# Omo sanza lettere. Человек без букв

Nemo

За каждым из людей скрывается история. Нам не дано узнать её полностью, но мы можем стать её частью. И я бы очень хотел стать частью твоей истории. Пока не всё потеряно, пока ещё можно что-то исправить…

## Закон сохранения энергии


Слушай беззвучие, слушай и наслаждайся тем, чего тебе не давали в жизни, – тишиной.


М. А. Булгаков "Мастер и Маргарита"


Примостившись у старого дуба, я оглядел кресты и могильные плиты. Ставшая почти родной обитель Аида всегда манила в холодные объятия. Только здесь я оставался в безмолвии, оттеняемом биением моего сердца. Одного живого среди тысяч затихших.

Потрёпанный томик и лучи октябрьского солнца дарили мне желанное спокойствие. Но столь призрачное и хрупкое, что и страницы этой книги, готовые рассыпаться в любую секунду.

Скользя глазами по строчкам, я случайно наткнулся на карандашную надпись. Кажется, на латыни. Аккурат возле штампа.

– Готов спорить, что в том году её не было, – прошептал я, не замечая шелеста знакомых шагов, – и что за вандалы портят книги, к тому же, казённые?

– Снова монологи на трансцендентные темы? – голос Макса бесцеремонно выдернул меня в опостылевшую реальность.

– Ты даже не запнулся. Где нахватался таких слов?

– Вчера прочёл.

– Да ладно, ты умеешь читать? – насмешливо бросил я.

– Ой, Каспер, иди к чёрту.

"Считай, я уже у него", – мелькнуло в голове.

Макс выудил из кармана пачку с парящим орлом и закурил, прожигая меня колючей зеленью глаз. Я же самодовольно усмехнулся. Выводить его из себя было делом чести.

Но, видимо, приятель решил не оставаться в долгу и выдохнул клубок едкого дыма прямо мне в лицо. Я поморщился, изо всех сил сдерживая кашель.

Не выносил, когда так поступают. Однако для него делал исключение. Он был сплошным исключением.

– Походу, это верх романтики – читать на кладбище русскую классику, – парень глянул на листы, покрытые ржавчиной времени, – чё на этот раз?

Я молча показал ему корешок книги.

– Серьезно, Кас? И тебе не в падлу дважды перечитывать эту дичь?

– Трижды, – поправил я, вновь обретая голос.

– Ох, извини. Не оценил уровень твоей долбанутости, – Макс растянул губы в манере Чеширского кота, а я презрительно фыркнул.

Факт того, что разговоры о высоком не для него, был так же очевиден, как и то, что Фрида задушила платком младенца. Правда, выбирать не приходилось. Либо он, либо мёртвые.

– Наверное, для тебя это станет открытием, но есть люди, способные осилить что-то посерьёзнее плейбоя, – я наблюдал, как его улыбка медленно тает, – хотя ты здесь ни при чём. Виной всему твоя узколобость. Если бы не она, ты смог бы по достоинству оценить данное произведение.

С минуту приятель молча сканировал меня взглядом, а потом изрек:

– Я не такой, как ты.

"И слава Богу"! – подумал я.

– Но я пытался, – пробубнил Макс.

– В смысле?

– Пытался его прочесть. Но оставил эту затею после седьмого доказательства.

– Доказательства Дьявола?

– Его самого.

– Тогда ты многое потерял.

– Маловероятно, – возразил парень, спиной опираясь о сухое дерево.

Я промолчал, не желая вступать в очередную словесную перепалку. Как там говорил Сократ? В споре рождается истина? Так вот наши споры порождали взаимное желание друг друга прикончить, причём как можно скорее.

– Тебе не кажется странным? – задумчиво произнёс друг.

– Что?

– Подросток все свободное время ошивается на кладбище…

Я невольно поморщился от слова "подросток", слишком давно ощущая себя зрелой личностью, лишённой всякого налёта ребячества.

– Тут особая энергетика.

– Ну да, энергетика смерти.

– Именно, Максимус. А мёртвые умеют слушать, умеют хранить секреты. Они никогда не осудят, – откровенно поведал я, – у каждого свой фетиш. И, по сути, мы все здесь безумны.

– Не стоит обобщать, Кас, я всё ещё в своём уме.

– А ты уверен? Будь это так, тебя бы здесь не было.

– Опять говоришь загадками? – в оливковых глазах вспыхнул интерес.

– Такая у меня работа.

– В любом случае, милый Каспер, придётся вернуться в социум. Не то вконец одичаешь, – парень сделал глубокую затяжку, смакуя вкус табака, а я мечтательно выдал:

– Я предпочёл бы стать отшельником. Хотя ты прав, пора возвращаться.

Стрелки часов неумолимо тикали, приближаясь к полдевятому. Я встал, отряхивая брюки, и, нашарив в кармане "Орбит", протянул Максу:

– Классуха снова будет орать.

– Да и хрен с ней, – отмахнулся приятель, сделав последнюю тягу, а затем кинул в рот сразу две подушечки.

– Ладно, Каспер, го. Как раз ко второму успеем, – он втоптал в землю бычок, и мы двинулись к центральному входу.

Осень была на удивление сухой и мягкой, будто вознамерилась проявить несвойственную ей ласку. Словно дарила под конец зыбкую надежду миру и его обитателям. Вроде палача, дающего Га-Ноцри напиться, прежде чем его заколоть.

Серое здание, что сливалось с унылым городом, встретило нас не особо приветливо. В фойе мы зашли чётко со звонком.

– Точность – вежливость королей, – заметил Макс.

– Не в нашем случае, – я кинул беглый взгляд на расписание, – что у нас?

– Кажется, физика, – приятель запнулся, глядя куда-то через меня, – о, пацаны, – закричал он, активно размахивая руками, – Я ща, – заверил друг и рванул к нашим дноклам, пожимая каждому руку.

Мне лишь оставалось безмолвно наблюдать, как эти пустозвоны травят всё те же избитые шутки. Когда это занятие порядком надоело, я поплелся на второй этаж.

В классе уже сидело человек пять, успешно проигнорировав которых, я завалился за последнюю парту. Какого черта я здесь делаю? И, уложив под голову руки, прикрыл глаза, начиная молиться, чтобы этот день поскорее закончился.

"О боги мои! Яду мне, яду!"

– Не спи, замёрзнешь, – как и прежде, оптимистичный тон.

– Исчезни, Макс.

– А я полагал, у парней не бывает ПМС.

– Я не шучу.

– Как скажешь, – тихо проговорил друг, – И, возможно, ты прав. Жизнь – дерьмо не только в детстве.

В следующий момент я почувствовал, как мой стул резко полетел вниз, отчего я едва не свалился.

– Имбецил, – злобно зыркнув на парня, я отвернулся.

– И это всё, на что ты способен? – неудовлетворённо хмыкнул приятель, убаюкивая своих чертей, – держу пари, Каспер, небеса низвергнутся, когда с твоих губ слетит мат.

Прозвучала омерзительная трель, и на пороге возник Константин Семёнович, вузовский профессор, пришедший к нам в этом году. Я всё не мог понять, зачем ему возиться с молокососами, вроде нас, когда с теми же студентами дел невпроворот. Но, похоже, это навсегда останется тайной.

Все, у кого присутствовал инстинкт самосохранения, находились в классе. Поскольку опаздывать к профессору было крайне безрассудно, а порой и смертельно опасно.

Посадив нас, он объявил:

– Небольшой тест по пройденной теме.

– Твою мать, – послышалось справа от меня, а по кабинету прокатилась дружная волна улюлюканья.

– Не надо мне укать, – тут же отреагировал физик, – я предупреждал на прошлом занятии.

– Ты знал? – повернулся я к Максу.

– Конечно, знал. Всю ночь штудировал, – съязвил приятель и тут же добавил, – разумеется, нет. За кого ты меня держишь?

– Анастасия, раздайте, пожалуйста, – профессор передал девушке стопку тестов.

– Надо было валить после девятого, – причитал одноклассник, не в силах скрыть ужас, что грозовой тучей навис над 10 "Б".

– Слишком поздно метаться с подводной лодки, – я невесомо ткнул его в плечо, – К тому же, кто-то мечтал стать врачом.

– Каждый раз об этом забываю, – обречённо вздохнул мой друг.

Система профильных классов появилась в нашей школе относительно недавно. И многие, отказываясь принимать новое, удрали в колледж. Но Макс не был бы Максом, если бы выбрал лёгкий путь.

В один день он просто решил стать хирургом, а я последовал за ним, не имея четких представлений о своём будущем. Одно я знал точно: учеба в шараге не для меня.

Так мы оказались в биохиме. Правда, не знаю, радоваться этому или…

– Я выбью нам один вариант, – решительно заявил парень.

Каким бы одарённым он ни был в профильных предметах, а в физике оставался полным профаном. В сущности, как и я.

– Каким образом ты это сделаешь?

– Видишь Настюху? – коварно улыбнулся приятель.

– Ну и?

– Она давно по мне сохнет.

– Мечтай, старичок.

– Да я тебе отвечаю, – настаивал Макс.

Когда же одноклассница приблизилась, он сделал моську кота из "Шрека" и принялся вымаливать один вариант на двоих. Видимо, сжалившись над бедным Казанова, Настя положила на нашу парту два первых варианта.

Стоило видеть лицо моего друга в этот момент. Его ликованию не было предела.

– Я же говорил, она меня хочет.

– Чудик, она тебя просто пожалела.

– Ты тупо завидуешь, Каспер, что все тёлочки тащутся от меня.

– О боже, – вздохнул я, закрывая лицо рукой.

– Не поминай имя Господа всуе.

– Да заткнись ты уже, – с улыбкой шикнул я, зачитывая тему теста, – динамика. Законы Ньютона.

– О, я знаю один, – сообщил Макс.

– Не продолжай.

– Четвертый закон Ньютона гласит, – не удержался этот баламут, – тело, прижатое к стенке, не сопротивляется, – слащавая улыбка озарила его лицо.

– И почему я не удивлён глубиной твоих познаний? – усмехнулся я, возвращаясь глазами к тесту, – вот скажи, Максимилиан, на кой черт нам один вариант, если мы ни фига не шарим?

Ровно в это мгновение в кабинет влетел семиклашка, оповещая о том, что Константина Семёновича ждет завуч. На секунду я даже поверил в силы провидения, потворствующие таким разгильдяям, как мы. А ещё говорят, у неба нет любимчиков.

Профессор критично нас оглядел:

– Я скоро вернусь. Сидите тихо и не вздумайте списывать. Я всё равно узнаю.

Неутешительная правда. Списывать физику считалось гиблым делом по той причине, что все вопросы учитель составлял сам. А ответы не прятал в ящике стола, как другие. Искать что-то в инете было бессмысленно, поэтому оставалось уповать лишь на свое серое вещество. В крайнем случае серое вещество соседа.

– Значит так, решаешь первую часть, я – вторую, – распорядился Макс, когда за физиком хлопнула дверь, – и не такое вывозили.

Я согласно кивнул, а приятель направился было к третьему ряду, но вдруг остановился:

– Эй, Кас, – окликнул он меня, – бессмертный дуэт? – парень протянул кулак, который я отбил с теми же словами.

Естественно, под выражением "решаешь" подразумевалось: "находишь умника, у которого можно скатать". Но если для Макса это не составляло труда, то с моими "коммуникативными навыками" данная задача становилась проблемой.

Уже вторую минуту я бестолково пялился в тест, в который раз перечитывая условие: "Определите ускорение вагонетки массой 400 кг, движущейся под силой 180 Н".

– За что мне все это? – жалобно простонал я, утыкаясь лицом в холодную парту.

– Вариант Б. Сорок пять сотых.

Я поднял голову, сталкиваясь со взглядом кофейных глаз, в радужке которых играли блики октябрьского солнца.

– Решила сменить дислокацию? –  вопросительно наклонил голову я.

Наша отличница, а заодно и королева класса сидела напротив меня на развернутом стуле, облокотившись о его спинку.

– Тебе ведь нужны ответы, – лукаво проронила она, – всё просто. Здесь действует второй закон Ньютона.

Я посмотрел в сторону третьего ряда, глазами находя Макса, что активно дискутировал с заучкой Вединым. В кабинете стоял умеренный шум голосов, в диссонансе которых тонули отдельные слова. Все пребывали в сосредоточенной работе ума, не отвлекаясь ни на что прочее.

– А свою работу ты уже сделала?

– Слушай, – снисходительно улыбнулась девушка, – препод вернётся через 5 минут. Я могу помочь. Только давай без лишних вопросов.

Неожиданно память воскресила наставления Воланда: "Никогда и ничего не просите, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!". Быть может, мессир был прав. И я принял её помощь.

Ответ за ответом она продиктовала мне все буквы и растаяла так же внезапно, как и появилась.

– Соскучился, Каспер? – приземлился рядом мой сосед.

– А ты не видишь? Вся парта в слезах.

– Так и знал, что без меня попадёшь, – самоуверенно констатировал Макс, – удалось что-нибудь нарыть?

– Есть кое-что, – безразлично ответил я, протягивая ему листок.

– Офигенно! Я тоже сделал. Правда, не все. Несколько пропустил… Но к чертям! Рандомно поставим.

Спустя пару секунд он ошарашенно уставился на меня:

– Ты решил всё?

– Ага.

– Но как ты…

– Молча, Макс, молча, – прервал его я, украдкой глядя на одноклассницу, что так и не успел поблагодарить.

Больше приятель ни о чём не спрашивал, с чистой душой копируя мои ответы. Как и сказала девушка, профессор явился через 5 минут.

После урока я нагнал её в коридоре:

– Рит, постой.

– Что-то хотел?

– Да, сказать "спасибо", – я нервно теребил лямку рюкзака, – ты спасла мою задницу. И, к слову, не только мою.

– Пустяки, это всего лишь физика.

– Всего лишь физика, – механически повторил я, – и, тем не менее, спасибо. В рамках этой дисциплины я абсолютный тупень. Я бы даже сказал, тупень в кубе.

– Не думаю, что всё настолько плохо, – усмехнулась девушка.

– Серьезно. Я… ты знаешь, – я сбился в потоке хаотичных мыслей, впервые утратив свое красноречие.

А она ослепительно улыбалась. Смотрела бойкими глазами и улыбалась, терпеливо ожидая, пока мимолётное слабоумие меня покинет.

– Пожалуй, единственное, что я запомнил из курса физики – это закон сохранения энергии, – ляпнул я, всё-таки находя слова.

– Правда? И о чём он?

– Кто? – бестолково вытаращился я.

– Ну, закон, – Рита неопределённо повела рукой, словно этот жест вносил какую-то ясность.

– Эм, – я растерялся ещё больше, начиная злиться на свою дурацкую неловкость, – А разве ты не знаешь?

– Я знаю, но хотела проверить тебя, – глаза цвета горького шоколада светились детской беспечностью.

"Вот же дьявол! И кто тебя за язык тянул?" – я дал себе несколько виртуальных оплеух.

Но ведь я знал, я точно помнил его.

– Дай угадаю, ты знал. Просто сейчас забыл, – будто прочитав мои мысли, заключила одноклассница.

– Нет, я помню, – упорствовал я, всё больше загоняя себя в угол.

И уже продумывал план побега, как слова сами полились из чертогов разума:

– Согласно этому закону, энергия не возникает и не исчезает бесследно, а переходит из одного состояния в другое. Иными словами, её нельзя создать или уничтожить, можно лишь трансформировать.

– Браво, Громов, пять, – рассмеялась девчонка, – и почему ты запомнил именно это?

– Просто я сижу у окна.

– Что?

О боги, что я несу? Вероятно, она решит, что я представляю редкий случай олигофрении.

– Я к тому, что не люблю физику, – попытался выкрутиться я, чувствуя, как нещадно горят уши, – но мне нравится анализировать. А формулировка этого закона подтолкнула к размышлениям о смерти.

Чушь, конечно. Но, если верить ему, мы не умираем окончательно. Иначе куда девается энергия? Не в червей же? – рассуждал я, изучая рисунок замытой плитки.

Рита посмотрела на меня озадаченно:

– Выходит, то, что некогда именовалось тобой, продолжает жить дальше, только в другой форме? Своеобразная иллюзия бессмертия, – просияла она.

Я же задумался, в какой момент наша беседа приняла столь странный оборот.

– Значит, ты считаешь также?

– Физика таит угрозу для философов, – произнесла девушка, оставив мой вопрос без внимания.

– Какой из меня философ? – смутился я, – Скорее, утопист.

– Один хрен, – отрезала Рита, и мы оба прыснули от смеха, – Но в целом, Громов, я соглашусь. Смерть – это не конец пути, а лишь его часть. Когда умрёшь, колесо сансары не замедлит свой ход.

– Не замедлит ход, – в звенящем эхе простучало сердце.

– Снова ушёл в себя? – обернувшись, я увидел Макса.

– Мы тут… – когда я повернул голову, её уже не было.

– "Мы" – это кто? Ты и твоя шиза? – неистово заржал приятель.

– Да нет же, я разговаривал…

– С самим собой? – вновь оборвал меня парень, заливаясь смехом, – или с мёртвыми? Вам времени на кладбище недостаточно?

Я посмотрел на него и решил, что объяснять что-либо не имеет смысла.

– Да, чувак, опять шиза подъехала. Но ты ведь к ней привык, – я выдавил фальшивую улыбку, – пойдём на… куда, кстати?

– Алгебру, – подсказал Макс, с подозрением глядя на меня.

– Ясно, – мы не спеша последовали вдоль школьного коридора, как вдруг я опомнился, – вот же черт, ненавижу алгебру!

– Ну извини, бро, сегодня нет лит-ры, – одноклассник толкнул меня плечом и унёсся вперед.


***


– Слушай, а тебе никогда не хотелось сесть на "Харлей" и умчаться вдаль? – мы уже спускались с крыльца, когда я задал Максу этот вопрос.

– Какой "Харлей", Каспер? Ты велик-то освоил прошлым летом, – он кинул в меня насмешливый взор, – причём благодаря мне.

– Никто не умаляет твоих заслуг. Я только хотел сказать… – и вдруг до меня дошло: он все равно не поймёт, – хотя неважно, забей.

Парень усмехнулся:

– Ты пугаешь меня всё больше.

Минут через десять мы стояли у развилки дорог.

– На созвоне, Кас. Не гуляй допоздна по могильникам, – приятель похлопал меня по спине, сворачивая направо.

– До завтра, – тихо отозвался я, как обычно, срезая частным сектором.

Иногда мне казалось, что во всем мире не найдётся души, способной меня понять. Но сегодня, лишь на мгновение, я почувствовал, что меня слушали. И это было по-настоящему.

В наушниках на репите заиграл "Беспечный ангел", а путь, представляющий собой череду солнечных полос и листьев, вывел меня к дому. Однако он был фикцией. Красивой бутафорией, что создаёт видимость тепла и уюта. Немного поразмыслив, отправился в свой истинный дом.

Проходя среди надгробий, я наслаждался бескрайним покоем. Возможно, звучит как абсурд, но лишь здесь я ощущал себя дома. Бросив рюкзак рядом с деревом, что стало свидетелем всех моих тайных дум, я рухнул на землю. И, прислушиваясь к царству бесконечной тишины, почувствовал, как что-то упирается мне в спину.

Всего лишь ветка. Откинув нарушительницу покоя, я уцепился взглядом за корявый ствол.

"Не понял", – буркнул себе под нос, обнаруживая на нем засечки, которых не замечал прежде.

Чуть ниже проходила расщелина, присыпанная землей. Откопав её, я увидел небольших размеров дупло. В нём загадочно сверкал глянец чёрной ручки, на конце которой был череп. Достав вещицу, я заметил рядом толстенную тетрадь. Интересно, чей это схрон?

Любопытство заставило меня сразу открыть находку. Но каково было мое огорчение, когда я понял, что вся тетрадь исписана текстом незнакомого мне языка. Плюс её листы украшали наброски, сделанные карандашом или чёрной ручкой.

"Что за манускрипт Войнича?" – улыбнулся я, ненароком узнав одну из букв. Правда, она имела какое-то неестественное направление.

Решив проверить догадку, я включил на телефоне фронтальную камеру и навёл на страницу. Ну конечно, зеркальное письмо! И как я сразу не понял?

Первая фраза, которую мне удалось разобрать: "Жизнь – это всегда игра в одного".


## Доминантный ген


Вообще все меня звали бродягой, негодным мальчишкой и так часто укоряли в разных дурных наклонностях, что я наконец и сам проникся этим убеждением.


В. Г. Короленко «Дети подземелья»


Жизнь – это всегда игра в одного. И чем раньше это поймёшь, тем лучше. Не будет ложных надежд и представлений, не будет сомнений.

Всё становится предельно ясно: никто не заинтересован в твоём успехе. Всем плевать на твое благополучие! Каждый барахтается в пучине собственных проблем и страхов.

Поэтому иди один, учись и развивайся самостоятельно. А, если придётся, спасай себя сам.

Истина, которую я твёрдо усвоила за свои пятнадцать. Истина, в которой мне пришлось убедиться, когда уходила мама.


Я сидел на кухне с ручным зеркалом, что отрыл в маминой тумбочке, и переводил мемуары какой-то девчонки. Она писала зеркально. Но, что поражало больше всего, буквы не скакали, а выглядели идеально ровными, словно писать подобным образом было для нее в порядке вещей.


Сегодня я впервые взялась за дневник, который она мне оставила. Хотя сохранить страницы чистыми казалось весьма соблазнительным, я всё же осмелилась начать. Начать свою историю.

Сколько себя помню, я всегда рисовала. Возможно, у меня это в крови. Чего ещё ожидать от ребёнка искусствоведа?

Правда, с самого детства в моем творчестве присутствовала некая странность. Я начинала рисовать с ног. Людей, животных, да все, что угодно, я непременно рисовала снизу вверх.

Позднее эта странность отразилась и на письме. В пять лет я начала писать неправильно. То есть не так, как другие дети. Все мои буквы были развёрнуты на 180 градусов, а разобрать их можно было только, поднеся зеркало.

Как ни странно, мама не забила тревогу. Она даже обрадовалась, решив, будто я особенная. Всерьёз поверила, что я долбаный ребёнок индиго. А я всего лишь неверно выводила буквы.

«Ты знаешь, что Леонардо да Винчи тоже писал зеркально?» – в восторге щебетала она.

Но ведь я не была Да Винчи. Даже близко.

К счастью, в школе мою особенность удалось исправить. Меня научили быть нормальной. И, несмотря на то, что в тетрадках временами проскальзывали зеркальные буквы, в целом мое письмо стало сносным.

Сейчас я смогла полностью избавиться от этого. Смогла ли? Или… «Привычка свыше нам дана: замена счастию она?»


Я усмехнулся с внезапного цитирования Пушкина. Неужто кто-то ещё такое читает? Посмотрев в окно, я отметил, как сумерки неторопливо застилают город, погружая его в лиловую дымку.

Встал с места и щёлкнул выключателем. Искусственный свет резко ударил по глазам, привыкшим к полумраку, отчего я болезненно зажмурился.

Достав из морозилки блинчики, я сунул их в микроволновку и улыбнулся, вспоминая, как разогревал точно такие же бабушке в ее последний год. Каждая минута рядом с ней была наполнена смыслом.

Накрыв себе скромный ужин, глянул на часы. Мама опять на сутках, а значит, мне никто не помешает.

Я перевернул страницу дневника:


Она обещала забрать меня, когда я окончу школу. Показать настоящую Италию. А мне куковать ещё целых два года. Статья-то звонковая: 11 лет. И где, спрашивается, справедливость?

Я не горела желанием оставаться с отцом. Знала, что ничем хорошим это не кончится. Но если мама этого хочет, я могу потерпеть. Ради неё я готова терпеть, сколько нужно.

Маленькой я много слышала от неё про Италию. Когда она училась в художке, преподаватель по истории искусств повезла их туда. В тот момент мама окончательно и бесповоротно влюбилась в эту страну.

Она рассказывала, как флорентийские художники неуклонно пишут на асфальте, и повсюду можно встретить репродукции самых известных шедевров Ренессанса. Здесь ты найдёшь Рафаэля и Тициана, Боттичелли и, конечно же, Леонарда.

"Представь себе, "Рождение Венеры" прямо у тебя под ногами", – с нотками ностальгии делилась мама.

Она вспоминала, как на витринах Венеции пестрели карнавальные маски, затмевающие своей яркостью огни мегаполиса; насколько необыкновенное там лимонное мороженое и как они проезжали под мостом Риальто под аккомпанемент обаятельного гондольера.

А когда по детскому незнанию я спрашивала:

– Что такое гондолы?

Она непременно отвечала:

– Это узкие лодочки, бороздящие артерии Венеции.

В то время Венеция звучала для меня как мечта. Хотя кого я обманываю? Она до сих пор остаётся мечтой.

– Без голоса в гондольерах делать нечего, – с неизменной прямотой чеканила мама, – они обязательно должны петь.

– А о чём поют гондольеры?

– О любви, конечно, – ни на секунду не сомневалась она.

Мама по фрагментам выстраивала для меня этот дивный мир, так непохожий на наш.

– Когда мы были в стеклодувной мастерской, – однажды начала она, – нам открыли тайну венецианских зеркальщиков.

Я слушала, затаив дыхание.

– Венецианские зеркала всегда пользовались популярностью, – продолжила мама, – и неспроста. На острове Мурано, недалеко от Венеции, мастера создавали лучшие в мире изделия из стекла. Они не только чётко передавали изображение, но и делали отражаемый мир более привлекательным. Любой, кто смотрелся в такое зеркало, видел себя необычайно красивым, куда лучше, чем в жизни.

Все потому, что… – немного подержав интригу, она раскрыла карты, –  в амальгаму зеркал они добавляли золото. За счёт этого в отражении преобладали тёплые тона, делающие его мягким и приятным глазу.

Я прекрасно помню, как семилетняя я в тот момент возразила:

– Но, выходит, эти зеркала – врунишки. Какой смысл в них смотреть, если всё равно не узнаешь правды?

Мама кротко улыбнулась, как обычно улыбалась, объясняя мне что-нибудь элементарное:

– В этом их сила. Пройдет время, и ты поймёшь, что иногда ложь является спасительным щитом от коварных апперкотов истины.

Кажется, сейчас я начинаю понимать.


Неспешно пролистывал страницы дневника, я расшифровывал каждую строчку. Всё-таки использовать зеркало было удачной идеей. С телефоном я бы намаялся.

Моя девочка-тайна писала про фонтан Треви, в который каждый турист считает своим долгом бросить монетку. Про барокко и густонаселенность Рима. Про то, как забавно выглядят со стороны люди, протягивающие руки к Пизанской башне в погоне за удачным кадром. Про Ватикан внутри европейской столицы, численность населения которого не доходит до тысячи.

Ещё она писала про особый неповторимый запах Италии, напоминающий смесь "Маргариты" и пасты, кислых лимонов и чиабатты, а также весенних мимоз и Средиземного моря.

Но чаще в своих записях моя незнакомка обращалась к Венеции. Она делала это настолько филигранно, что в какой-то момент мне показалось, будто я сам нахожусь там.

Словно стою на площади Сан Марко, и передо мной простирается одноимённый собор, а неподалёку Дворец дожей. По брусчатке с большой важностью расхаживают жирные голуби, закормленные туристами; со звонким смехом носятся дети и, держась за руки, гуляют парочки.

Я вижу улыбки и вспышки фотокамер, чувствую в воздухе запах солёной воды и водорослей, но он меня совсем не отталкивает. А наоборот.

На фасаде собора наблюдаю скульптуру крылатого льва с раскрытой книгой, на страницах которой можно прочесть латинскую надпись: «PAX TIBI MARCE EVANGELISTA MEUS» (Мир тебе, Марк, мой Евангелист).

И если Гранд-Канал – сонная артерия неприступного города, то, несомненно, площадь Сан Марко – его сердце.

Девочка-загадка писала о Венеции так:


«Эфемерная красота на сваях, что рискует в один день скрыться в волнах Средиземного моря. Но, несмотря на пугающие прогнозы, люди не бегут из города, не оставляют своих домов. Вместо этого они возводят подиумы, по которым можно передвигаться во время приливов».


Неожиданно мне в голову пришла дурацкая мысль, будто каждый из нас, подобно Венеции, шаткий мир на сваях. И как бы яростно мы ни сопротивлялись потокам жизни, нам уготована одна участь: мы все уйдём под воду. Это лишь вопрос времени.

Свет на кухне не гас до трёх ночи, и "маленькая Венеция" разливалась прямо у меня дома.


***


Я проснулся от оглушительного звука, стирающего размытый силуэт ночи. В дверь настойчиво и нетерпеливо стучали, выбивая нелепую мелодию, а заодно и остатки моих нейронов. Так стучал только один человек.

Открыв дверь, я недовольно фыркнул:

– Звонок для кого придумали?

– Для тех, кому не пофиг, – пожал плечами Макс, прикрывая дверь.

Он стоял в ослепительно белой рубашке, как из рекламы порошка, с безупречным пробором и рюкзаком наперевес. Я смотрел на него и думал, что проспал далеко не 10 минут, как обещал себе ночью.

– Помнишь правило, Каспер? – парень красноречиво повёл бровью.

– Какое из? – почесав затылок, я силился собрать воедино мысли.

– Не прогуливать в одиночку.

– Даже не думал, – с большим трудом я подавил рвущийся наружу зевок.

– Тогда надевай конверсы и тащи свою задницу на уроки, – сложив на груди руки, Макс стал буравить меня испытующим взглядом.

– Ладно, жди.

– У тебя 3 минуты.

– Да пошёл ты, – прогремел я, скрываясь за дверью ванной.

Когда я взглянул в зеркало, меня чуть не хватил Кондратий. Облик был жутко помятый, волосы торчали в разные стороны, а вечный недосып, кажется, на ПМЖ поселился под моими глазами.

Наспех почистив зубы и кое-как приведя себя в божеский вид, я снова посмотрел в зеркало. Жаль, оно родом не из Венеции.

Уложить воронье гнездо на моей голове было проблематично, но порой удавалось. Как, например, сейчас. Я пристально вглядывался в черты напротив.

Забавная всё-таки вещь самооценка. Вроде определяет отношение к себе, а на неё обязательно влияют другие люди. Хотя без них такого понятия не было бы в принципе.

Ведь всё, что мы знаем и думаем о себе, складывается из чужого мнения. Без стороннего наблюдателя объективность реальности остаётся под вопросом. Точно, как в старой загадке: "Раздастся ли звук падающего дерева в лесу, где никого нет?"

Выходит, вне социума меня тоже не существует?

– Ты там уснул?

– Иду, – угрюмо проворчал я.

Забежав на кухню, я машинально бросил в рюкзак вчерашнюю находку. Затем мы с приятелем покинули мою обитель.

Всю дорогу я клевал носом, и, наконец, Макс не выдержал:

– Ты в курсе, что ночью полагается спать?

– Сон для слабаков, – широко зевнул я, – каждый день обещаю себе выспаться, но пока не выходит.

– Досадно, – с сочувствием улыбнулся друг, глядя на меня ясным взором плутовских глаз.

– А ты какой-то подозрительно бодрый и… радостный, – на мгновение я задумался, – хотя ты и по жизни слегка упоротый. Что, выспался? – и снова чёртов зевок.

Это уже выше моих сил.

– Ещё бы, Кас. Я всегда высыпаюсь. К тому же, – чуть тише прибавил он, – если на ночь сыграю на флейте, то спится особенно сладко, – парень выразительно поиграл бровями.

– Какой ещё флейте? – не понял я.

– Волшебной, Каспер, волшебной.

И тут до меня дошло.

– Фу, – поморщился я, пихая его в плечо, – ты ужасно мерзкий.

Приятель громко рассмеялся:

– Я не мерзкий, Кас. Я нормальный. Даже более нормальный, чем ты.

– Не бывает степеней нормальности. Ты либо нормальный, либо нет. Третьего не дано.

– Ну почему же? – задумчиво протянул друг, – понятие нормы весьма относительно. Так же, как все в этом мире.

Он резко остановился, видимо, осознав, что брякнул:

– Черт, походу, я заразился, – парень беспомощно глянул на меня, – уже начинаю превращаться в тебя.

– Не переживай, – улыбнулся я, – до тех пор, пока не цитируешь Воланда, всё будет в порядке.

– Не дождёшься, – лукаво усмехнулся он.

Мы зашли в кабинет одними из первых. Народ потихоньку подтягивался, занимая пустующие места. Нас насчитывалось всего 17, что слишком мало для класса. И в параллели мы были своего рода Ватиканом.

Десятые классы формировали из тех, кто остался. В результате чего нас разделили на 4 островка: физмат, они же "А" класс, что смотрели на других с характерным презрением, наш биохим или "бэшки", как, мне казалось, весьма логично, и соцэконом с социально-правовым, соответственно, – "В" и "Г" классы.

От начала и до конца мы с Максом учились в "Б" и сидели за одной партой. Думали, так будет всегда, и ни о чём не парились. А когда началась вся эта заварушка, стали единственными коренными представителями "Б" класса.

Поэтому между собой мы звали друг друга "аборигенами", а новоиспечённых одноклассников, – "пришельцами".

Но вот что было странно: когда мы перешли в десятый, получив "гордое" звание старшеклассников, Макс как-то сразу нашёл общий язык с "пришельцами", чего не скажешь обо мне.

Я остался верен своей отчуждённости. Изгой по собственной воле, мрачный тип, что не подпускает ближе, чем на пушечный выстрел. Таким меня знали все. Таким я и был на самом деле.

– Здравствуйте, ребята! Садитесь, – с добродушной улыбкой поприветствовала нас Оксана Анатольевна, проходя за учительский стол.

Биологичка и по совместительству наша классная была точной копией Хагрида из "Гарри Поттера", правда, в женском обличье.

Когда мы закончили с перекличкой, то перешли к аллельным генам. По счастливой случайности меня вызвали к доске. Похоже, я родился под нужной звездой.

Нельзя сказать, что дела с биологией обстояли у меня хуже, чем с физикой. Кое-что я всё-таки понимал. Но мои познания не шли ни в какое сравнение с Максом. Он щёлкал генетические задачки, словно орешки.

Так на эмали тёмно-зелёного цвета я вырисовывал копье Марса и зеркало Венеры, записывая условие и очерчивая его мелом. Оксана Анатольевна мягко подсказывала, и общими усилиями мы справились с этой задачей.

Решать после меня вышел Мишка Ведин. Я усмехнулся, посмотрев на щуплого очкарика. Ему-то помощь не понадобится.

Заняв свое место, я с сожалением понял, что забыл пенал, а вместе с ним все канцелярские прибамбасы. Но, открыв рюкзак, увидел сияние пустых глазниц черепа. Того самого, что являлся наконечником ручки, найденной мной вчера.

Собственно, почему бы и нет? Достав ручку с черепом, я стал переписывать каракули нашего ботана.

Решив задачу быстрее Ведина, Макс посмотрел в мою сторону:

– Зачётная ручка. В твоём стиле, – одобрительно кивнул он, – А тебя не смущают чёрные чернила?

– Это должно смущать того, кто будет проверять мои конспекты.

– Если сможет их разобрать, – озорно улыбнулся парень.

Он был прав. Из-за почерка мне пророчили карьеру врача. Из-за него же меня проклинали почти все учителя.

Мои микробуквы, что каждый раз стремились уменьшиться до размера атома, вымораживали самых стойких из них. Даже сдержанная русичка, которой приходилось читать мои сочинения с лупой наверняка не раз меня материла.

До конца урока оставалось не больше 5 минут, когда мой друг прошептал:

– Знаешь, что я недавно понял?

– Ну давай, Макс, жги!

И приятель торжественно объявил:

– Я счастливый носитель гена раздолбайства.

– Чего? – громче положенного произнёс я, и несколько дноклов обернулись.

– До меня только сейчас дошло, – рассуждал парень, – мамка всё время твердила, что мой отец редкий раздолбай, а я весь в него. Стало быть, доминантный ген.

– Доминантный ген?

– Ну да, он и определил развитие признака. Преобладающего признака, понимаешь? Такого, как веснушки или карие глаза…

– Или близорукость? – дополнил я.

– Именно так.

– В этом что-то есть, Макс.

После звонка он потащил меня на улицу:

– Пойдем, покурим.

– Ты же знаешь, я не… – попытался противиться я.

– Разумеется, знаю, паинька. Тебя же никто не неволит, просто постоишь за компанию, – друг просяще улыбнулся, не оставляя мне шансов.

Перед нами открывался вид на внутренний двор школы, в центре которого росла голубая ель. А справа, за забором, находились гаражи.

Я поежился от внезапного порыва ветра, кутаясь сильнее в пальто. Макс безуспешно щелкал зажигалкой, сумев закурить лишь с третьей попытки.

– Какие планы, Каспер? – выдыхая колечки дыма, прохрипел парень.

– Как обычно, пойду к своим околевшим друзьям.

Приятель аж закашлялся от смеха:

– Не сомневаюсь. Но я не об этом. Какие у тебя планы в целом? Когда мы выйдем отсюда? Не вечно же оставаться школотой.

– Не знаю, – сунув руки в карманы, я облокотился о серую стену, – наверное, пойду патологоанатомом.

– Это, определённо, твоя тема, – усмехнулся Макс, – а если серьёзно?

– Если серьёзно, то я не думал. Это у тебя всё расписано: поступить в мед, спасать чужие жизни…

– Не уверен, что выйдет, – почти беззвучно прошептал он.

Я бросил на одноклассника удивлённый взгляд:

– Только послушайте его. Он сдал ГИА на сотку, и ещё думает сомневается в себе.

– Баллы – не главное, Каспер, – с несвойственной ему горечью улыбнулся парень, – Рассказать, как бывает? Три года ты учишься в меде. А потом… – замялся он, – потом раскуриваешь кальяны в каком-нибудь баре.

– О чём ты? – его слова, мягко говоря, меня озадачили.

– Так происходит, когда пытаешься исполнить не свою мечту, – мой неизменно весёлый друг враз сделался каким-то задумчивым.

– Но ты же мечтал стать хирургом, – возразил я, чувствуя приближение чего-то неладного.

Вроде цунами, спастись от которого не удастся.

– Мама об этом мечтала. Не я, – он докурил сигарету до фильтра, обжигая пальцы, и даже не обратил на это внимания.

Между нами повисло густое молчание. То молчание, что заглушало свист ветра и раздражающую трель школьного звонка.

Я первым разорвал тишину:

– На уроке ты сказал, Макс, что являешься счастливым обладателем доминантного гена.

– Гена раздолбайства? – оживился друг.

– Да-да, его, – усмехнулся я, – классная теория, и всё такое. Но знаешь, даже у кареглазых иногда появляются отпрыски с голубыми глазами, – я ширкнул носком кеда, выводя незамысловатые узоры, – и у львиного зева бывают белые цветы.

Приятель улыбнулся по-прежнему беззаботно:

– Я тебя понял, Кас.


***


Когда я вернулся, мама всё ещё отсыпалась после ночной. Сделав себе бутеры, я отправился в комнату.

Тетрадь, что лежала на дне сумки, так и взывала ко мне. Вытряхнув её, я снова погрузился в мир зазеркалья.


После того, как отцовский бизнес рухнул, маме пришлось искать работу. А так как единственная галерея в городе закрылась лет 20 назад, она занялась другим ремеслом.

Каждый вечер к ней приходили клиенты. И порой, ошибаясь дверью, оказывались в моей комнате. Я её не оправдываю, но в целом могу понять.

Вначале до одури страшно, а потом привыкаешь. Привыкаешь просыпаться от чужих рук на своем теле, привыкаешь держать под подушкой нож и слышать за стенкой пыхтение и стоны. Точно так же привыкаешь видеть потухшие, не всегда трезвые глаза мамы.

Но столь жестокие уроки бывают полезны. Они учат осмотрительности и аккуратности. Учат проверять, хорошо ли закрыта дверь, и в какое место эффективней всего ударить. Они учат игнорировать страх и рвотный рефлекс.

Поэтому в последний момент, когда тебя зажимают в углу, ты вспоминаешь все усвоенные уроки и умудряешься выскользнуть. Таким образом, они спасают твою шкуру.

Даже вспоминать о подобном мерзко… Но я должна. Ведь таково предназначение дневника: забрать мою боль и иссушить до дна.


Всё-таки зря я решил читать за обедом. Ощутив подступившую к горлу тошноту, я оделся и вышел из дома.


"Все началось не со зла, все началось как игра, но

Лестницу в небо сожгла – плата за стыд твой, и страх".


Слушая "Улицу Роз", я незаметно прибыл в пункт назначения. Кладбище встретило меня с предсказуемым дружелюбием. Расположившись у того самого дуба, я снова открыл дневник:


Спустя год мама перестала принимать клиентов на дому. Теперь и вовсе не являлась на ночь, возвращаясь обычно под утро с молочной плиткой для меня. Правда, мне было тошно от этого шоколада.

Она неустанно целовала меня в щеку, оставляя на ней размазанный алый след. А я вдыхала её сладкий запах перегара, смешанный с духами. Но не Bulgari или Prada, которыми так славилась Италия, а самыми простыми копеечными духами.

Хотя этом аромат стал роднее всего на свете, поскольку принадлежал ей. С той поры я всё чаще оставалась с отцом, что было куда хуже. Следы его безмерной любви до сих пор сохранились в виде шрамов на теле.


Со следующей страницы на меня глядел карандашный кролик с бесконечно растерянным видом. Очевидно, ставший свидетелем того, что происходило с его хозяйкой.


– Твоя мать в натуре спидозная? – колкая насмешка прилетела в спину, когда я возвращалась домой.

Обернувшись, увидела дворовых ребят, среди которых выловила взглядом тех, с кем играла в детстве в «Казаки-разбойники».

– Что за бред? – откликнулась я, – моя мама абсолютно здорова.

– Тогда где она сейчас?

– В Италии, – без колебаний ответила я, – и скоро заберёт меня.

Они дружно заржали.

А после один из них, видимо, самый смелый, отделился от толпы, подходя ближе:

– Купить тебе билет до Италии? В один конец? – тошнотворно усмехнулся он, – или, правильней сказать, на чей-нибудь конец?

Я видела его ядовитый оскал и насмешливую ухмылку, но, в тот момент не ощущала злости. Может, я слишком привыкла к оскорблениям, чтобы срываться на каждого чмошника.

Тем временем он подошёл максимально близко, шепча мне на ухо:

– Наверняка ведь пойдёшь по стопам своей шлюшки-матери.

Последняя фраза стала спусковым крючком. И в следующую секунду этот урод валялся на земле с разбитым носом. Они могут унижать меня, но не маму!

Исход дальнейшего был предопределен с самого начала. Меня бросили на землю, запинывая ногами.

– Разумно, что ходите вместе. Поодиночке со мной бы не справились, – плевалась я кровью, навлекая очередную волну ударов.

Спустя время они остановились, а звон в ушах стих. Я сумела доковылять до дома.

Отец, прикладывая замороженную курицу к моему лицу, не мог сдержать поток негодования:

– На хрена ты опять влезла в драку?

– Они назвали маму шлюхой.

– Ну это не новость, – отмахнулся он.

– И сказали, что она больна СПИДом.

В ответ на мои слова папа замер. А я ощутила, как тревога холодком пробирается под футболку.

– Пап?  – голос предательски дрогнул, -Это же не правда?

Он молчал.

– Скажи хоть что-то.

– Твоя мать, действительно, инфицирована, – в конце концов, отозвался отец.

В ту же секунду дыхание перехватило, а легкие болезненно сжались.

– Но как же? Люди и с ВИЧ живут всю жизнь. Есть терапия, новые методы. Можно…

– Слишком поздно, дочь, – он крепко сжал мое плечо, – у неё развилась лимфома. Уже ничто не поможет.

Какое-то время я тупо пялилась в стену.

– Она сказала, что поехала в Италию, – совершенно бессмысленно произнесла я.

– А я думал, ты у меня взрослая, – усмехнулся отец, – а ты до сих пор в сказки веришь. Помирать она поехала. И не в Италию, а в какую-нибудь подворотню, – обречённо вздохнул он, – кошки тоже, предчувствуя смерть, уходят из дома.

Отец залпом опрокинул гранёный стакан, а я моментально осознала: теперь я точно одна.

## Некроз чувств


Я был готов любить весь мир, – меня никто не понял: и я выучился ненавидеть.


М. Ю. Лермонтов "Герой нашего времени"


Отложив зеркало, я попытался выдохнуть вместе с воздухом мерзкое оцепенение. Мне казалось, что я заглядываю в бездну, куда непременно должен прыгнуть.

Посмотрев наверх, невольно зажмурился. Солнце выглядело крайне неуместно в своём нелепо ярком блеске. Какой прок от холодного света, если он всё равно не греет?

Сражаясь с чувством запредельной безысходности, я не заметил, как дневник мягко выскользнул у меня из рук.

– Ты окончательно спятил, – резюмировал знакомый голос.

Я увидел перед собой Макса, что с присущей ему наглостью, листал мою, вернее, найденную мной, тетрадь.

– Сейчас же отдай! – соскочив с места, я подлетел к нему, стараясь вырвать дневник.

Но приятель не поддавался, уклоняясь от моих рук. Когда же ему наскучило, он резко отпустил тетрадь, и я грохнулся вместе с ней.

– Что это? – с насмешкой спросил парень.

– Дневник, – прошипел я, отряхивая обложку.

– Ты ведёшь дневник? – прозвучал недоумённый вопрос.

– Да нет же, это не мой.

– А чей?

– Я не знаю. Нашёл его в дупле.

– Где? – градус недоумения в его голосе повышался.

– Здесь, на кладбище, – улыбнулся я, – впрочем, это долгая история.

– Ну а я никуда не спешу, – и, сев по-турецки у кривых корней дуба, Макс посмотрел на меня, призывая сделать также.

Я опустился возле него.

– Это дневник девчонки где-то наших лет. Она пишет зеркально, – я показал другу миниатюрное зеркало, – так что теперь занимаюсь переводами.

Приятель с интересом взглянул на тетрадь:

– И о чем она пишет? О парнях и тусовках?

– Если бы ты вёл дневник, то, безусловно, так бы и было, – усмехнулся я, – но она пишет о другом.

– Я что, похож на гомика, чтобы писать о парнях? – сразу взбеленился парень.

– Ну, как сказать, – пожал плечами я, тут же получая толчок под ребра и возмущенный взгляд, – да шучу я, – подавляя смех, я поднял руки в примирительном жесте, – хотя знаешь, Макс, лучше бы она писала о парнях.

И я все ему выложил. Рассказал как на духу про "маму-итальянку" и деспотичного отца, а также драку на улице. Стараясь не упустить ни одной детали и игнорировать дебильные шутки друга, по типу: "Венеция – это та, что в Германии?"

Когда я закончил, мы с минуту молчали.

– И что теперь, Кас? – приятель многозначительно хмыкнул, – что думаешь делать дальше?

– Не знаю, – едва слышно прошептал я.

На самом деле я думал об этом. С того момента, как нашел дневник, и до сегодняшнего дня. Но признаваться было неловко. Даже самому себе.

В траве что-то зашуршало, а следом раздался треск неизвестной природы. Мой приятель вздрогнул, что не укрылось от моих глаз.

Через мгновение из сухих зарослей показался ворон, угольные перья которого сверкали на солнце. Глаза его выражали неподдельный интерес.

Он наклонил голову, рассматривая нас, словно пытаясь запомнить. Потом зычно каркнул, махнул крыльями и взмыл в безразличную высь.

– Крутой Макс испугался птички, – подтрунивал я, давясь смехом.

– Да пошёл ты, – насупился одноклассник, оглядывая безмолвное царство, – наверняка ночью здесь ещё более жутко.

– Я бывал тут ночью, – как бы ненароком закинул я удочку.

– К-когда? – боже, он заикается. Примерно такого эффекта я и ожидал.

– Ну, когда мама на сутках, а мне особенно скучно… – я посмотрел на друга, кожа которого приобрела мертвенно-бледный цвет, и решил сжалиться, – да ладно, всего пару раз зависал.

– И как?

– Ты знаешь, ничего. Правда, читать неудобно. Приходится включать фонарик.

– У тебя в натуре не все дома, – напряжённо выдохнул парень, – неужели тебе ни капли не страшно?

– Бояться надо живых, а не мёртвых, Макс. Покойники не причинят тебе зла, а вот первые ещё любят развлекаться подобным.

– Может, ты и прав.


***


«Что нас ждёт, море хранит молчанье,

Жажда жить сушит сердца до дна…»


В своё время я заслушала "Штиль" до дыр, прежде чем узнала его истинный смысл. Стало ясно, откуда эта туманная тревога.

Той ночью я так и не уснула, разбираясь с мириадами мыслей. И вот что я поняла: каждый стремится к жизни. Но если, для того чтобы выжить, нужно кого-то съесть, то к черту такую жизнь!


Я улыбнулся, поскольку чувствовал то же самое. А найдя в избранном "Штиль", продолжил читать под любимую композицию.


До определённого момента и моя жизнь напоминала штиль. Единственный ребёнок в семье, которого любили, на которого не повышали голос, которому многое позволяли. Чего ещё можно желать, когда только вступаешь в свет?

Но даже идеальный мир способен дать трещину. Всё было слишком замечательно, чтобы длиться вечно.

В тот злополучный день мы играли с ребятами в "Казаки-разбойники", и в компании я была единственной девчонкой. Не знаю, как так вышло, но с раннего детства я являлась заводилой именно в пацанской тусовке. С девочками у меня не клеилось. Слишком уж они коварные. У каждой двойное дно.

Парни же, напротив, действуют открыто: не плетут интриг, не строят козни. Они выскажут в лицо всё, что о тебе думают. Пусть обидно, но зато честно. Они более искренние, чем всегда и нравились.

В "казаках" же очень важно уметь правильно читать знаки и видеть среди них ложные. У меня получалось. Поэтому всякий раз моя команда выигрывала.

Но в ту отупляющую жару мая мы так увлеклись игрой, что не заметили, как сумерки поглотили день. А в свете зажжённых фонарей стало ясно, что какой-то "умник" нарисовал стрелку не на асфальте, а на машине, причём не простой машине. Этот "гений" процарапал её на дорогой иномарке.

Я думала, хозяйка "Лексуса" нас прибьет. Её глаза метали молнии, а губы кривились в напряжённой улыбке.

Найти виновника труда не составило. Степа почти сразу признался. Но только нам. Я видела, как он мечтает телепортироваться и оказаться где угодно, лишь бы не здесь.

А поскольку мы свято чли пацанский кодекс, то не сдали парнишку. Решили, пусть сознается сам.

Тогда-то я и совершила роковую ошибку. Хотя, будь у меня второй шанс, я поступила бы также. Ведь эта ошибка стала лучшим решением в моей жизни.

Когда разгневанная владелица авто вызвала моего отца, он сразу же заключил меня в объятья и потрепал по волосам. Папа всегда приходил на помощь. Тот папа, что возил в лес и учил рыбачить. Тот папа, что привил любовь к "Арии".

Поэтому, доверяя ему без остатка, я призналась в содеянном. Пацаны не ожидали, и, честно сказать, я тоже. Однако коротких пяти секунд хватило, чтобы решиться и взять на себя чужую вину.

Как заметила бы мама, мой поступок явился примером спасительной лжи. Поскольку все понимали: Степка не вывезет, а предки его убьют. В тот момент я, действительно, думала, что спасаю его. Но спасать нужно было меня.

Папа ничего не сказал, только попросил идти в дом. Я повиновалась. Не знаю, каким образом, но он все уладил.

А после… Вернувшись домой, преподал мне урок, впервые подняв на меня руку. Урок, после которого я неделю мочилась кровью и не ходила в школу. Отец умел объяснять доходчиво.

Но поначалу всё равно теряешься в догадках в надежде понять, почему ещё пару недель назад ты задувала свечи на торте, отмечая восьмой день рождения, и папа твердил, что ты любимая девушка в его жизни. А сегодня тот же папа становится чудовищем.