# Fide Sanctus 2

Анна Леонова

Беларусь, Гродно, 2010-ый год.
Сначала их февраль похож на безоблачное лето, но потом становится всё холодней. Свят не хочет расставаться и на миг, а Вере не хватает воздуха: так редко она теперь наедине с собой. Он полон жизни, да… Но кажется, эту жизнь он отнимает у неё. Как сказать ему это и не стать врагом?
Пока Вера мучается войной между верностью себе и ему, петля вокруг Свята смыкается туже. Чёртовы друзья оказались врагами; да ещё и заявляют, кретины, что он тоже в чём-то неправ!
У него осталась только она; и чем упорней она строит границы, тем яростнее он сшивает их в одно целое. Ему кажется, она уже равнодушна к нему – иначе зачем ей какое-то там «личное пространство»?! И какого чёрта затаившие злобу друзья тоже знают правду, которую она ему не простит?
Все как сговорились вредить ему! Каждый день становится опасным. Гром уже гремит – и расплата всё ближе. Что, если правда будет стоить кому-то жизни? Что, если стоила уже?

## ГЛАВА 19. «Казалось, что может; хотелось, чтоб смогла»


Хранитель


Грустно улыбнувшись, я посмотрел на бирюзовую точку у себя в руке, ласково подышал на неё, пролистнул несколько страниц Хроник и остановился на светло-зелёной.

– Готовимся встречать весну. В этом году она будет ранней.

– Ты уже подписал договор? – спросил Вокзал, разглядывая бирюзовую точку на моей ладони.

– Подписал, – спокойно ответил я. – Вступает в силу завтра. Просмотрев ближайшее будущее, меня как всегда не обнадёжили. Риск неуспеха опять высок – и я опять решил рискнуть.

Вокзал вздохнул так горько, а погладил моё плечо так заботливо, будто это я был его малой частью, а не он – моей. С момента подписания этого договора меня здесь жалели и пестовали решительно все.


Свят


13 февраля, суббота


– Что такое любовь? – спросила первокурсница, смешно сморщив нос. – Поучаствуете?

Стенд возле неё был усеян определениями любви; остальные «участники» на слова не скупились. Я рассеянно сбросил с головы снег. На волосах вырос целый сугроб, пока я шёл с дальней парковки.

– Мы словами не можем, – поспешно сказал Судья. – Само слово еле отыскали.

Знаю, кто может словами. Но она хлопнула дверцей машины и ушла в соседний корпус.

Всё-таки именно сегодня вручить ей сборник Рождественского, который я взял в библиотеке в январе, – потрясающая идея. Знаком показав первокурснице, что я пас, я обогнул стенд и пошёл в глубь здания. Жизнеспособности улыбки сегодня не мешали даже толчки чужих рюкзаков.

… – Я не могу выбрать что-то одно и не уверена, что надо выбирать, – говорила Уланова утром, сидя на табуретке с ногами. – Мне вот русский и английский одинаково нравятся. И так же одинаково нравятся язык слов и язык линий. Если бы я умела только рисовать или только говорить, я бы ощущала, что целую тонну не высказала. Ничто не сравнится с моментом, когда понимаешь, какой линии не хватает рисунку, – и ничто не сравнится с моментом, когда находишь самое точное слово для мысли.

В медовой бочке этого февраля была лишь одна капля дёгтя. Почему же она, мастерица словесности, никак не пробовала подобрать «самые точные» слова для своих чувств: особенно в дни, когда всё вокруг заражено розовым флёром признаний? Впрочем, банальные тоже подошли бы. «Я люблю тебя, Свят» прозвучит более чем роскошно. Нет: она пока хранила признание при себе. Как бы рьяно я ей любовь ни показывал; как бы ни старался эти слова призвать.

–Жарко, – перед сном бурчала она, пытаясь удобнее улечься в кольце моих рук. – Ну отодвинься! У тебя так батареи жарят, не то что в общаге.

– Точно, при первой же возможности пойдём ночевать в общагу, – сонно бормотал я. – Там тебе некуда будет отодвигаться на полуторке. Ну потерпи. Не буянь, любительница личного пространства.

Ещё чего придумала – отодвигаться. Не так уж тесно вообще-то.

Сдвинув рукав, я бросил взгляд на часы, которые Рома подарил мне на медиум. Лекцию «о продуктивном использовании времени», что шла в довесок к подарку, я тут же забыл, а вот часы мне понравились. До того шикарным был их вид и классной – гравировка «Е.С.» на обороте.

Поднявшись на третий, я свернул в нужный коридор, и меня нагнал Олег. Я кивнул и протянул ему ладонь, но он её не пожал – а преградил мне путь, криво ухмыльнулся и бросил:

– А чего молчишь? Ждёшь двадцать третьего февраля, чтобы подарить Артурио новость о победе?

В его взгляде был сухой, неприязненный вызов.

– Доброе утро, страна, – встрял Судья. – Такие новости путешествуют быстро. Этот общажный кретин знает тысячу кретинов и из своей, и из её общаги.

– Чёрт! – пробормотал Адвокат, кусая губу. – Стоило лучше скрываться!

Ладони зачесались; по нервам пробежал холодок. Делать непонимающий вид было уже глупо.

– Восьмого марта жду, – с иронией ответил я. – А тебе-то что? Я мало раз повторил, что тебя это не касается? Наводи порядки у себя в черновиках, отец небесный.

Олег искривил губы – так снисходительно, будто перед ним подтвердилось то, что он с рождения знал, – и молча зашагал к кабинету. Я хмуро пошёл следом. Улыбчивое настроение выветрилось мгновенно: как сухое вино на морозе.

За окном аудитории шёл крупный снег. Кивнув Артуру в духе «спасибо, что занял», Олег сел с ним и что-то сказал ему в ухо. Отвернувшись, я сел как можно дальше, вытащил телефон и напечатал: «После пары жду в машине, моя маленькая». Если бы я ещё в холле не решил написать это, я бы отправил галиматью, которую оставил на доске чужой препод. Лишь бы сейчас отправить ей хоть что-то – и поставить в конце любой галиматьи слово «моя».

Чёрт; я собирался не браться за слияние компаний хотя бы месяц: до того тяжеловесным был этот ход. Я ещё не продумал ни тезиса, а шланг уже вынюхал правду. С одной стороны, мне жутко хотелось поскорей представить им её как свою девушку: они знатно утрутся тем, что я железобетонно победил. А с другой стороны, прежде надо подстелить солому: избавить себя от риска разоблачения.

И конечно, общаться с ней при них нужно будет иначе: спокойно и даже прохладно. Скрывать, что влюбился сам. Пусть верят в победу и видят, что ей нужнее; что я просто «позволяю себя любить».

Грянул звонок, и в кабинет влетел препод – до того расторопный и лучистый, будто получил от первокурсниц сотню валентинок. Вытащив конспект, я уставился на строчку «Основы деятельности нотариата», и меня осенило. Нужно купить лояльность Варламова;купить его молчание! С ним всегда о чём угодно можно было договориться при помощи купюр!

– Но ни в коем случае не в издевательско-снисходительной форме, – вкрадчиво сказал Прокурор. – А то озлобишь. Сделай вид, что это нужно тебе. Мол, да, победа одержана, но ты остаёшься с ней, потому что это «легко, удобно, приятно – да и деваха небанальная». Но «правду ей знать незачем» – и потому ты взамен на молчание прощаешь долг. К тому же если речь будет идти об отпущенном долге, он точно не станет требовать доказательств признания.

И это будет очень кстати: потому что сраных доказательств не было. Это саднило в животе, как недозревший прыщ. Почему она не признаётся? Всё-таки признаться первому?

Но будет ли её признание «в ответ» считаться настоящим?

– А если она вообще не признается? – испуганно сказал Адвокат. – Если «в ответ» грянет тишина?

Я сдвинул брови, рассматривая пуговицы на старомодном жилете препода. А ведь тогда наступит новая эра паранойи на тему того, насколько сильны и искренни её чувства. Я ещё не реабилитировался после эры старой – и к новой такой эре нихрена не был готов. Нет, пожалуй, архивы Валентина пока перебьются без моих взносов. С самого начала, чёрт. У неё с самого начала было ещё одно имя.

Я говорил «моя Вера», а имел в виду «моя уязвимость».

Покосившись вправо, я уставился на Олега, и внутри заворчала тревога. И не думая открывать конспект, он украдкой читал под партой книгу Ялома «Мамочка и смысл жизни».

–Точно такой экземпляр лежит на подоконнике твоей кухни, – угрюмо сказал Судья.

Именно «Мамочку» сейчас читала и Уланова. Вот оно как. Была ещё одна причина не вводить её в эту сраную компанию. Они с Петренко по-прежнему брали в библиотеке одинаковые книги.

– Ты параноик, – сварливо припечатал Прокурор. – Он сегодня даже имени её не назвал.

Он называл его постоянно. Просто не всегда буквами и вслух.


Вера


– Тринадцатое февраля – и сегодня мы наряду с лекцией заполним ватман сочными дефинициями! – воскликнула преподавательница риторики, бренча яркими браслетами. – Он станет похож на многогранный сосуд со смыслами: ибо каждый носит в себе своё понимание того, что такое любовь!

Группа обменялась взглядами, в которых было больше надежд на скорый звонок, чем решимости отыскать «своё понимание». Хмыкнув, я перевела взгляд на ватман, перекочевавший к нам с соседнего ряда. Заголовком была крупная надпись «Love is…» В остальном лист пустовал: одногруппники дебютировать с определениями не спешили.

– Что будем писать, взорвалась бы у неё в сраке любовь к изобразительной самодеятельности? – В кошачьих глазах Майи плясали бесенята со злободневных открыточек.

– Давай я что-то нарисую, а ты напишешь, – предложила я, перебирая в голове варианты вензелей.

Пожалуй, нарисованное сердце будет обвито мятным плющом.

– Вот уж нет, – отказалась Ковалевская. – Я максимум под диктовку напишу – зато божественной дланью. Давай. Ты же столько знаешь из Шекспира. «Любовь не разберёт, чем пахнет роза»…

– Это Хайям.

Во взгляде Майи читалось: «Вот, ты и Хайяма знаешь». Подавив смех, я посмотрела в окно, за которым падал снег, похожий на сладкую вату. Будто осмелев перед финишной чертой, зима покрыла город густой пеленой, сквозь которую лишь изредка проглядывало солнце – словно чтобы жители не забывали: скоро придётся скинуть коконы и подставить весне заспанные лица. Итак, «Love is…»?

– Это когда уступаешь, даже если неудобно спать в обнимку? – предположила Верность Ему.

Новое имя шло былой «Верности Другим» не в пример лучше.

Верность Себе покачала головой и хмуро добавила:

– Это когда послушно валишь сквозь снегопад аж с дальней парковки?

Свят даже в такую погоду поставил машину как можно дальше от универа. Он и правда думал, что аргумент «там больше места» звучит убедительно? Это заботливое желание подарить Ауди «место» больше походило на желание другое: особенно с учётом того, что он всегда находил условно достоверный, но глуповатый предлог выйти из машины на пару минут позже меня.

Почему он не хочет, чтобы нас видели вместе? Зачем это утаивание?

Мы расстались с прежними людьми; причины что-то скрывать пропали. Я, к примеру, не только не хотела утаивать его – я и вовсе хотела кричать о нас так громко, чтобы дребезжали лунные кратеры.

Телефон на парте завибрировал; вынырнув из мыслей, я схватила его. Это опять было смс – и опять от «Санктуса». «А чего ты на сообщение не отвечаешь? О том, что я буду ждать в машине. Ничего, что молчать минимум невежливо, как бы?» Я моргнула и уставилась в экран; улыбка с лица исчезла. Мне казалось, или он прицепился к ерунде? «Ничего, что в сообщении не было вопроса, как бы?» – с досадой набрала я. – «Ты просто сообщил, и я тебя поняла».

– Чего наезжает? – поддакнула Верность Себе. – Ты на паре и, может, вообще ещё не прочла!

– Эгоистка! – рявкнула Верность Ему. – Он прав: это невежливо и неуважительно! Чем он заслужил неуважение?! Вы упрямые, заносчивые, конфликтные ослицы!

Это было первое серьёзное разногласие между Верностями, и что-то на окраине души испуганно похолодело. Отправив строптивый ответ, я тут же пожалела о нём. Может, стоило написать что-то более милое – и правда извиниться за молчание? Чего я не хотела, так это зря задевать его. Ещё свежа была смущённая мысль, как горячо и беспроблемно он простил меня за тот предательский отъезд к Шавелю.

Экран замигал, и я торопливо открыла новое смс. «Моим сообщениям скучно парировать? Это заявление ниже пояса. Плохо справляюсь с ролью спутника. Горю по всем кратерам».

А теперь это звучало так, будто «это заявление» – моё. Какая муха его укусила?

Кто-то на паре взбесил – а он сюда это льёт? Писал бы там на доске своё бесиво.

Я даже видела мимику и жесты, с которыми он говорил бы это вживую. Кривая усмешка, прищуренный взгляд; брови сдвинуты, пальцы постукивают по рулю. Его глаза вроде и горели бы расслабленным ребячеством, но на самом их дне было бы довольно прохладно.

«Я уже сказала, почему не ответила. Дело не в “скучно”»,–отправила я, отмахнувшись от обвинений Верности Ему. Ответ пришёл тут же: «Ладно. Не надо ничего объяснять. Забей».

Верность Себе зашлась возмущением, и я с досадой набрала: «Зачем ты сначала запросил объяснения, а потом показал, что они не нужны, и великодушно простил? И за что вообще простил-то?» Но поколебавшись, удалила смс, не отправив его. На носу День влюблённых: незачем ссориться. Нужно выкинуть из головы. Он просто обиделся на мелочь – как иногда делаем все мы.

«Быстрее бы домой, да, малыш? И неважно, куда. Везде дом, где мы рядом», – пришло ещё одно смс. Он снова был безупречно ласковым. Но теперь меня это почему-то нервировало.

– Ну у тебя и характер! – ужаснулась Верность Ему. – Кто тебя выдержит?..

Отложив телефон, я хмуро посмотрела на ватман о любви и перевела взгляд на мохнатый снег.

– …и есть сила риторики, – окрылённо болтала преподаватель. – Владеющий словом владеет миром! Если вы умеете подбирать слова, вы наладите связь с каждым сердцем, направите любой ум!

Я мельком взглянула на её длинные ногти и сдвинула брови. Ещё одна владыка мира.

– А это не иллюзия всевластия? – громко встряла я. – В любом взаимодействии участвуют двое. Человек может не услышать даже виртуозно подобранные слова. Ты можешь вообще всё делать и говорить идеально – но ничего не выйдет: просто потому, что от тебя всегда зависит только половина.


Олег


5 марта, пятница


– …звёзды не будут благосклонны. Успехов Водолеям добиться не удастся. Ты слушаешь?!

На фоне в трубке шуршала любимая газета матери.

– Да, – машинально ответил я. – Успеха не видать. Всё понял.

– Необдуманные поступки и слова могут обернуться неприятностями! – радостно добавила она.

– Слушай. Пророчеств пока хватит. Я не очень соображаю: сегодня слишком рано встал.

Я искал ручку на столе, заваленном черновиками, и старался делать это тихо: в комнате спал сосед. Глеб работал барменом в круглосуточной кофейне три ночи в неделю. Иногда после работы он ходил на пары, а иногда предпочитал лечь и спать. Но я всё равно не понимал, как он выдерживает такой ритм жизни. Я сам подрабатывал только грузчиком и носильщиком. Нерегулярно, неофициально, только по крайней необходимости и далеко не от всей души.

– На восьмое марта чтоб приехал домой! – заорала мать. – Как псина подзаборная вечно шляешься где-то! Никуда твои «дела» не денутся! Уже пятое, а ты билеты ещё не брал?! Завтра их уже не будет!

«Домой», говорит. Аншлага пересмотрела; учится шутить.

– Кто тебе виноват, что ты рано встал? Чего орёшь? На свой день рождения не приехал и на мой праздник не явишься? Ну да, зачем я уже нужна теперь! Нужна была, когда кормила, одевала, портфель помогала собирать! Конечно – я же не могла отказаться от тебя ещё до рождения, как твой отец! Не отказалась и потом! А теперь что, когда всю свою жизнь тебе посвятила?! Буду сидеть одна!

На вершине небоскрёба сыновнего долга.

Решительно убрав телефон от уха, я потёр динамик о шершавое плечо толстовки.

– ОЛЕГ, ПЛОХО СЛЫШНО! Пропадаешь!

– Захожу в лифт! – Набрав воздуха, я энергично зашелестел: – ЖЖЖ… ШШШ…

– Всё, пока, не слышу! Фырчит что-то невозможно! – крикнула мать и отключилась.

Лучше пошелестеть, чем снова извиняться за то, что тебя обосрали.

– Кто ей поможет, если не ты? – смущённо пробормотал Внутренний Спасатель. – Ты ей обязан. Она дала тебе жизнь, и ты должен делать, как она хочет.

– Ещё чего! – отрезал Внутренний Агрессор, сверкнув кошачьими глазами. – Дать тебе жизнь решила она сама! Ты ей не отец и не муж! Почему ограждать её от любой грусти и трудности всегда должен ты? Она ещё не старая и не беспомощная. Просто не хочет сама искать себе занятия, а грубо требует, чтобы её развлекал взрослый сын, – и страшно винил себя, если не развлекает!

Пожалуй, все удачные строки, что когда-то осели на листах, были заслугой именно Агрессора.

Внутренняя Жертва обиженно плакала, и Спасатель смотрел на неё с бесноватым огнём в глазах. Этому утру не хватало только драки на Корабле, что застрял во Внутреннем Бермудском Треугольнике.

Взяв «Искусство любить»[1], которую решил перечитать после Ялома, я хмуро затолкал её в рюкзак. За спиной открылась дверь, и по комнате полетел сквозняк.

– Дядь, слушай! – пробасил третий сосед.

– Чего ты орёшь?! – шёпотом рявкнул я, покрутив пальцем у виска. – Глеб спит!

– После ночных смен его из пушки не разбудишь, – равнодушно ответил Илья.

– Это не значит, что нужно запойно орать у него над головой. Что хотел?

– У тебя не будет на пару дней тридцать…

Какой тупой вопрос я задал. Сегодня же пятница. Что он может хотеть?

Я нехотя обернулся. Илья стоял у встроенного шкафчика, сложив на груди руки в татуировках; в его взгляде горели нетерпение и злость. Он слишком любил налаживать дела при помощи чужих денег.

– А чего у своего дилера не попросишь отсыпать в залог? – Я отвернулся и застегнул рюкзак.

– Рустамыч по предоплате, – оскорбился Илья. – Это крутая инвестиция. Дай хотя бы пятнадц…

– Нет у меня, сказал!

Этим «не благословлённым звёздами» утром не хватало услышать только про «Рустамыча».

– Пусть бы скуривал и продавал всё там! – Агрессор ударил кулаком по борту Корабля. – Нехрен распылять тут свои луговые травы!

Не глядя на «мамкиного инвестора», я наспех обулся и вышел в наполненный людьми коридор. Если бы только «луговые травы». По вторникам и пятницам Гатауллин распылял здесь не только траву, купленную в общаге на Бульваре Ленинского Комсомола, – но и поганые кривотолки, что носил оттуда же. Он начал торговать в январе – когда нужно было дать на аборт залетевшей от него первокурснице – а потом втянулся в этот бизнес через игольное ушко насыщенных трипов.


* * *


12 февраля, пятница


– Говна кусок! Думает, сел в Ауди, обзавёлся батей завом, так всё можно!

Гатауллин яростно застирывал в раковине джинсы; его зрачки были такими узкими, словно ему в лицо направляли солнце. Рядом на подоконнике сидел его патлатый кореш.

– Да он не видел, что ты там идёшь, не фони, – примирительно бросил патлатый. – Ты ж не Сергей Зверев, тебя и спутать можно с кем.

– Забейся, Дэн! – Багровый от злобы Гатауллин встряхнул мокрые джинсы, пятна с которых никак не сходили. – Всё он видел! Специально окатил, червь! Это она его натравила! Долбаная сука!

– Камон, Рус, ты палишься. Говорил, тебе ровно, что и как певичка Намба. А сам пасёшь их каждый вечер и каждое утро, как узнал, где они паркуются, чтобы потереться на прощание.

– Соси ты у вахтёра! Мне срать, кто трахает эту шлюху! Я просто пробую товар на месте, дебил!

– А, ну да, ну да. Что-то до февраля ты пробовал товар не возле гаражей, а за полем.

Сплюнув пену от пасты, я меланхолично прополоскал рот и уставился в зеркало над раковиной. По подбородку стекали и убегали к кадыку острые капли. Я с трудом узнал своё отражение – до того ошарашены были мысли.

Так вот оно что. Она всё-таки с ним? Он с ней? С февраля?..

Силы, что остались к вечеру, покинули тело мгновенно: будто я был тазом с водой, который выплеснули на траву после дачной стирки. Я доплёлся до комнаты, кинул на тумбочку щётку и пасту, сел на кровать и уткнулся в ноутбук, едва ли видя что-то на экране.

Артур решил, что даёт ему срок до весны, – а потом поднимет вопрос о пари. Когда Свят в январе сказал, что «полночи катался с ней по городу», я сначала растерялся так, что даже взялся его отговаривать. Но когда я рассказал это Артуру, мы поразмыслили и решили, что он врёт. Спонтанно сообразил, как попозерствовать; нашёл удобный контекст. Мы не восприняли это всерьёз, потому что были уверены: у него ничего не выйдет. Она максимум отлично проведёт время сама. А тут…

– Выходит, он вполне преуспевает и по второму условию, – злобно объявил Агрессор. – Слышал? «…каждое утро паркуются, чтобы…» Он привозит её в общагу после ночей у него. И ночей этих много. Это не разовая акция. До вашего мартовского дедлайна он может и успеть получить её признание – а может, и успел уже! Как ты мог не заметить по нему, что у него роман – да ещё и с ней?!

Чем чаще показываешь людям, что умеешь их читать, тем охотнее они учатся шифроваться.

…Это было три недели назад. Но помнилось так хорошо, будто белая немка заляпала грязью джинсы Гатауллина только вчера.


* * *


5 марта, пятница


Первый этаж общаги напоминал взорванный улей.

– ОЛЕГ! – заорала издалека староста второй группы. – Забери расписание кураторских часов!

Найдя её глазами, я протиснулся к ней. Едва я забрал первый лист, она сунула мне в руки второй.

– А это что? Привет, Полина.

– Доброе. – Она устало сдула с выпуклого лба светлую прядь. – Это список должников Еремеева. Он рвёт и мечет. Мол, никогда в его практике ему не встречались такие тупицы и наглецы. Классика.

– Кудашова, Ханутько… – пробурчал я, разглядывая список. – Допустим. А вот Стасевич сдавала перевод, это точно. А Елисеенко вообще первым всё занёс.

– Не поставил он ему. Говорит, «не он делал». Мол, его переводы в первом и втором семестрах уж слишком отличаются.

Внутренний Агрессор хмыкнул и побагровел.

– Короче, братец кролик, донеси до своих Ханутек, что англичанин настроен серьёзно. И зайди в деканат, тебя ядерная война искала. Бессмертный, что ли, – не вернуть ей оригиналы статей?

Полина суетливо пошла к выходу, распихивая локтями студентов. Сунув в рюкзак символы утомившей ответственности, я двинулся по её следам, пропуская вперёд тех, кто сильней спешил под мартовское небо. Солнце высовывало из-за тучи то один бок, то другой: будто дразнясь, не спеша показываться целиком. Весна в этом году не опоздала: был только пятый день марта, а она уже свежим муссоном влилась в каждый уголок города, будоража надежды и утепляя мечты.

Обогнув сквер, я вышел на улицу Пушкина, что пахла хлебозаводом и соединяла центр города и жилой сектор. На обочинах копошились дворники в ярких жилетках; в сточных решётках гудела вода. Толкаться в транспорте не хотелось, но и спешить не хотелось тоже; сил было немного.

– Говоришь, «бога нет»? – протянул Спасатель. – А кто тогда оставил Марину в корпусе юрфака?

…Свят небрежно сообщил о победе «по обоим пунктам» и «простил» Варламову долг. Не целиком великодушно: взамен на молчание о пари перед Верой. Артурио хорошо понимал принципы товарно-денежных отношений и правда молчал: хоть и ощущал себя моральным евнухом. К тому же в конце февраля умерла преподша, у которой некоторые из группы писали курсовые, – и их раскидали по другим преподам. Артуру достался… Рома Алексеич. Бинго; жизнь сработала как всегда. Опасаясь проблем с защитой, он вдвойне старался со Святом не ссориться: «Кто там знает, слушай. Может, Свят треплет, какие они с батей враги, а на деле они лучшие друзья».

Сейчас Артурио было сложно и дома – из-за отчима, и в универе. Мерзотный расклад; головы не поднять. Он постоянно срывался – и конечно, на мне, а не на сыне зава. Стало очень трудно общаться с ним, и я отошёл на дистанцию. Я понимал его состояние, да – но ни один, даже суперпонимающий человек не должен быть помойкой для эмоций другого. Из-за этого меня постепенно и незаметно накрыло напряжённое одиночество; теперь я уставал на учёбе в десять раз сильней.

Елисеенко делал вид, что влюблена только она; прямым текстом – с кривой усмешкой – заявил, что ей это всё «нужнее». Но то, конечно, была чушь. Любой зрячий за пару дней рядом с ними понял бы: он был на ней просто смертельно повёрнут. День и ночь, не жалея извилин, пёкся о двух вещах: как бы не дать ей верховодить и как бы не упустить её.

Какое там «ей нужнее»; пусть затирает это имбецилам.

– Всё, хватит думать о них, – взмолилась Жертва.

– «О них», ну-ну, – бросил Агрессор. – На первом и втором курсе он о Елисеенко не думал вовсе.

До конца февраля я был уверен: меня злят сами попытки Свята добиться победы. Сам факт пари; подлости, что творилась у меня под носом. А когда Уланова стала частью компании, не получилось долго отрицать факт другой. Да, эти мысли роились на краю сознания – и планами-то, по сути, не были. Так, размышления, фантазии; навскидку, не всерьёз.

Дождаться марта. Убедиться, что она послала Свята. Поставить в голове точку насчёт пари. И потом – когда это клеймо сползло бы с неё, и я не ощущал бы себя ещё одним атакующим в духе гонки, – узнать её номер. И начать с беседы, скажем, о книгах Ялома.

Из всего этого я только дождался марта.

Этим я не делился даже с Артуром – и вообще в глубине души завидовал ему. Да, он тоже явно ощущал в её взаимности к Святу какое-то личное оскорбление. И всё же оно было совсем иного толка. Он сердился на неё, как на брата, мать, отца, кореша, сестру.

А вот я лучше бы вовек не понимал, что меня в этом пари всегда злилона самом деле.

…Решив войти со стороны курилки, я дошёл до беседки во внутреннем дворе универа и застыл. Сто лет будут жить. Издав победный клич, Свят спрятался за огромным сугробом. Вера собрала кучу снега и начала утрамбовывать его в руках. Её куртка была расстёгнута, шарф съехал, а щёки алели.

– Как грудки снегирей, – немедленно нашёл сравнение Агрессор.

Долепив снежок, она отвела руку назад и с силой швырнула его в сторону елисеевского тыла. И именно в этот миг он вздумал выяснить обстановку. Просвистев по воздуху, снежок врезался в его лоб и взорвался сотней ледяных драже. Вера заливисто захохотала, а люди в курилке захихикали.

– ДЕСЯТИОЧКОВЫЙ! – крикнула она, отсмеявшись. – ПОЛУЧИЛ?!

– БЫЛ ПЕРЕРЫВ! – гаркнул Свят, стряхивая снег. – Я БЫЛ В УБЕЖИЩЕ!

– Не было перерыва! – отрезала она, дыша на пальцы. – Кто его согласовывал?!

– Я ЖЕ КРИКНУЛ «ПЕРЕРЫВ»!

– После того, как мне в спину саданул?! И «перерыв»?! Хитрожопый какой!

Она будто и была легкомысленно счастлива – но вот её речь походила на речь того, кто с утра успел подавить тонну обиды и раздражения. Ничего себе; всего месяц вместе, а он тактику слома под себя уже запустил? В этот раз раньше начал; ну ещё бы. Слишком неудобная женщина.

Хорошо, что она чувствует раздражение; плохо, что подавляет его.

Заметив меня, он подбежал, протянул руку и, щурясь от солнца, спросил:

– На большие выходные уезжаешь?

Пожав его мокрую ладонь, я не ответил. Я устал сомневаться, имею ли право не ехать к матери. Пошли бы уже к чёрту эти восьмимартовские выходные, что висели на носу межсезонной соплёй.

Вера за спиной Свята с хитрым видом лепила снежок, и от неё было трудно оторвать взгляд: до того уверенными и ловкими были её жесты. Наконец размахнувшись, она метнула снежок. Я успел услышать свист, а потом… солнечный март выключился. Лоб и скулы свело холодной болью. Свят заржал как конь, согнувшись пополам и уперев руки в колени.

– ПРОСТИ, ОЛЕГ! – крикнула Вера, прижав ладони к щекам.

– Да, прости, Олег, – выдавил красный от смеха Свят. – Прямо… в башню… Сука… Идеально…

Уланова спешно подбежала; на её лице был написан совестливый ужас.

– Извини, – повторила она, помогая мне счищать с лица снег.

Её пальцы были ледяными; им ни капли не помогло, что она так усердно дышала на них. Пасмурные Бермуды залило солнцем – но и шторм не отставал. Казалось, после этого дождя из палубы полезут боровики размером с тент. Голубые глаза Улановой мерцали отчётливым бирюзовым отливом.

Я сумасшедший, или этот оттенок замечает и кто-то ещё?

– Успел взгляд переодеться в учтивость? – забеспокоился Спасатель, поглядывая на Свята.

– Плевать на это! – Агрессор улыбался солнцу, как чеширский кот.

Отойдя, она принялась с преувеличенным вниманием разглядывать галку, что пила из лужи.

– Давай-ка пальчики греть. – Елисеенко небрежно и властно обхватил её плечи и ладони.

Он будто хотел добавить: «А где для меня сраное “извини”? Я тоже получил – и тоже в харю». Но промолчал. Вера передёрнула плечами так, будто его руки её теснили, – но промолчала тоже.

– На пару идёшь? – натянув усмешку, произнёс я.

– Иду. – Отпустив её, он зашагал к их вещам у беседки. – Похлюпаю побеждённым куском говна.

– Да хватит! – Глаза Улановой сверкнули. – Ничья! Может не быть проигравших!

– Может не быть выигравших, – тихо сказал я. – А проигравшие будут всегда.

Она пристально посмотрела на меня, забыв о неловкости. Нет. Звать себя сумасшедшим было рано. Её глаза и правда играли бирюзовыми бликами: особенно на таком – свежем и холодном – солнце.

Между нами с надменным лицом втиснулся Свят, и мы пошли ко входу. Его мимика никогда не отличалась таинственностью – а сейчас желание заткнуть мои трели о победах и проигрышах бежало по его лицу и вовсе невыносимо ярко. Но если она что-то и заметила, то виду не подала.

– Ты слишком жесток к нему! – нервно воскликнул Спасатель. – Я его единственный защитник, а ты плюёшь на мои слова! Ты должен стараться не задевать его. Свята жаль – как и маму. Они мало могут и понимают сами! У них тяжёлая жизнь! Ты должен помогать им! Нести за них ответственность!

– Иди нахрен! – отрезал Агрессор. – Не устал два года бормотать эту чушь? Завязывай!

– Если бы они просто были слабыми и жалкими! Так нет: они нападают и издеваются! – плаксиво крикнула Жертва. – И всё равно требуют, чтобы их при этом обожали! А нас кто пожалеет?

– Я и дальше не поддамся, ты понял? – Агрессор смотрел на Спасателя властно и непреклонно. – У нас тоже была бы тяжёлая жизнь, если бы мы не улучшали её. Мы ведь улучшили свою сами? Да!

А значит, это возможно.

На втором этаже Свят отдал Улановой её рюкзак и напомнил:

– В столовой. После этой пары.

Поколебавшись так, будто у неё были другие планы, она с нажимом кивнула. Я молча пошёл выше, не дожидаясь его. Может, он уже приколотит её к себе кровельными гвоздями? На миг мне почудилось, что она почувствовала примерно то же. Но скорее всего я просто додумывал то, что хотел бы увидеть.

Было бы, конечно, приятней считать, что он целиком запудрил ей мозги, и они сошлись по его указке. Но я видел, что она совершенно не «жертва обстоятельств». Она вступила в эти отношения по своей воле; делала то, что хотела сама. Пусть так; на здоровье.

Я только хотел успеть открыть ей глаза, когда она ещё не будет понимать, что происходит. А я, с начала до конца отсмотрев историю Марины, понимать это буду. Какая она была на первом курсе! Статная, весёлая, шумная, открытая миру куколка. А он превратил её в тряпку, что способна только бояться его недовольства. В виноватую игрушку с вечно опущенной головой.

Получится новая Марина, или Вера выстоит?

Казалось, что может; хотелось, чтоб смогла.


Марина


Зайдя в главный корпус, я потёрла окоченевшие руки и направилась к столовой. В кармане пальто завибрировал телефон. Максим. «Мариша, не буду мешать, позвони, когда сможешь. Отличного дня».

Блин, ну какой же скучный.

По старой привычке я дёргалась всякий раз, как мне писал парень: боялась, что это узнает Свят, и его не удастся убедить, что я никаким поведением к себе интерес не провоцировала. А потом с болью вспоминала, что теперь свободна. Но ощущалась эта «свобода» как потеря смысла жить.

Он был стержнем, на котором держалось моё всё. Я переняла его убеждения, правила, симпатии и антипатии, законы, распорядки… Да и разве не так стоит делать, если мужчину безумно любишь? Это заложено в самую глубину «мужского» и «женского».

Ведь заложено же?

Я твердила себе, что он потерян и стоит попробовать жить дальше. Но всерьёз в это не верила. Я чувствовала: ещё будет момент, чтобы всё вернуть. Эта мысль была похожа на занозу глубоко внутри мозга; навязчивый сон, из которого никак не можешь вырваться.

Войдя в столовую, я нашла глазами стол, за которым сидели Настя и Лина. Они любили обедать здесь, и я уступала: без них мне было одиноко. Сама я ненавидела тут бывать: всё здесь напоминало о круглом столе, когда моя проницательность будто атрофировалась. Ну почему я не заметила, как мой парень пожирает глазами девицу Гатауллина?..

А если заметила бы? Если бы заметила – ещё тогда? Изменило бы это что-то?

Эти вопросы давно не раз прогорели внутри – и теперь мелькали лишь редкими транспарантами бедолаг, которым не сказали, что митинг отменяется. Едва я оказалась рядом с подругами, взгляд упал на столик, не видный со входа. Внутренности мгновенно переплелись в узел. Только не это.

– Можем уйти отсюда, Мариш, – робко предложила Лина. – Поедим в другом месте.

– Нет, мы поедим здесь, как и собирались, – отрезала я.

Эта картинка заискрила в груди такой болью, что на миг мне показалось: вот-вот грянет сердечный приступ. Я и так еле перенесла, что все узнали, до чего «неидеально» было всё у «короля и звезды»; а он ещё и совсем не скрывает другую!

Нет, никаких «приступов». Только отточенное показное безразличие.

…Уланова сосредоточенно грызла ручку, читая ветхую книгу, лежащую на столе. Обнимая её плечи правой рукой, Свят читал конспект по криминалистике; я помнила эту его тетрадь. Справа от Улановой сидел Петренко. Он крутил в руке пакетик сахара и читал книгу в мягкой обложке, держа её на весу. Её название скрывалось под его длинными пальцами. Я разобрала только слово «Искусство», обрубок слова «…ить» и имя автора – Эрих.

Сделав паузу в чтении, Уланова рассеянно посмотрела в сторону раздачи, зацепилась взглядом за нутро книги Петренко и начала внимательно её читать, сдвинув брови. Заметив её взгляд, Олег краем губ улыбнулся и медленно подвинул руку с книгой ближе к ней. Смутившись, она отвела глаза, что-то пробормотала и неловким жестом откинула за спину волосы. Свят делал вид, что читает, но, конечно, всё замечал; на его скулах проступали красные пятна. Он будто сидел в этой избе-читальне совсем не по своей воле. Да и идея её организовать скорее всего принадлежала не ему.

Почему она не боится задеть его общением с его другом? Мне жутко захотелось обнять Свята; попросить прощения за все эмоции и обвинения, которые я вылила на него в вечер, когда он объявил о ней. Как же немудро и нагло я себя тогда повела… Как плохо, должно быть, он теперь думает обо мне. А в этой компании, возможно, ощущает себя так же одиноко, как я без девочек. И мне хотелось подбежать и сказать, что я здесь; что я есть!

Это мой мужчина; мой! Я столько вытерпела, столько сделала ради этих отношений!

Он сказал, да, что «любит» её, но потому, что она заставила его так сказать! Стерва! Управляет им так, что он думает, будто всё решает сам! Крутит изо всех сил; ну ещё бы! Отхватила такой вариант!

… – Мариш. – Лина будто пыталась снять неловкость. – Едем же на мастер-класс, да?

– Давай быстрее ешь! – Настя злобно подтолкнула ко мне ягодный бисквит. – И едем!

Наверняка ей тоже не улыбалось долго обтекать под безразличием бывшего. Услышав голос Шацкой, Олег задержал взгляд на наших тарелках и снова уткнулся в книгу. Я была готова поклясться: в его глазах мелькнуло что-то вроде «У вас предвзятость растолстела; хватит есть бисквиты».

Допив то, что было у неё в стаканчике, Уланова встала, поцеловала Свята, взъерошила его волосы, взяла рюкзак и пошла к выходу. Я с невольной тоской замерла. Она попрощалась с ним очень спокойно, даже небрежно, блин. Не заискивала, не улыбалась; не отслеживала взглянувших на него девушек.

Пошарив в кармане куртки, Свят вытащил связку ключей и крикнул:

– Вера, эй!

Едва она обернулась, он ловко кинул ей ключи и вальяжным, крутым тоном сказал:

– Сваргань там что на ужин! Приду максимум через два часа. Умеешь, чтоб и быстро, и вкусно?

Ключи от дома! Как она это сделала?!

Машинально, корявым жестом поймав ключи, Уланова замерла, выглядя довольно нелепо. А потом поджала губы, бросила ключи назад и громко сказала:

– Приду к ужину, часов в восемь. Умеешь без кроличьих салатов?

Петренко ухмыльнулся, грызя пакетик сахара. Я боковым зрением видела, что девочки тоже смотрят на Уланову: Настя – исподлобья и задумчиво, Лина – иронично и тепло. Свят поймал ключи; на его лице мелькнула смесь смущения и злости. Но он справился с мимикой, заложил руки за голову – как делал, когда хотел показать, что он главный, – и лениво рассмеялся.

Из последних сил сглаживал её хамство… переводил всё в шутку… Бедный…

Вытащив из кармана куртки наушники, Уланова подключила их к телефону, намотала шнур на пальцы, заметила наш стол, кивнула Лине в духе «привет» и быстро пошла к двери. В её взгляде на меня не мелькнуло высокомерия или превосходства, но я всё равно была вне себя от возмущения.

Я словно пересадила себе его сердце – и ощутила ту же бурю, что он.

Мало того, что она не хочет держать при себе ключи от его дома – привилегию, за которую многие бы поборолись! Так она ещё и выставляет его в таком свете при его же друзьях! Даже я поняла: он был унижен! Совсем не ожидал, что ключи прилетят обратно! А уж Олег, конечно, понял гораздо больше!

## ГЛАВА 20. «Пока Фромм в гробу вертелся»


Если индивид способен на плодотворную любовь,

он любит также и себя;

если он способен любить только других,

он неспособен любить вообще[2]


Хранитель


– Люди – в каком-то смысле мазохисты, – протянула Площадь, прижавшись к моему плечу. – Они всегда выберут не того, кто любит их, а того, кто любит себя.

Я улыбнулся, погладил её пальцы и возразил:

– К тем, кто любит себя, тянутся не из мазохизма, а из жажды безопасности. Когда рядом с тобой тот, кто в первую очередь заботится о себе, ты чувствуешь, что имеешь полное право делать так же. А когда рядом тот, кто ставит твои интересы выше своих, будь готов, что он потребует этой жертвенности и от тебя. И это не говоря о том, как притягательно всё, что вызывает зависть.

– Ну, знаешь! – фыркнула Река. – Пламя для мотылька тоже притягательно, но оно его и губит!

– Нет, он прав! – воскликнул Университет, пошуршав замёрзшим плющом. – Человек, который любит себя, никому не вредит. Просто некоторые думают, что если человек любит себя, он тем самым заявляет, что больше никого любить не собирается.

– А на деле всё строго наоборот, – тепло ему кивнув, добавил я. – Любить других умеет и готов лишь тот, чья главная любовь – он сам.

– Ох, – со смесью нежности и досады сказала Площадь. – Ты просто повторяешь за ней.

– Ну что же поделать, если тут я с ней согласен.


Артур


20 марта, суббота


– Нет, Вова не будет бесконечно вас спонсировать! Мне грустно и стыдно видеть, как выборочно вы мыслите! Не замечаете, как много он делает для вас, зато сразу замечаете, когда он отказывается сделать что-то одно! – Мать взмахнула вафельным полотенцем и уставилась в окно.

«Грустно, стыдно». Начала разговаривать, как больная, когда стала ходить к своей мозгоправше.

– Не так уж дорого они стоили! – в сердцах бросил я. – Он может себе позволить!

Повернув ко мне лицо, она изумлённо потрясла головой: будто слов у неё было в избытке, но ни одно из них она не считала уместным.

– Какая разница, сколько стоили? – Её голос дрогнул: эта речь явно давалась ей с трудом. – Подарили – нужно беречь. Вы что, специально разбили эти колонки? Я понимаю вашу злость, но…

– Не то чтобы специально, – угрюмо пробубнил Артём. – Но, короче, сорри. Скажем так.

Я гневно уставился на него. Он осёкся, но в его глазах не было испуга; он смотрел с вызовом.

– Слушайте. – Мать подняла руку в жесте «теперь говорю я». – Я сопереживаю вам. Перемены – это всегда тяжело. Я знаю, вы злитесь, обижаетесь, ревнуете. Имеете право. Я вас очень люблю. Вы всегда будете для меня очень важными людьми. Но себя я тоже люблю. И хочу, чтобы жизнь приносила мне счастье. Я прошу: будьте мягче к Володе. Ваш отец за столько лет ни разу о вас не вспомнил. А Вова очень старается наладить с вами отношения. Очень! Возможно, вам это незаметно, но мне…

Она говорила уверенно и властно; то затыкая полотенце в карман джинсов, то размахивая им, как вымпелом. Я смотрел на неё почти с ненавистью: до того много злобы пилило душу пополам. Она опять подбирала слова придирчивее, чем подбирает их, переводя тексты, но ни разу не сказала: «Да, Володя нам и правда не нужен. Будем жить, как раньше: втроём».

– Я тоже люблю вас всех, ма, – негромко признал Артём.

Как просто завоевать обожание десятиклассника!

Злость в горле так распухла и заострилась, будто я подавился косточкой сливы и не откашлял её.

– На самом деле в твоих словах что-то есть, – добавил Артём, закинув на плечо рюкзак. – Ты круто подобрала их. Я впитал и подумаю. Пошёл, окей? Химик нереально щемит за опоздания.

– Спасибо, Тёма, – с чувством сказала она, отбросив со лба волосы. – Спасибо, что дослушал. И мне жаль, что тебе придётся торопиться.

Ответив ей рассеянной улыбкой, он направился в прихожую.

– Обуй что-то потеплее! – гаркнул я, выглянув из-за угла. – Слышишь меня?!

– Весна! – Артём беспечно сунул ноги в кеды. – Крестьянин, торжествуя…

– Календарная только! – перебил я, хлопнув по стене. – Этот самый свой… реферат взял?!

Торопливо застегнув куртку и захохотав, Артём весело выскочил за дверь.

Вот леший; если просрёт реферат, ему снизят четвертную.

Я закатил глаза и облокотился о стену. Мать кинула полотенце на стол: у вазы, из которой торчал букет бирюзовых хризантем. Порожняком её Володенька свет Илларионов сюда не ходил.

– Спасибо, что следишь. Он справится, Артур. Он уже вырос. – Она мягко улыбнулась. – Я очень ценю, что ты такой старший брат. Такого ещё поискать. Но я тебя прошу: не говори о Володиных деньгах так пренебрежительно. Ты уже сейчас должен понимать, что адвокатура – не лёгкий хлеб. Он имеет право не тратить на вас ни копейки, но тратит много.

Теперь она говорила еле слышно; её мог бы заглушить даже пылесос у соседей. Мозгоправша не шла ей на пользу. Раньше она была сильной, непримиримой амазонкой! Её глаза горели огнём женщины с характером; она всё могла! А теперь только и делает, что «понимает наши чувства»!

– Вы со своим Володей никого вокруг не замечаете! Что ты вообще в нём нашла?! Почему годами считала всех недостойными себя, а его вдруг посчитала достойн…

– Это неправда, про «никого не замечаете», – холодно отрезала она. – Я посвящаю много времени и тебе, и Артёму. Я не буду с тобой это обсуждать и запрещаю в таком тоне со мной говорить.

Опять эта коронная фразочка.

Я вызывающе уставился в её глаза. Сейчас они были похожи на те синие тарелки, которые сраный Володя купил на эту кухню в то воскресенье. Вот какого чёрта ему нужно?! Можно было переставать надеяться, что это просто забава. Он таскался сюда с конца сентября; а уже конец марта. Сегодня снова принесёт еды и вина; будет трещать об адвокатских буднях, спрашивать о делах «наших ребят» и обнимать её за плечи. Изощрённо и незаметно принуждать выбирать его, а не сыновей.

Есть вообще на земле мать хуже, чем моя?


* * *


Зеркало было так заляпано брызгами, что казалось, моё отражение переболело оспой. Опустив глаза, я повернул ручку крана, и кран… выстрелил струёй мне по джинсам. Запоздало отскочив, я закатил глаза и отмотал полметра от рулона бумажных полотенец.

Помогли они не лучше, чем припарка мёртвому; мокрые джинсы отвратно липли к ногам. Самое то; вот чего не хватало. Вроде и сбрил усы, а вроде и вот он – эффект уссатости.

Сбоку от зеркала висела табличка «Ответственный за пожарную безопасность – И. В. Тарарыкин». Я хмыкнул. Чувак, который был бы недоволен, что я тут покурил, будто сошёл со страниц чеховского рассказа. Тарарыкин. Я прямо видел, как он «чистил свои парадные сапоги – с такой энергией, что шум ваксельной щётки был слышен во всех комнатах[3]». Чёрт, нахрена я вообще припёрся сюда?

Надо было остаться дома, закрыться в комнате и дочитать Антон Палыча.

…В баре он крикнул «Без сроков и отчётности!», но мысленно я всё равно дал ему срок до весны. Весь ноябрь, декабрь и январь Елисей молчал. Я думал, что всё ясно, как белый день, и ждал момента триумфа. Я был прав; он ей не нужен. Царевич проиграл, но не хотел отдавать деньги. А кто бы хотел?

А к концу февраля он привёл её в нашу компанию, представив как свою бабу. Я не мог поверить, что оказался неправ; что она банальней и наивнее, чем я думал. Она виделась кем-то со стержнем, с «железной рукой»… А между тем ей, сука, «было до него дело»; да ещё какое. Певичка всё же повелась; потому что все бабы одинаковые. Тачка, этикет, смазливая харя – и дело обстряпано.

Начав тот разговор, Елисей строил из себя щедрого грека, благородного, мать его, римлянина – но я мгновенно понял, чего он хочет. Чтобы она не узнала от меня о пари. Это было удобно: не пришлось выпрашивать деньги у матери. Но… Хоть и Елисею была выгода от того, что я не отдавал долг, мне всё равно казалось, что этот договор унижает только меня. Нападать на сына зава было нельзя – да ещё и когда моим научруком по курсачу стал Рома.

Олег теперь держался отстранённо. Я злился на Елисея, а гавкал на него – и понимал, что он дистанцируется. Он ещё осенью первого курса заработал репутацию того, на кого где сядешь, там и слезешь. Елисей же искрил сытой самцовостью и заносчивой бравадой: как и должен был делать сраный, сука, победитель. Теперь он ещё сильней злил меня уверенностью в своей исключительности.

Уланова же со мной вообще вела себя так, словно мы ехали в автобусе: рядом стоять вынуждены, но друг друга не знаем.


* * *


Помахивая банкой пива, Авижич что-то кричал в ухо девице, накрашенной в стиле Чингачгука. Она хихикала и поглядывала на внушительного размера подругу. Для себя Никита отбирал баб тщательно, а вот для друзей… Как истинный физик с тех заданием. «Не мужик? Не мужик. Пойдёт».

Единственной пышкой, которая мне нравилась, была блондинка, что дружила с Мариной. Лишний вес её не портил; эта девица походила на пахучий и пряный десерт. Но она долго мялась, а после Нового года сказала, что между нами «ничего не будет».

Авижич. Брюнетка. Монументальная подруга. Больше за столом никого не было. Так и не решив, что разозлило бы меня сильнее – их наличие или отсутствие – я с размаху сел на диван, выложил на стол пачку Винстона, воткнул руки в карманы мокрых джинсов и, склонившись к Никите, крикнул:

– А где девчонка Олега?

Девахи обменялись многозначительными взглядами; пухлая что-то пробормотала.

– Ушла, – ответил Никита. – Он ей что-то там сказал… Так, с сарказмом, типа. И она…

– В смысле «что-то там»?! – возмутилась брюнетка. – Все прекрасно слышали, что он сказал!

– Так не делают! – подхватила её подруга. – Академик, тоже мне! Сначала «пойдём вместе», а потом… Что она такого сказала, Таня? «Зачем нужны книжные шкафы?»

– Да, – кивнула та, взяв со стола коктейль. – И сказала, что шкафы нужны для одежды.

Я отвернулся и с ухмылкой уставился на полуголых девиц, что плясали поблизости.

И сказал Одиссей: «Чужаков распознаешь ты сразу».

– «Тебе лучше уйти, а то я как выпью, Хромма открываю»! – свирепо передразнила брюнетка. – Умник, нет сил! А когда сообщения ей писал, мы всей комнатой с них угорали! Там ошибка на ошибке! Причём глупые такие… Как будто на чужом языке пишет!

– У него дисграфия, – буркнул я.–Это не безграмотность. Это типа… особенность мозгов.

Он и при таком раскладе неплохо обустроил свою жизнь; показал, что дисграфия не преграда для ВУЗа – и даже старостатства. Ни дня не стыдился своей писанины, скотиняка. Молодец.

Впрочем, может, и стыдился. Но правильно: так, чтоб никто этого не видел.

Журнал ему методистки помогали заполнять, преподы быстро привыкли к его конспектам, а для рефератов и курсачей он поставил на ноут программу, которая правит ошибки: не обычные, а именно такие. На втором курсе он даже ходил на беседу со школьниками с дисграфией: тётки-педагоги пригласили рассказать, что с этим отлично живут, учатся, сдают сессии, пишут работы и даже рассказы.

– Псих, короче, как я и думала, – резюмировала пухлая, куснув дольку апельсина. – И второй псих тоже, жаль, что красавчик. Мы с Таней до входа на улице курили, так он глянул так… Типа мы полные дуры. И длинному процедил, что ещё полночи мозг музыкой рвать, а тут, мол… «дымом душат». Хам, хоть бы тон понизил! Можно в следующий раз отдельно от них, мальчики?

А давай ещё и от тебя отдельно.

– Психи, что поделать, – закивал Авижич, что явно рассчитывал на пилотку брюнетки.

– Так что, книжный шкаф за вашей подругой пошёл? – рассеянно спросил я. – Типа извиняться?

– Да куда, прям! – Никита насмешливо хлопнул меня по колену. – Вон же он!

Покачивая банкой пива, на танцполе скакал Олег: как всегда неуклюже. Ещё в наш дебютный поход на первом курсе стало ясно, что оба уха ему отдавил медведь. Даже танцуя под трек из двух нот, он не мог попасть ни в одну; все его танцы были максимально нелепыми. Его белая футболка светилась в ультрафиолете и превращала его в Каспера на выгуле. Затормозив с прыжками, он поднёс пиво ко рту, и ему в спину влетела бухая девица. Не устояв, он чуть не упал на Уланову, что отплясывала в двух шагах от него. А вот она попадала в каждую ноту; слух у неё был что надо.

Пиво брызнуло на её чёрную футболку, завязанную на животе узлом. Вскрикнув, она отскочила и наступила каблуком Святу на ногу; тот дёрнулся и раздражённо заорал на них обоих.

…Когда Елисей прилип к нашей дуэтной тусовке, Олег вскоре заявил, что он «манипулятор-инфантил с синдромом царя», и выбрал держаться с ним прохладно. Охотно он лишь просвещал его, как и всех, на тему всяких психологических премудростей. Связующим звеном трио, по сути, был я: не хотел терять ни главного друга, ни полезного. Дружба с сыном зава пригодится.

Иногда, впрочем, Олег помогал Святу: слабей, чем мне, но сильней, чем прочим. Порой он типа как считал своейобязанностью ему помогать – почему, неясно.

Елисей всегда старался стать Олегу более близким другом, чем тот хотел. А сейчас всё стало наоборот. Теперь это Елисей терпеть не мог, когда Олег мелькал рядом. А вот у Олега появилась причина почаще проводить время с ним. Забавно, конечно, всё это.

…Почувствовав тычок в бедро, я обернулся.

– Мы в туалет, – трагическим басом бросила пухлая, перешагнув через мои колени.

Я проводил глазами их чеховские силуэты, понаблюдал, как Олег отряхивает улановскую футболку, а она хохочет, помогая ему, – подвинулся к Никите и протянул к его бутылке свою.

– Как ты умудрился не заржать на Хромме? – Он звонко чокнулся. – Пока Фромм в гробу вертелся. Мужик! Я уж старался не ржать, а то не дадут же.

Ухмыльнувшись, я передёрнул плечами и вновь покосился на танцпол. Закончив спасать футболку, Уланова поцеловала Свята в нос и обняла за пояс. Лицо Елисея немного смягчилось.

В той степени, в какой может смягчиться кирпич.

Дождавшись припева, Петренко нарисовал руками волну и задвигал ногами на манер лунной походки. Чёрт бы его побрил, но для чувака без слуха это было вполне сносно. Закончив, он лукаво ткнул в Уланову пальцем, будто говоря: «спародируешь?» Она весело кивнула, повторила за ним и выжидающе поглядела на Свята. Тот засунул руки в карманы и скопировал только движение ног. Две девицы поодаль уставились на его лунную походку взглядами хищниц. Не обратив на них внимания, Вера захлопала и засмеялась.

Покачав головой, я сдвинул брови. Она вдруг показалась мне невыносимо на кого-то похожей. На какую-то бабу, которую я знал давно, но никогда не понимал полностью.

– Слушай! – заорал Никита. – Ко мне можем поехать с бабами! У меня родители свалили!

Отпив пива, я поднял угол рта в новой ухмылке. Как бы попрямее растолковать Авижичу, что я не готов положить полцарства за коня, который сидел рядом с его брюнеткой?

Олег на танцполе повторял за Елисеем танец вприсядку, то и дело падая на сраку. Уланова, согнувшись пополам, еле дышала от смеха. Сбоку замаячили чеховские силуэты, и я подвинулся, пропуская обратно на диван брюнетку и её телохранителя.

– Тебя что-то парит? – вполголоса спросил Авижич, будто услышав мои мысли. – Либо говори сейчас, либо не фони кислятиной. Расчехлись, чувак, давай не будем обсирать друг другу вечер.

Музыка стихла; со сцены задиристо заорал диджей. Настал «час конкурсов и реклам».

– Зря ты не стала показывать! – заявил Олег, подойдя к столу. – Хрен бы мы повторили, и ты бы победила! – Подвинувшись в угол дивана, он столкнулся с Никитой и шутливо ударил его в плечо.

Уланова иронично усмехнулась и тоже села, обмахивая ладонями разгорячённое лицо. От её футболки крепко пахло нефильтрованным пивом.

– Я и так победила: если горцы заранее уверены, что моё не повторили бы.

Петренко вскрыл очередную банку с пивом, захохотал и восхищённо погрозил ей пальцем.

– Я хотя бы копчик не отбила на британский флаг, – лукаво добавила она.

Свят звучно расхохотался – и хохотал куда дольше, чем весила шутка. Тоже смеясь, Олег вытер пот, отпил пива, а потом, увидев что-то на полу, полез под диван и спустя миг показался, разглядывая мелкий цветной прямоугольник.

– Карточка для таксофона. Прикол. Вдруг пригодится.

Сунув ненужную пластмасску в джинсы, он нашарил на столе пару кальмаровых колец.

– Чувак, – повернувшись к Елисею, добродушно сказал Авижич. – Спасибо, что проставил мне сегодня. По любому скоро отдам: и этот долг, и за конец февраля. Только с мели чуток уйду.

– И сказал Одиссей: «Он простит тебе долг». – Петренко с набитым ртом улыбнулся так, будто был котом среди голубей. – Он и покрупнее долги прощает. Да, Артурио?

Я фыркнул и демонстративно отвернулся. На лице Елисея сейчас наверняка отпечаталось кислое презрение, а на лице Петренко – ехидное своеволие. Мать и Антон Палыч за каким-то хреном подучили понимать людские чувства. Петренко гавкал что хотел; его-то молчание не покупали. Он мог выложить ей о пари в любой момент – и казалось, у него прямо руки чесались это сделать.

А почему, кстати? Почему Елисей не опасался, что о пари ей сольёт именно Олег?

Я думал около минуты, но в голову пришло только одно: а кто сказал, что он не опасался? Но приходилось смиряться; таскать это опасение на горбу. Выбора не было. Старосту нашего было вовек не купить, не прижучить, не проконтролировать.

– А мы с Танюшей к вам хотели уже пойти, настолько зрелищно выглядело! – Авижич с лучезарной улыбкой подвинул бутылку к танцорам. – Давайте! Девочки, давайте!

«Девочки» угрюмо выставили вперёд руки с коктейлями; их лица выглядели так, словно из женского туалета выпускали только при условии, что бабы съедали по лимону с кожурой.

– Так надо было идти, сидел он! – крикнул Свят. – Реально, а чего вы сидите?

Спросил самый безногий.

Елисей так кичился своими балетными па, словно не он примерзал к стулу, когда танцевать хотела Марина. Как всегда. Стоило ему сменить синие трусы на красные – и он обсирал всех, кто в синих.

– Они тут открывали Хромма, пока никто не видел, – развязав узел на футболке, пояснила Уланова.

Елисеенко и Петренко заржали. Никита крепился, глядя на брюнетку в духе «не знаю, чего все угорают». Олег тут же вытащил из рюкзака «Искусство любить», и его полупьяное лицо посветлело.

– И лампа не горит, – замогильным тоном начал он, сжимая перед собой Фромма, как Библию.

– И врут календари, – мигом запела Вера. – И если… ты давно хотела что-то мне сказать, то говори… Любой обманчив звук… Страшнее тишина… Когда в самый разгар веселья… падает из рук… бокал вина[4]… – Она идеально попала в каждую ноту; в её глазах блестело беспечное мирское счастье.

Авижич закрыл глаза и заулыбался. Петренко слушал со странным умиротворением в лице. Свят же с отрешённой досадой разглядывал стол. Он будто не мог дождаться, пока пение стихнет.

– …и ждёт в стволе патрон… Так тихо, что я слышу… как идёт на глубине… вагон метро…

Она создала за столом нереально закрытую атмосферу; на фоне верещал диджей, а мне казалось, мы снова в хэллоуинском зале. И вот, опять. Она сейчас была на кого-то мучительно похожа. На кого?

– Да успокойся ты уже, – холодно распорядился Елисей, когда она сделала паузу.

В её глазах мелькнула растерянность, а потом обиженная досада – но она не ответила. Я опять уставился на танцпол. Охренеть. Мне захотелось разделить эту досаду. Фраза Свята и правда взбесила. Стоило ему открыть рот – и сумрак хэллоуинского зала рассыпался.

Ещё бы, говнырь. Ему тот Хэллоуин до сих пор стоял в заднице распоркой.

Час конкурсной бесовщины подошёл к концу, и на танцпол полилась новая песня.

– «Take me with you»[5]! – оживилась Уланова, встряхнув волосами. – Пойду-ка я…

Встав на ноги, она жестом попросила полулежащего на диване Свята её пропустить.

– НЕТ! – бросил он. – Потерпи без своих танцев! Не могу, устал.

– Так я ведь не прошу идти со мной. – Она упорно пыталась перешагнуть через засов его коленей. – Я хочу сама пойти потанцевать. Люблю эту песню.

– Больше ничего не хочешь?! – Голос Елисея был похож на свист хлыста. – Алкашей и уродов там полно, нахрена идти одной?! СЕЛА, ТВОЮ МАТЬ! Я СКАЗАЛ, СЕЛА!

Её лицо перекосилось; я думал, она вот-вот заплачет. Но вместо слёз она склонилась к нему – так близко, будто собиралась шептать, – и заорала:

– ПРИКАЗНЫМ ТОНОМ С ПАПОЙ БУДЕШЬ ГОВОРИТЬ! ХОРОШО УСЛЫШАЛ МЕНЯ?!

Если бы о них снимали мульт, волосы Елисея рванулись бы назад и затрепетали за ушами: таким ураганным был этот крик. Опёршись одной рукой на стол, а второй – на спинку дивана, она ловко перепрыгнула через его колени и исчезла в толпе. Свят наблюдал за ней, сжав зубы и сцепив руки в замок; его глаза сузились, а лоб прорезали две глубокие морщины.

Антон Палыч бы сейчас написал, что он «обтекал зримо и густо».

За столом набрякла неловкая тишина. Авижич деликатно переглядывался со своей тёлкой, а она – с бодигардом в парадном костюме подруги. Надо же. Я не целиком ошибся по поводу неё. «Железная рука» в ней всё же угадывалась. Выбрала осадить его именно упоминанием о «папе»; неслабо, видно, он её задел, если она в стопроцентную мишень решила бить.

Стол поехал в сторону и заскрипел; это поднялся Петренко. На его виске билась вена.

– Пошли на улице постоим, Артурио? – буркнул он, сунув книгу Фромма в рюкзак. – Подышим.

Душераздирающая компания по остаточному принципу?

Впрочем, было в его лице что-то такое, что я наплевал на мокрые штаны, в которых там замёрзну, забрал Винстон и пошёл следом. Там, на улице, будет нормальный момент, чтобы сказать: «Слушай, давай уже вернём как было. Отвечаю, буду следить за базаром; перестану срываться или буду срываться по адресу». Олег шёл так быстро, что его футболка вихлялась по бокам от джинсов, как парус корабля. По лестнице он тоже побежал через две ступеньки: будто спуская гневный пар. Достав из пачки сигарету, я вдруг понял, что помимо «давай вернём как было» на улице скажу ему и кое-что ещё.

«По ходу, ты был прав».

Да. Непохоже, что она по Елисею «без оглядки прётся», а он ей просто «позволяет себя любить», – как он заявил в феврале. Не очень-то она ему подчиняется и не очень-то боится его недовольства.

В этом, сука, был весь Елисей. Его самонадеянность когда-то его погубит. Если не хочешь, чтобы она палила всем правду о том, что у вас и как, то хоть первый не ори на неё по поводу и без. Правильно?

Я её вон вообще толком не знаю – и то вижу, что она не смолчит в ответ.

## ГЛАВА 21. «Чёрная яма – сколько ни дай, всё мало»


Свят


4 апреля, воскресенье


Ромина квартира. Вот чего не хватало; просто последняя капля.

И зачем я именно сегодня согласился нанести им визит?

Я сдвинул брови и прошёл вдоль стены, рассматривая плакаты со своими подростковыми кумирами. Раньше это приносило спокойствие. Теперь райдер у спокойствия чересчур расширился.

«Сегодня я всё-таки хочу побыть одна. Позаниматься своими делами». Она сказала это мягко, но в её глазах горело до того настоявшееся намерение, что я понял: в этот раз она не отступит. Помчится проводить свой «день наедине» любой ценой. Не помогут ни хитрость, ни обида, ни злость, ни намёк, что этим она создаёт нам проблемы. Что ещё можно сделать? Надавить на жалость? Да, точно. Вполне. Только выбрать эффективный момент.

Вот зачем ей это «наедине с собой»? Что ей надо делать такого, что нельзя сделать вместе?!

– А то неясно, – грубо крикнул Прокурор, – что она может делать вдали от тебя!

Мысли о её «днях наедине с собой» зловонили в голове, как горящие куски пластмассы. Я помнил осень и первую половину зимы; понимал, чего от неё можно ждать. Если она всегда у меня на глазах, я хотя бы знаю, что из черепа не растут ветвистые рога.

Я и подумать не мог, что когда-то у меня появится причина оборвать эту дружбу. Первые два курса я ничего не хотел так, как быть другом Петренко, который держался со мной ровно. А сейчас оказалось, что куда сильнее я хочу остаться парнем Улановой, которая унижала меня на людях.

Я уже еле себя контролировал. Показывать что-то было нельзя: раз решил играть роль того, кто просто «позволяет себя любить», то надо подкармливать амплуа, пока хватит корма. Ревность в канву этой версии не вписывалась; ревность – это чересчур мощноенебезразличие. Покажи я хоть каплю ревности – и Варламов поймёт, что я привираю насчёт «циничной победы», а Петренко ещё сильней, сука, в себя поверит: ведь ревнуют только к действительно сильному сопернику.

А если я сдерживался зря? А если они и так давно смекнули?

Как я вообще мог понадеяться, что она будет вести себя нормально?

Я делал вид, что её наглости не превышают лимит разрешённого мной, но сомневался, верят ли они этому. Уж слишком очевидно непокорной она была – и слишком очевидно я спускал ей это. И как я мог не беспокоиться за «дни наедине с собой», в которые она может провернуть что-то подлое у меня за спиной, если уже того, что она проворачивала у меня на глазах, мало мне не было?

… – Святуш?

Чёрт, хоть бы раз постучала.

Не дожидаясь ответа, Ира зашла и жеманно коснулась моей лопатки: словно была готова в любой момент отдёрнуть руку и сделать вид, что не касалась.

– Разве таким должен быть мой сын? Пропуски, враньё, пренебрежительное отношение к предм…

– К каким предметам? – Я так стиснул зубы, что в висках закололо. – Например? Он несёт чёрт-те что! А ты? Что, теперь поёшь с ним в унисон и когда он не слышит? В какую Лету канул кодекс «давай дружить против него»? Разобиделась, что я не хожу с тобой в рестораны «выгуливать платья»?

Мать скривила помадные губы. У неё снова был очень отрешённый и жалобный вид. Иногда я и правда её жалел – но сегодня злился. Даже наедине уже не говорит ничего, что бы противоречило конвенции имени Ромы. Пригрозил лишить денег и свернуть всю её косметологию и массажи?

– «Например», Святуш? Например, англичанин сказал папе, что не допустит тебя к зачёту.

Просто проигнорировала всё неудобное; блестяще. Еремеевская рожа в рытвинах радостно замаячила перед глазами. Он так отвратительно произносил «the», как будто его обучали беззубые.

– Я ему всё занёс, – процедил я. – Я не ожидал, что он заметит помощь Веры.

Кто бы пел дифирамбы этой сфере! Рома получил в БГУ степень кандидата наук. Ира же не только не доучилась даже до диплома бакалавра; она вообще ушла с юрфака уже после первого курса.

– Молодец она, – с вызовом сказала мать. – Так старается угодить, что и переводы за тебя делает.

Эти слова больно резанули. На самом-то деле Уланова и в этом не «старалась угодить». Она делала переводы только когда я уже просто умолял об этом. До последнего спорила, что я должен получать не готовый перевод, а лишь помощь с ним. Потому что она «знает Еремеева: он заметит и взъестся».

И в итоге оказалась полностью права, чёрт.

– Слушай, Ира! Иди куда шла! – Пытаясь занять руки, я раздражённо поменял местами цветы на подоконнике. – Хоть бы дольше пролога скрывала, что не об учёбе явилась трындеть!

– Не называй меня по имени! – Её точёные черты стали похожи на морду гранитной гарпии.

Надо же; не сдавалась. Рома давно плюнул на присвоенное погоняло, а она продолжала вызывать ветряные мельницы на дуэль. Повторяла своё «не называй по имени», как дряхлый попугай-разлучник.

– Я и говорю об учёбе! – капризно начала мать. – Осенью ты так не прогуливал! Это её влияние!

Да какого хрена? Ей-то что? К Марине она тоже ревновала, но не так сильно.

Дверь комнаты снова распахнулась: и снова без стука.

– Чего ты мелешь эту дурь опять? – с раздражением бросил Рома жене, не скрывая, что подслушал нас. – Сказал же: сама она, наоборот, на пары ходит! Сачкует он в гордом одиночестве!

Ясно; опять собачатся.

Растеряв педагогический пыл, Ира артистично всхлипнула и вышла, хлопнув дверью.

Зав кафедрой уголовщины расхаживал дома с голым торсом, без запроса пихая всем в лицо свою маскулинность. В одной руке он держал тост с авокадо, а в другой – стакан козьего молока; ЗОЖ-ник сраный. Испытав шумное отвращение, я отвернулся к окну, стараясь держать спину прямой. Получалось наверняка не лучше, чем у креветки. Это всё поганый Петренко!.. В этом семестре стал проставлять мне все до единой «н»-ки. Не закрывал глаза ни на один пропуск, паскуда!

Но одна успокоительная новость всё же была. Если Рома заявил, что Вера «на пары ходит», то так оно и было: он явно смотрел табели перед тем, как это сказать. Значит, волноваться стоило только за «дни наедине с собой». Она не использует время учёбы, чтобы вспомнить свою полигамную юность.

– Узнал, когда у твоей этой самой консультация по курсовой, и зашёл на их кафедру: глянуть, что за она. Завели беседу, и спрашиваю, куда, мол, ваша подопечная после ВУЗа собирается, – с набитым ртом продолжил Рома. – Приезжие же обычно домой едут. А она перебила научручку и говорит: «Я не собираюсь назад, я в Гродно буду работать». «А с чего бы тебе», – говорю, – «быть такой уверенной в своём распределении? На кого ты рассчитываешь», мол? А она: «На свой ум». Посмотрел ведомость по ней – и правда на красный идёт. Люди без протекций вон: вынуждены стараться! Всё своими силами – а что делать, если никто не поможет! Хоть бы ты, глядя на других, ценил то, что я за тебя горой стою!

Сегодня он так хотел выставить меня тупицей, что даже назвал умной молодую бабу. Чёрт, я уже сто раз пожалел, что представил её ему, когда он увидел нас в коридоре. Похвастался, называется; мог бы предугадать, что он и тут найдёт повод мозги мне потрахать.

– Я знаю, что делаю, отвали! – рявкнул я, обернувшись. – Я разберусь с Еремеевым!

Треклятый дождь всё барабанил по стеклу; всё крепчал, всё смелел, всё усиливался.

– Он «разберётся». – Рома поставил стакан на стол и вытер «молочные усы». – Ну-ну. Своим бабам и дружкам рассказывай, какой ты герой. А я видел, как ты «разбираешься». До последнего делаешь вид, что ничего не происходит, а потом изображаешь несчастного, чтобы кто-то порешал за тебя. Ну недоделки ведь накапливаются, как снежный ком! Неужели не проще поэтапно выполнять задачи, а не усираться в шаге от дедлайна?! Да что тут… Воздух опять сотрясаю. – Стерев с лица пролетарскую свирепость, он так махнул рукой, будто отбивался от мухи. – Сейчас закладывается фундамент на всю твою жизнь! Как ты не поймёшь! Ты знаешь моё мнение о том, что такое толковая учёба. И тебе придётся это мнение учитывать, если рассчитываешь пастись у кормушки!

Сука, сколько можно третировать одними и теми же аргументами?!

В голове так загудело, точно кто-то пустил под откос товарный поезд. Вся злость, что скопилась на Петренко… мечтала устроить Улановой содом и гоморру… Вся эта злость вскипела и лопнула внутри, как газовый баллон, на котором для слабоумных пишут: «Не поджигать и не прокалывать».

– ТОЛЬКО И МОЖЕШЬ, ЧТО БАБЛОМ ВСЕХ ПОПРЕКАТЬ! ТЫ ПРОСРАЛ РОЛЬ ОТЦА! СМИРИСЬ! ЛУЧШЕЕ ВРЕМЯ МОЕГО ДЕТСТВА – ЭТО КОГДА ТЕБЯ ДОМА НЕ БЫЛО! ЛОВИЛ МАНЬЯКОВ, ЧТО ПОХИЩАЛИ ДЕТЕЙ, – МОЛОДЕЦ! О ЧУЖИХ ДЕТЯХ ТЫ ПЁКСЯ! А…

Размахнувшись, он впечатал мне в лицо кулак: аккурат в угол глаза – выпуклой печаткой.

Да чего он так озверел в этом году?! Нашёл пять новых морщин?! Наступило полшестого?!

Глаз пульсировал; скула жутко болела. Но внутри… Внутри цвела феерия. Я сказал всё этому Гудвину с козьими усами. И пусть теперь включает жуткий голос над пустым троном.

– Что это я просрал?! – крикнул Рома, сверкнув глазами. – Трясся за тебя каждый год своей жизни! Надо было и правда сдать в детдом, когда ты никому, кроме меня, не был нужен! Я, похоже, просрал то, что мало бил! Не жалели тебя?! Никого так, как тебя, не жалели!

В грудь изнутри било какое-то пушечное ядро. «Сдать в детдом. Мало бил». Его слова походили на зазубренные наконечники для стрел: они входили в тело легко, но без мучений их было не вынуть.

– Значит так, – тяжело дыша, низким голосом сказал он. – Деньги теперь получаешь только на еду и учёбу. Все прогулы отработаешь, готовься. Тебе остаётся или квартира, или машина. Выбираешь квартиру – завтра пригоняешь машину сюда. Выбираешь машину – переезжаешь в эту комнату. Ты зажрался – и даже не осознаёшь, сколько у тебя есть. Чёрная яма – сколько ни дай, всё мало. Потому что ничего сам не выбил у жизни: с пóтом, с кровью! На, Святуша! И машину, и жильё, и содержание! Не бывает такого, чтобы нихрена не делать – а у тебя всё было! Понял мне?! Не бывает такого!

Сердце упало, но тут же заколотилось: так яростно, словно должно было доказать, что я пока и не думаю сдаваться. Нет, ни за что. Только не жить здесь.

– Выбираю квартиру, – еле слышно процедил я.

– Завтра жду документы и ключи от Ауди. Свободен, – железным басом бросил Рома.

Он мог забрать машину сегодня – но решил дать попрощаться; сделать ещё больнее. Кипя от злобы, я выскочил в коридор. Холёная гарпия сновала под дверью, заламывая руки. Обогнув её, я подбежал к кедам. На голову будто давила вода; пальцы путались в шнурках.

– Святуша! – Присев рядом, она нервно посмотрела на рану у моего глаза. – Он хочет как лучше!

– Ира, брось. Ты никогда не умела делать что-то вовремя.

Оттолкнув её руку, я с сухой бравадой взял с тумбочки ключи от машины – без пяти минут чужой.

– ОСТАВЬ ЕГО В ПОКОЕ, ПУСТЬ ИДЁТ! – крикнул из комнаты Рома. – Взрослые должны уметь сталкиваться с последствиями своих выборов! Он себя называет взрослым – вперёд!

…Лестница закончилась слишком быстро; я выскочил под ливень, и по лицу потекли холодные капли. Ветер был таким острым, что хотелось прикрыться щитом. Вжав голову в плечи, я добежал до машины, ткнул ключ в замок зажигания и вывернул на полную мощность верхний обогрев.

Каждое движение в салоне было отработано до автоматизма; не верилось, что скоро придётся купать талоны в компостерах. Часы на запястье ударились о руль и звякнули. Швырнуть бы ему в рожу эти инициалы на серебре! Но что это изменит? Обойдётся. Сам когда-то заберёт; как забирает всё.

Потерев ледяные руки, я вдруг замер. Минус машина и финансовая свобода… Так?

– Да, – трагическим шёпотом подтвердил Прокурор. – Отныне ты даже этим не лучше Петренко.

Cнявшись с ручника, я стрелой покинул двор, на ходу выбирая в списке вызовов строчку «Fides[6]». Перепачканные кровью пальцы липли к рулю; глаза в зеркале заднего вида походили на жжёные обломки гильз. Не хотелось в унизительном полуприседе просить эту гордячку отменить её «день наедине с собой». Но поговорить было нужно. Как можно раньше. Сегодня; сейчас! Прямо сейчас!

Как там говорят? «Осторожней загадывайте желания»?

Вот он – вечер, когда надавить на жалость получится убедительно; и изображать ничего не надо.


Вера


Пожалуй, это облако стоит сделать более рыхлым и мокрым. Как будто на площадь вот-вот хлынет дождь: такой же, как шёл сейчас. Подняв глаза от рисунка, я залюбовалась каплями, что съезжали по стеклу. Это был почти танец. Предсмертное танго воды, бессильной перед гравитацией.

– Тебе ещё заказ по переводу делать! – поторопила Верность Ему, обложившись секундомерами. – Нужно набраться сил побыстрее! Не заставляй его ждать! Пора уже учиться мудрости и покорности!

– Если тебе «пора» – ты и учись покорности! – отчеканила Верность Себе. – Это день наедине с собой, а не с работой! Она и так только работает в то время, что удаётся выкроить для себя. Она переведёт это в четверг: у него дома. А он подождёт! Ничего с ним не случится!

Более-менее дружные в феврале, с приходом марта Верность Себе и Верность Ему начали воевать не на шутку. Между ними бегали не просто тёмные кошки, а дьявольские отродья чернее тьмы.

Я устало потёрла лоб, не выпуская карандаш; острый грифель царапнул по виску. Внутри словно перекатывался пакет с кипятком, готовый лопнуть. Время «уединения» шло, а я ни капли не отдыхала.

Настя усвистала к своей обожаемой Марине, а Лина уехала на выходные к бабушке.

Почему она всегда ездила «к бабушке»?

Послюнявив карандаш, я наметила бок одутловатой тучи. Да, Лина никогда не сообщала, что едет «к родителям», «к маме». Она всегда ездила «к бабушке». Что с её родителями? Мы жили в одной комнате так долго, а я не удосужилась об этом спросить. Отвлекающая мысль дотянулась до конца, и голова опять заполнилась тревогой.

…Когда Свят согласился на мой «день наедине с собой», он выглядел так, словно соглашался на протез вместо руки, не меньше. В этот раз я не уступила – и теперь мучилась вопросом, а не лучше ли было снова уступить. Что, если он промолчал, но обиделся? Что, если будет мстить?

Вот какого чёрта я не могу побыть одна без вины, стыда и страха?..

– Тебе достался такой парень! – надменно говорила Верность Ему. – Надо беречь его чувства!

– Ты действительно этого хочешь, милая? – с ласковой грустью твердила Верность Себе. – Постоянно беречь его чувства, даже если это означает увечить свои?

Нет. Не может быть, чтобы он ставил меня перед таким выбором.

– Она права, – терпеливо говорила Интуиция. – Кого-то из вас непременно пришлось бы обидеть. Либо его – тем, что ты оказалась сегодня здесь, либо тебя – тем, что ты осталась бы там.

Весь март я боялась заговаривать о том, что мне порой не хватает сна на отдельной кровати, часов в уединении, ночей без ночника. Потом я решила, что это очень неправильно – бояться искренне говорить с тем, с кем делишь постель, – собралась с духом и подняла эту тему.

Он сухо сказал, что «ничего не имеет против». Но фактически расклад не изменился. В общагу мне нужно было… отпрашиваться. Он не хамил, не протестовал, но когда я собиралась домой, выглядел до того холодным и недовольным, что я колебалась: а так ли уж мне необходимо сегодня поспать в общаге? И решала, что не «так уж». Казалось, он жутко меня осудит; решит, что я «бегу из отношений»: как решал Дима. В последнее время я вспоминала Шавеля всё чаще. Не с теплом или ностальгией, нет. С настороженным опасением.

А что, если мать права?

– Нет, милая, – шептала Верность Себе. – Ты не «волк-одиночка». Просто кому-то уединение нужно реже, а кому-то – чаще.

Лучше всего мою потребность в периодах уединения, пожалуй, понял бы… Олег. Вот кто был отдельным сортом тревоги; нарывом на теле спокойствия. От него исходила энергия светлого разума; смелой, сильной души. С ним хотелось… разговаривать. И это сводило сердце такой виной, по сравнению с которой вина за любовь к уединению казалась ребячеством.

…Экран Самсунга замигал звонком. «Sanctus». Верность Ему зарыдала в голос, улыбаясь до ушей. Верность Себе массировала виски и считала до ста.

– Малыш, – хрипло сказала трубка. – Я помню, что сегодня ты хотела побыть одна, но… хочу за тобой заехать. Минут через десять. Получится ведь?

Серьёзно? Мы договорились, что я приеду завтра после пар. Завтра!

Этот вопрос отобрал последние силы, которых я так и не накопила за бесполезное «наедине с собой». Дождь всё бил по жестяному плацу: в ритме опытного диджея. Мелодично и монотонно.

– Прямо сейчас? – бессильно спросила я. – Что-то случилось?

– Нет. То есть да. Я хочу… поговорить. – Его голос звучал так, словно ему было кошмарно плохо.

– Уж наверное, снова хуже, чем тебе! – язвительно крикнула Верность Себе.

– А если случилось что-то серьёзное? – с трагическим укором прошептала Верность Ему. – Лучше пожертвовать уединением, чем после корить себя за неуступчивость!


* * *


«С кем ты подрался?» Я спросила это дважды, но он не ответил – только бросил: «Потерпи».

Недалеко от машины пузырилась под дождём река. Ливень не только не перестал, но и усилился. Казалось, скоро в городе будет сумасшедший спрос на каноэ. Свят угрюмо смотрел на дворники и не спешил объяснять форс-мажорное рандеву. И это бы злило – если бы на злость были силы.

Вложив в этот жест всю смиренную нежность, что наскребла по сусекам, я накрыла его ладонь своей, будто говоря: «Я с тобой». Верность Себе тоскливо смотрела на неоконченный рисунок костёла под тучами. Свят прерывисто вздохнул и наконец с видимым усилием сказал:

– Я хотел поговорить о твоём… дне рождения.

Казалось, он прокручивает слова через мясорубку: с таким трудом он их выдавливал.

– О моём дне рождения? – с недоумением переспросила я.

– Он через неделю, а у меня… нет на него денег. На подарки, сюрпризы, классный сюжет дня и… прочее. Рома очень урезал выдачу. Теперь есть только на еду и учёбу.

И из-за этого он оборвал мой долгожданный день уединения? Сказать это завтра уже было бы не судьба? Да и о чём вообще речь? Я хоть раз говорила, что рассчитываю праздновать на его деньги?

Ладно. Стоп. Ему наверняка дорогого стоило вот так напрямую это сказать.

– Так я ведь… – сбивчиво начала я. – В смысле? На мой день рождения есть деньги у меня. Я не…

На его лице проступила злость: будто он сейчас меньше всего хотел слышать, что для меня «Ромины деньги» и не были ценны. Я подняла брови и уставилась в мокрое лобовое стекло.

– А ещё он дал выбор. Машина или квартира. И завтра нужно отдать…

Так вот почему он такой злой.

– Ты выбрал квартиру, – сухо перебила я, глядя на свои ногти.

– Конечно. Даже подумать не могу о том, чтобы…

– Я понимаю. – Я склонилась ближе, еле выжимая из себя это благородное понимание. – Помнишь, я говорила, что езжу в родной город так редко, как могу? Мой дом здесь. Мне нечего там делать.

Он прижал губы к центру моей ладони: с такой жадной нежностью, что заныло сердце.

– Это отец ударил? – пробормотала я, глядя на ссадину в углу его глаза.

Она была похожа на укус пчелы под корочкой: до того опухла кожа.

Свят кивнул и качнул головой в духе «подумаешь». Тоже приучен обесценивать свои страдания. Лояльность внутри подросла и расправила крылья. Да. Это так. Ему сейчас и правда «хуже».

Пожалуй, всё-таки огромная удача, что мой отец ушёл, когда мне было четырнадцать.

– Они закрывали меня в ванной без света, – вдруг сказал он, и его глаза стали похожи на чёрные колодцы. – Это было ужасно. Когда долго плачешь в темноте, уже не понимаешь, есть ли у тебя руки, ноги. Эта темнота голову окружала, как… мусорный пакет. Она будто ела меня. Трудно объяснить. Это началось уже в Гродно. Мне было шесть. – Слова сыпались из него жарким артобстрелом: будто он совершенно не пропускал их через мозг. – И однажды было так страшно, что я… отключился словно. Не сознание потерял, а будто память. Вернулся в момент, когда мать уже открыла и со слезами кричала: «Зачем ты это сделал, а?!» А вокруг – на полу, на раковине – рвота и кровавые пятна. Я, в общем, тогда взял ножницы и начал… ладони надрезать. И физическая боль… отрезвила, что ли. С тех пор наступил перерыв в этих наказаниях. Даже наружную защёлку в ванной, помню, сняли. Но иногда всё равно закрывали: подпирая какой-то мебелью дверь. Совсем перестали только лет в девять. Наверное, из-за той рвоты у меня тошнота и рвота стали спутниками страха. Страшно – тошнит. Страшно до безумия – рвёт. Я эту тошноту для себя называю «страшнотой». Коротко и ясно.

Я молчала, глядя на нитку, что торчала из шва в рукаве куртки. Так вот откуда эти порезы. Так вот зачем ему нужен ночник. Так вот почему он так злобно себя вёл тогда, в туалете пиццерии. Дико боится доверять, а потом узнать, что люди этого не заслуживали; повторить детскийвывод.

Но снятый наружный замок… Вот что звучало странно. Это было похоже на родительское разногласие по поводу «можно или нельзя закрывать»; и снимая защёлку, один из родителей будто хотел быть уверенным, что второй в его отсутствие точно это не провернёт.

– Удивительный эффект у физической боли. Я это делал и потом. И взрослым. Но учти, я не псих.

Всё моё детство состояло из боли – но её не хватило, чтобы решиться на селфхарм.

Что сказать, чтобы это прозвучало не свысока; не обиходно?

– Помнишь День студента? – наконец начала я, снова глядя на мокрое лобовое. – И что я сказала в коридоре? «Ты не бóльший псих, чем я». И ничто не заставит меня думать иначе.

С площади донёсся звон колоколов. Улыбнувшись, Свят повернул ключ в замке зажигания и ткнул в две кнопки на панели. В лицо полетел тёплый воздух. Каждое его движение в адрес машины было демонстративно равнодушным. В уме он явно уже отыгрывал по ней тоскливую панихиду.

Откинув голову на сиденье, я устало разглядывала его подёрнутое дождливым сумраком лицо. Казалось, он был бы не прочь расплакаться, но считал, что мужчину это не украсит. А возможно, давно выплакал все слёзы, что касались этих людей.

В голову так упорно лезли мысли о детстве собственном, что я была готова смотреть их семейный фотоальбом – лишь бы отвлечься; не думать про маму-Свету и папу-Стаса. Я столько могла бы о них рассказать… Но видела, что не должна; что он приехал жаловаться сам, а не слушать жалобы чужие.

За стёклами Ауди почти стемнело; окутанный дождём и избитый ветром, мой «день наедине с собой» клонился к закату – а горевать об этом не было сил. Зачем-то, наверное, всё это было нужно.

– С декабря я не резал руки. А в январе сделал это только раз: когда ты сказала, что всё кончено, и уехала на каникулы. Всё совсем по-другому, когда ты со мной. Я не хочу так больше. Понимаешь?

Его прикосновения были нежными, но эти слова звучали… жутко.

– Но я же… не бинт… – простонала Верность Себе. – Не йод! Не яркий ночник!

– Бездушная, невыносимая дура! – крикнула Верность Ему. – Он так в тебе нуждается!

На набережной уже горели фонари, и их лучи касались его бровей и ресниц так выигрышно, словно он заключил с фонарями бессрочный контракт. Сейчас он не был похож на того, кто лишал меня дней в уединении и заставлял бояться своего недовольства. Сейчас это был одинокий и растерянный человек, за ночь с которым я ещё в ноябре отдала бы пару лет жизни. А теперь он здесь. И доверяет мне настолько, что препарирует своё сердце, назначив меня понятой. Всё так, как я мечтала.

Почему же теперь не получается сполна ценить это?

– Малыш. – На его щеках горели красные пятна. – Я придумаю, где заработать.

Он опять делал страдальческий вид, что это мне ценны эти чёртовы деньги; не слышал моих слов. Зная, что нужно делать, я потянулась ближе, обняла его за шею и уткнулась в неё губами. От него пахло подсохшей кровью и дождём; терпким, грустным апрелем.

Ладно. Все грустят накануне дня рождения. Это всё поэтому. Это поэтому.

– Я никогда не рассчитываю на чужие деньги, – с упрямой монотонностью повторила я. – Я предпочитаю рассчитывать только на свои. И машина мне тоже до сиреневой звезды.

– Малыш. – Он тяжело вздохнул. – Я хотел подарить что-то значительное. Не символическое, а…

– Да и ладно. Я ведь тоже не подарила тебе на день рождения ничего значительного.

– Ну, нет. Ты забыла, где родились мои двадцать?

Желудок заныл; воспоминание о сексе под душем было слишком живо. И всё же…

– Я не подарок, – неожиданно для себя отрезала я. – Я такой же человек, который хотел этого.

– Ну перестань, – с укором в голосе бросил он.

Что «перестать»? Возражать? Возражать, что я «не подарок»? Быть «не подарком»?

– Это «перестань» значит «и так ужасный день, а ещё ты перечишь – но я слишком добр, чтобы просить перестать громче и злее», – определила Интуиция, поджав губы.

– Ничего такого оно не значит, – отрезала Верность Ему.

– А вот я бы подарил тебе и больше. Подарил бы свою жизнь, – со смутным укором сказал Свят.

Мне захотелось спрятать лицо в ладонях и зарыдать.

Рвалась я оплакивать маленького Свята или жалела себя? «Себя»? Почему?!

Он говорит то, что от него хотела бы услышать любая!

По рукам плясали фонарные блики, преломлённые мокрыми стёклами, – но это только собирало в горле ещё больше слёз. Везёт фонарям. Они всё ещё могут светить.

– Вер. – В его голосе звучала тихая, но напористая ласка. – Ты пойми. Ты самое настоящее, что было у меня в жизни. Ты смысл всего. Я не хочу без тебя ни минуты. Я жутко нуждаюсь в тебе. Чувствую, будто… моя душа, моё благополучие, счастье… полностью в твоих руках.

Всё пространство под сердцем затопила виноватая нежность. Мне стало стыдно за каждый час, который я хотела провести одна. Может, это и правда жестоко? Может, он прав? Может, каждый для того и ищет по миру свою единственную отраду, чтобы больше никогда не рваться к «отдельности»?

Он прав. Да. Пусть прав. Но почему его признания вызывают столько горечи?

Всё это было слишком. Этот день; этот дождь; этот рассказ. Больше не получалось бороться со смрадным бессилием в теле. Я с тоской уставилась на реку, что бурлила пузырями дождя. И в тот же миг Интуиция глухо закричала; меня опять – в новом приступе дежавю – окатил изувеченный страх.

Наша весна и так тонула в ливне – а я вдруг поняла: главный ливень впереди. И его не избежать.

Никак; никому; ни за что.

## ГЛАВА 22. «Но девушкам, конечно, тяжелее»


Вера


23 апреля, пятница


– Календарь? – предположила я, глядя на руки Никиты. – Сетка? Тюрьма?

– Забавные у тебя ассоциации на повестке дня, – грустно отметила Верность Себе.

Все остальные пока молчали. Авижич нетерпеливо дёрнул плечом и изобразил конспектирование.

– Пишут что-то. – Олег улёгся на диване удобнее. – Строчки… Столбцы… Ну окей, тетрадь или блокнот, понятно. Дальше-то что? Нет? Всё-таки обезьянник?

Никита постучал по лбу так, будто его окружали слабоумные. Две девицы в креслах захохотали так истерично, словно шутка-минутка весила минимум тонну.

Родители Никиты увлекались лыжнёй и на пару дней уехали в Карпаты. Сын среагировал мгновенно: пригласил друзей и присыпал их сверху парочкой первокурсниц, что сидели с такими восторженными лицами, словно попали на закрытую тусовку иностранных послов.

– Конспект? – снова попыталась угадать я. – Ежедневник? Отчёт? Таблица Эксель?

– Да! – Авижич щёлкнул пальцами. – Дебилы, это Эксель! Спасибо, Вер!

Свят засмеялся и гордо обхватил мои плечи: так, будто слово отгадал он.

– Ну Артурио загадал… – рассеянно заключил Олег. – Гуманитарии всех стран, совокупляйтесь.

Варламов с ухмылкой поклонился, сделав вид, что приподнял цилиндр.

– Только я показывать не буду, – негромко сказала я. – Подустала и вросла в уютный пол, Никит.

– Ну ещё чего! – заявил Артур. – Так не пойдёт. Правила есть правила!

– А что за говно ты включил? – Петренко направил пульт на экран. – Я индийский рэп буду сидеть слушать? Меня и так сегодня на лабе учили правой рукой стрелять.

Несчастные первокурсницы давились смехом так отчаянно, словно на стене висел плакат: «Ищу жену, которая старательно восхищается любым моим пьяным базаром».

«Подустала». «Не буду». Я начала говорить это чаще, чем «привет» и «пока».

Никита развёл руками, будто говоря «хозяин – барин». Кивнув ему, я теснее прижалась к Святу. За три недели это стало привычным жестом. Ненасытный на моё присутствие и прежде, теперь он и вовсе превратился в неупиваемую чашу. Ни о каких «днях наедине с собой» больше не шло и речи – и я казалась себе чем-то средним между разряженным телефоном и добродетельной звездой Вифлеема.

«Зачем быть далеко друг от друга, если так хорошо рядом?» – порой бормотал он, когда я перед сном лежала у него на плече. – «В моей жизни всегда было столько дерьма. Тоски, бессилия, боли. Ты мой единственный островок счастья и тепла. Моё спасение. Спасибо, что всерьёз отнеслась к моим словам. Я ещё никогда так сильно не хотел навсегда забыть про ножницы».

Потом он засыпал, а я смотрела в потолок, пытаясь заглушить в голове скандал Верности Себе и Верности Ему; обуздать стыд за свой своенравный эгоизм. Стыд; именно он. Мне было стыдно злиться на запрет того, что мне нужно. И вообще называть это «запретом». Этот стыд так извёл, что хотелось плакать. Но плакать я тоже стыдилась: Святу в любом случае было хуже, чем мне.

…За кружевным тюлем клонился к закату на удивление тёплый вечер. Уже можно было гулять до утра. Слушать, как дышит ветер; глядеть, как меняет цвета небо. А потом, перекусив, пешком идти на пары, провожая глазами переполненный утренний троллейбус. Можно было, да. Но не было сил.

Быть следующим «Крокодилом» никто не торопился. Олег и Артур тихо переговаривались и что-то жевали. Никита болтал с девушками. Телевизор монотонно зудел ритмами техно.

В кармане Свята запел телефон, и на его лице мелькнула собранность. Он явно ждал этого звонка. Вытащив Нокию, он приложил её к уху, два раза угукнул, поднялся и бросил:

– Спущусь обсудить халтуру.

Пошелестев в прихожей курткой, он хлопнул входной дверью, и по полу побежал сквозняк. К горлу подступили уставшие слёзы. Если бы это я одна сейчас куда-то вышла, он был бы недоволен.

– У него просто такой период! – твердила Верность Ему: как никогда звонким, властным голосом. – Ему когда-то станет лучше! А пока надо просто быть рядом и не ныть!

– Никита, – сглотнув слёзы, позвала я. – Есть балкон? Хочу выйти подышать.

Пожить. Поплакать. Позлиться, если повезёт.

– Да, – ответил Авижич. – В родительской спальне. За свалку там крепкий пардон.

Я взяла толстовку и медленно пошла к выходу. За спиной заскрипел диван, и голос Олега сказал:

– Я тоже схожу. Тут реально нечем дышать.


Олег


Сегодня. Тянуть больше незачем. Надежда не оправдалась: она не выстояла – или стояла на самом краю. Она уже несколько недель не шумела в компании, не ставила на место Свята, не заявляла о себе; просто спокойно и тихо боялась его перебить. Видно, он ещё и поэтому спешил навязать ей кучу вины и лишить её сил. Чтобы она «не палила», как говорит Артур, что Свят врёт и ей их связь не «нужнее».

Столь искристая под первым солнцем марта, к середине апреля она нестерпимо поблёкла. Так блёкнет транспарант с акварелью, когда попадает под дождь. Ей понравилось бы это сравнение.

Может, подарить что-то для рисования, а не то, что я собрался?

Коснувшись книги в кармане олимпийки, я на миг замер, а потом покачал головой, вышел на балкон и закрыл за собой дверь. Поздно. Дарёному коню под олимпийку не смотрят.

Подставив лицо ветру, Вера вдохнула так глубоко, словно сутки сидела под землёй с противогазом, экономя каждый вдох. На уровне этажа шелестел распустивший листья каштан. С дороги и двора доносились смазанные звуки. Полоска неба на горизонте была бледно-лилового цвета.

Медленно моргая, она водила пальцами по воздуху: как будто гладила его – то по шерсти, то против. Стоило сформулировать это – и под ложечкой засвербело дикое желание… писать. Казалось, если я сейчас возьму лист и ручку, то до рассвета не разлучу её носик с его поверхностью.

– Я обожаю весну, – негромко признала Вера. – Могла бы бесконечно жить только в этом сезоне. Весна вызывает особенные чувства. Твердит о рождении, об обновлении. Пробуждает тягу к жизни.

Она вроде говорила о том, что любит, – но выглядела очень горестно. Между её бровей залегла тонкая морщина; словно сердце хотело плакать, а разум упрямо спорил.

«Тебе тяжело с ним рядом, да?» – чуть с ходу не спросил я. Но вместо этого сказал:

– У меня есть много очерков о весне.

Она тотчас посмотрела мне в глаза – с такой любопытной жадностью, будто хотела узнать больше или даже завидовала: потому что её творчество не «о весне» или потому что его не «много». Бирюзовые блики её радужек стали тусклее. Это блики исчезли, или я начал видеть её глаза так, как их видят все?

– Я бы хотела что-то из этого прочесть. Если ты позволишь. Желательно бумажное, от руки.

Бестолковое сердце ускорилось. Это предложение было кошмарным. И прежде всего потому, что я умирал от желания дать ей что-то «прочесть».

– Да, позволю. Но вот бумажное от руки не советую. Лучше с ноута или распечатанное.

Смотреть и не смотреть ей в глаза было одинаково трудно.

– Я справлюсь с атакой твоего почерка, – усмехнувшись, пообещала она. – У меня тоже корявый.

# Примечания

1

Книга Эриха Фромма

2

Эрих Фромм

3

Из рассказа Антона Чехова «Мелюзга»

4

Здесь и ниже – «Романс»; песня Сплин

5

Песня Serge Devant

6

«Вера» (лат.)