Нина Савчич
Хозяин всего нашего

© Н. Савчич, 2023

© С. А. Алемпиевич, перевод на русский язык, 2023

© Издательство «Фикс Фокус» (Белград), 2023

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2023

* * *

«В самом деле, какое странное состояние! Лишь только близится вечер, мною овладевает непонятное беспокойство, как будто ночь таит страшную для меня угрозу. Я наскоро обедаю, потом пытаюсь читать, но не понимаю ни слова, еле различаю буквы. Тогда я принимаюсь ходить взад и вперед по гостиной под гнетом смутной, но непреодолимой боязни, боязни сна и боязни постели.

Часам к десяти я подымаюсь в спальню. Едва войдя, запираю дверь на два поворота ключа и задвигаю засов: я боюсь… но чего?.. До сих пор я совершенно не боялся… Я открываю шкафы, заглядываю под кровать, прислушиваюсь… прислушиваюсь… но к чему?..»

Ги де Мопассан «Орля»

Проходят часы. Проходят минуты, десятки минут, затем часы. Вокруг меня во всех углах комнаты расставлены будильники, заведенные на шесть. Я смотрю на стрелки, смотрю на часы. В половине третьего я встала, пошла на кухню, поела. Иногда еда помогает мне, смиряет тревогу, тогда я могу спать. Я выпила три глотка воды и снова легла. Было три, когда я выпила снотворное. Я чувствовала дрожь, беспокойство, которое должно было как-то проявиться, выйти из темных комнат моего нутра. Будильник у изголовья мягко отстукивает, считая секунды тонкой желтой стрелкой. С небольшим запозданием, не согласуясь с ним, китайские часы из розового пластика щелкают грубо. Тик-так, тик-так, тик-так… словно соревнуются, который из них прежде и точнее дойдет до мига пробуждения. Я слушаю один, слушаю второй. Пробую войти в их ритм – равномерное тиканье, которое унесет меня в сон. Не получается. Второй всегда мешает. Точнее говорят, мешают мысли, они не уходят, тиканье часов не справляется с ними – они наваливаются на меня, сменяются со скоростью, за которой я едва могу поспеть. Темнота передвигает предметы в доме и меняет их цвет. Я всматриваюсь в комнату, и мне видится, будто книги двигаются влево. Мне всегда приходится чуть дальше повернуть голову, чтобы ухватить взглядом название – сама не знаю, почему я ищу его в этот глухой ночной час. Может быть, чтобы ощутить уверенность. Зеленый, красный, желтый, зеленый, красный, желтый… – сменяется цвет света, что проникает в комнату. Завтра мой первый рабочий день. Море страха обрушивается на меня.

Два дня назад мне позвонили из службы занятости и спросили, смогу ли я заменить библиотекаря в Институте:

– Добрый день, вот наконец кое-что для вас. К сожалению, опять замена. Нет, не в декрете, не школа. Библиотека одного Института.

– На сколько?

– Не знаю. Говорят, библиотекарь получил травму… вероятно, месяц-два.

– Конечно, согласна. Я еще в детстве хотела работать в библиотеке. Настало время исполнения желаний.

– Под вопросом… Не опаздывайте. До свидания.

Сотрудница не дождалась моего ответа, положила трубку.

В детстве моей первой мечтой была работа портнихи. Меня восхищали разноцветные ткани, огромные, протяженные, и волшебство, по которому из них получалось что-то осмысленное – платье или брюки. Помню, мне было около шести лет, когда мама купила дивную ткань бирюзового цвета – несколько метров мягкой материи, легкой, словно воздух. Тогда я закрылась в комнате и запретила всем входить. Мне так хотелось порадовать маму, сделать что-то для нее. Я взяла нежную ткань, расстелила ее по комнате, от кресла до кровати, и стала любоваться. Ткань была похожа на тихую, спокойную морскую гладь. Кресло было островом, кровать – берегом материка. Я сняла башмачки и ходила по ткани, представляя себе, как мои ноги касаются теплого мелководья. Потом я взяла ножницы и со сноровкой шестилетнего ребенка вырезала две трапеции. Еще я вырезала прямоугольник, который должен был представлять собой карман. Его я слегка приукрасила: нижняя часть закруглялась дугой. Этим я гордилась. Вероятно, что-то подобное я видела на улице или на витрине. Красной ниткой, крупными стежками, я сшила между собой две части юбки – две трапеции, пришила карман и, кажется, добавила даже какие-то украшения. Юбка была готова, и я сгорала от нетерпения. Я приготовила подарок маме! Взяв то, что казалось мне юбкой, я побежала к маме. Она любила красиво одеваться, у нее был полный шкаф элегантных туфелек на низком каблуке и сумочки, которые сочетались с каждой парой, а на полках в изобилии лежали шелковые блузки и юбки, сшитые на заказ у лучших портных в городе. Мне хотелось, чтобы мое творение заняло свое место рядом с плиссированными юбками до колена, выглаженными с хирургической точностью.

– Смотри, это тебе… Тебе нравится?

Я сунула маме под нос изуродованную голубую ткань, которую она так любила, украшенную красной ниткой, висевшей посередине и на поясе.

Я была в восторге. Мама едва не плакала – смотрела на меня, не зная, ругать меня или требовать вернуть все как было. Второе было невозможно, а потому не помогло бы и первое: ее любимая ткань была уничтожена. Мама молчала.

– Ты примеришь? Наденешь завтра на работу?

– Успеется, – едва проговорила мама.

Я не ожидала такой реакции. Мне не было понятно, почему она не обрадовалась, почему не пылает от восторга, как я.

Только потом я поняла ее молчание. Ей не понравилась юбка. Может быть, она была узка, думала я, нужно было сперва снять мерки, но так мама поняла бы мою задумку, и все бы пропало. Материал, к ее удовольствию, был бы спасен, но меня такой результат не удовлетворял.

Когда у меня прошло желание стать портнихой, может быть, из-за той первой неудачи, после которой я шила только сама себе, и то позднее и лишь несколько предметов одежды, во мне родилось сильное желание работать в библиотеке. Это желание предваряла встреча с крупно написанными буквами в букваре, очарование разноцветными формами, которые, взявшись за руки, создают значение, затем период совершенствования чтения слогов, слов, фраз и, наконец, книг. Примерно тогда, в первых классах школы, я стала понимать, что людские сообщества беспокоят меня, что мне не смешно и не интересно то, что смешит или интересует других, и что мне несравнимо приятнее сидеть одной в комнате или на скамье в парке, чем быть включенной в деятельность коллектива, которую у детей всегда сопровождает шум, визг, крики, зачастую ссоры и несносный плач. Дети поняли это и не слишком-то заставляли меня к ним присоединиться. Мы все были довольны: они – тем, что им не мешал скучный элемент в моем лице, а я – тем, что могла проводить время в покое, далеко от их криков. Библиотека стала моим желанным царством: книги и тишина. Я входила в библиотеки и наслаждалась царящим в них порядком, всегда одинаковой организации пространства, всегда одинаковыми обозначениями на табличках на деревянных полках. Все разговаривали шепотом. Скрип стула, когда вставала библиотекарша, шорох ее юбки, тихий звук шагов в балетках были звуками, в которых я отдыхала душой. Важные книги великих писателей, распавшиеся и заново вдетые в переплет, с побледневшими названиями, со страницами, потяжелевшими от влаги, от пролитого кофе, от листания, усталые буквы… И новые, привлекавшие внимание блеском корешков, но часто остававшиеся в стороне, дожидаясь включения в школьную программу или хорошей критики.

Я сидела и наблюдала за людьми в библиотеках разных городов. Когда они вступали на ковровое покрытие, застилавшее пол, чтобы заглушить шаги, их движения менялись – делались мягче, их руки точно играли в воде, ноги двигались медленно, все жесты становились спокойнее, тише. Даже лица приобретали новое выражение. Библиотеки вызывают уважение, возможно, подобно церквям. В почтовых отделениях люди толкаются, в посольстве в них пробуждается гордость, или страх, или нервозность, время ускоряется, люди сбиваются в группы, начинаются споры. В библиотеках время стоит, в плену у строк, создаваемых веками, чувства готовы улечься, посетители библиотек дышат непринужденно, сердца их стучат медленнее. Они объединяются в улыбках, разговаривают глазами.

Я не думала об этом, ворочаясь в кровати. Меня посещали совсем другие картины: новые нахмуренные люди, ярко накрашенные женщины, которые перешептываются за моей спиной, бородатые ученые в белых халатах кашляют, спорят, готовят друг другу пакости… Затем – будильники не звонят, я опаздываю, автобусы встревают в пробку на перекрестке, не двигаются, я приезжаю в Институт на два часа позже, директор смотрит на меня с укоризной, качает головой влево-вправо, шипит сквозь зубы, гнилые от табачного дыма, планирую ли я и дальше так себя вести, спрашивает меня сердито, и я вижу, что он думает отказать мне от места. Нет, больше никогда, оправдываюсь я, обещаю, умоляю… Меня отводят в помещение, в котором мне следует работать. Это маленькая бетонная коробка в подвале. Всего один стул в углу. Книг нет.

– Разве я не должна была заменять вашего библиотекаря?

Директор посмотрел на меня – смотрел десяток секунд без ответа, прямо в глаза, словно хотел меня загипнотизировать, на лоб ему упала тяжелая седая прядь, которую он широким движением вернул на темя, чтобы покрыть узкий участок без волос. Возвратив прядь на место, он кивнул.

– Да, библиотекарь получил травму, – проговорил он наконец.

– Но книг нет – где они?

– Он взял их с собой. Ваше дело – сидеть здесь и записывать, кто входит и на сколько задерживается.

– Где записывать? – я обернулась вокруг: нигде не было ни тетради, ни клавиатуры, ничего.

Когда я вернулась взглядом к своему строгому собеседнику, он разговаривал с красивой женщиной с локонами огненного цвета, обнаженной до пояса, с обвислыми татуированными грудями. Женщина держала в руке птицу. Директор, до той минуты сердитый, начал хохотать, так, что согнулся в поясе. Затем он взял у кудрявой женщины птицу и бросил ее на стену. Теперь смеялись оба. Птица ударилась о бетон и издала крик, потом побежала ко мне и стала клевать мне сапоги.

Я вздрогнула. Посмотрела на часы: четверь пятого. Я спала двадцать минут. Какой сон!

Что же значит эта птица? Несколько минут я размышляла о сне, а затем вернулись страхи, которые можно назвать реальными: автобус запаздывает, будильник не звонит, все сотрудники кашляют. Вирусы для меня – особая опасность. Иногда я пропускаю разные интересные события, чтобы уберечься от вирусов. Вообще я большой ипохондрик, искренний и постоянный. Вместо поездки транспортом я часто иду пешком, вплоть до тяжелой усталости, ни с кем не целуюсь, а в ресторанах пью воду и сок из бутылки. Кроме того, я не заказываю свежевыжатый сок – как бы он ни был полезен, здоровье, что поддерживают эти витамины, могут пошатнуть бактерии с цитрусовых, которые едва ли были вымыты, а ведь их тащили по грязным корабельным палубам или вагонам в дырявых мешках или открытых ящиках. Эту меру предосторожности я считаю выражением своей предусмотрительности, а не проявлением паранойи. Многие со мной не согласны, поэтому свои доводы я оставляю при себе. Лишь неприлично тяну к себе бутылку, когда официант приносит заказ и собирается поставить передо мной стакан. Тогда я улыбаюсь и умильным голосом говорю: «Спасибо, стакан не нужен, я ковбой». Я не дама, зато здорова, – думаю я тогда.

Уже без тринадцати пять. Вставать или снова повернуться на бок? Я выбралась из-под шерстяного одеяла и взяла стакан с полки рядом с кроватью. Стакан был пуст. Я пошла на кухню, налила воды из аппарата – я обязана верить, что он безупречно очищает нашу загрязненную воду, которая льется из крана; этот аппарат стоил столько, что я не смею и спросить себя, неужели я поддалась рекламе и вняла страху отравиться. Свет я не зажигаю. Можно сказать, я уже совсем проснулась, и нет никакой возможности снова погрузиться в сон. Шея болит от ворочания в измятой постели. Лучше всего было бы потихоньку начать собираться. И все же я решаю выпить глоток-другой и вернуться в кровать. Я села на край матраса. Словно в гроб ложусь, так я себя чувствую. Это мучение, доводящее до безумия. Как спать? Как вообще возможно уснуть и спать? Меня удивляет, как прекрасно иногда устроит это природа… Просто устроюсь на чистой простыне, покроюсь душистым одеялом и усну. Мягко и легко. Люди не сознают, как они счастливы, если их физиологией управляет простое, не испорченное страхами естество. Они устали – и этого довольно. Лягут, устроятся головой на подушке, укроются до подбородка и погрузятся в сон.

Пять часов три минуты. Вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох… но вместо сна мной снова овладевают видения и вопросы.

Два дня назад я оставила одного мужчину. Я выдержала три года. Еле-еле, с перерывами и с герпесом в качестве награды за упорство. Он был тяжелым человеком, выпил бы из меня всю энергию, кровь, лимфу, секреты и костный мозг. И оставил бы меня, иссушенную, у себя в шкафу, чтобы время от времени снова сделать глоток, если случайно соберется еще немного жидкости. Человек с проблемами, я убеждена в этом. «Не желаю тебя видеть, не желаю тебя слышать», – кричала я минувшим вечером. «Но ты оставляла меня и прежде – и возвращалась. Мы оба знаем, что снова будем вместе». – «Не будем, никогда… пойми». – «Я буду ждать тебя перед домом». – «Я на тебя заявлю в полицию», – кричала я все громче. «Я храню нашу переписку и наши фотографии, тебе не поверят», – без тени волнения, хладнокровно заявил он. «Ты создавал впечатление нормального, приличного интеллектуала», – решительно ответила я. «Ты из меня за пять минут делаешь пустое место», – по-прежнему хладнокровно говорил он. «Ничего я из тебя не делала, ты ничтожный, мелкий человек», – голосила я так, что жилец в соседней квартире выключил телевизор и начал осыпать меня бранью из-за, очевидно, недостаточно толстой стены. «Успокойся, дикарка, языкастая…» – ясно слышалось оттуда.

– Чего ты хочешь от меня?

– Кто это лезет в разговор? Ты не одна.

– Чего ты хочешь от меня? – воплю я.

– Кто это лезет?

– Чего ты хочешь от меня?

– Кто лезет?

– Какое тебе дело…

– Мне есть дело. Кто лезет?

– Пошел ты! – я положила трубку.

Почему ты кричала, почему не разговаривала с ним нормально, спрашивала я себя целый вечер – видимо, мне было неприятно, что моя агрессия за долю секунды прекратила меня в двуглавого дракона, из пасти которого вырываются пламя и сера.

С ним невозможно разговаривать, отвечала я себе. В его голове находятся исключительно его потребности. Нет, у него нет головы, только горбатый нос, водянистые испорченные глаза, впалые щеки. У него нет головы, а только котел, где готовятся манипуляции… Это правда, что я возвращалась. Почему?

Сосед снова включил телевизор, однако продолжал громко возмущаться.

Пять двадцать восемь… Я выключила все заведенные будильники на часах и телефоне. Пора начинать первый рабочий день. У меня болела голова, жгло в глазах.

Когда я спешу, у меня замечательная координация движений. Правой рукой открываю шкаф на кухне, левой вынимаю кофейную чашечку, правой включаю воду, пока чашечка не наполнится до краев. Потом правой беру блюдце и ставлю на рабочий стол. Той же рукой включаю конфорку, беру турку, ставлю ее на плиту и наливаю в нее воду. Очень экономно в плане времени, минимальные затраты. Все это проделано за пятнадцать секунд. Пока закипает вода, готовлю завтрак, потом засыпаю кофе в кипящую воду, потом готовлю чай, пока конфорка горячая. Мои сборы длятся не дольше двадцати минут, двадцать пять – если я читаю сообщения и отвечаю на них. Да, я очень горжусь отличной организацией.

Этим утром из-за усталости было по-другому. Руки двигались, как им заблагорассудится, не по привычке, не по установленному распорядку. Они сталкивались и устраивали беспорядок. Поэтому все продолжалось намного дольше. Из рук выпал пережаренный ломтик хлеба, я порезалась, нарезая сыр, и пролила кофе (что для меня, усталой, было наиболее критичным промахом, с учетом того, что у меня не было времени сварить новый). Я встала достаточно рано и тем не менее опаздывала. Бежала за трамваем, а он показал мне хвост. Трамвай уезжал по прямой вдоль бульвара, оставив меня возмущаться.

На остановке быстро создалась толпа. С приглушенным скрипом прибыл следующий трамвай. Шестой. Продолжаю ждать. Пятый. Весь трамвайный парк проедет, пока не появится снова семерка. Вот едет еще один, красивый, новый, вагоны, кажется, с обогревом. Останавливается. Четырнадцатый. Вокруг собираются усталые люди с мешками под глазами. Мы ждем один и тот же трамвай. Рядом со мной стоит девушка или женщина неопределенных лет. Ее нельзя назвать некрасивой, только глаза у нее навыкате от недосыпа. На глазах у нее наращенные ресницы, от которых веки падают вниз. Крупный нос, светлые завитые волосы. Она бездумно смотрит вперед. Коллега, – думаю я, – она тоже не сомкнула глаз.

У одной девушки в руках полный пакет выпечки из пекарни через дорогу. Она не смогла дождаться, пока дойдет до ближайшего стола, – открыла целлофановый пакет, затем бумажный и оттуда доставала мелкие слоеные квадратики. Жевала не переставая, с накрашенных губ падали прилипшие крошки и маленькие кусочки слоеного теста. Думаю, я очень откровенно глазела на нее. Мне было забавно наблюдать, как новые крошки лепятся к ее помаде, а старые спадают. Частички выпечки, которую она закидывала в себя, разлетались по ее сапогам и маленькому треугольнику асфальта между ее ступнями. Она окинула меня резким взглядом, не переставая жевать. Тогда я отвернулась и посмотрела в небо. Мутное, зимнее, еще сумрачное, равнодушное и усталое.

Я задалась вопросом, какой я кажусь всем этим людям, что мерзнут под пластиковым навесом. Возможно ли сквозь мое изнуренное выражение лица проникнуть в причину бессонницы? Мысль о том, что я вхожу в новую, возможно, недружественную среду, больше не вызывала прилив адреналина. Меня не интересовали картины, которые рисовала передо мной моя бодрствующая параноичная часть. Я зевнула. И как раз в тот миг, когда мне стало все равно, что, похоже, я не успеваю ко времени, передо мной остановился зеленый металлический червь, подарок Швейцарии. Семерка. Мы все забились внутрь. Я не ожидала, что этот старый, выдранный из пенсии трамвай так быстро доедет до нижней части Неманиной улицы. Он мчался, раскачивался и наверстал целых пять минут. И мы раскачивались в его ритме, одинаково не-выспавшиеся, замедленные, некоторые с наушниками в ушах, некоторые с телефонами в руках. Мы толкали друг друга, не извинялись, и никто не сердился на это. Девушка с выпечкой неустанно ела. Бездонный пакет, – подумала я.

Я вышла из зеленого швейцарского трамвая, окруженная толпой, которая направлялась дальше к своим рабочим столам, к ноутбукам и другим экранам. К Новому Белграду, Ба-новому Брду, Сурчину…

Следующий шаг – ожидание автобуса с трехзначным номером, который довезет меня до Института. Я вспомнила свой сон. В самом ли деле библиотека будет похожа на бетонную коробку без окон? В тот момент для меня это было неважно. Лишь бы добраться до места вовремя. Новенький красный автобус открыл двери. Словно он ездит на Луну, а не в пригородные поля, – подумала я и вошла. Пассажиров было мало, и мне довелось выбрать сиденье, которое я с того момента назову своим, так как каждый последующий раз (каждый следующий день, поняла я и ужаснулась, зная, что ночи, разделяющие эти дни, будут похожи на предыдущую, которую я провела без сна) я буду стараться занять его. Сиденье было в стороне, словно скрытое, приятное, не очень удобное, но словно защищенное. Я подумала, что это расположение лучше всего спасает от сезонных вирусов и случайных знакомств.

Несколько остановок в черте города, а затем километры полей. Словно я отправилась в путешествие. В автобусе было тепло. Холодное зимнее солнце пробилось сквозь облака и воцарилось на студеном небе, освещая пожухшую растительность. Кусты и высокая трава клонились под порывами ветра. Тонкое длинное облако тянулось вдоль пейзажа. Странно, – подумала я, – откуда такое облако? Оно плыло на высоте трех-четырех метров от земли. Когда я наконец рассмотрела его источник, стало ясно, что это дым, выплывающий из импровизированного дымохода импровизированного жилого строения – картонного дома посреди поля. Этот «объект», который мог сдуть сильный ветер, по цвету совершенно вписывался в окрестное пространство. Внимание на него обращало что-то ярко-голубое в верху окна. Я была без очков и не могла рассмотреть, что это. Кроме того, мне было все равно, как и в отношении много чего другого тогда. Вероятно, это была жестянка, послужившая строительным материалом, когда сооружали домик из сказки про трех поросят – домик первого из них.

Небо вскоре стало почти весенним. Легкие облака плыли в направлении, противоположном движению автобуса. Между ними открылся треугольный просвет бирюзового цвета. Облака мчались навстречу нам и исчезали из вида. Я обернулась. Толстая женщина в пестром плаще дремала в задней части автобуса, старик в пуховике что-то пережевывал. Я засмотрелась на него. Старик словно засунул в рот целый абрикос и теперь сражался с ним, не видя, что я наблюдаю. Он вертел и вертел что-то языком, корчил гримасы и жмурился. Вдруг я поняла, что он борется со своим протезом: между его губ показался ряд зубов, приделанных к розовой пластине. Старик поморщился и потянулся рукой к лицу. Я быстро отвернулась: это зрелище было не для меня. В передней части автобуса сидели два мальчика – может быть, близнецы, – одинаково одетые. Коротко остриженные волосы с темени взлетали вверх. Мальчики недавно проснулись. Они клевали носом, не разговаривали, на коленях у них стояли клетчатые рюкзаки с колесиками.

Мы проезжали остановки, которые обозначались кривыми трубами, торчащими из грязи. На остановках никто не выходил и никто не садился в автобус. Один за другим бежали километры земли, покрытой сухой травой. Время от времени вспархивала невидимая в траве стая птиц, когда к ней приближался гул мотора. Птицы взмывали в лазурное небо и через несколько секунд исчезали из поля зрения. Я встала с места и пошла узнать у водителя, где мне выходить. По-о-осле перек-к-к-р-рестка, – с неохотой проговорил он.

Автобус свернул влево, и это означало, что я приближаюсь к месту назначения. Я посмотрела на часы. Без двенадцати восемь. Если ускорить шаг, я могу прийти вовремя. Было бы очень хорошо не рассердить вспыльчивого директора, который уже встал не с той ноги – вспомнила я свой сон.

К Институту, скрытому от глаз посетителей, вела узкая дорожка. С одной стороны этой ленты из бетонных квадратов, у которых где-то потрескались, где-то отвалились части, высилась длинная стена, такая же запущенная, как дорожка, – исписанная неприличными надписями и местами покрытая ветками, что пробивались сквозь трещины, в то время как сами деревья росли по ту сторону стены, на давно заброшенном участке. С другой стороны размытая земля спускалась к грязному ручью, вероятно, образовавшемуся после недавно прошедшего дождя. Солнце скрашивало все, придавая краски и блеск неживому, серому пейзажу. С неба исчезли облака, просторная лазурь сияла над головой. Нигде ни души. Вокруг бродили стаи собак, и те сонные.

Я достала телефон, чтобы проверить, правильно ли я иду. На гугл-картах, которые я попыталась спросить, как дойти до места назначения, Института не было. Место, к которому я направлялась, отображалось как чистое поле, в красках гугл-сепии. Адрес я нашла на сайте Института, который обновлялся несколько лет назад. Оттуда я скачала карту и теперь шла по красной линии, которая вела к зданию. Ничего другого я не нашла, и приходилось надеяться, что я иду в нужном направлении. Я прошла через калитку, спрятанную в кустах, и свернула влево. Домик сторожа пустовал. Окно в нем было открыто, и я заглянула внутрь. Газета и чашка дымящегося кофе. Может быть, нужно было сообщить о себе, оставить документы, – задалась я вопросом. Подождала одну-две минуты, а затем двинулась дальше, чтобы не опоздать.

Перед зданием меня встретил громогласный лай. Откуда ни возьмись. Какой-то пес разрывался от лая с подвыванием, а я его не видела. Сначала я остановилась, потому что сквозь весь этот омытый солнцем, миролюбивый пейзаж неслось оповещение, что я буду растерзана, если продолжу идти дальше, но затем все-таки зашагала к зданию, осторожно, осматриваясь, не выскочит ли из укрытия пес. В тот самый миг, когда я дошла до входа в неожиданно большое здание и взглядом поискала, как бы войти, дверь открылась и показалась женщина в одежде уборщицы. К ней подбежал грязный кудлатый пес. Он отважился покинуть свою засаду и перестал завывать.

– Добрый день, – я старалась быть любезной.

– Говорите, – она ответила с равнодушием только что проснувшейся домохозяйки.

– Мне нужно встретиться с директором в восемь, я новый библиотекарь, по крайней мере пока ваш коллега не выздоровеет.

– Какой коллега? – не впускала она меня.

– Библиотекарь, – я стояла перед ней.

– Вот еще тоже, – процедила она. Постояла еще некоторое время у входа, а затем впустила меня в вестибюль. – Я не стану вмешиваться, это его дело… – сказала она больше про себя, но с явным желанием, чтобы я тоже услышала.

– Что ж, входите. Идите до конца коридора, а дальше направо.

Я выслушала указания и вскоре очутилась перед кабинетом директора. Сняла шапку, пригладила наэлектризованные волосы и расстегнула куртку. В тот момент, когда я занесла руку, чтобы постучать в дверь, она внезапно широко открылась, показав в проеме крупную блондинку – возможно, секретаршу. Та с усилием улыбнулась.

– Прошу вас, – сказала блондинка почти сердечно.

– Мне назначена встреча с директором в восемь. Я замещаю вашего библиотекаря.

По лицу женщины вмиг пробежала тень невысказанного вопроса. Она едва заметно нахмурилась, но вскоре вернула себе прежнее выражение и шевельнула губами в натренированной вежливой улыбке.

– Ах, так… входите, я позову директора, он в лаборатории. Значит, библиотекарь… Да, конечно…

Я вошла и села за большой стол для совещаний.

Любезная блондинка-«секретарша» проводила меня взглядом и исчезла.

Помещение, в котором я осталась, не было кабинетом в подлинном смысле этого слова, скорее походило на небольшую комнату для переговоров. На стенах висели плакаты с изображением громоздких аппаратов с надписями на немецком. Я не знала, для чего служат эти аппараты, но мне было ясно, что они устарели. Плакаты были пожелтевшие от времени, а устройства явно принадлежали к давно превзойденным технологиям. На столе, помимо пыли, видимой в свете солнца, что пробивался сквозь жалюзи, стояла пустая чашка из-под кофе. Перед чашкой находилась небольшая область без тонкого налета пыли – как будто кто-то в два движения выпил кофе, предплечьем вытирая стол. Чистая часть дешевой поверхности имела форму треугольника. Мне показалось, что это выдает нервозность особы, сидевшей за столом нынче утром. Рука, очевидно, нервно двигалась влево-вправо, в то время как мысли занимали ум, – так я объяснила картину, которая была передо мной.

Я ждала и, словно прошедшей ночью, слушала тиканье часов, скрытых из-за роскошного цветущего кактуса. Без стука, словно фурия, влетела женщина в белом халате с папкой в руках. Увидев меня, она удивилась. Прежде чем пожелать мне доброго дня, женщина обернулась вокруг себя – убедиться, что я в самом деле одна в помещении.

– Добрый день, – улыбнулась я. Встала, чтобы не тянуть время, и попыталась влиться в коллектив, протянув руку и продекламировав все ту же фразу. – Я замещаю вашего библиотекаря…

Через несколько мгновений женщина приняла мою руку, которая повисла в воздухе между нами – и улыбнулась.

– Очень приятно… Директор не здесь?

– Мне сказали подождать, он скоро будет.

– Ему следовало бы посмотреть вчерашний отчет.

Некоторое время она стояла у стола в недоумении, затем опустила папку на пыльную поверхность, улыбнулась такой же, словно клонированной улыбкой и вышла. Не прошло и пяти секунд, как она снова влетела, словно ураган, схватила папку, обхватила ее руками, улыбнулась и пропала.

В каком же это я логове оказалась… – подумала я и вспомнила сон, начиная верить в его пророческое значение.

Наконец вошел директор. Худощавый вежливый человек с небольшими голубыми глазами и пышными усами. Он приблизился ко мне с улыбкой, протянул руку.

– Пожалуйста, садитесь! Извините, что ждали меня… Утро всегда приносит неприятности: не хватает реагентов, как и денег для пополнения запасов. Государство давно махнуло на нас рукой, мы стараемся, выживаем… Итак, добро пожаловать! Вы уже познакомились с моей секретаршей.

Да, конечно, это была секретарша… Как легко разгадать человека, преданного своей профессии. Подражают ли они известному прототипу, или сама работа формирует их и делает из них копию – это для меня загадка. Те, кто часто ездит без билета, говорят, что с легкостью определяют контролеров. Мне это не удается, но секретарш, архитекторов, адвокатов и врачей я узнаю безошибочно. По осанке, жестам, словарю, склонностям, по тому, как они демонстрируют профессиональную гордость. За них говорит и стиль. Архитекторы выделяются, остальные словно питают одинаковый вкус. Даже покупая в различных магазинах и странах, на разных континентах, они всегда без промаха выбирают то, что мог бы надеть каждый из них. Гардероб архитектора находится где-то посредине между гардеробом художника и журналиста – конечно, когда они выкупаются, а их одежда побывает в химчистке.

Я с улыбкой кивнула.

Директор сел за стол рядом со мной, развернул стул так, чтобы не выворачивать шею во время разговора, и положил локти на стол. Кисти рук он сомкнул, левую поместил в правую, принял серьезное выражение лица, слегка нахмурившись, и вздохнул.

Сейчас будет серьезное заявление, поняла я.

Директор разомкнул ладони, пожал плечами и опустил предплечья на стол.

– Как вам сказать? Наш библиотекарь получил травму…

– Да, мне очень жаль, я слышала…

– Да, да… нам всем очень жаль.

Директор от нервного волнения или печали, которая слышалась в его, впору сказать, поставленном голосе и виделась в драматически сведенных бровях, замахал руками влево-вправо, словно двумя веерами, и тем самым очистил от пыли поверхность стола перед собой. Он замолчал, и я подумала, что было бы уместно поинтересоваться несчастьем, которое случилось с библиотекарем. Тем более что тон директора производил впечатление, что человек искалечен насмерть, что для него нет надежды на спасение.

– У него серьезная травма? Он упал?

– Да, видите… случай не выбирает… травма…

– С ним в самом деле все так плохо?

– Потому мы и пригласили вас, чтобы вы заменили его, насколько потребуется… месяц или два, может быть.

Я опустила взгляд и кивнула.

– Спасибо, что выбрали меня.

– Это было не случайно: вас хвалили, и было ясно, что вы – правильный выбор. Мне не пришлось долго раздумывать.

Меня снедало любопытство, кто же меня хвалил, и я сомневалась, спросить ли. Будь я в себе, так сказать, лучше проснувшаяся, передо мной не было бы этого сомнения: я состроила бы любезное выражение лица и снова кивнула бы, словно меня способен порекомендовать кто угодно на свете. А так я открыла свою неуверенность.

– Кто же меня похвалил? Было бы хорошо его поблагодарить…

Директор посмотрел на меня и ничего не сказал. Взгляд его голубых глаз согревал все, на что был направлен. Директор наверняка был красив в молодости. Меня смутило, что он избегает ответов на мои вопросы, как будто здесь так принято. Да произношу ли я вообще вопросы? Мне пришло на ум, что они остаются у меня в мыслях. Вероятно, я забыла из своей головы исторгнуть фразу. Со мной такое бывает. Поэтому я перебила собеседника и на этот раз очень громко, четко артикулируя, повторила:

– Я хотела бы знать, кто меня порекомендовал, если не секрет, конечно…

– Я уверен, что вам не будет трудно войти в коллектив, – посмотрел директор на меня покровительственно.

Не спрашивать, поступать так, как требуют, – так рассудил мой сонный усталый мыслительный аппарат. Притом голубые глаза моего собеседника смиряли жажду расспросов. Это не было на осмысленном уровне – совершенно подсознательно, спонтанно, как реакция на голубой цвет. Неожиданно для себя я перестала настаивать.

– Теперь пойдемте, я покажу вам ваше рабочее место.

– Да, идем! Час пробил… – Я улыбнулась, уверенная, что директор повторит то же самое. Очевидно, мне хотелось ему понравиться. Он прочистил горло, опять на миг нахмурил брови, два-три раза нервно провел ладонью по столу, соединив треугольники чистого пространства горизонтальными линиями, постучал пальцами по протертой поверхности и встал. На мое замечание, призванное добавить шарма, директор не обратил внимания. Или я в самом деле не говорю того, что задумала, или у него проблемы со слухом, избирательная глухота, – подумала я и пошла за ним. Не спрашивать, не комментировать, следовать, – добавилось в описание моей работы.

Мы прошли длинным коридором со множеством дверей – все они были закрыты. Никого не было, но слышались голоса. Уже в конце коридора, рядом с боковой лестницей, которая вела к библиотеке, за дверью ссорились. Мне было не слышно, из-за чего ссора, но звучало так, будто столкновение мнений закончится кулаками или порчей мебели. Директор остановился, попросил меня немного подождать и, сделав пару шагов, возвратился к двери, из-за которой доносился шум. Достал большую связку карточек и выбрал одну из них. Прислонил ее к пластине у двери. После резкого высокого звука дверь открылась, и директор вошел. В последовавшие минуты слышался только его возмущенный голос. Затем настала тишина, и вдруг неожиданно, как раз когда я подумала, что дело кончилось миром, раздался визг.

Библиотекарь получил травму, – подумалось мне…

Директор вышел, поправил тонкие пряди волос, упавшие на лоб, примерно как в моем сне, показал мне рукой вперед, и я пошла. Он за мной, нахмуренный. На стене в торце коридора висели фотографии в рамках.

– Это наши основатели, – сказал директор.

Я пробежала взглядом по черно-белым фотографиям, и единственное, что заметила, – на всех выцветших лицах за стеклами были очки. Институт портит зрение, – заключила я. Мы свернули в темную часть здания, в левый ковчег, подумалось мне, и стали подниматься по ступенькам.

Так мы дошли до библиотеки. Это было большое, хорошо освещенное помещение, нимало не напоминавшее бетонную коробку из сна. Длинные ряды полок и на них аккуратно расставленные белые книги. Я обрадовалась. Именно такое я представляла себе в детстве, в такой библиотеке всегда желала работать. Ни одна библиотека, в которой я побывала до сих пор, не была так прекрасна, аккуратна, ясна. Наконец что-то хорошее, – может быть, сказала я вслух. Я не ожидала, что из мрачного коридора со множеством очевидно запертых дверей и криво повешенных портретов людей, глядящих на посетителей сквозь толстые линзы очков, можно вступить в такие покои. Я хочу остаться здесь, остаться навсегда, – блуждало в моих мислях.

– Что скажете? – директор, отойдя от минувшего случая, с гордостью стоял посреди читального зала.

– Это прекрасно, – я старалась поскорее показать свой восторг.

– Я попросил уборщицу хорошенько проветрить перед вашим приходом.

Пройдясь по помещению, я обошла его полностью и вернулась к директору, который за все это время не шелохнулся.

– Извините, я не увидела каталоги. Каталог только электронный?

– Ваше рабочее время с восьми до трех.

Неужели я в самом деле рассчитывала получить ответ? Сумасшедший дом, у меня стали шалить нервы от такого пренебрежения. Эй, я существую! – захотелось крикнуть мне, но я лишь повернулась к директору спиной в знак протеста, желая показать ему то, что он практиковал в моем отношении все время: выборочное игнорирование.

– В три часа двери автоматически отпираются и открываются, тогда вы свободны, – продолжал директор, ничем не показывая, заметил ли он, понял ли мой знак.

Я обернулась и смерила его дерзким взглядом, он улыбнулся, я тоже осклабилась, а он отвернулся и вышел. Закрыл за собой дверь без ручки. Она откроется в три, до тех пор… я снова пробежала взглядом по прилежно расставленным рядам книг и ощутила теплоту. Книги и я, все эти книги и я, – распевала я вслух, наложив слова своего восторга на мотив популярной песенки.

Куртку и сумку я положила на небольшой застекленный шкафчик у двери и поискала место, предназначенное для библиотекаря. В отдаленной части зала стоял отдельный стол с удобным кожаным креслом. Я перенесла вещи на стол и села. Вид, который открывался с моего места, наполнял меня умилением. Ряды, целые ряды книг. Проходя мимо полок, в то время как мой начальник стоял, словно зачарованный, я приметила таблички: скандинавская литература, русская литература, французская литература… Была и стеллажи, отмеченные лишь набором букв. Я предположила, что это книги по специальности Института. Таких надписей было намного больше. Разумно, это ведь не литературный институт. На столе стояла потертая серая клавиатура и старый монитор, какого я не видела уже лет десять. Системный блок находился под столом с левой стороны. Я пригнулась, нажала на кнопку, ожидая, что заслышится гудение. Тишина. Я снова прикоснулась к кнопке. Нигде не загорелась лампочка, не послышался никакой звук. Я достала системный блок и осмотрела его. От него не вели провода. Это была только скорлупа компьютера, вероятно, состарившегося, испорченного, выброшенного.

Все было тихо. Я уселась в удобное кресло. Мне хотелось взять одну из книг, я даже достала из сумки очки и извлекла их из металлического футляра. И все же я не стала их надевать. Положила их на стол. Закрыла глаза. Нервное состояние, в которое меня повергло это странное заведение, сошло на нет. Мне захотелось спать. Я достала телефон из кармана куртки и нажала кнопку с правой стороны, чтобы посмотреть, который час и не звонил ли мне кто-нибудь: звук звонка я отключила перед тем, как войти в Институт. Экран не засветился, телефон был словно неживой. Я вытащила аккумулятор, затем вернула его на место и попыталась перезапустить телефон. Снова не получилось, и я оставила попытки. Положила телефон рядом с очками и еще глубже погрузилась в кресло.

Я думала о цветущем кактусе из кабинета директора. Он казался мне самым нормальным живым существом в здании. У него были длинные колючие стебли-листья и много красных цветов. Как он выживает здесь? В моих мыслях начали сменяться картины: цветы кувшинки на полотнах Моне, голенастые лиловые орхидеи в дорогом магазине рядом с моим домом, мой первый маленький кактус явно фаллической формы, который я назвала Джордже и месяцами ждала, когда он расцветет, пока он не засох. Я не грустила, скорее сердилась, когда от него остался лишь бурый черешок: мне обещали, что он будет цвести. У меня было еще несколько попыток с кактусами – все неудачные. Я махнула рукой: не буду больше убивать растения, у меня не получается, – думала я. Мне было неясно, как они растут в песке и между камнями, как в фильмах про ковбоев. Врут, – подумалось мне. Вранье, как локоны нашей секретарши, – смеялась я и не могла остановиться, смеялась до слез. Истерика, – поставила я диагноз и погрузилась в видения.

Ко мне шел мужчина, весьма привлекательный, однако в годах. Он взял меня за руку и повел за собой. Мы шли по городу, похожему на пейзаж без людей де Кирико. Миновали здание цвета сепии, на фасаде которого необычно, в полном беспорядке были разбросаны серые балконы. Без растительности, без ветерка, – мы ходили под палящим солнцем. Он обнял меня. Это было очень приятно. Мы же незнакомы, – пронеслось в моих мыслях. Я хотела сказать ему об этом, но у меня не хватило духа. Он повел меня к узким деревянным ступеням. Я поднималась первой, он шел за мной. Поднявшись на последнюю ступень, я увидела, что она ведет в никуда. Напротив была стена, а из стены рос цветок. Я повернулась к нему.

Меня разбудил резкий высокий звук. Потребовалось несколько секунд, чтобы я пришла в себя. Я встала, руками потерла лицо, затем вспомнила, что руки у меня грязные. Трамвай, автобус, ключи от квартиры, телефон… – источники грязи, а я не вымыла руки.

Они чем-то накачали меня, – подумала я. Но как? Я ничего не пила, ничего не ела… Может быть, пустили газ. Я осмотрелась. Потолок состоял из белых плит с отверстиями. Они могли пустить наркотическое вещество и усыпить меня. Вопрос: зачем? Воображаю всякие глупости…

Я собрала вещи и вышла из библиотеки. Дверь со скрипом закрылась за мной. Неужели она закрылась бы и в том случае, если бы я осталась внутри? Может быть, дверь остается открытой только на то время, которое, по чьим-то подсчетам, необходимо для того, чтобы человек вышел. Я снова попыталась включить телефон. На этот раз он работал безукоризненно и показал пятнадцать часов три минуты.

Получается, я проспала все рабочее время. Нет, это не наркотик, я просто была усталой, а внутри было приятно, чисто и тепло, вот и все.

Я шла по коридору к выходу. Никого не было. Двери были закрыты, и за каждой дверью царила тишина.

– Как вам понравился первый рабочий день? – услышала я позади секретаршу. Она словно парила в воздухе, шагая беззвучно. Чем это она подковала свои черные туфельки? – захотелось в открытую спросить мне: голова еще кружилась от сна. Потом я вспомнила: не спрашивать, действовать!

– Очень понравился. Библиотека невероятная. Отличное освещение, так внимательно составлена… – я хотела продолжать, может быть, прокомментировать компьютер, но секретарша легким шагом исчезла в ответвлении коридора. Я поняла, что вопрос был риторическим: она не слушала ответ. За собой она оставила шлейф тяжелого цветочного парфюма.

Иди домой, не оглядывайся… – сказала я себе вполголоса.

Уборщица была уже у выхода, словно ждала случая поскорее выпроводить меня.

Я улыбнулась ей.

Ни «до свидания», ни «увидимся завтра». Она немо, без выражения смотрела на меня. Теперь ее губы были накрашены розовой помадой.

За мной хлопнула дверь. Свежий воздух вернул мне бодрость. Я была отдохнувшей. Шла по потрескавшимся бетонным плитам по дороге на остановку и раздумывала, чем бы наполнить день. Сияло солнце, можно было бы отправиться на длинную прогулку. Я решила не думать о библиотеке. Многие вещи прояснятся сами, а что-то останется непроясненным… Так оно бывает в жизни. Этот отказ от копания в событиях был совсем на меня не похож.

Я дошла до остановки и снова посмотрела на телефон. Двадцать два сообщения. Было пятнадцать девятнадцать. Телефон зазвонил у меня в руке. Тяжеловесное минорное танго. Я посмотрела на экран и отклонила вызов. Двое мужчин, которые ждали автобус на остановке, с подозрением посмотрели на меня. Я улыбнулась им и сунула телефон глубоко в сумку. Снова раздались звуки танго. Я не реагировала. Потом опять, и так несколько раз. Да ответь же, твою ж… Хочешь главной быть? – прокомментировал один из двоих, тот, что пониже.

Я обернулась к ним и снова состроила улыбку. Одна в чистом поле, далеко от помощи, с двумя мужчинами, которые могут сбить меня с ног одним щелчком, а притом борются за мужские права… Нет, ничего не нужно было бы объяснять. По счастью, появился красный автобус. Я вошла, села и отключила звук. Мужчины сели позади меня. Контролеры, – подумала я, и по спине побежала дрожь. Они могут одним движением снять с меня голову. Перед моими глазами встала картина: движение рукой на уровне моей шеи, ни для кого ничего подозрительного. Автобус станет тормозить, мое тело останется на сиденье, а голова скользнет на колени человека, что сидит передо мной. Автобус тронется, тело упадет между сиденьями. Каждый километр отдавался в моей голове, руки вспотели. Мужчины вышли, и я выдохнула. Я смотрю слишком много фильмов.

Белая библиотека, мое новое пространство: старомодно положенный паркет, солнечные лучи, что золотыми нитями сквозь шторы касаются стен и пола, преломляются о полки. Мой новый мир книг. Картины библотеки сменялись в моих мыслях, успокаивая стук сердца.

День первый, подумала я, отпирая дверь квартиры. Что же, мне считать дни? Обычно я бы так и сделала. В ежедневник записывала бы даты, а над ними – цифры по убывающей, обратный отсчет. Каждый день вычеркивала бы эту числовую пару и всегда знала бы, сколько мне осталось рабочих дней. Но сейчас я не знаю, сколько продлится срок моего договора. Странно, что все так удивляются, когда я упоминаю библиотекаря. Что же произошло с этим человеком? Я разделась, надела спортивный костюм и открыла холодильник. Иногда меня берет грусть, когда я вижу, как умирают овощи у меня в холодильнике. Засыхают, вянут на пластиковой сетке и постепенно испускают дух. Время от времени я подхожу с пакетом и бросаю туда сморщенные морковки и засохшие листья сельдерея, вялый перец, тронутый гнилью лук. Сейчас на меня нашло вдохновение. Я вытащила все содержимое холодильника в решимости приготовить настоящий обед – очистить половину кабачка, который еще оставался свежим, нарезать лук-порей, красный перец, картошку, кольраби… Все это потушить и приправить оливковым маслом и базиликом.

Библиотека напитала меня энергией, я улыбалась. Открыла окно, чтобы пар вылетел в холодный вечер. На темно-синем небе еще светилась бирюзовая полоса, однако бирюза бледнела и утопала в ночи. Мимо пролетал полиэтиленовый пакет.

Он поднимался и опускался, развевался и падал, невесомый.

Долетел до моего окна, а затем снова устремился к середине улицы. На небе не было облаков. Люди выходили и входили в магазин через дорогу. Светофор сменял сигналы, машины скользили по асфальту к Бранкову мосту, и когда они переезжали через люк, слышался стук крышки. На пустых ветках липы сидели стаи грачей и громко кричали. Бормотал соседский телевизор. Было бы хорошо лечь пораньше, скажем, в десять, – подумала я, заканчивая обед, и повернулась к кровати. С утра я упустила расправить постель. Я смотрела на смятую простыню, покрывало, сброшенное с кровати, подушку, поверх которой лежала пижама, и вспомнила предыдущую ночь. Вероятно, меня охватывало напряжение из-за нового начала. Теперь будет легче. Я пыталась отбросить картины, в которых я в бреду ворочалась на кровати, но на меня налетели вопросы: что случилось с библиотекарем, почему все удивляются, когда я о нем говорю, почему в библиотеку никто не приходит, дверь закрывается за мной, это ненормально, я не могу выйти, когда захочу, никто не может войти, для чего служит библиотека…

Успокойся, успокойся, успокойся… – повторяю я и глубоко дышу. Раздеваюсь и иду в душ. Горячая вода скользит по мне, гель пахнет розмарином. Успокойся, успокойся… – повторяю я. Библиотека странная, но лишь немного странная, совсем чуть… В здании по ту сторону улицы зажегся свет. В комнату вошла женщина и стала раздеваться. Так мы и стояли нагишом друг напротив друга: я под водой, а она отыскивала что-то в шкафу во вкусе семидесятых. Я давно перестала обращать внимание на то, что любой может увидеть меня в окне душа. Мне нравилось купаться, глядя в небо, на улицу или крыши домов. В комнату женщины напротив вошел мужчина. От дверей он бросил в нее что-то. Говорил, размахивая руками, разгорячившись. Женщина взяла сверток, которым в нее бросил собеседник, и снова скатала его и бросила обратно. Импровизированный мяч не попал в мужчину, неловко упав к нему под ноги. Мужчина еще энергичнее замахал руками и принялся бить себя в грудь. Затем он вышел. Женщина, как была нагишом, села. Опустила туловище, оперлась локтями о бедра, скрестила руки над головой. Думаю, она плакала.

Я завернулась в полотенце и продолжала смотреть за окно в ночь. Слышался ритмичный стук. Остальные окна в здании через дорогу не горели. Качались тонкие ветви липы. Из магазина вышли несколько женщин и встали у входа. Продавщицы. Прощаются, запирают магазин. Я оделась и залезла под покрывало. Взяла телефон, чтобы настроить будильник. Сообщения. Семь сообщений. Я представила себе стук пальцев по экрану. Неужели люди не в состоянии понять?

Я оставила телефон и взяла часы со столика. Стрелку для пробуждения выставлять не было необходимости – только поднять миниатюрную пружинку на одних часах и перевести выключатель с нуля на единицу на другом. Часы словно застучали громче, когда я опустила их на столик между книгами и футляром для очков. А теперь – спать, иронично оповестила я себя. Легла на спину и устремила взгляд в потолок.

На нем шаталась тень люстры. Вероятно, я задела ее, когда проходила мимо. Или ее качал ветер, проникавший сквозь приоткрытое окно. Может быть, землетрясение, – возникла у меня мысль. Не может быть, кровать бы тоже качалась… Я посмотрела в стекло, за которым находились книжные полки. Оно всегда стучало и звенело, когда бывало землетрясение, даже самое слабое. Нет, стеклянная дверца спокойно висела на петлях. Привидения, – я пыталась шутить. Тень конструкции из кованого железа, которая под светом светофора выглядела как тень люстры из готического собора высотой метров в тридцать, ходила по потолку влево-вправо. Да, ветер… это точно ветер, – успокаивала я себя. Не помогало. Если бы люстра случайно упала с потолка, она угодила бы в точности на меня и осталась бы так, пока ее не уберут соседи, ощутившие зловоние смерти из моей квартиры. Я встала и зажгла свет. Все было в порядке, люстра мирно висела там, где ее прошлым летом повесил мастер, и не шевелилась. Хоть и тяжелая, она была крепко приделана к крюку, торчавшему из потолка. Я снова выключила свет и легла, в этот раз на всякий случай подвинувшись к стене. Часы стучали. Тик-так, тик-так, тик-так… Я сознавала каждую секунду. Вдвойне. Не знаю, как согласовать их тиканье. Без десяти одиннадцать. Времени еще много. Думай о чем-нибудь хорошем. О бирюзовом небе, например… Тик-так, тик-так, тик-так… Началось: поворачиваюсь то на один, то на другой бок.

Сосед смотрит полночный выпуск новостей. Я опять считаю, проходят минуты, десятки минут… Встаю. Вспоминаю повесть Мопассана. Главный герой не мог уснуть, вообразил, что в его комнате находится дух, который преследует его, и поджег свой дом… Я задрожала. Жизнь Мопассана завершилась плачевно, – было ли это последствием бессонницы? Чай из мелиссы, – вспомнился мне совет травника. Я зажгла свет на кухне и поставила чайник на плиту. Зеленый, красный, желтый… – сменялся цвет в окне. Было холодно. Это свалит с ног хоть медведя, – подумала я, засыпая высушенные листки в кипящую воду. Чай я остудила на окне, на ледяном ветру, и не спеша выпила его, а потом снова отправилась в кровать. Посмотрела на часы. Без двадцати час. Еще есть время заснуть. Я вообразила себе библиотеку, пытаясь призвать приятное ощущение, которое она пробуждала во мне. Тишина и покой, солнце, которое, светя в окна, делало белые книги еще белее. Паркет, покрытый блестящим лаком, чистый и ровный, как зеркало. Даже дорога к Институту была исполнена необычайного покоя. Словно я вошла в другой мир, стоило переступить за калитку, скрытую за кустами. Нет, еще раньше: когда я зашла в красный автобус, что вез к зданию, которое не знал Гугл, то почувствовала, что отрешаюсь, отстраняюсь от всего, что мне было ведомо до сих пор. Я вспомнила человека, перекатывавшего протез во рту, мальчиков с рюкзаками на коленях. Мне захотелось подойти к ним и спросить, не братья ли они.

Терпение подводит меня. Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять… считать не помогает, мой разум еще сильнее напрягается, достигая остроты сосредоточения. Так я прежде сойду с ума, чем усну. Часы клюют меня в мозг. Мне жарко. Я встала, подошла к столу и отпила три глотка воды. Сдвинула тяжелую штору, которая не давала свету с улицы проникнуть в комнату. Балкон на здании по ту сторону улицы был затянут полиэтиленом, прозрачным, но очень грязным. Я сдвинула и белую полотняную занавеску из-под шторы и попыталась рассмотреть получше. Мне показалось, что за полиэтиленом кто-то есть. Взяла очки: да, в самом деле, на балконе кто-то был. Без двадцати пяти три. Стоит на балконе, не двигается. Может быть, он увидел меня. Лучше вернуться в кровать и ворочаться там. Что делают люди в эту пору ночи на балконе на минусовой температуре? Пошел дождь. Странная зима: снег сменяет дождь, то теплеет, то холодает.

Не понимаю, как регистрируются книги, где находится каталог и кто берет книги из библиотеки. Не понимаю и того, как я умудрилась уснуть в кресле, а здесь ворочаюсь в кровати и глаз не могу сомкнуть. Я выпила целую грядку сушеной мелиссы. Сделала все, что могла, чтобы погрузиться в сон: поела, искупалась, попила чай, легла вовремя… Эти часы убивают меня. Ты должна уснуть, должна… Есть ли смысл вот так командовать себе? – задаюсь я вопросом. Завтра у меня будет болеть голова. Спи, спи, спи… Один, два, три, четыре, пять… Меня охватывает паника. Вновь начинается сердцебиение. Спи! Я попыталась крепче закрыть глаза, упасть в тоннель… погрузиться глубоко, прямо в сон. Четыре часа десять минут. Я живу словно в жестяной банке – так слышен звук секунд, которые отсчитывают часы. Можно было бы оставить включенными только электронные будильники. Тогда раздраженная кора мозга отдохнет. Нет, так надежнее.

Я встала и настежь открыла окно на кухне. Потом подошла к окну в комнате и вновь посмотрела, по-прежнему ли стоит на балконе незнакомец. Никого не было. На полиэтилен падали капли дождя. Огни везде были погашены. Светофор в своем ритме окрашивал ночь. На улице не было никого, никого. Дождь тихо постукивал о подоконник. Я закрыла окно, взяла пачку печенья и села в кресло, глядя на свою разложенную постель. Одеяло высунулось из фиолетового пододеяльника, его клетчатый край упал на ковер. Подушка была смята, простыня лежала неправильными волнами. Я словно сидела на острове, напротив мягкого русла, которое должно было носить меня морями снов, и ждала, пока меня подберет лодка спасателей и отвезет к безопасному берегу. Пять двадцать семь. Пора выключать будильники и приступать к утренним процедурам. У меня жгло в глазах. Надеюсь, что этим все и ограничится.

В темноте я вошла на кухню. Правой рукой открыла шкафчик, левой взяла чашку, отмерила воду, налила в турку, широко распахнула окно, надела свитер и пошла умываться. Ломтик поджаренного хлеба и тонкий листок сыра. Волосы я завязала в хвост. Моросил дождь. Я спустилась по ступенькам подъезда. Из церкви доносился колокольный звон. Рядом было не больше троих, кто не спал, – подумала я. Только три окна были освещены. Сегодня облака особенно сгустились, темень непроглядная. Я подняла взгляд к балкону, покрытому полиэтиленом. Было невозможно понять, есть ли там кто-то, – по крайней мере без очков, а доставать их и потом вытирать стекла от дождевых капель мне было лень. Захлопала крышка люка. Две машины на зеленый свет тронулись в сторону Калемегдана.

Когда я пришла на остановку, несколько людей уже ждали транспорт. Я узнавала тех, кого видела накануне: вот девушка с наращенными ресницами и большим носом, девушка, которая ела выпечку, низкий худой мужчина, настолько невзрачный, что выделялся этим, – темно-синий пуховик и натертые до блеска ботинки, маленький, лысеющий. Могу предположить, что он бреется каждое утро и что в кармане у него черная вязаная шапка, сложенная треугольником. Он пахнет лосьоном «Нивеа» и не может найти себе пару. Я посмотрела на две точки вдали, где рельсы смыкались с линией горизонта, и увидела свет фар. К нам, раскачиваясь, ехал трамвай. Остановился на остановке, что была перед нашей, а затем стал приближаться, вырастая и издавая все более громкий шум. Снова зеленый трамвай, подарок народа Швейцарии. У меня по-прежнему жгло в глазах. Я испугалась, что у меня разболится голова. Моя голова, враг мой, фабрика по выдумке страхов, волнения, разнообразных ограничений, что не пускали меня в жизнь… Моя голова, в которой сейчас словно звучали легкие удары в гонг. Я нашла свободное место и села. Через два места от меня, лицом ко мне сидела женщина, напомнившая мне секретаршу. Я не была уверена и потому слабо улыбнулась ей. Та не ответила. Я открыла сумку и вынула футляр с очками. Мне казалось, что женщина следит за моими движениям. Поэтому, надев очки, я сделала вид, что читаю надпись на бумажке, извлеченной из кармана брюк. Это был отпечатанный рецепт на капли с пантенолом.

Я сунула бумажку в сумку и получше разглядела спутницу. В другой обстановке она больше не казалась такой крупной и такой искусственной. Человек, сидевший рядом со мной, встал, желая пройти к дверям. Я прибрала свои вещи: только что снятые очки, футляр, в который как раз собиралась их положить, и сумку, из которой выпала упаковка жвачки. Проводив жвачки взглядом, я пропустила выходящего и подвинулась к окну. Когда я вернулась взглядом к секретарше, ее больше не было на месте. Может, это была не она. – подумала я и стала смотреть на дождь. Стекло запотело от нашего дыхания, и все, что находилось на улице, просматривалось словно из-за кисейной занавески. Люди казались движущимися пятнами, машины – двумя световыми точками. Неба словно не было. Как будто еще не закрашенная поверхность холста.

Я вспомнила вчерашнюю бирюзовую ленту между облаками.

Еду в знакомое место, – пронеслась мысль. Вчера я следовала инструкции, сегодня еду без вспомогательства. Я подумала о секретарше. Если это была она, то почему сбежала? Мы едем в одно и то же место – думаю, она отправлялась в Институт.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.