напоминало хмельную ночь в Ашенбаховом погребе в теперь таком далеком городе Лейпциге.

Он призвал Мефистофелеса, ибо в этом аду Бог и Дьявол подражают друг другу, – веруя, однако, что предложенный договор не продлится вовеки. Однако Викентий Маркович Гречанский обманулся. В том демоническом предложении все было определено.

Агасфер был осужден на бессмертие, как на ад. На вечное скитальчество, как на ад. На познание, как на ад. Чтобы освободиться от наказания, ему нужно было умереть, а это по определению наказания было невозможно. В этом лежит парадокс искусства. Искусство обречено на жизнь как на ад, на вечное существование как на ад, на познание как на ад. Чтобы освободиться от наказания, ему нужно было добраться до истины, а это для него по определению наказания невозможно.

Тогда он избрал день – вместо скользкой стороны тьмы. Он всегда верил, что ночная тишь – время сооружать башни снов и бродить тайными садами любви, а по свету дня человек может делать то, что волен. День был простором путешествий. Ночь для Викентия Гречанского была подмостками страсти, подражательства, сладострастия, необузданного воображения.

То была единственная возможность, выбор или определение в предложенном договоре.

Он выбрал бегство от непристойного общества ночи.

Бегство из тишины одиночества, из тягостного заповедника воспоминаний и историй, в которых кроются ошибки, пороки, ложь. Шаг из мерзости вчерашнего дня, из тумана прошлого, которое преследовало его, не принадлежа ему. Ничего не было для него в тех потраченных часах, днях, месяцах, годах…

Тьма уже обнимала холодными пальцами все помещения замка Николаса Хаджмаса де Берекозо. Странное строение без формы, с длинными коридорами и малыми комнатами, подобными кельям, могло быть уединенным монастырем в холмах или нечистым гостиным двором на перекрестке путей на равнине, но нет, то был старинный паннонский каштиль вдалеке от дорог.

Викентий Гречанский был счастлив, что нашел это укрытие и так избежал встречи с норовистыми работниками ночных часов.

Он вошел в комнату. Откинув черную завесу, заглянул в узкое окно. Небо было черным, пересеченным ровной желто-красной лентой заката. Кровь и золото – словно боевое знамя.

– В преддверии тягот многих,
сменял бы все то, что ищешь,
и богатое становище
на хижину, кров убогих, —

тихо проговорил Гречанский, словно творя молитву.

Он не помнил, где слышал эти стихи.

Слишком много груза прошлого он влек за собой.

Однажды он ехал в сторону прекрасного волшебного замка, выстроенного на низком утесе, окруженном водой. Водой мелкой, соленой, мутной и опасной. На дне предвечернего часа вода вдруг исчезла, пропала, как унылый галочий крик в ночи. Остался крупный, совершенно сухой и ослепительно белый песок, наподобие хрусталя или морской соли. Тогда к замку можно было проехать по следу лунной тени, которая с самой высокой сторожевой башни падала на белое поле и виднелась, словно путь в снегу. Единственно по этой полосе, шириной едва в несколько пядей, было можно безопасно подъехать к утесу. После полуночи океанская влага превращала белый песок в черную грязь. Жидкую топь, в которой жили призраки. То не было временем для путешествия. Потому Гречанский поспешил к волшебному замку, ибо триумфальный свет утра снова призывал соленую морскую воду, которая словно рождалась из земли.

Похоже было и сейчас: странный дом в паннонской равнине, архитектурный облик которого с трудом поддавался определению вследствие многочисленных достроек, исправлений и переделок, в течение ночи был окружен непроходимой тьмой, а в долгое время дня сокрыт желтым туманом, который душил людей, подобно ядовитому газу из недр земли. Потому неукрепленный каштиль долго сопротивлялся турецким нападениям на Банат и набегам кровожадных разбойников, поскольку немногие решались направить коней в сторону зловещей желтой завесы.

Предвечерие, в котором Викентий Маркович Гречанский увидел тот волшебный дом, не оставляло причин для каких бы то ни было размышлений.

И ночь, что наступала так тихо и неслышно, казалось, готовит еще одно грандиозное представление…

## CREPUSCULUM. (сумрак)

> Голубиной полутьмой

> называли евреи начало вечера,

> когда тень еще не замедляет шагов,

> а схождение ночи приметно,

> словно приход долгожданной древней музыки,

> словно приятный спуск.

> В тот час, когда свет

> мягок, словно песок,

> дорога вела меня незнакомой улицей,

> открытой в пламенном створе террасы,

> чьи гипсовые венки и стены имели

> цвет нежный, точно само небо,

> которое возбуждало глаз.

> Все – средний рост домов,

> скромность колонн и дверных колец,

> возможно – надежда, что появится девушка на балконе –

> волновало мое сердце, полное желания,

> словно прозрачная слеза.

> Может быть, этот миг серебряных сумерек

> перенес свою нежность на эту улицу,

> сделав ее реальной, словно стих –

> забытый и найденный снова.

> Лишь позже я понял,

> что та улица была чужой,

> что каждый дом – большой подсвечник,

> в котором горят людские жизни,

> словно одинокие свечи,

> что каждый наш необдуманный шаг

> ведет нас Голгофой

> Хорхе Луис Борхес

– В последние годы мы часто встречаемся, милый мой Иньиго, – тихо сказал Эвгенио Франциско Фра Торбио, искатель приключений, известный как человек, измысливший театр чудес. Настоящее имя этого необычайного человека с длинными волосами и огромными седыми усами было Светислав Бедьик, но об этом мало кто знал. Родом он был из отдаленного горного селения в окрестностях Оршовы, города на устье реки Черны, где она впадала в мощный Дунай. Хршава была выстроена на месте, где мощная река, пробираясь между крутых гор, образует, словно в ноздреватой плоти, широкий водный карман – затон – наподобие озера с обширным мутным мелководьем, где декабрьский лед, голубой и толстый, остается до солнечных апрельский дней, а поздним летом, гнилой от жары, из-за которой гладь реки опадала, вызывая беспокойство, затон прекращался в зловонную лужу, рядом с которой от смрада грязи было невозможно дышать, а от комаров и мух нельзя было открыть глаза. Детство Светислав провел в Скадаре – там он обучался мастерству мореплавателя, а праздные дни молодости, веря, что мир – божественный абсурд и механизм в нем действует не так, как его учили, потратил в Милане. В Медиолануме, знаменитом владении Сфорца, что находился в середине мира, а зачастую и на перекрестке дорог, он познакомился с людьми, что из мечтаний могли выстроить палаты, а в грубом камне найти сокрытую красоту. Так он прикоснулся к блистающему кристаллу разнообразных чудес, из которых и сотворил свой театр: веря, что водный поток может принести и к вершине холма, что у цветка есть и грязь, и корень, и все же он пахнет светом. Фра Торбио узнал, что улыбка не означает счастья в сердце победителя, а большая любовь умеет дышать наподобие зародыша ржи под слоем снега и жить под пленкой страха. Идальго узнал, что истина пульсирует и в ненастье лжи, а людей больше всего привлекает то, что используется без какой-либо цели.

После жизни в Милане Эвгенио Фра Торбио сделался Catariribera – rivopotucalo, то есть пройдохой и бродягой.

– Наши встречи всегда предвещали беду, – ответил Фаустино Иньиго Асприлья, садясь рядом с приятелем на гладкий белый камень в парке у сожженной православной церкви. Ему показалось, что он слышит женский голос: «Для старика ты проделал долгий путь», – но Антигоны, храброй дочери Креонта, нигде не было. Не было ни олив, ни запаха лавра, ни песни соловья.

Роща, в которой они сидели, не была миром.

– Где это мы – в святилище какого бога? – спросил Иньиго Асприлья.

Фра Торбио молчал и грыз зеленый стебель розы. От шипа проступила кровь на оттопыренной нижней губе, но Фра Торбио не было до этого дела. Он давно привык к боли и свежей крови – своей, а еще больше чужой.

Перед ними в торжественной тишине умирал день.

Фаустино Иньиго Асприлья смотрел в бескрайнее море равнины, мирное и гладкое, как мраморная доска. Его настоящее имя было Викентий Маркович Гречанский.

– Ты слишком строг, compadre. Таково это вывихнутое время, и мы не можем в нем ничего переменить. Нам остается весело промотать эту мерзость жизни, – едва слышно проговорил Фра Торбио. Он положил розу на землю, словно на одр дорогого друга, и зажег сигару, наполненную черным табаком из Магриба.

Асприлья оглянулся. Он не знал, отчего его приятель скрывает свой голос и прячет слова в тонкую кисею шепота. Никого не было поблизости. Но опытный искатель приключений знал, что в этой стране немного осторожности не помешает.

– Кто-то следит за тобой, приятель? – спросил Иньиго Асприлья.

– Нет, но пламя опыта, compadre, учит осторожности и заставляет образумиться. И все же мне ясно, что жизнь в густом тумане осторожности умеет превратить человека в зверя. В паннонских городах сдержанность – старое одеяние, которое нередко достают со дна сундука. Здесь, compadre, много интересов, много политики, мутных спекуляций, жестоких национальных интересов. Множество сыщиков и шпионов. Предают – ведомые гневом, страстью, яростью, возможностью обогащения – и те, кто тебя любит. Таковы люди, друг мой. И здесь, в сожженном Лугоже, но и в других villaggio на этой равнинной земле меж реками, по улицам которой еще блуждает запах соли давно исчезнувшего моря. Люди творят много мерзости, ужасных бед и грандиозных несчастий, но это все те же люди: талантливые и работящие, сметливые и умелые, способные задумать и своими руками создать великолепное сооружение или написать сонет, от которого впору тихо умереть, – сказал Франциско Фра Торбио.

Иньиго Асприлья часто проводил в его компании омерзительные дни долгих дождей и слезливой луны. Эвгенио Франциско Фра Торбио странствовал один, без громоздкой поклажи. Он носил широкополую шляпу и сумку из телячьей кожи на широком ремне, а за поясом серебряный пистолет с пороховницей, который мог выпустить несколько пуль без необходимости дополнительно его заряжать. Это оружие было его изобретением. В длинном круглом футляре у него было еще много чертежей и тайных карт. Фра Торбио продавал их, когда было необходимо, предлагал за пищу, воду, одежду или в качестве взятки, чтобы обеспечить себе проход куда-либо. Больше всего прока, однако, приносило ему искусство рассказывать истории и благосклонность женщин. Смуглая кожа, синие глаза, широкая улыбка – этого порой было достаточко, но если не помогала та особая, как он говорил, химия между двумя существами, он находил решение в богатом разнообразии тысячу раз рассказанных приключенческих историй о завоевании далеких Индий, о богатстве и запахах Карибских островов, о сочных средиземноморских дынях, что опьяняют, подобно опиуму, и теплых пустынных дождях. Рассказывал Фра Торбио о хмельном напитке, который моряки зовут белым ромом, а лекари часто прописывают как лекарство, о саранче, жаренной в пальмовом масле, которую продают торговцы на площадях марокканских городов, складывая ее в бумажные кульки, и утверждают, что это неповторимое лакомство. Рассказывал он о рахат-лукуме с миндалем и салепе – напитке, что изготавливается из корня диких орхидей. Если ни одна из этих историй не помогала, если даже та волнующая хрестоматия тайных скитаний и фантастических вкусов не разбивала брони холодного и равнодушного сердца – тогда Фра Торбио молчал и ждал. Терпение – ремесло мудрецов. Любопытство – женский рок и черта демонов. Узор, наколотый на сердце. Непроходящая боль.

– Только терпение – и медведица сама примется искать мед в улье, – объяснял Фра Торбио.

Терпение спасло ему жизнь. А он давно превзошел огромную полноту лет. Еще один день, еще одна история, в како-то городе, в каком-то кабаке, где было мало публики и много вина.

– Идем, Асприлья. Собирается ненастье, чувствуешь, compadre: воздух густ и пахнет горелым. Пора, друг мой, найти доброе убежище от тьмы, что следует за нами по пятам, – проговорил Фра Торбио. – Нынче ночью кошка и собака будут спать в одной норе.

Иньиго Асприлья был удивлен, ибо день был теплым и ясным, но сумерки спустились необычайно быстро и приблизились в опасной тишине, слово вздорный ловкач, без шума шагов, дыхания и шороха листьев. Асприлье показалось, что он снова слышит звуки моря, когда, не возражая опасениям своего приятеля, он встал с белого камня и двинулся за ним.

Вдали, в сердце ночи травня[6], трепетал приглушенный багрец, наподобие огня, что горит в зеленых холмах, далекий пожар, заслоненный зловонным дымом и колебанием горячего воздуха – такой безопасный с виду, пока, подхваченный ветром, не разгорится, потеряет рассудок и станет угрозой всему.

Они шли пустым переулком под старыми липами, миновали разбитые деревянне ворота и заброшенный парк за фонтаном из жолнайской керамики, во дворе виллы, когда-то принадлежвашей правителю. Потом они вышли, словно разбойники, появившись из зарослей кустарника, на посыпанную галькой площадь, а затем узкими кирпичными ступеньками спустились в просторный подвал дома, в темных углах которого дрожали тени. Они вошли в корчму, полную хмельных испарений и плесени, почти пустую.

– Здесь, compadre, мы с тобой дождемся утра. Надеюсь, – сказал Фра Торбио и смерил взглядом залу, выбирая лучший стол, за который стоило сесть.

– Я надеюсь на аврору и ее улыбку в каждом сумраке, в который вхожу, друг мой, – сказал Иньиго Асприлья, садясь на деревянный стул.

– Тогда садись, мой удалой друг, будем бояться вместе, как когда-то перед битвой, – предложил ему Фра Торбио и громко рассмеялся.

– Что смешного, compadre? – спросил Асприлья.

– Я вижу, ты еще разделяешь римское поверье о разделении ночи на семь ступеней: crepusculum, fax, concubium, nox intempesta, gallicinium, conticinium, aurora, – отвечал Фра Торбио.

– Да. Семь ступеней ночи, семь звезд, семь пар. Ты научил меня этому, не так ли? Каждый мой час с тех пор имеет свою планету-господина, один из дней начинается часов луны, другой – часом Сатурна. У каждого часа есть свое астрологическое и магическое значение, согласно которому необходимо себя вести. В час Венеры следует устраивать венчания, ибо он предназначен для любви, искусства и роскоши, а в час Марса – дела, для которых требуется храбрость или сила… – говорил Асприлья.

– Я рад твоему выбору, дорогой мой Иньиго. Календарь есть выражение человеческой потребности обнаружить себя во времени. Люди наблюдали и Луну, и Солнце, некоторые и Венеру, для земледельцев существуют только дни, а ночи – для моряков и демонов, кто-то мерит время по сезону дождей, кто-то – по протяженности засухи. Бог ведает, сколько календарей действует сейчас, и в том подтверждение, что время относительно и нам неподвластно – но, compadre, оно неподкупно и неостановимо проходит, – скорбно ответил Фра Торбио.

Асприлья прислонился к холодной кирпичной стене. Он молчал и сквозь богатство молочных оттенков смотрел на Фра Торбио, зная, что перед ним тот, кто умеет из тумана превратиться в ясный, постоянный облик, сотвориться из мелкого песка или кухонной мучной пыли в местах, совершенных для безумств, кровавых преступлений или нежданного самоубийства, таких, как кабаки на перекрестках или грязные портовые бордели, лишь с одной причиной: чтобы быть с тобой рядом, положить руку на твое плечо, братски обнять тебя или защитить от зла людского и всякого возможного демонического. Такой человек заслуживает того, чтобы в этом мире, полном страха и недоверия, уважать его и называть другом. Эвгенио Франциско Фра Торбио был не только многолетним другом Иньиго, но и всем, что подразумеывает крепкое ожерелье братства: мудрым советником, терпеливым учителем, метой для битья, благородным рыцарем, иллюзионистом, разбитным товарищем в делах, ловким банкиром, искусным лжецом…

– А знаешь, я не сразу признал тебя, когда ты подошел ко мне в парке: усталось, compadre, исказила твое лицо, – продолжал изобретатель и кудесник.

– Каким именем сегодня мне звать тебя, брат мой? – спросил Иньиго Фаустино Асприлья.

– Здесь меня зовут Киш. Ругая, с выраженным презрением, ибо я продал за большие деньги несколько географических карт и первоклассных священных картин анонимных мастеров, в тяжких муках спасенные от гнева турок. При сделке я, конечно, говорил, что это мои произведения. Все заплатили как следует. Правители и нотариусы. Хитроумный торговец Гашпар из Бокши долго возмущался высокой ценой, сомневался в достоинстве и оригинальности картин, но в конце концов развязал мошну. Один дипломат на пути из Царьграда во Францию купил четыре картины, словно покупал зелень на рынке, – рассказал Фра Торбио.

– Хорошо сработано, compadre.

– Но я не ушел вовремя. То была ошибка. Мои ошибки – моя жизнь. Тебе все ясно, Иньиго. Никто не любит художников. В особенности их презирают здесь, на Балканах, где тяжело живут и легко умирают.

Женщина в белой рубахе подала им зеленое пиво и черную белужью икру.

– Вино здесь превратилось бы в пламя, а ты, о прекрасная дама, знаешь, что необходимо нам в опасности грядущей ночи, – поблагодарил Фра Торбио трактирщицу и сунул ей несколько монет в карман пестрого передника.

– Смотри, красавчик, чтобы болтливость не сожрала твое хозяйство: ночь длинна, – ответила трактирщица и отошла от их стола.

Непогода надвигалась, как многочисленная армия. Был слышен ее еще отдаленный звериный рев. Иньиго и Фра Торбио казалось, что они где-то в средиземноморском порту, в осенний день, когда бесятся ветры и серое море. Когда сталкиваются неукротимые чудовища природных сил, от которых нет спасения, тогда встревоженному человеку не остается ничего другого, кроме как искать надежное, крепкое убежище, глубокую нору, в которую он тихо заберется, подобно муравью или ласке, уютно устроится, как серая полевая мышь, чтобы спастись от налета того, что так часто недооценивает и в чем порождает ярость своим невниманием. Гром в тишине неба – ясное слово космоса.

И можешь искренней молитвой напомнить Богу о себе. Можешь, но…

Часто – напрасно.

Ярость природы неумолима. Природа не знает добра или зла, в ее ведении – только жизнь и смерть.

Когда прогневаешь ее, то не выбираешь. Бежишь.

Иньиго Асприлья размышлял, пользуясь расщелиной в утомленном течении разговора: может ли человек спастись, через мученичество и красоту искусства от всесовокупности вселенной.

Несколько минут спустя снова открылись тяжелые двери кабака Анджелии, тайна расположения которого, очевидно, исчезла в потоке людской немощи, и народ в замешательстве налетел и быстро занял пустые стулья и столы. Некоторые сразу расположились на полу под стенами погреба. Люди, покрытые слоем песка, листками серебряного пепла и отложениями страха, расположились в помещении, словно внезапно открытые фигуры из потерянного во времени храма. Словно беженцы. Словно потоп или военный поход обратил их в бегство. А предвещало, предвещало и одно, и другое, ибо горькое зловоние стоячей болотной воды поутру, будоражащий кроваво-красный свет заходящего солнца, теплый чумной ветер, внезапные песчаные бури и сильные дожди, полные мертвых насекомых и зеленых лягушек, не были чудом или неожиданностью для тех, кто обладает даром читать знамения.

Банат. Земля агафирсов[7].

– Моя земля, – тихо сказал Асприлья.

Верхняя Мизия.

Траянова Дакия. Адриан, Клаудиус Фронт, готы, сарматы, языги, Константин I Великий, лимиганты, гунны. Аттила – flagellum dei[8].

О благословенная земля банатская.

Прекрасный удел земли, ради которого не жаль умереть.

– Равнинная земля меж реками, – шептал Асприлья, пока снаружи галопом надвигались полки дождевых облаков.

Горы на юго-востоке: высокие, зеленые, зимой непроходимые, обрушиваются подобно лавине на равнину, которой не видно края. Днем можно видеть только фата-моргану ее горизонта, а ночью, летом, да и зимой, особенно, когда царит ледяная ясность, – кажется, будто ходишь по небу и звезды можешь достать рукой. Банат – тот древний водный рай, дно бесследно исчезнвушего паннонского моря, изукрашенное озерами, солеными и полными грязи, чьи границы очерчивает огромный Истр аргонавтов, к которому прибавляет свое течение Тиса – ленивый паннонский Нил, самая длинная граница земли банатской. Человек может родиться у Бегея, Тимиша, Кереша и Мароша. У золотоносного потока реки Златицы. Однако Банат – это и стоячие воды, пресные и соленые. Соленое Копово – величайшее чудо и напоминание о том, что когда-то эта земля была дном моря, где обитало двести пород рыб и огромные киты – Cyitrodelfus sulkatus. Мелкое соленое озеро, окруженное растительностью, что встречается единственно лишь еще по средиземноморским берегам.

Река Тиса разливалась ранней весной и поздней осенью, ветер с Карпат приносил снег и лед, и казалось, что зима будет длиться вечно. Дожди долгие, бесконечные, грязь сковывает, влага проникает в кости. Хамсин, налетающий через калемегданский холм, приносит дыхание далекой пустыни и наполняет долгие летние дни жаром. Ночи – тихие, меланхоличные.

Банат благоухает в равнинной земле меж реками, словно хлеб из старинной печи, и лишь кровь, пролитая в бою, поединке или отмщении решает противостояния. Таков обычай, таков их характер – неважно, сербы то, немцы, цыгане или русины. Поют и возносят молитвы каждый на своем письме, а языков у них – точно птиц, и все говорят на них в Банате, словно на родных. Добрый народ. Кроткий и безумный. Странный и прекрасный. Плачут из-за пустяка, смерти не боятся и верят в разнообразные чудеса. Обманывают друг друга и искренно, глубоко ненавидят, а чужакам помогают и почитают от всего сердца.

Много еще чудес, что грохочут в этом заповеднике: наподобие огненных шаровых молний в грозы, смерчей, что мгновенно опустошают канавы и мелкие лужи, рвут плоды и разрушают дымоходы. С весны с неба обрушиваются нашествия саранчи и налетают на сады стаи скворцов. Пероноспора ранит виноградники, ящур выкашивает скотину. Молнии сжигают урожай. Гейзеры внезапно из сердца земли извлекают на поверхность олеум и горячую воду, землетрясения разверзают в полях бездонные пропасти. Все это в равнинной земле меж реками обычно, все это неожиданности, к которым люди привыкли и терпят, не питая удивления, а живут в ладу и в согласии с чудесами, как и с тяжкой нищетой и безумными мечтами.

– Тяжело здесь жить, но еще тяжелее мечтать о рае изгнаннику из него, – проговорил Асприлья, и его тихий голос поглотил заглушающий скрип ржавых петель на небольших подвальных окнах.

Гром снова раздался поблизости.

Несчастный Божий гонец и скиталец перебирал свои мысли, как старый усатый цыган, ударяя палочками по цимбалу, ищет звуки, способные исцелить исстрадавшуюся душу.

– Однако стало тесно, мой друг? – прервал молчание Фра Торбио.

– Это хорошо, друг. Человеку не тесно даже в самой крохотной норе, если за ним гонятся бешеные псы беды, – сказал Иньиго.

– Одиночество – это постоянное путешествие. Все в бегах от прошлого, всегда жаждут будущего, – заключил с тяжелым вздохом Фра Торбио.

– Кто эти люди, компадре?

– Мастера. Итальянские каменотесы и строители, испанские конструкторы водопровода и акведуков, чешские виртуозы резьбы по дереву, немецкие кузнецы, венецианские стекольщики, египтяне, персийцы, сербы, венгры, поляки, мавры, влахи – все здесь на пути к Трансильвании и венгерским городам, где для богатых властелинов строят и отделывают каштили, дома и замки, – объяснил кудесник.

– Все мастера? – переспросил Асприлья.

– Нет, Иньиго. Вон те четверо, что прибились к стене корчмы, тихие и с виду сонливые люди – охотники за сокровищами Аттилы. Они верят, что найдут золотой, серебряный и железный гроб, полный сокровищ, в котором похоронен вождь гуннов. Потому они осторожны, ибо их преследует страх, как бы им кто-то искусный и одаренный не прочитал мысли и не отнял то, что они знают о предполагаемом месте, и не опередил бы их на пути до тайного места назначения. А вон те, что сидят на полу и пьют ракию из бутылки, – наемники, пока что без работы, но здесь они найдут ее очень скоро, – говорил Фра Торбио.

– Разве тайну могилы гуннского предводителя не хранит единственно река Тиса, которую после внезапной и сладкой смерти Аттилы в шатре, рядом с его седьмой женой Хильдой Бургундской, преградили его воины, а потом разрушили плотину так, что течение реки перекрыло могилу? Люди говорят, что все воины, которые положили его тело в недосягаемую могилу, были перебиты, чтобы место погребения Атиллы Гуннского осталось навеки сокрытым, – продолжал спрашивать Иньиго Асприлья.

– Люди говорят, люди верят, мой Иньиго. То была славная история, – отвечал Фра Торбио.

– Неважные вещи наполняют жизнь, – изрек Иньиго.

– Есть люди, которые живут своими мечтами. Понимаешь? Есть чувства, которые в действительности мечты, – сказал Фра Торбио.

Иньиго осмотрел помещение корчмы, вгляделся в дым и вслушался в тихий гомон людей, а затем взял хороший глоток из своего бурдюка.

– Пьешь? – спросил Фра Торбио.

– Отелло.

– Дела обстоят, по моей оценке, всерьез неприятно, раз ты пьешь это виноградное вино, которое, выпитое без хлеба, порождает безумие, – продолжал Фра Торбио.

– Неизвестность, друг мой, ведет в безумие…

Еще одна ночь в порту. Только это не город Констанца, где кинжалы вонзаются легко и искусно, ни далекий Пирей, полный безумной музыки и смрада переспелых фруктов, и тем более не Котор, над которым птицами летят слова разных языков, словно пестрые карнавальные конфетти.

Горький напиток для долгих ночных часов без сна. Для тех, когда побеждают мрачные мысли, когда жизнь повисает на тонкой нити…

От грома задрожала крыша. Заскрипела, с деревянными балками и коваными заклепками. Налетал вой ветра.

Страх и усталость обманывают пришлых. Тихо горел огонь в камине.

Иньиго Асприлья помнил непогоду, что остановила его в городе Вршаце, когда ему пришлось искать убежище от ветра, холодного, точно лезвие ножа, который с чудовищной легкостью ломал столетние дубы и снимал слои песка в Делиблатской пустыне. Когда после пяти дней и шести жутких ночей ветер завершил свой безумный пир, и люди, перепуганные, оголодавшие и встревоженные, наконец показались из своих бедных укрытий, на улице они нашли коней, замерзших на бегу, в воротах – свернувшихся собак, занесенные колокольни церквей, окаменевшие стаи воробьев, словно вытесанные из камня над порталами домов, а на окраине открылись скелеты левиафанов, словно проросли из земли, словно были освобождены из тьмы прошлого, в которой долго были сокрыты. Кости Macrotherium magnuma, гигантского травоядного, что обитало в лесах близ Паннонского моря, долго были местом, где собирались любопытные, пока их не разогнали унылые дожди и предприимчивые люди, которые во всем находят выгоду – из этих костей они начали изготавливать неповторимые украшения.

Иньиго Асприлья думал, что никогда больше не увидит такой непогоды, но знал, что распорядок бед и счастливых дней не составляет он, но Всевышний, в исключительное воображение которого и способность превзойти умом людской род он не сомневался.

– Расскажи ту любовную историю, – сказал Фра Торбио, так непоколебимо уверенный в роде страдания приятеля, и до самого носа, острого, как кончик сабли, укутался плащом. В темноте сумерек светлели лишь его синие зрачки.

– Как ты узнал мою муку, амиче?

Тот не ответил. Иную тьму отыщешь в дыхании собеседника, иные истины заметишь в кристальной слезе, сокрытой в уголке глаза. Опыт, собранный на утесе жизни, обучает как прилежный и настойчивый учитель. И больше того.

– Я приехал из Рагузы, – начал Асприлья.

– Она живет там?

– Это город на берегу моря. Каменная крепость, на башне которой пляшет стяг свободы. Иначе его зовут республикой с семью флагами. Там я скрывался несколько месяцев после сербского восстания в Банате, – проговорил Иньиго.

– Я помню, друг мой. Ты был на стороне побежденных?

– Да, таково было задание – ты забыл, что я Божий посланник, а те, что боролись нагими под знаменем Саввы Неманича, были мои братья. То была неравноправная битва. Мы не могли уберечь Бечкерек от турок, но Бог, очевидно, желал подготовить нас к некоему новому времени, некоему новому столкновению. Правду сказать, мы победили в нескольких предыдущих сражениях, но турецкое войско было лучше вооружено и превосходило числом. У солдат война в крови, они выбрали такую жизнь, подготовлены к ней, экзерцир укрепляет их. А крестьянин, брат мой, загорится как сухая трава, как жито на солнце, – обезумеет человек от бессилия, от нищеты и унижения, внезапная храбрость его окрылит, и он мчится в бой, не щадя ни себя, ни противника, но после боя, после победы, он ищет своих, ищет жену, детей, смотрит, что с домом, который он защищал, – ему хочется вернуться домой, пообедать в полдень и вечером лечь в чистую постель с женой. Крестьянин – не воин. Это нас и сломило. Число и упорство, – рассказывал Асприлья.

– Тот православный поп не мог ничего поделать с Богом? – язвительно спросил Фра Торбио.

– Нет, компадре, добрый поп ничего не смог поделать. Теодор Несторович был хороший человек. Почтенный и воспитанный. Он встал со своим народом и был храбр и мудр, но не военачальник. Умер как мученик за веру и честь. Такие люди редки, не так ли? – спокойно ответил Асприлья.

– С него живьем сняли кожу. На площади, перед толпой, которая испускала восторженные крики, – напомнил Фра Торбио.

– Я видел это, сокрытый среди многочисленных зевак. Жутко, компадре, – сказал Иньиго Асприлья.

Оба некоторое время помолчали.

Анджелия, крупная черноглазая женщина, владелица корчмы, принесла им немного черствого хлеба и козьего сыра, а затем и кувшин крепкой зеленоватой ракии на травах со склонов Семеника.

– Анджелия, Анджелия, как сердцу ты мила, – весело продекламировал кастильский береговой бродяга.

– Рыцарь, время не то, да и намерение твое не годится, – решительно пресекла женщина его слова и пошла дальше по своим делам в переполненном кабаке.

– Скрытая ярость, которую терпят, ярость, рожденная в одиночестве, как вулкан, взорвется однажды, – улыбаясь, ответил ей Фра Торбио.

Анджелия Дарчувич скрывалась на горе Семеник, пока Банат горел в сербском восстании. Ее отец, Йован, послал девушку в село Понеаску к родне жены. Семейство Бегу было многочисленным: мужчины были рудокопами и копали железную руду в ужасных ямах рудников в долине реки Бистры, а женщины пасли на зеленых холмах скудные стада и занимались домашней работой.

Йован Дарчувич двинулся на войну против турок, защищая дом и имение, и с тех пор был утерян всякий его след. Анджелия проводила дни в благоухании и роскоши горной зелени, среди работящих женщин и необычно тихих детей. Ночами она крадучись выходила из дома, смотрела на звезды и бродила узкими переулками, мимо домов, вросших в ночную тишину, желая шагнуть в небо. Днем Анджелия ходила по лесу и зеленым холмам, собирала одной ей известные травы и терпеливо готовила лечебные масла и настои, которыми пресную водку рудокопов превращала в изысканную ракию на травах. Она часто думала об отце. Смотрела вниз на дорогу, что вела к долине, веря, что он внезапно появится, пошлет кого-то за ней или хотя бы глашатая, чтобы тот принес известия. Но вестей не было. Анджелия Дарчувич понимала язык птиц и знала от них, что происходит в городах Баната, в равнинной земле меж реками. Знала Анджелия, в какой битве одержана славная победа, кто остался без дома, а кто без головы. Глашатаи принесли весть о том, что Синан-Паша, прогневавшись на сербов, приказал привезти из монастыря Милешевы мощи святого Саввы, чтобы турки сожгли их на Врачаре над Сингидунумом, поскольку банатские повстанцы носили знамена с ликом их святителя.

Одинокие дни в Понеаску Анджелия проводила, отказывая воздыхателям. Она была уже девушкой на выданье, но без отцовского благословения замужество совершиться не могло. Анджелия безмерно любила отца, и долгая разлука с Йованом Дарчувичем превращалась в рану болезненной утраты.

Когда после четырех месяцев войны перед многочисленной турецкой армией пала крепость Бечкерек, первое восстание сербов против турок, два века спустя после косовской эпопеи, приблизилось к новой трагической развязке. Теодор Несторович, храбрый священник из Вршаца, был казнен в Тимишоаре. То было представление жестокого триумфа. Никто не превосходит победителя в жестокости.

В то утро, когда птицы в клювах принесли клочки окровавленного мяса, выклеванного из груди православных мучеников, Анджелия знала, что время перед ней грядет суровое и грубое, без любви и внимания. В тот же день она стала собирать свои вещи в потертую кожаную торбу и попросила дядю Флорина позволить ей вернуться в город. В дом ее семьи.

Спустившись в долину, Анджелия должна была начать все сначала. Отца она не искала: знала, чувствовала, что его нет в живых, а тягостные поиски мертвого человека только углубили бы бездонную пропасть страдания. Анджелия воткнула крест из орехового дерева над пустой могилой в тени липы и посадила два побега герани.

Серая сова, которая вдруг прилетела в тот день, осужденная летать между двух светлостей, осталась в кроне липы бдеть, ждать и караулить, на случай, если откуда-то вернется потерянная душа Йована.

Анджелия Дарчувич была хороша собой, но в обхождении с прислугой и гостями груба, часто хмура и мрачна.

Ее характер был ее демоном.

Семейное несчастье, потеря отца, суровое одиночество, обязанности в кабаке, беспокойство о будущем соткали над ней ореол ярости, который вместе с бездумной остротой языка Анджелии отбивал поклонников. Она осталась одна, не замужем, но склонна к отношениям с мужчинами. Правду сказать, только телесным, деля порой ложе с теми, у кого на дне сердца и в аромате кожи находила стремление к странствию.

А в глазах читала список печали.

– А что же та женщина, которую ты встретил на море? – продолжал Фра Торбио.

– Беатриса?

– Красивая? – спросил Фра Торбио, продолжая смотреть на величественный ход бедер Анджелии.

– Я никогда не встречал женщины, которая так быстро и изобильно поддается влечению, а позднее, в минуту любви, ей не удается испытать верх наслаждения… Достаточно легкого соприкосновения наших губ, моего горячего дыхания на ее шее, чтобы место ее влажной тишины стало океаном, в котором впору мгновенно затеряться. Позднее, когда я пускаюсь в эти воды, полон желания овладеть, открыть остров удовольствия, внезапно прекращается всякое возбуждение. Очевидно, мне не суждено добраться до ее глубин. До тайных лагун удовольствия. До пороха экстаза. Думаю, она никогда не вкусила сладость любовной вершины, ни со мной, ни с кем-либо до меня, хот и носила между грудей Венерин талисман. И ничего не говорит. Молчит и в минутут страсти. Слышу только ее дыхание. Пока мы лежим, она целует и ласкает меня, и кажется, будто она готова продолжить игру. Поднимается печальная. Недовольна или несчастна оттого, что вынуждена покинуть меня. Но приходит снова, стоит мне позвать ее. И все повторяется снова с тем же пылом. Похоже на огонь, пляшущий на сухих ветках. Похоже на жизнь искры. Это меня одновременно возбуждает и веселит, но и предсказуемо смущает, распаляет пламя ярости и бросает в бездну отчаяния… – рассказал Асприлья.

– Она молодая женщина?

– Она невинное доказательство того, что ко мне возвращается время…

– Это опасно себялюбиво, компадре. Опасно и себялюбиво. Я не Гусман, а ты не Командор, чтобы сметь ей, как он донье Инес, сказать: твое присутствие и твоя молодость – насмешка, обман зрения, который желает, чтобы я поверил, что я, будущий властелин этого края, труда и почестей, а заодно и властелин времени, могу возвратить его по своему желанию, что я снова могу быть молодым… Ты, компадре, обычный мальчик, который так и не созрел, который ничего не понимает. Бывают такие часы, которые два раза в день показывают точное время, хотя их стрелки стоят, и такие, руки которых бегают по точно начертанном кругу времени, как обезглавленная курица. Нет счастья в тех играх, которые подразумевают точность. Бывает любовь, у которой нет ни прошлого, ни будущего, а только отчаянное настоящее, или, компадре, и того у нее нет – у этих несчастных связей есть только мгновение, в котором что-то происходит: долгий взгляд, быстрое прикосновение, поцелуй в плечо, нежный укус в шею, плоть, головокружительность входа, райское излияние семени… Ничего до и ничего после этих сладострастных деяний не существует. Тебе придется научиться наслаждаться ими, дорогой мой друг. Тем мгновением, что подарил тебе добрый Бог или господин случай, несмотря на то, что такая любовь, такое знакомство значится в списке грехов, – наставлял Фра Торбио.

– Я боюсь, что она меня оставит… – пожаловался Иньиго, дрожащий голос которого больше походил на голос Викентия Гречанского.

– Оставит. Однажды, но этот миг, очевидно, еще не наступил. Впрочем, почему это волнует тебя, компадре, – ты ведь бродяга. Для тебя оставлять что-то – повседневное занятие. Приходишь без предупреждения, уходишь внезапно, не прощаясь. Она тебя, очевидно, терпеливо ждет. Часто вынуждена уверять себя в твоем существовании. Не будь себялюбивым, Иньиго. Это качество, недостойное рыцаря. Терпи, идальго. Наслаждайся, старец, – ответил Фра Торбио.

Снаружи бесновался ветер.

Ночь черна. Бесконечна.

– Время идти на покой, – сказал Фра Торбио.

– Я мало и плохо сплю, компадре. Меня мучат сновидения. Душит прошлое. Вина моя, пролитая кровь. Сердцем моим владеет госпожа Неудача, чьих грандиозных дел я насмотрелся досыта, – тихо ответил Иньиго.

– Неприятности, амиго? Это послания печали, той, что живет, словно червь в грязи, в осадке потраченного времени.

Ранит. Но ты художник, я знаю, что ты умеешь видеть сны наяву. Поддайся тихим, теплым водам мечтаний. Плыви, дорогой мой Иньиго. Странствуй. Viagen nunca feita[9]. И все будет как заповедал Бог, – сказал Фра Торбио, дунул в ладони и медленно погрузился в таинственную глубину своего огромного черного плаща. Его лицо исчезло в тот же миг, словно он спустился под зловещий свод пещеры. Во мрак. Словно в твердую каменную стену, когда летучая тень ночи нырнет, изчезнет, будто копье света, брошенное в обширную тень дуба, или будто серебряная монета в густом осадке тьмы, или будто паутина в углу затхлого кабака. Слышалось только его тихое дыхание, словно призрачный гул из Тюрем Пиранези.

Иньиго Асприлья, или теперь уже снова Викентий Маркович Гречанский, опустился на узкую деревянную скамью, кожаные сумы подложил под голову и с силой оттолкнул ногой свою ладью сна, отчалившую в темную тишину воспоминания и воображения.

Ему вспоминалось:

Он лежал, прислонившись к узловатому оливковому дереву. Запах розмарина и диких роз блуждал в густом воздухе. Перед ним дышало море. Необозримое, синее и волнующееся море, что силой своих волн бросалось в острые камни, а миллионы капель, преломленных в жидком золоте солнечного света, очаровывали неповторимым волшебством. Выйдя из божественного тумана, созданного Гелиевой алхимической игрой, к которому обязательно прилагаются капли серебряной воды и сапфирового света, он увидел, как к нему приближается женщина. Обнаженная женщина с огромными прозрачными крыльями. Лицо ее было покрыто золотой маской. Стройное тело словно изваяно из алебастра. Никогда прежде он не видел этой феи. Он не знает ее, но желает обладать ею. Желает обладать этим совершенным телом. Любить ее. Целовать ее губы. Касаться груди. Внизу живота он чувствует напряжение. Сердце его горит. Он пытается позвать ее, но не может испустить голос. Пытается встать, но не может сдвинуться с места, окованный бессилием. Он желает. Он готов, но не способен подойти к этой сказочной женщине. Внезапно он ощущает, как судорога страха кривит его губы. Может быть, она – нимфа Нереида, хранительница наших мыслей, может быть, она – ангел, или, может быть, именно так, дивно, невероятно, опьяняюще, такой белой выглядит смерть. Может быть, это конец пути. Морской берег. Желтый камень. Оливковое дерево. Невероятный свет. Без звука, без прикосновения. Без возможности бежать.

Он боится смерти, но по-прежнему, обездвиженный, желает эту женщину. Исконное искушение. Хотеть и мочь.

Викентий Маркович Гречанский с немалым усилием открыл глаза.

Бредовое видение исчезло.

Crepusculum с мягкой кушетки перевалился в ту часть ночи, когда пажи и слуги, хозяева домов зажигают лучину.

Гречанский поднял голову с импровизированного изголовья из сумок и увидел, как Эвгенио Франциско Фра Торбио проникает в утробу хозяйки корчмы Анджелии Дарчувич, простертой на кабацком столе. Испугана дикой непогодой, долго без посетителя, она допустила искусному магу любовных похождений грубо, внаглую обладать ею в полутьме кабака. Анджелия дышала прерывисто, тяжело, закинув ноги на его сильные плечи. Она глотала любовную сладость крупными кусками, и каждое движение тела Фра Торбио было для нее призванием в памяти всех удовольствий, которые достались ей в жизни.

Страх обездвижил кабак, словно лед – корабли в гавани.

И никто не заметил, какой поединок длится под кирпичными сводами в дальней части слабо освещенного погреба, а даже если бы и заметил – что мог бы поделать тот несчастный, кроме как терпеть удары божественной зависти или наслаждаться редким зрелищем мужской силы, которую вызывает на бой женская податливость.

Ветер с силой ударял кулаками о деревянные ставни.

Одна доска с треском отломилась и упала.

Дымоход киричного цеха полетел в небо, подобно дулу пушки, что точным артиллерийским ударом разнесена на куски.

Лодки тихо тонули на реке.

И присутствовавшие не могли отличить вой ураганного зверя от вопля наслаждения, в котором извивалась Анджелия Дарчувич.

Ночь перевалила за свою первую ступень.

## FAX. (миг, когда зажигают лучину)

> Наша жизнь была всей жизнью… Наша любовь была запахом любви…

> Мы проживали невозможные часы, заполненные нашим бытием… И все это только оттого, что мы знали, каждым атомом своей плоти, что мы не существуем в действительности.

> Фернадо Пессоа

– Известность смерти умиротворяет меня, я не имею забот, – сказала Стефания Дивиячки, стоя у двустворчатого окна в своей квартире. Говорила она тихо, прячась за камчатными занавесками, словно слагала молитву или пряла из кудели строк нить стихотворения.

– Что есть у тебя, женщина Божья? Что связывает тебя с жизнью? Любовь, слава, власть, неосуществленные желания, дети?.. Ничего у тебя нет, Стефания, горе мое. Только ночь, полная стеклянной тишины, в которой тлеет душа.

Городская площадь была пуста.

Свечение газовых ламп осветило неправильные серые камни мостовой,

вот и она,

Стефания,

возвратившись в глубину комнаты,

кресалом зажгла лучину.

Сноп почти прозрачной деревянной щепы из соснового пня загорелся, словно шахтерский факел. Стефания спустила связку тонко иссеченной щепы, полной смолы, на широкое медное блюдо, где та продолжила гореть постоянным пламенем, в котором крылся необычайно приятный запах. Сосновый аромат отгонял злых духов и упорную мошкару. Оберегал дом.

Стефания поцеловала деревянный крест, что висел у нее на шее на тонком кожаном шнурке. То был подарок от Рафаила – инока из Хиландара, который по Банату собирал писанию.

Когда Рафаил появился в дверях ее дома, она ввела его в свое жилище, накормила хлебом и сыром, предложила стакан вина и дала богатое пожертвование на афонский монастырь. Монах Рафаил поблагодарил Бога, взял деньги, записал ее имя и подарил ей крест. Никогда больше она не видела этого человека в потертой черной рясе, хотя слышала многочисленные истории о молодом монахе, который внезапно появился во дворе церкви в Граднулице и начал чудесным образом излечивать народ от разных недугов. Стефания не проверяла, тот же ли это человек, чей дар она носила на шее, ибо у нее не было необходимости гнаться за здоровьем или частицами счастья, да и город Бечкерек был в нескольких часах удаленности от комнат ее покоя.

– Смерть всегда здесь, над тобой, – сказала Стефания и легла в просторную кровать, веря, что увидит во сне Христифора Релина.

Он приходился ей братом —

по отцу.

Атанасие Релин, человек, которого Стефания называла отцом, был военным. Капитан конного регимента на службе у kaiserlich und koniglich монархии. В глазах он носил пламя, а в сердце – обильный гнев на распутницу-судьбу – участь наемника и вечного бродяги. Когда случались дни без битвы, без запаха пороха, продолжительной скачки верхом, боли в спине, крови и страдания, без запаха гари, грязи во рту и воды в башмаках, его часы пропадали в затхлых кабаках, где он напивался до беспамятства и тратил награбленные доказательства побед.

– Новый мир создается не без жертв, а единственная жертва для того – это люди, – говорил Атанасие. О женщинах он знал немногое. Их он покорял грубо и обманом, словно каменные башни стражников и укрепленные города. Первая, Коринна Эден, была немка, с мятежным духом и прекрасными голубыми глазами. Она прибыла в городок Гросс Кикинда из Богемиии. После неполных трех лет совместной жизни, которая не был таковой, ибо ее наполняли постоянные ссоры, прелюбодеяния с обеих сторон и кровавые драки, Коринна исчезла из города так же, как и приехала в Великую Кикинду – по грязи, под покровом ночи. Говорили, что она присоединилась к труппе странствующих актеров под предводительством легендарного гистриона Стано Мурари, которая находилась в городе несколько дней и на городской площади представляла пьесу о страсти разлученных любовников. С той поры труппа гистриона больше не возвращалась в Великую Кикинду, и всякий след ее затерялся после выступления в потисском местечке Вранево.

С Коринной у Атанасия родилось двое детей – Франц и Христифор.

С матерью Стефании, Софией, старый искатель приключений познакомился перед церковью святого Николы. Было начало августа – жаркое и гнилое. София пришла в храм, чтобы поставить свечу и помолиться святому Илии. Капитан Атанасие Релин пришел причаститься и обратиться к Богу с мольбой о клочке обманчивого солдатского счастья перед отъездом в северную Добруджу, на Черное море, где когда-то под городом Абритом римский император Траян Деций и его сын Геренний потеряли жизнь в битве с готами. София овдовела, не имея детей. То была еще молодая и красивая женщина, одинокая, как деревянный колодезный журавль в чистом поле. Ту жаркую августовскую ночь и следующую за ней они провели вместе. На третий день после славы Илии Громовника, укладывая в ранец необходимые вещи и готовясь к отъезду, Атанасие обещал Софии, что, когда вернется, через два или три месяца, кто знает – пускай будет и через полгода или еще днем больше, – он отведет ее и детей туда, где синее небо просторно и близко тайнам ангелов. Он уехал в полдень, его провожала заглушавшая все канонада полуденных колоколов. София Дивиячки долго смотрела ему вслед, и глаза ее были полны слез, ибо она чувствовала, вследствие родового дара прозорливости, что капитан конного регимента kaiserlich und koniglich монархии Атанасие Релин никогда не вернется из этого военного похода в равнинную землю меж реками – в Банат. Так оно и было. Никто, однако, не знал, что с ним случилось: погиб ли он в кровавой драке или пропал в бою – в непроходимом болоте или черной тьме терновых лесов – а может, бывалый царский воин пережил еще одно жестокое столкновение, и чтобы забыть все страдания, с пробитой головой, искалеченным телом и душой, окончательно утомленный неудачами, продолжил свой путь к югу, к берегу Дуная и Черного моря – синего моря, над которым бдит синее небо, просторное и близкое тайнам ангелов…

# Примечания

1

Лат.: победитель.

2

Лилии в одиночку правят луной, волнами, дворцом и львом (лат.)

3

Алебарда – разновидность копья, состоящего из двухметровой рукоятки и металлической секиры; использовалась в борьбе против конницы.

4

В величии природы перерождается дух.

5

Имейте в виду.

6

Старое название месяца апреля.

7

Фракийский народ, который Геродот называет «наиболее роскошествуюшим среди людей».

8

Бич Божий (лат.)

9

Путешествие, в котором я никогда не был (португ.).