Ирина Ракша
Звезда на ладони

Россия принадлежит русским,

и всякий, кто живёт на этой земле,

обязан уважать и ценить этот народ.

Император Александр III Миротворец

© И. Ракша, 2023

От автора

Я москвичка в четвёртом поколении, родилась в Останкино. Родители – выпускники ТСХА, агрономы. В войну с фашистами мой отец-танкист дошёл до Берлина. Мы с мамой пережили в Сибири эвакуацию. В Москве я училась в общеобразовательной и музыкальной школах. С 1954 по 1957 год работала на целине, на Алтае, в совхозе «Урожайный». Вернувшись в Москву, поступила во ВГИК (сценарный факультет). Получив диплом, окончила и Литинститут им. А. М. Горького (ВЛК).

В течение жизни опубликовано немало книг художественной прозы. По моим сценариям снят и ряд кинофильмов, как игровых, так и документальных.

Мой многолетний учитель по Литинституту, великий поэт Михаил Светлов, написал обо мне статью, которая заканчивается так: «Ирина, я называю тебя талантливой! Смотри не подведи меня!»

I
Цветы запоздалые

Первая встреча

эссе

Встреча с Ней у каждого всегда своя, особенная. Эта встреча может быть случайной, а может быть и долгожданной. Однако в любом случае она запомнится навсегда, как первое свидание. И будет вспоминаться потом с особым теплом, с особым значением. А всё потому, что встреча эта не с человеком, не с явлением, а с… книгой, с Библией. И не просто книгой, которую называют самой древней, самой мудрой и великой на земле, рассказывающей историю жизни человечества от сотворения мира, от Адама и Евы. Но с книгой, несущей гигантский объем знаний, признанной христианской Церковью – богодухновенной. Написанной по Божьему промыслу святыми отцами – пророками и апостолами – в течение тысячелетий.

Впрочем, само слово «библия» в переводе с греческого и означает «книги». Не в единственном, а именно во множественном числе. Поскольку Библия объединяет не только две планеты – Ветхий Завет (известный до Рождества Христова) и Новый Завет – Евангелие (написанный после Рождества Христова). Но каждый из них состоит, в свою очередь, из множества книг – Святых Писаний, Законов, Заветов, Пророчеств, – созданных разными авторами и в разные времена.

К свиданию с Библией чаще всего не каждый из нас бывает готов, особенно в детстве. И особенно в минувшие «запретные», суровые десятилетия атеизма, в годы советской власти. У меня, к примеру, это свиданье состоялось в голодные и холодные военные годы Великой Отечественной войны.

– Запри-ка, детка, дверь на крючок… – как сейчас слышу озабоченно-ласковый голос бабушки. – И на задвижку тоже. И подойди ко мне.

В валенках, в платке на плечах она стоит у книжного шкафа и долго роется в нём. Наконец извлекает что-то потаённое, в платочке, от стены, из-за книг первого ряда. Разворачивает. И, мелко перекрестясь, поцеловав, осторожно ставит на полку чуть блеснувшую позолотой иконку Спасителя. Следом достаёт из тайника (который – за многотомным собранием сочинений Маркса и Энгельса, Ленина и Сталина) нетолстую книжку в зеленоватой истёртой обложке. Я уже знаю: это Евангелие, хранимое ею ещё с довоенных времён. И говорить об этой тайне кому бы то ни было строго запрещено.

Бабушка опять мелко крестится, шепчет:

– Каждый дом, детка, и наш тоже – он ведь как храм. Как же в нём без Евангелия?

Мы опускаемся на колени и на мгновение замираем. Сосредотачиваемся. Как говорит бабушка, готовимся к молитве Господней. «Поговорить с Боженькой». И посреди комнаты рядышком возникают две пары наших серых подшитых валенок. Два больших и два маленьких.

В нашей барачной комнате в Останкино тепло, хотя за окном мороз. Потрескивают дрова в буржуйке. Железное колено дымохода тянется над головами, оно выведено наружу через забитую фанерой форточку. По стёклам, не давая им обледенеть, ползут к подоконнику мокрые струйки. И, накопившись внизу, стекают по тряпочкам в бутылки, подвешенные на углах подоконника. Мама ещё не пришла с работы, она – агроном на сельхозвыставке – ВСХВ. Отец ещё не вернулся с войны. За окном зима сорок четвёртого. И мы с бабушкой тайком от всех каждый день молимся, чтоб его не убили.

– Отче наш, сущий на небесах, – вторя бабушке, шепчу я, уткнув лоб в холодные половые доски. – Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя… Сделай так, чтобы наш папа вернулся…

За одной стеной слышна музыка. Крутят на патефоне пластинки, танго и фокстроты. За другой – плачет грудной ребёнок. У соседки нет молока, пропало. И «дитя на глазах тает».

Я замерла на коленях, тугие косички скользнули с плеч на пол. Шепчу с жарким чувством:

– Хлеб наш насущный дай нам днесь…

Я не понимала, что значит «днесь». И бабушка объяснила:

– Это значит «только на сей день».

– А почему? – шепчу я. – А на завтра можно?

– Это смотря как будешь себя вести…

Я горячо отвечаю:

– Я буду, буду.

Продуктовые «рабочие» карточки в нашей семье только у мамы. Мы с бабушкой «иждивенки». И карточки у нас синие, «иждивенческие», квадратики с ноготок. Зато мы обе отовариваем мамины карточки: она – с утра, а я – после школьных уроков. Стоим

На фото:

1. Москва. ТСХА. Я на руках у мамы-студентки.

2. Украина, д. Пединовка. «Коза-дереза, дай молока».

3. Крым. «Артек».

4. Останкино. 1946 г. Дворец графа Шереметьева. Я на «потешной горке».

5. Москва. Николина Гора. С котом писателя М. Пришвина.

6. Израиль. Горний монастырь. В келье игуменьи Георгии.

7. Пицунда. Писатели: И. Ракша, А. Поперечный, И. Назарова.

8. Москва, Преображенка. У меня в гостях В. Е. Вучетич, редактор изд-ва «Молодая гвардия».

9. Студенты ТСХА у Кремлёвской стены. Перед началом ноябрьского парада.

10. Юрий, Ирина и Анечка Ракши у себя дома в Москве.

11. Мы в гостях у композитора Эдуарда (Алёши) Артемьева. Рядом – композитор Богдан Троцюк.

12. Москва. ЗАГС. Студенты ВГИКа Ирина и Юрий Ракши.

13. Москва. 1967 г. ВГИК. Сценарный факультет, защита диплома И. Ракши.

14. Вальтер Шеф (США) в гостях у И. Ракши.

15. Моск. обл., ст. Удельная. Мы с мамой в гостях у прабабушки М. А. Никольской.

16. Я в Пекине по приглашению художницы Дэн Линь (дочь Дэн Сяопина) с лекциями о русском искусстве.

17. Ирина Ракша за пианино у себя дома.

18. Мой друг, отличный писатель Леонид Сергеев.

по разным очередям. В разные ларьки и продмаги. За керосином и хлебом, за ржавой бочково́й селёдкой, за лярдом, очень похожим на масло. И всюду надо успеть. Очереди мрачные, длинные, молчаливые. Порой занимать в них место надо с вечера. Подменяя друг друга. У меня на ладошках и худых запястьях подолгу не смываются цифры, выведенные прямо по коже химическим карандашом: тридцать три, пятьдесят четыре… – это порядковые номера в разных очередях и в разные дни.

– …И прости нам до́лги наши, – приглушённо звучит у пола совместный шёпот – детский и старческий, – как и мы прощаем должникам нашим…

Что «до́лги» – это грехи, бабушка мне не сказала, и я долго думала: как это справедливо Христос призывает взаимно прощать друг другу долги. То есть долги соседям списывать начисто. Поскольку мы с мамой вечно были в долгах, да и сами одалживали рубли – «до получки».

Потом мы с усердием завершаем евангельскую молитву:

– …И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.

Однако бабушка читает молитвы ещё и ещё, а я наизусть ничего больше не помню и неподвижно жду, когда она наконец смолкнет и можно будет подняться с острых коленок. Я почему-то совершенно уверена, что Господь меня услышал и в результате всё устроит отлично. Долгов у нас не будет, а будет хлеб, мармелад, жир-лярд или даже постное масло и чай. Вернётся с фронта папа – это уже как фантастика. А ещё – привезут машину дров, и мы втроём будем таскать в сарай ароматные сосновые чурки. Ну а «лукавый»… Какой ещё там лукавый? Он тогда совсем не был страшен. И жизнь впереди казалась мне светлой и бесконечной.

Порой после молитвы, поднимаясь со вздохом, бабушка говорила:

– Запомни, детка, ничего более мудрого, чем десять Заповедей, которые дал Творец, человечество не придумало. – Распахнув кочергой дверцу печки, она подкидывала в огонь дрова, и отсветы пламени оживляли её доброе курносое лицо, живые глаза. – Не убий, не укради, не сотвори себе кумиров. На чужое не зарься, чти отца и матерь свою, – говорила она как молитву. – Не изменяй, не лги… Кажется, куда уж проще, правда?

Я кивала:

– Правда.

– А он вот и есть самый сложный для исполнения. Закон Божий. От него все и пляшут, все из него и черпают. И нарушают.

Помню её седую, совершенно белую, как одуванчик, голову в круге света от настольного зелёного абажура.

– Ты глазки-то закрой и дремли, дремли. А я буду читать. На чём мы прошлый раз-то остановились?.. «В селении Вифания, неподалёку от Иерусалима, жил Лазарь и с ним две сестры его: Марфа и Мария. Иисус Христос любил это благочестивое семейство и нередко навещал его…»

Лёжа под одеялом на своём сундучке у двери, я с замиранием сердца слушала библейские притчи, которые были интереснее любых сказок, крокодилов и мой-до-дыров. И только мне, малолетней, было тогда непонятно – почему всё это надо скрывать, держать в страшной тайне? Почему-то прятать в шкафу, за книгами Ленина-Сталина. И иконку, и Евангелие, особенно когда в дверь кто-то стучал. Почему нельзя даже заикнуться об этом в школе? Почему уволили с Гознака нашу соседку по коридору, одинокую Аню Разумову, линотипистку, когда нашли у неё три иконы под потолком, в углу? Хоть она и скрывала их беленькой занавеской. Но, видно, кто-то донёс. Безответных вопросов было так много, что их даже не стоило задавать. И я засыпала под ровный бабушкин голос, и меня сразу обступали на берегу какого-то неизвестного Иордана, а порой в библейской пустыне, мужи и жёны, святые и грешники. Птицы и звери, львы и агнцы – которых я так любила. И мне, ребёнку, неведомо было тогда, что Библия – это море, которое нельзя до дна испить, вычерпать, переплыть. А можно только плыть и плыть к чудо-сказке, к далёкому берегу.

И я слышу над собой ласковый бабушкин шёпот:

– Ну, вот и спи-засыпай. Пусть тебе приснится рай. С Богом страшиться нечего… Всё скоро уладится… Папа придёт с войны…

Ты школу окончишь. Выйдешь в люди. Замуж пойдёшь за хорошего паренька. Может, и я до того доживу, пригожусь, помогу чем могу… – Вздыхает: – А сегодня у нашей мамы на работе получка… Я с утра пораньше в лавку за керосином пойду. И лампочку надо купить, вкрутить, а то в коридоре совсем темно… А про Святого Лазаря и Марию я тебе доскажу завтра. Там ещё ой-ёй-ёй сколько всего интересного. Читать – не перечитать. Жизни не хватит.

И я засыпаю под звуки музыки. Фокстроты и танго несутся слева из-за стены: «Рио-Рита», «Нинон», «Брызги шампанского». А справа – тихий плач слабеющего ребёнка. Засыпаю со сладкой мыслью о бутерброде с лярдом, похожим на масло. И даже не ощущаю, как прочно входит в моё сознание, мою суть и судьбу безгранично великое, как любовь, понятие – Бог, Господь Бог.

* * *

И вот сегодня, спустя более полувека, я пожелаю каждому иметь или встретить такую бабушку. Как важна, как судьбоносна бывает такая встреча! И ещё скажу: уж если однажды ты услышал, а потом и взял в руки книгу с названием «Библия» и отважился её читать-прочитать, постичь-постигать, то будь готов к тому, что это не удовольствие, а работа. Трудная, как восхождение, как подъём на величайшую гору. И заранее знай, что дойти до вершины, скорей всего, не удастся. Зато с высоты, по мере восхождения, продвижения вверх, – какие прекрасные дали и горизонты будут тебе открываться! Всё шире и шире. С каждым шагом, с каждой прочтённой строкой, страницей, с каждой по́нятой притчей. Это будет поистине – праздник Души. Это будет счастливая Песня.

Последний из могикан

эссе

Сегодня случайно услышала по радио слова писателя Юрия Бондарева (из его коротких «Записок») о писателе Леониде Леонове… Подумала: вот два титана в русской литературе. Какое благо, что они жили на земле в ХХ веке в Москве и почти рядом. Какая радость слышать их, читать, вспоминать о них. А мне было даже подарено благо общаться с ними обоими, говорить и с тем и с другим. С такими разными, из предыдущих двух поколений. Титан «племени Шолохова» и титан «лейтенантской прозы». У меня дома на книжной полке стоят их дары – лично мне их книги с автографами. То есть рядом стоят их души – их мысли, их чувства. Классика. Книга Леонова – год 1983, и книга Бондарева – год 2006.

В каких-то своих дневниках (уже не найти) я как-то вспоминала об одном телефонном звонке, который раздался однажды в моей квартире. Я тогда в ванной комнате полоскала-стирала бельё. Спешила, пока члены семьи к вечеру ещё не вернулись домой. Шумит из крана мощный поток воды, мокрый пар стоит коромыслом, у ног тазы скрученного белья. Руки мои по локоть в мыльной пене. И тут в прихожей совсем некстати звонит телефон. Стряхнув пену с ладоней, раздражённая выхожу в три шага в прихожую, снимаю трубку: «Алё». Слышу издалека старческий и какой-то бабий голос: «Ирина? Вы меня слышите? Это звонит Леонов». В голове мгновенно проносится: «Какой ещё Леонов? У меня Леоновых несколько. Есть сценарист Леонов. Сокурсник по ВГИКу?.. Нет, вроде не он. Космонавт есть Леонов, тоже знакомый». (Я проводила у них в закрытом городке Чкаловском в ДК месячную выставку живописи моего мужа-художника. Я даже бывала у них в гостях, благо дом рядом. И космонавт Леонов хотел и стал почти что художником-любителем. Приятельствовала с его женой Светой.) Молча держу трубку, по рукам мыло течёт. Опять слышу: «Алё, вы меня слышите?.. Это вам Леонов звонит». Что ответить, просто не знаю. Голос совсем незнакомый и не мужской. Хрипловатый, высокий, воистину бабий. Но видно, там поняли моё замешательство и уточнили: «Может, слышали? Есть такой писатель Леонов…» Мой мозг, как компьютер, предельно напрягся. Выдал: «Писатель Леонов? Великий русский классик?.. Это что, стёб, что ли? Шутка? Кто-то решил приколоться?» Слышу, как в ванной шумит из крана вода, там ждёт бельё. А голос опять: «Да-да, Леонид Максимович… Я тут с почтой получил очередную “Роман-газету”. За март. Тут ваша проза. Почитал и вот решил позвонить… В справочнике есть ваш номер». (Такой же «Справочник членов Союза писателей СССР» с адресами и телефонами лежал у меня рядом в тумбочке. В книжной лавке Москвы на Кузнецком его продавали только по членским билетам СП.)

И я поняла: нет, не прикол это. Всё правда, на том конце Леонид Леонов. Память мгновенно выдала названия его книг: «Русский лес», «Дорога на океан», «Вор», «Барсуки»… Глупо произношу: «Здравствуйте, Леонид Максимович». (Раньше я его никогда близко не видела. Ни на собраниях, ни в кафе ЦДЛ, только на сцене в президиумах.) Слышу: «Вот и прекрасно. Прекрасно. Давайте мы с вами как-нибудь встретимся… Если вы, конечно, не против». Шепчу: «Давайте… Не против». А в голове смятенно бьётся: «Надо же, сам Леонид Леонов… Встретиться хочет… Но, слава Богу, “как-нибудь”…» А в трубке опять: «Так когда?.. А давайте-ка встретимся, например, завтра». У меня трубка из рук чуть не выпала. «Завтра?» – «Вот именно, завтра. Я, знаете, уж не очень молод. Приходится дорожить временем… Ну, например, часов в пять? Вам удобно?» Не очень-то соображая, лепечу машинально: «Да… Удобно». А в ответ почти весело: «Вот и прекрасно. Прекрасно. Я на Никитской живу, недалеко от нашего клуба. Пишите адрес».

А завтра я шагала по знаменитой Большой Никитской улице, по правой нечётной её стороне. Мимо родного моего клуба ЦДЛ. И дальше, в сторону Бульварного кольца, Манежа, мимо посольств и диппредставительств. Вот и дом Леонова, стандартная добротная башня песочного кирпича с балконами. В холле у окна, недалеко от лифта, стояло много цветов в горшках. Разные пальмы и фикусы с глянцевыми, как клеёнка, листьями.

– Вы к кому? – спросила дежурная консьержка.

Мы тогда такого слова ещё не знали.

– Я к Леонову.

И она назвала этаж.

На этаже у Леонова, в тиши залитого солнцем холла, тоже стояли цветы на полу, непривычные моему глазу. Взглянув на ручные часы, я нажала кнопку звонка. И очень скоро дверь мне открыла девочка-школьница с восточным скуластым личиком и азиатскими узкими глазками. Я подумала, что не туда попала. Но малышка сразу сказала:

– Здравствуйте, а дедушка вас уже ждёт. Проходите.

Она шла передо мной по сумраку коридора.

– А мы с мамой сейчас пойдём в зоопарк, жирафа кормить. Там есть «Площадка молодняка», там все дружат и волк не ест поросёнка.

Протопав в конец коридора, девчушка указала на закрытую дверь.

– Вот дедушкин кабинет.

На секунду я замерла и – вошла.

Так близко классика Леонова я видела в первый раз. Он поприветствовал меня и жестом указал на стул у двери. Одет он был тщательно – в шерстяной безрукавке (хотя и лето), и свежей рубашке, и даже в красивом галстуке (всё-таки гостья, дама придёт). Однако был словно бы не причёсан. Лохмат, две седые пряди небрежно спадали на лоб. Правая часть лица его была несколько перекошена. Вероятно, парез от пережитого инсульта, паралича. И потому нижняя губа, распухшая до синевы, тоже косила в сторону. Старик знал об этом и потому имел под носом седые усы, а на носу роговые очки. И сидел он за столом у окна так, чтобы быть ко мне здоровой стороной. За его спиной на полках стандартно пестрели тома сочинений всемирных классиков. Разного цвета. Какие-то ещё пузырьки и флакончики, рамки и фото. Застыла в прыжке изящная лошадка с летящим хвостом. А на столе дешёвая лампа с абажуром – полоски из пластика. Тут же рядом стояла пишущая машинка «Консул», и в ней белая недописанная страница. (Такие чудо-машинки продавались в спецмагазине только членам Союза писателей. Такой же «Консул» стоял и у меня дома.)

– Знаете, я не случайно позвал вас к себе. Я ведь прочёл вас до конца. И про волков тоже. И захотел увидеть, поговорить.

Я обрадованно подумала: «Что ж он ещё скажет о моей прозе? Может, что-то приятное? Мастер – молодому автору?» Но всё пошло по-другому. Он стал говорить о том, что больше всего волновало его. А я оказалась просто достойным доверия собеседником.

– Я недавно был в Болгарии. У меня с ними давняя дружба. Ну и попал к провидице Ванге. Конечно, по блату. Вы о ней, конечно, слышали? И знаете, что мне сказала эта слепая старуха? «Работай спокойно. Не умрёшь, – говорит, – пока не закончишь начатую работу». – Он был доволен собой. Сделал попытку улыбнуться здоровой стороной лица. – Вот я и работаю. И, естественно, не спешу. – Положил старческую ладонь на край машинки. – Вот он, мой роман, моё наваждение, моя неоконченная «Пирамида». – Помолчал. Послышалось, как за стеной в коридоре хлопнула входная дверь. – Как вы считаете, важно ведь не только то, что у пирамиды внутри? Какие там таинства? Загадки, секреты? А и то, что снаружи, вокруг неё. И над ней. То есть что «вокруг да около». Так сказать, фон бытия. Дела, стройки, жизнь народов, даже привычки. Всех вместе и каждого… Ну и то, что выше.

На письменном столе в стороне лежала жёлтая «Роман-газета» с моим портретом в пол-обложки. Он взял её в руки, полистал, даже не глядя и явно думая о своём.

– Наверное, и вас такие вопросы интересовали, когда вы этот «Белый свет» писали? Полотно-то серьёзное. И названо точно. Весь белый свет. А точно назвать – это уже половина дела. – И небрежно отложил журнал в сторону.

Тут мне как раз уместно было бы ответить, как я работала, как постепенно, много лет это писала. И про любимый Алтай, где целину поднимала, где совхоз «Урожайный» построили, где окончила десятилетку. И про знакомого старика-охотника на Чуйском тракте – главного героя романа. Но, даже не открывая рта, поняла, что Леонова это вовсе не интересует.

– А может быть, – продолжал он, – очень важно даже то, как пирамида возникала и как стоит. И опять же, она может стоять не просто обычно, устойчиво, на основании. А как-то особенно, загадочно. Как-нибудь «вверх тормашками»?..

(Так и сказал: «Вверх тормашками?» Потому мне и запомнилось это.) Он и дальше говорил что-то глубокое. Размышлял о своей пирамиде как о живой сущности и как бы напоминавшей ему саму его жизнь. Рассуждал не спеша и при этом всё подносил руки к лицу.

А мне всё хотелось спросить, дознаться, почему, собственно, он позвонил именно мне? Выбрал меня? И так неожиданно. И сразу захотел встретиться? Но не спросила. Я всё время была скована. Ощущала неловкость от своего присутствия в этом кабинете. Рядом с таким титаном. Таким мудрецом. Строгим и удалённым. От всех закрытым. (Он сидел, облокотясь о стол, и постоянно держал руки у лица. Словно не только скрывал недуг, а старался закрыться, защититься от мира. То пальцы у щёк, то ладонь на подбородке.)

А я, будучи рядом с моим учителем поэтом Светловым, неудобств никогда не ощущала. С ним мне всегда было легко, просто и гармонично. (Скончался Михаил Аркадьевич в 1964 году.) Хотя они оба были великие, оба из старшего поколения. Оба «Последние из могикан». Может, это из-за светловского юмора? Или молодого, живого характера?.. (У них в Переделкино даже дачи стояли неподалёку, на одной улице. Но, сколько помнится, они почему-то не общались. Может, из-за сложностей времени? Разности биографий, разности взглядов? Но ценности-то были общие.)

…О чём мы ещё разговаривали с Леоновым и что он всё-таки сказал о моей прозе, я сейчас говорить не стану. И не только из скромности православного человека. Я скажу общее, вообще, что осознала потом. Думаю, читая мой «Белый свет», он ощутил в моей искренней прозе, в её качестве близость своей душе. Общие ценности. А ещё крепость реализма, ясность формы, силу на выживание. А говоря проще – веру в её будущее. А зная высокую цену себе, своим великим книгам (не менее значимым, чем шолоховские), возможно, он угадал, что наша с ним встреча не сможет пройти бесследно. Останется в душе собеседницы. И продлится уже без него. И надолго, и долго. А может, и прорастёт когда-то, явится на белый свет живым побегом о нём. Живым ростком в плодоносное время… И ведь он угадал. Не ошибся…

…Солнце в кабинете уже ушло с подоконника. Переползло на пишущую машинку и в ней на листок неоконченной «Пирамиды». За дверью в квартире уже слышались голоса семьи. Видно, домочадцы давно вернулись из зоопарка. И мне было пора уходить. Как учила моя бабушка, «пора бы и честь знать». Но видно, я чести не знала и потому не понимала, как распрощаться. Имею ли право первой сказать об уходе, не наглость ли это? Тут у Леонова я вообще ничего не знала, всё потерялось, забылось. Всё происходящее тут было чем-то особым. Но выручил сам Леонид Максимович. Он тяжело поднялся из-за стола и взял с книжной полки свой роман «Русский лес» в твёрдой обложке. (Таких там стояло несколько в ряд, наверное, для подарков.) Задушевно сказал:

– Давайте-ка я вам что-нибудь напишу на память. Подарю, например, этот мой «Лес». Чтоб потом вспоминали. Мол, был такой писатель Леонов. Мол, как же, как же, встречались…

И, склонясь, стал неспешно подписывать. Старомодной авторучкой с синими чернилами. Почерк был стариковский и потому совсем, ну совсем непонятный. (Как таинственный некий иероглиф, как загадка его «Пирамиды», да и его самого.) Понятными были только две витиеватые росписи в конце и начале автографа. Ну, ещё и дата: «17 июня 83 года». А в середине: «…Ирине Евгеньевне Ракше с…» Но всё остальное… Попытайтесь расшифровать сами. Я бессильна. (Посвящение это даю на фото… Одна подруга из Петербурга предположила: «Изумительной Ирине Евгеньевне Ракше». А ниже: «На добрую память. От автора…» Так ли?.. Возможно, что так.)

Уходила я от Леонова всё по той же нечётной стороне Большой Никитской улицы. Вокруг всё было ярко, солнечно. Всё сияло и пело, как и у меня в душе. Летом солнце в России садится поздно. А мы с Леоновым проговорили с пяти часов и аж до полдевятого. Жаль, в то время у меня не было диктофона, чтобы записать всё дословно. Всё-всё. И я, шагая к метро, думала: «Вот вернусь домой и тотчас всё запишу. До словечка точно, буквально». Ведь каждое слово такого титана так ценно, так интересно. И не для меня одной. Для поколений, а может, и для литературы. И было странно, что в стране творчество Леонида Леонова, в отличие от Шолохова, как-то не стало широко популярным. Не вошло даже в список изучения, в школьные программы. Подумала: «А может быть, потому, что он был не слишком близок к верховной власти? Например, к Сталину?» Но при этом широко печатался, был почитаем (вокруг всегда были гении-первачи: Горький, Есенин, А. Толстой, Эренбург, Чуковский, Федин). И несмотря ни на что, он выжил и жил достойно и полноценно. «Жизнь моя сложная, – между прочим сказал мне Леонов. Сказал мельком, сухо и скупо. – За жизнь было шесть ордеров на арест». Я тут же мысленно встрепенулась. Но задать вопроса он мне не дал. Продолжал говорить. И дальше об этом и слова не было. Уже гораздо позже я узнала, как Берия сказал о нём на одном совещании: «А вот ещё загадочная личность… Вот кого поскрести надо». И Леонова поскребли. Но ни один из ордеров на его арест так и не был вождём подписан.

…Приехав домой, я, к сожалению, почему-то сразу не кинулась к «Консулу». Тут же не села за письменный стол. Не стала всё вспоминать до минуты, до слова. И ничего не записала. Ни строчки, ни полстраницы. «Завтра, завтра, – в суете разных дел успокаивала я себя, – ещё успею. Успею». Но именно суета повседневной жизни так плотно меня окружила, так закружила, что план стал удаляться, а впечатления истаивать, исчезать. И вспомнила я об этой уникальной встрече лишь годы спустя, именно годы.

А вот сегодня, размышляя о Леониде Максимовиче, понимаю цену его веса, его значения в литературе ХХ века. Ведь нет в прозе ни одной формы, ни одного направления, в котором бы он не работал. (Романы, повести, пьесы, рассказы, очерки, речи, статьи.) И не оставил бы доброго следа своих открытий. Учёные литературоведы давно написали о нём объёмные диссертации. Однако, я думаю, при всей доступности (взял книгу с полки и ныряй) в нём была некая тайна. Он был как бесценная «вещь в себе». И её открытие – в будущем.

Я же не «вед», не учёный и на своих страницах оставляю лишь малый штрих к портрету большого мастера. Вдруг этот штрих покажется интересным кому-то ещё кроме меня.

Умер Леонид Максимович 8 августа 1994 года. Ему, свидетелю очень сложной эпохи, минуло 95 лет. Воистину долгожитель. После той единственной моей встречи с ним прошло 11 лет. Но он так и не дописал своего «наваждения». Не закончил свою сложно задуманную философскую «Пирамиду». Как сам считал – «главную книгу жизни». И это всё, может быть, не случайно? Может быть, глубоко загадочно?.. И возможно, кто-то когда-то разгадает тайну творца.

Похоронен великий мастер Слова на Новодевичьем кладбище. Вечная ему память!

Красный сарафан

рассказ

Имя этого удивительного поэта, Николая Григорьевича Цыганова, родившегося почти одновременно с Пушкиным, сегодня, к сожалению, полузабыто. Но его песни бессмертны, они и до сих пор неумолчно звучат по всей нашей родной России.

…Колька Цыганов по прозвищу Цыганёнок стоял на крыше своей избы, весь чёрный, чумазый, как чертёнок (трубу чистил), и кричал сверху: «Сваты!.. Сваты едут!.. Агашку сватать!» Но ему было не до радости. Ему было жалко «свою невесту» – крепостную девушку, белозубую и статную Агафью. С веснушками по щекам и такой длинной косой, что когда на речке она расплетала её, то тела не было видно. Иногда на вечерках добрая Агаша давала «цыганёнку Коле» горстку семечек или пряничек, за что его и прозвали «жених». И вот на тебе – «невесту» сватают. Колька, стоя на крыше, только вздохнул – ладно уж, пусть Агашку сватают, всё равно у них ничего не может выйти.

А по улице, всё приближаясь, неслась нарядная тройка, вся в лентах. И возница разряжен был ярко, в красное. Даже пуще самого жениха и чинных толстых сватов в картузах, с цветами в петлице. Тройка промчалась, взметая пыль, на другой конец села и там замерла. Однако вскоре, не успел Колька дело доделать и с крыши слезть, сваты тронулись в обратный путь. Но теперь проехали скучные, злые, без картузов, без цветов, и лысины их блестели на солнце. А вечером, перед ужином, юркий Колька-потешник «кривлялся» – давал родным «представление», как надутые сваты к Агашке ехали и как потом «побитые» восвояси убрались. Но мать почему-то только вздыхала, а отец вдруг дал «артисту» подзатыльник: «Хватит паясничать… – И жене: – Она дура, бесприданница, туда же: “Не хочу, не буду. Старый он, старый”. А могла б за ним жить припеваючи». Но мать всё горюнилась: «Вот слёз-то теперь у них в дому. Вот слёз-то. Жених-то ведь бондарь был, вольный. Могла бы и она вольную получить. И сарафан ей матушка такой красный пошила, с рюшами. Я видела… Вот горе так уж горе».

В метрических книгах Николай Григорьевич Цыганов (1800–1833) был записан как «московский мещанин». Хотя по другим источникам, он родился под Петербургом в семье «вольноотпущенного крестьянина» (бывшего крепостного), работавшего в десятые годы по «торговым поручениям» в приволжских (в Саратовском и Симбирском) краях у хлебопромышленника Злобина. Так или иначе, Коля провёл своё детство в разъездах с отцом по России. Учился урывками. Порой, когда на одном месте жили подольше, мальчика даже удавалось пристроить в местный театр «на побегушки». И даже играть на сцене кое-какие жалостливые, «сиротские» рольки. По одной из версий биографов, актёрский талант Цыганова был впервые замечен литератором М. Н. Загоскиным, служившим тогда в Симбирской театральной инспекции. По его-то протекции одиннадцатилетний Коля был «помещён» аж в Московское театральное училище. А через восемь лет, окончив его, стал драматическим актёром Малого театра. И даже получил звание артиста Императорских театров. Для вчерашнего крепостного это был огромный успех. Уже одно то, что его «обожал» великий трагик Павел Степанович Мочалов, говорит о многом.

Обычно после спектакля и многократных выходов на поклон к рампе уставшие актёры приезжали в дом Мочалова на Тверскую, и творческий вечер продолжался у зажжённого камина. Мочалов, лёжа на оттоманке с бокалом вина в руке, просил Николая что-нибудь спеть: «Ну, эту, как её… “Я посею, молоденька, цветиков маленько”. А впрочем, – он царственно махал рукой, – давай любую, у тебя все до слёз хороши!» И Колька, теперь уже Николай Григорьевич, взяв гитару и глядя на пляшущий в камине огонь, неспешно перебирал струны. Теперь это был совсем иной Цыганов, не тот шумный скоморох, что на сцене (обычно он играл роли плутоватых слуг, шутов, комичных старцев). Тонкое, выразительное лицо его преображалось, словно спадала маска, и проступало иное – задумчивое, прекрасное. Чёрные кудри оттеняли бледный высокий лоб, взор больших глаз – полуопущен. На щеках – болезненный румянец. Петь он начинал тихо, словно издалека:

Не шей ты мне, матушка, красный сарафан,
Не входи, родимая, попусту в изъян…

Голос был дивный, глубокий. Его слушали с замиранием сердца. И никто не знал, что песня сия была написана про некую Агашу, которая когда-то утопилась в реке, так и не выйдя замуж.

Рано мою косоньку на две расплетать.
Прикажи мне русую в ленту убирать!
Пускай непокрытая шёлковой фатой
Очи молодецкие веселит собой!

В театре все знали, что сочиняет Цыганов давно. И музыку, и стихи. Но нигде не печатает их, поскольку ни издателя, ни денег на своё дарование у него нет. Хотя он и подрабатывает ещё и в Большом театре, чтоб оплатить аренду своей приличной квартиры. Исполняет Цыганов там не только драматические роли, но порой и небольшие оперные партии. Ибо голос его «ой как хорош».

Золотая волюшка мне милей всего!
Не хочу без волюшки в свете ничего!

Около 50 песен, не просто стихов, а именно «русских песен», написал Николай Григорьевич Цыганов за свою короткую 33-летнюю жизнь. Он писал их легко, как дышал, как пел, как плакал. Не знал, что потом критики назовут его творчество «искренним», «камерным дарованием», жанром «трагедийной народной лирики», а его самого – «предтечей» большого русского поэта А. В. Кольцова. При жизни же его песни расходились по всей стране в списках. «У соловушки одна песня», «Я, как льдинка от лучей, на песочке таю» и прочие. Порой они, уже безымянные, попадали в популярные сборники песен. А великие композиторы тогда и впоследствии сочиняли музыку на эти слова. Например, А. Е. Варламов («Не шей ты мне, матушка, красный сарафан»), П. И. Чайковский («Без поры да без времени сохнет во поле муравушка» и другие), С. В. Рахманинов («Что ты, соловьюшка, корму не клюёшь?»). Но среди всех есть одна особая песня, трепетная, до боли щемящая и за два столетия объявшая души, кажется, всех поколений. И чудится – вот сидит задумчивый автор у пылающего огня и, перебирая струны, тихо поёт:

Течёт речечка по песочечку,
Бережочек точит,
А молодая, русокудра,
В речке ножки мочит.

Цветы запоздалые

эссе

И всё это было словно вчера.

Алексей Николаевич Апухтин родился в Орловской губернии в 1840 году. А спустя 53 года, в 1893-м, с великими почестями его хоронил весь Петербург. Катафалк утопал в венках. Толпа провожавших была бесконечна. Звучала бессмертная музыка его ближайшего друга Петра Ильича Чайковского. Годы жизни этих двух великих людей, поэта и композитора, удивительно, мистически совпадают – 1840–1893.

Детство и юность Алёша провёл в родовом поместье Болхово под Орлом в кругу благочестивой, древнего рода, дворянской семьи. Получил прекрасное домашнее, а затем юридическое образование.

Одарён Богом он был щедро. Уже первые публикации его стихов в «Современнике» в 1859-м ошеломили общественность. И скоро Апухтина стали называть «восходящим светилом» и даже «вторым Пушкиным».

Но после ряда талантливых публикаций неожиданно грянула разгромная статья критика Д. И. Писарева на его стихи. Апухтина это глубоко потрясло. Но более того потрясла напечатанная в «Современнике» злая, резкая критика Писаревым творчества Пушкина. Самого Пушкина! Апухтин задавался вопросами. Как, почему, зачем можно безнаказанно пачкать имя гения? И чем ответить? Не дуэлью же!.. «Ввязаться в драку» или уйти с литературной арены, столь политизированной и противоречивой? И Алексей Николаевич – натура тонкая, трепетная, ранимая – делает свой выбор. «Теперь никакие силы не заставят меня, – пишет он друзьям, – выйти на арену, загрязнённую подлостями, доносами и… семинаристами». (Намёк на биографию и окружение Писарева.)

Решив уйти, Апухтин словно воспаряет «над схваткой». Без интереса служит в Министерстве юстиции чиновником по особым поручениям, затем в Орле – юристом при губернаторе. Порой участвует в литературно-музыкальных вечерах. Пишет стихи «в стол, для себя». И почти не печатается. Лишь в 1872–1873 годах в «Гражданине» выходят его не менее талантливые стихотворения. Они звучат в концертах. На его слова сочиняют музыку многие композиторы.

…Однако начинает подводить здоровье: ожирение, тучность, водянка. Алексей Николаевич уезжает в родовое имение. И там, фактически прикованный к креслу, он, как и прежде, находит радость в «писании».

Но… тоскует. Тоскует. По прошлому, по молодости, по прежним питерским друзьям. Модесту и Петру Ильичу Чайковским. Иногда Апухтин дарит рукописные листки со своими стихами гостям или заезжим соседям-помещикам. Так, знаменитые стихи «Ночи безумные, ночи бессонные» одновременно оказались в домах и Москвы, и Питера. Когда поэт в последний отрезок жизни вернулся в Питер, то преподнёс эти стихи Петру Ильичу Чайковскому, которого обожал. И вскоре композитор на великолепные слова написал не менее великолепную музыку.

Правда, сегодня наиболее популярным стал другой вариант романса – на мелодию цыгана А. Спиро. Долгие годы оба варианта успешно существовали. Романс на музыку П. Чайковского исполнялся обычно в концертах, в театре, в дворянских собраниях. На музыку же А. Спиро – камерно, в семейном кругу, в ресторанах.

Однако журнальная критика приняла «Ночи безумные» буквально в штыки. Вновь началась травля поэта: «Исполнять эту пустышку просто позорно». Но прекрасный романс – дитя двух гениев – уже зазвучал по всей России.

Композитор и поэт, волею судеб рождённые в один год, и покинут эту землю одновременно. Спустя два месяца после похорон Апухтина ветреным октябрём той же дорогой двинется вдоль Невы через Питер чёрный катафалк с телом Петра Ильича. И грешная, неблагодарная толпа, ныне неистовая в горе, будет бежать рядом и под бессмертную музыку маэстро сыпать и сыпать ему цветы. «Осени мёртвой цветы запоздалые».

Арго

эссе

Вот и вышел наконец закон о защите русского языка. Его давно ждали. Помню, я, работая в редакции одного из московских журналов завотделом искусств, получала от читателей множество писем. Страна буквально взывала, кричала об этой насущной проблеме. И тогда я написала вот этот очерк.

Здравствуйте, друзья! Передо мной ваши письма. В них не только добрые слова по поводу своевременной рубрики «В начале было слово», но и многочисленные горячие мысли о родной русской речи, о языке. Вот некоторые из них.

Серафима Васильевна Зорина из Москвы пишет: «Когда к нашему сыну, вполне нормальному старшекласснику, приходят друзья, они сразу начинают говорить на каком-то почти непонятном, тарабарском языке: “кликуха”, “тащиться”, “стебануть”, “фуфло”, “оттянуться”, “крутой”, “прикид”, “ништяк”… Что это: кризис русского языка или мы так безнадёжно устарели?»

Пенсионер В. Дадыко со станции Удельная сердито пишет: «Слушать противно, когда в электричку вваливаются эти остолопы и орут: “Падло, канай, блин”. Это они так, видите ли, общаются». Уважаемый В. Дадыко, вы употребили очень уместное слово «остолоп». Объясняю его. В Древней Руси селения огораживали бревенчатыми «столпами» – кольями. Отсюда и пошло «кол дубовый», «осина стоеросовая», «остолоп», что и сегодня означает – дурной, примитивный верзила.

А вот что написал Игорь Скривенко из Твери: «Я теперь смотрю футбольные матчи только по телевизору. Ходить на стадион стало противно. Вокруг мат-перемат. Молодые орут как уголовники. Я сам не ангел. Но тут – приходишь домой как оплёванный. Скажите, может, к этому пора привыкать? Может, это теперь уже норма?»

Нет, уважаемый Игорь, привыкать к грязной речи не надо. И для русского языка это вовсе не норма, а лишь незначительный пласт речи. Так называемый арго, от французского слова «argot». Как разъясняют словари и этимология, арго – диалект определённой социальной группы, первоначально воровской язык. Рождённый в зоне, в деклассированной среде заключённых, он просачивается, проникает в нашу обыденную речь, искажая, огрубляя, уродуя её.

Специфический язык есть и у студентов, и у геологов, и у моряков – это социальный и профессиональный сленг. Мы же сегодня говорим о блатном арго.

ХХ век в России, век социальных катаклизмов, провёл через места заключений массу людей. Употребление в бытовой речи «блатной фени» даже создавало для молодых ощущение некой воли, силы, удали. И ещё – самоутверждения.

Послевоенное поколение середины ХХ века хорошо помнит песни тех лет, распевавшиеся под гитару. Вновь ожила тогда почти позабытая бессмертная «Мурка»: «Здравствуй, моя Мурка, здравствуй, дорогая, здравствуй, моя Мурка, и прощай. Ты зашухарила всю нашу малину – и теперь маслину получай». А нестареющий мат? К слову сказать, «матерные» фразеологизмы (от слова «мать»), по одной из версий, имеют тюркское происхождение. Вот, например, одна из них. В период нашествия на Русь татаро-монгольских орд враги, захватив город или село, брали в плен русского воина или просто жителя и, дабы разузнать нечто нужное, подвергали его истязаниям. Но самой страшной из пыток была не физическая – самым страшным для православного человека было глумление над его матерью. Публичное изнасилование её врагами на глазах сына… Как же должна была измениться наша психика и мораль, чтобы то, что вызывало нестерпимую душевную боль, превратилось в её полную противоположность! Мат сегодня звучит повсюду – нагло, скабрезно, походя. И с этим надо бороться.

Академик Д. С. Лихачёв, например, определил арго как «первобытный примитивизм». Действительно, чем более первобытна и жестока жизнь, тем вольготнее становится «феня». Рождённая внутри зековской общины с её рабским укладом и жестокой иерархией, с паханами во главе клана, с ворами в законе, авторитетами, с коблами, лярвами, она отражает звериные нравы. Ведь там раздавлено само понятие личности. Люди делятся на группы по признаку выполняемых функций: «шибздики», «гаврики», «охмурялы», «мужики», «волосатики», «дубаки». Да и вообще самого слова «человек» на арго нет. В крайнем случае «человеком» может именоваться вор в законе. А у обычного «шибздика» не голова, а «арбуз», не лоб, а «чердак», не нос, а «нюхало», не рот, а «едало» и так далее. И уж конечно, «шибздик» не идёт, а «катится», не влюбляется, а «западает». Узнаёте некоторые словечки, которые, казалось бы, так безобидно прижились в нашей речи?

Вот, к примеру, яркий образец арго – письмо с воли в зону. Здесь не только искалечен русский язык, искалечена сама человеческая судьба. Привожу лишь короткие отрывки:

«Здорово, дед. Вот прошло больше пяти лысаков, как я от хозяина. Отросла легоша. Пока сел на дно после сроко́в. Вспоминаю Усть-Илим, где мы с тобой торчали, как дурной сон… Балдел неделю в Иркутске. На бану стакнулся с шлепарами Кокой и Лёхой, которые там тасуются…» (Вот оно, попалось «наше» словечко – «тасоваться», то есть собираться там, где тасуют и сдают карты. Современная же версия такой «сходки» имеет несколько иной смысл и звучит по-иному: «тусовка», «тусоваться». – И. Р.) «Когда мы штевкали у балка, наклюнулся Лысач. Я с ним мотал второй срок, пацан крутой…»

Вот опять «родное» словечко попалось – «крутой». Как же крепко оно въелось во все поры жизни! Есть от чего встревожиться. Высокие понятия добра, любви, справедливости подменяются антиподами – злыми, жестокими прописями: «Не верь, не бойся, не проси». И далее: «Лучше украсть, чем просить», «Чтоб жить, надо давить»…

Арго изощрён, агрессивен, разнообразен. Активно извращая речь, он порой прикидывается безобидным.

Вспоминаю киностудию «Мосфильм» середины 70-х годов. Мой муж, художник-постановщик картины «Дерсу Узала» Юрий Ракша, запретил рабочим на съёмочной площадке материться. Грозил штрафом за всякое слово матом. И те, сооружая декорации (представляете?), послушно исключили мат из обихода. Но японский режиссёр этого фильма Акира Куросава, почти не знавший русского (общались на английском), после съёмок долго допытывался, что это рабочие постоянно выкрикивают: «Ёшкин кот», «ядрёна феня», «ёлки-моталки», «ядрёна вошь», «ядрёна Матрёна», «туды её в качель» и пр. Мне пришлось долго, не без лукавства и с трудом «переводить», объяснять Куросаве этот «речевой фольклорный примитив». А как бы пришлось нынче переводить ему с фени на русский или на английский наш сегодняшний постоянный «блин»? «Ну что, блин?» Или: «Во, блин, даёшь!»

Арго разрушает не только синтаксис, морфологию, семантику речи. Он калечит саму душу человека. Однако живуч, его и «калёным железом» порой не вытравишь. А противоядие ему лишь одно – нравственность, духовность гармоничного общества, которая начинается, кстати говоря, с семьи. Вашей семьи. По поводу арго с нашими детьми нужно и должно говорить, разговаривать. Постоянно и терпеливо объяснять его истоки. Да и сам богатейший наш русский чудо-язык, как полноводная река, настолько силён, что, стремясь к самосохранению, к традиционным формам, постепенно буквально растворяет нечистоты, любые притоки арготизмов. И так хочется надеяться, что в новом тысячелетии исчезнут бомжи, нищие, воры с их «малиной» и липкой, заразной феней. И после духоты арго, как глоток свежего воздуха, будут звучать высокие слова поэта: «Когда меня волной холодной объемлет мира суета, / Звездой мне служат путеводной / Язык, любовь и красота».

По белу снегу

эссе

В ночной избе было тепло и тихо. С вечера Дина протопила печь, и жаркие угольки в её чёрном чреве ещё не погасли, ещё мерцали, таинственно подмигивая. В темноте над комодом уютно стучали ходики, а из окон, из-за белого кружева занавесок струился неясный зимний свет. Он нежно пятнал бревенчатые стены, полосатые тряпичные половики на полу, спящую кошку на стуле. А по всему столу – белые рулоны ватмана, длинные кисти, разноцветные краски: пастель, акварель. Воистину художественный беспорядок. И ещё – только начатый Диной новый пейзаж. Большой, в полстола. Словно перед тобой лежит как на ладони вся деревня с высоты птичьего полёта. Вернее, картина из серии тех, которые художница с таким увлечением писала одну за другой в последние годы. А годы эти были нелёгкими. Поиск своего пути, собственного почерка в живописи – пожалуй, самое трудное. Даже после блестящего окончания Суриковского института.

Не так-то просто было ей, Дине Ельцевой, родившейся в 1965 году в семье художников-классицистов и занимавшейся монументальной живописью в мастерской Таира Салахова, вдруг начать работать совсем по-иному. Словно совсем по-новому она взглянула на мир. А началось всё вот с этой её деревни и со всё возрастающей в сердце любви к родной земле, к природе, к русской глубинке. К этой вот бревенчатой ароматной избе, которую её родители купили когда-то под Тверью.

…Не спится Дине. Она встаёт и, сунув у порога босые ноги в тёплые валенки, накинув на стройную девичью фигурку полушубок, а на голову – цветастую шаль, тихо выходит в холодные гулкие сени. Стукнув засовом, со скрипом открывает дверь. Снаружи, на высоком крыльце, сразу охватывает тишиной, ядрёным морозцем, ароматом свежего снега. Улыбка невольно озаряет её чернобровое нежное лицо. Вокруг в лунном сиянии раскинулась её любимая деревня Осиновец. Там и сям купы деревьев волшебно колышут ажурные тени. Избы с нахлобученными, как белые шапки, крышами словно разбежались по сторонам. А иные устремились к деревенскому пруду. Там сине блестит лёд, исчёрканный озорными коньками мальчишек. Темнеют у берега незамёрзшие проруби, в которых бабы постоянно полощут стираное бельё, в центре – лунки добытчиков-рыбаков. А вдали, на холме, венчая прекрасный белый простор, царят золочёные купола Божьего храма. И свет от них, освещённых луной, словно бы озаряет благостью всю округу. Так и хочется вздохнуть глубоко-глубоко: «Хорошо-то как, Господи». И вспомнился Чехов, его чудо-рассказ «Ванька», который она, отличница в школе, учила наизусть: «Воздух тих, прозрачен и свеж. Ночь темна, но видно всю деревню с её белыми крышами и струйками дыма, идущими из труб.

Деревья, посеребрённые инеем, сугробы. Всё небо усыпано весело мигающими звёздами…»

Дина поправляет на голове цветастую шаль. Как же славно, что из своей московской квартиры в Подлипках она приехала сюда. Да ещё и зимой, на Рождество! Летом это совсем другое дело. Летом она бывает здесь часто. Подолгу живёт весной и осенью. И на Медовый Спас, и на Яблочный. А вот на Новый год – редко. А именно зимой окрестные дали так голубы, так по-чеховски ясны. И кажется – любой звук, тем более уж колокольный звон, плывёт отсюда до самого Углича и Калязина. А то и дальше – по всему Золотому кольцу Руси. Да и главные православные праздники – Рождество, Крещение – приходятся как раз на январь-студенец. Скоро будут, конечно, гулянья, колядки, ночной крестный ход с хоругвями и пением. Дина напечёт у себя пирогов с капустой и сама пойдёт к соседям пить чай с вареньем из… – представляете? – огурцов. И есть местные знаменитые мочёные яблочки.

А на сельской площади будут в выходные наперебой играть гармони. И в хороводной пляске затопают по белу снегу нарядные бабы и девки. Заголосят в очерёдок озорные частушки. И старые и новые. «Не ходите, девки, замуж – замужем не сладко. / Я неделю пожила – осталася солдатка». «Заграница посылает тряпочки да ниточки… За границу уплывают золотые слиточки…» Или вот ещё. Эту ей недавно пропела соседская девчонка, портрет которой Дина как раз рисовала: «На гармошку новую повешу шаль бордовую, изорвётся моя шаль, повешу новую – не жаль!» Надо бы и её записать в тетрадку. Она недавно завела себе такую. Сколько же прелести в лаконичной русской частушке! Тут и сюжет, и картинка, и мысль. Вот ведь трудно, бедно живёт русская провинция, а не иссякают тут удаль и озорство, любовь и надежда!..

Вот и Дине хочется передать всё это в собственной живописи. Запечатлеть в рисунке, композиции, особенно в цвете. Может быть, потому она так легко и перешла от классической живописи, в которой раньше вполне преуспевала, к лубку, к наиву фольклора, к примитивизму. И очень близки ей стали и русский лубок, и далёкий фламандец Брейгель, и хорват Генералич, и простой грузин Пиросмани (Пиросманишвили). Да и по телевизору в последние годы Дина с удовольствием смотрит, пожалуй, только передачу Геннадия Заволокина «Играй, гармонь!». А из фильмов пересматривает «Свадьбу в Малиновке», «Калину красную». Да и её собственное творчество становится всё более фольклорным, озорным и ясным. Как говорится, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Теперь работы приносят ей на всероссийских и международных выставках небывалый успех. И даже славу. И гонорары, конечно.

За границей, на вернисажах в блистательных залах художественных галерей, её картины с такими русскими названиями, как «Бочка мёда» и «Хлебный дождь», «Яблочный Спас» и «Зимняя деревня», «Ноев ковчег» и «Царь горы», кажутся элитному зрителю необычными, экзотическими – буквально «окнами» в какой-то иной, неизвестный мир. Мир некой истины – идеальной, незамутнённой, доброй. Что ж, это и правда так. Вот она раскинулась перед ней, её деревня, её глубинка, её жизнь. И эти её картины, её «окна», словно энциклопедия жизни России, уходят и уходят на выставки и там раскупаются на ура, буквально «из-под кисти». Ей даже готовы платить за её будущие работы. А она, автор, порой даже сама не знает, что родится завтра «из-под её пера». «Пути Господни неисповедимы». Или так – «Дух дышит, где хочет». И уходят, уходят её работы своим путём в далёкую неизвестную даль. Да так быстро, что Дина даже сама не успевает сделать с них слайд или фото. Порой коллеги-подружки, сокурсницы по Суриковке, возвращаясь из-за границы, спешат позвонить ей по телефону: «Ой, Динка, мы видели тебя в Амстердаме, на выставке, смотришься здорово». Или: «Висишь в Нью-Йорке… Висишь в Париже». Или: «Ой, Динка, а твоих кошек-собак в Токио крупешником в альбомах печатают. Во всех ракурсах. Сама видела». Дина и вправду до самозабвения любит животных. Особенно обиженных, бесприютных. Так, кажется, и обняла бы их всех. И каждую кошку, собаку, корову – в отдельности! И всех вместе!

Что ж, пускай пресса пишет, у всякого своё дело. А она даже в Москве на собственные вернисажи, где телекамеры, вспышки, изысканные туалеты дам и господ, где улыбки и шампанское, не особенно-то спешит, не особенно-то и наряжается. Так, лишь накинет, бывало, на плечи павловопосадский платок понаряднее (эти платки она очень любит), с огнями ярко-красных цветов и спешит к московской электричке, на открытие своей выставки, проверив в кармане месячный проездной билет.

Правда, пару лет назад, получив за купленные картины какието очередные большие деньги, Дина по совету родителей всё же купила себе голубой «москвич». Да только зря. Как её ни учили инструкторы – никак она управлять им не смогла. Видно, не её это дело. Не лежала её душа к железу. Так и пришлось продать. Только много времени зря потеряла. А с годами временем Дина дорожит всё больше. И вообще, она считает, что человек должен заниматься лишь тем, что делает лучше всего. Она вот, к примеру, рисует. И дело своё обожает. Сочиняет свои композиции щедро, без устали. Может даже и ночью проснуться и босиком – к столу. За любимые кисти берётся, за краски. И начинает писать-сочинять, как песню поёт, легко, аккуратно, старательно, изначально даже не зная, что получится. «Цель творчества – самоотдача, / А не шумиха, не успех. / Позорно, ничего не знача, / Быть притчей на устах у всех».

Дина стоит на своём деревенском крыльце под ночным звёздным небом. Где-то вдали спросонья привычно лает собака. Дина плотнее запахивает полушубок. Ей зябко. От дыхания на мехе воротника индевеет пар. А на душе почему-то так тепло и уютно. Даже празднично, поскольку в воображении, словно медленно проявляющийся фотоснимок, ей уже начинает видеться новая картинка. Возможно, художница к ней приступит сейчас же, за столом в тёплой избе. О чём она будет?.. И для кого?.. Интересно, кто потом будет глядеть в это «окно» её жизни? В её любимый трепетный мир, в её душу?

Почему-то ей неожиданно вспомнились когда-то прочитанные строки, и она потянула на себя скрипучую дверь в тёплую избу.

Толкну тесовые ворота,
Сбежав с высокого крыльца.
И даль ясна до поворота,
А кажется, что до конца.

Святой Соратник Победы

очерк

Сегодня день памяти святого Георгия Победоносца. Известного и любимого во всём мире. На земле и на море. В городах и селениях, высотках и избах. А для меня это знак. Надо написать свои впечатления от посещения Палестины в девяносто первом году. В группе самых первых паломников из России на Святую землю. И маленького городка Лидда в центре Израиля. (Он был тогда под управлением арабов.) Там на центральной безлюдной, выжженной солнцем площади мы (приехав на небольшом туравтобусе) увидели совсем неприглядный маленький храм Георгия Победоносца. Лишь ослик, прячась от солнцепёка, стоял в его тени. Я удивилась убогой этой картине. Храм был заперт, на дверях большой висячий замок. Наш юный иерусалимский экскурсовод Зяма с трудом и не сразу нашёл сторожиху тётку-арабку. (Жила где-то рядом в глухих, без окон, постройках с многолюдной семьёй.)

Увидев слишком маленький наш автобус, она, недовольная, наконец подошла. Звеня тяжёлой связкой ключей и что-то ворча себе под нос, наконец отперла нам узкие двустворные двери… Изнутри тотчас резко пахнуло холодом. Там было промозгло, полутемно. При входе справа был прилавочек с сувенирами. За него сразу и прошла арабская сторожиха, поставила блюдце для денег. А за её спиной во всю стену возвышался огромный белый вздыбленный конь. Плакатно нарисованный на холсте, словно этот храм был построен в честь него. Нарисован был плоско, лубочно, как на детском рисунке. И на нём где-то под потолком темнел маленький всадник с тонким копьём. Такая вот непривычно-самодеятельная трактовка великого святого Георгия, любимого и известного во всём мире, во многих конфессиях, на миллионах знамён, хоругвей и орденов. Даже мой прадед-хирург, воевавший на Шипке, получил за мужество орден – крест Георгия Победоносца с его изображением.

У прилавка толпились паломницы, выбирали сувениры, свечки, иконки. В тарелке то и дело звенели деньги. Я купила у арабки чётки на запястье. Чёрная шерстяная нитка с узелками для счёта молитв. Осматриваясь, я прошла вперёд по вековечным каменным плитам. Напротив меня – белёная слепая стена с двумя оконцами под потолком. А под ними, почти у пола, были вмурованы в стену чугунные петли-кольца, от которых спускались ржавые толстые цепи. Я подошла ближе. Тёмные звенья цепей опускались на пол и лежали небрежной кучей, с наручниками и веригами для ног на концах. Вместе с ними темнел и круглый ошейник с шипами. Боже мой, так вот где за верность, за веру Христову терзали святого Георгия! Здесь он страдал, здесь дышал, истекал кровью, здесь билось его горячее сердце. Неужели (как написано в справочниках) в эти самые кандалы он был закован?.. Невероятно. Невероятно. И я, низко склонясь, осторожно тронула их ладонью – холодные и шершавые. И, осмелев чуть-чуть, немного приподняла тяжесть одного из наручников. И даже коснулась его губами. И всё никак не могла поверить самой себе, поверить, что всё происходящее – наяву. От острых этих мыслей и чувств буквально перехватывало дыхание. А в голове всё билось, твердилось: «Святой Великомученик Георгий, моли Бога о нас… Моли Бога о нас».

За моей спиной в гулком пространстве храма, где по стенам не было видно привычных икон, приглушённо гомонили паломники.

Осматривались, угрюмо шептались в недоумении. Собираясь с духом, зажигали купленные свечи.

А потом всей группой (кроме сторожихи-арабки и экскурсовода) мы потянулись влево с горящими свечами в руках. Друг за другом тихо спускались по ступенькам, ведущим в полуподвал, в часовенку – полукруглою, тесную, лежащую ниже уровня пола. Там посередине, как тумба, стояла белая метровая рака. Как сказали – с мощами святого. Сверху на ней наклонно лежала тоже беломраморная икона с бортиками по периметру. А по центру – потемневший выпуклый выразительный лик великомученика. Не верилось: «Неужели же здесь, совсем рядом, его святые мощи?»

После общего пенья молебна (порой нескладно и невпопад, но старательно) я с трепетом приложилась к иконе с краю и ощутила чудное благоуханье. Всё лицо святого блестело, оно было в мире, как в масле… Поражённая, я поняла: каменная икона мироточила… (Давно известно мироточенье от ликов святых – и бумажных, и деревянных, и фресок настенных, а это мироточит камень.) И тогда я бережно ваткой собрала по краям это святое миро. И спрятала в аптечный пузырёк тёмного стекла, взятый из дома.

Уходить из часовни Георгия, от святой его раки никто не спешил. И мы пропели ещё молитву «Отче наш» и торжественное величание: «Величаем тя, страстотерпче святый великомучениче и победоносче Георгие, и чтим честная страдания твоя, яже за Христа претерпел еси». Пели уже чище, слаженней. Благодатные звуки молитв, восходя к круглому куполу, заполняли часовню и как бы обнимали, воедино скрепляли нас вокруг Победоносца. А при трепещущем свете горящих свечей выпуклый лик Георгия на мгновение показался мне ожившим. Подвижным, живым. Да, он был с нами, он слушал нас, он укреплял души…

Святое это миро от Победоносца я привезла домой в Москву. В России имя Георгий извечно очень чтимо, любимо, хранимо. (Это и Егор, и Егорий, и Юрий.) Он символ нашей страны, нашей Победы. Он вышит золотом на знамени Родины.

А вскоре из Московской патриархии, где знали о возвращении первой группы паломников, ко мне приехал завотделом по чудесам Павел Флоренский. Тёзка и внук великого святителя Флоренского. Да не один, а с коллегой-историком А. Московским, сотрудником того же отдела. Они записали мой подробный рассказ о чудесах, явленных нам на Святой земле. А в конце встречи я с волненьем вручила им бесценный дар – миро от святого Георгия Победоносца.

Святой Великомученик и Победоносец Георгий, моли Бога о нас.

Италия. Развалины г. Помпеи. Писатели И. Ракша, Л. Анисов с женой, художник А. Абрамов.

II
Два пишем, три в уме

Вам, может быть, интересно знать, как я работаю?.. А вот так.

Как-то однажды в рабочем своём кабинете я среди массы бумаг – документов, писем, заметок на случайных бумажках (на счетах за квартплату, за воду, за газ, электричество) – наткнулась на разнообразные записи, сделанные когда-то по случаю. (И это не считая толстых и тонких альбомов, блокнотов, рабочих мягких и твёрдых журналов и дневников с красивыми, даже с медными уголками.) Хотела эту лохматую стопку бумаг разного цвета и времени сунуть в помойное ведро. И потом вынести в коридор, к лифту. И там отправить в мусоропровод. Даже представила, как они полетят в трубе, обгоняя друг друга, прилипая к стенкам, с высоты последнего, четырнадцатого, этажа.

Но… почему-то из любопытства взяла один листок А4, сложенный вдвое. Развернула и стала читать строки, писанные когда-то чернилами авторучки. Моим несуразным пляшущим почерком… Они были разные. Порой ненужные, порой интересные даже. И… зачиталась. И про помойку забыла. Вспомнила, что многие хорошие русские писатели, которых люблю и с кем-то была даже знакома, нечто своё подобное, какие-то короткие записи, называли вполне поэтично. Например: «Затеси», «Камешки на ладони», «Зарубки», «Записки на манжетах», «Этюды», «Штрихи» и прочее-прочее.

Вот и я решила сохранить и как-то обозначить эти свои заметки. Читала и читала, порой с трудом разбирая собственный скверный почерк. Думала: «Какую же несусветную глупость когда-то писала». А порой думала: «А вот это отлично написано. Неужели же это я? А интересно, в каком же это было году?» Переворачиваю бумажку, ищу признаки времени. А-а-а, вот оно. Это же квитанция страховки на машину «жигули». Вот он год и дата подробно. И подпись моя ровненькая такая, старательная. Ещё бы – страховка, деньги! Но аварий, сколько помнится, никогда не было. Ездила я отлично. Всю жизнь. Ещё с целины на Алтае. Водить начинала девчушкой на полуторке, трёхтонке. Потом был газик – ГАЗон. По полям летала на нём, по бригадам. То весной начиналась горячая посевная, то осенью горячая жатва, пора убирать урожай. (Хотя больше любила ездить на лошадке верхом.)

А уж потом, по возвращении в Москву, была у меня вся линеечка «жигулей». Копейка, двойка, шестёрка, девятка. А этот вот застрахованный жигулёнок был тогда голубенький, и на крыше, как металлическая решётка, багажник.

Я уже вдова. Юрочка мой лежит на Ваганьково. На аллее художников. Лейкоз в 40 лет. У меня на руках осталась семья. Дочь-студентка, бабушка, ей уже за 80, любимая собака-найдёныш Ларс, три кошки, тоже спасённые. За окном – перестройка в разгаре. Горбачёв со своей элегантной женой Раисой не сходят с голубого экрана ТВ. А все книжные издательства рухнули. И свинцовый набор моей книги тоже рассыпан, рухнул. Но есть-то всем моим надо, и каждый день. И я, одевшись похуже, попроще, натянув берет до бровей, сажусь за руль и таксую на своём послушном голубом жигулёнке. То с вокзала спешу, то на вокзал, то с рынка, а то на рынок. Вожу челноков с товарными сумками, набитыми барахлом, всяких мешочников. Из Вьетнама, из Турции. С детьми и без. Тогда это всё называлось «бомбить». Вот и «бомблю» по столице, благо москвичка, да ещё в четвёртом колене, свой город люблю и знаю. Родилась я на Лиственной аллее, потом росла в Останкино, потом у бабушки – Таганка-Землянка. Потом уже с мужем – Преображенка, Черкизовская, Короленко-Стромынка. И вот наконец – аэропорт… Ой, я, кажется, что-то заговорилась и заблудилась. Пошла не в ту сторону. А ближе «к телу» надо, к теме… Так вот.

…Чаще записки мои в этой стопке без дат, случайные, безымянные. Верней, неведомых корней. И их много-много. Надо вычитывать, заниматься ими. В общем, «надо пахать». И огульно на свалку их вовсе не стоит. Только всё-таки как их назвать? Какое дать имя-фамилию? Поселить отдельной семьёй и в отдельный дом?

Думала, думала и… нашла. Пусть этот жанр называется «дневниковая проза». (Это моё название, открытие.) И вот почему. Спрашиваю: это что, дневник? Нет, не дневник. Ибо писалось в разное время, бессистемно, без дат, порой даже случайно. Так что ж, это проза? Нет, и не проза. Без фабулы, без сюжета. Порой без конца и начала. Но это и не стихи, конечно. Хотя и они порой тут попадаются на бумажках. «Ушёл навек двадцатый век». Впрочем, любой грамотный человек может иногда, под настроение, написать стихи. И это от него не зависит. Вошла, например, Муза в его комнату, тихо села, чудо-красавица, рядышком, улыбнулась, нежно дотронулась до руки, и… стали рождаться, проявляться неизвестно откуда, и… поплыли, поплыли одна за другой буквочки-строчки. Иногда быстрые, скорые, а порой вялые, не спеша, спотыкаясь даже. Позже прочтёшь их с начала и сам себе удивишься: неужто стих получился? В две-три, а то и в четыре строфы. Порой неплохой даже, складный, как песня. Но это редко. Редко.

…Так всё же что это за жанр такой – «дневниковая проза»? От дневника, конечно, в ней есть кое-что. И кое-что есть от прозы. Некий кентавр. Порой картины-картинки и даже пейзажи. То это пасто́зное масло жирных мазков, то воздушная, лёгкая акварель. Порой только графика – карандашный набросок – чей-то портрет, явление или чувство. А порой на листке торчит лишь одно, только одно интересное слово. Видно, задело когда-то, царапнуло, как заноза. Например: «Понурился… Восвояси… Осклабился… Зубоскал… Насмарку пошло…» Заставило записать себя, запомнить на будущее. Мол, я тебе когда-нибудь пригожусь в обычной прозе…

…Так что вот я и попыталась расшифровать этот свой собственный жанр – «дневниковая проза». И можно теперь за работу – «вперёд и с песней!» В любой точке прошлого начинается будущее.

* * *

В принципе, каждый автор себе цену знает. Какую он обувь тачает. Модельную или кирзу.

* * *

«И богатырь наш, сидючи в поле, призадумался, пригорюнился» (из народной сказки).

* * *

Пословица в СССР: «Когда в колхозе нечего собирать, собирайте собрание».

* * *

Вера – это ключ к Небесам!

* * *

А эти слова античного мудреца известны, по-моему, даже школьнику: «Теперь я знаю, что я ничего не знаю». (Сказал Сократ в старости, будучи уже великим Сократом.)

* * *

«Не хочешь трудиться? То и не ешь» (апостол Павел).

* * *

У эллинов среди многих языческих богов (мраморных, великолепных, величественных) был и памятник с названием «Неведомому богу». На заседании своего верховного Ареопага верховные язычники общим голосованием приговорили «смутьяна и отщепенца», христианского пророка Павла, «смущавшего народ», к смертной казни. Однако он, иудей по происхождению, имел родовой статус свободного гражданина Римской империи. И потому его казнь должна была быть достойной (а не как для рабов – через распятие, как казнили святого Петра). Перед кончиной Павел, человек малорослый, слабый, кривоногий (прежде называвший сам себя «самым малым, ничтожным» среди апостолов Христа), заявил язычникам, указывая на памятник «неведомому богу»: «Вот Его я вам и проповедую». Святому Павлу (Савлу) отсекли голову мечом.

* * *

У меня в кабинете висят на стене прабабушкины антикварные часы XIX века. (Прабабушка подарила их юной бабушке на свадьбу.) Они дубовые, с чудесным глубоким боем, стрелки на белом циферблате позолочены, маятник – за стеклянной дверцей. Раз в неделю их заводил фигурным ключиком мой любимый дедушка, профессор МАИ. Не бабушка, а только и именно он сам, аккуратист и педант. Придя домой вечером из института, где читал студентам лекции по моторостроению самолётов, и после нашего общего ужина дедушка ритуально приступал к этим стенным часам. Скинув домашние шлёпанцы, он вставал ногами на старинное кресло, над которым высоко на стене и висели часы. Открыв дверцу, брал лежащий внутри фигурный ключик. Вставлял его в отверстие на циферблате и очень бережно, медленно поворачивал определённое число раз. Сперва часы сердито фыркали, щёлкали и наконец, глубоко вздохнув, начинали размеренно бить. И густой красивый их звон наполнял, заполнял, даже переполнял небольшую комнату. Каждый её уголок. А я, внучка с косичками, запрокинув голову, замерев, наблюдала за этим волшебством…

И потом, потом эти часы сопровождали меня всю жизнь, а их щедрый звон и ныне звучит в памяти… А вот теперь, когда я сама бабушка, они висят уже в моём кабинете. К сожалению, они давно стоят. Ибо «время» у меня – в каждом углу. Телевизор, радио, интернет, смартфон, телефон… Но эти часы, исторические, волшебные, из позапрошлого века, и ныне в порядке. И ключик цел. Просто ими нужно заняться. И запустить к жизни. И они вновь оживут, пойдут, зазвучат. И… поведут меня в прошлое и одновременно, словно взяв за ручку, потянут меня вперёд. Вперёд и вдаль, в будущее.

А пока… Пока стрелки на циферблате показывают только без пяти девять. (Час кончины незабвенного дедушки.)

И вот я как-то подумала: «Воистину, даже сломанные часы дважды в сутки могут показывать верное время». Какая мудрая мысль и с каким глубоким подтекстом. Верно ведь?

* * *

«Язы́ ка нашего небесна красота / Не будет никогда попра́на от скота» (М. В. Ломоносов).

* * *

«Мерзость», «негодяй», «сволочь»… Какие все гадкие сегодня эти слова. Оскорбительные, оскорбляющие. А ведь если нырнуть в этимологию слов, в глубину их происхождения, в лингвистику? Ну хотя бы на два-три века назад. То откроется совсем иная картина. И учёные «веды», «языкознатели» это прекрасно «ведают». (Кстати, «ведьма», «ведунья», «ведомости» и пр.) Об этом диссертации пишут. А по сути, к примеру, «мерзавец» – это ведь некто мёрзлый, замёрзший, отвердевший на морозе до смерти. (Его пожалеть бы надо, отогреть. Но нынче он превратился, по сути, в… мерзавца.) То же и со словом «негодяй». То есть это не годный к работе, к труду – ни к домашнему, ни ратному. Человек больной, малый, слабый… А вот слово «сволочь»? Ныне оно оскорбительно. Предельно обидно. За него можно схлопотать и оплеуху. А ведь ещё в конце XVIII века его значение было вполне добрым. Помните у драматурга Фонвизина в пьесе «Недоросль»? Один учитель у Митрофанушки был человек умный, знающий своё дело. А прочие учителя – «сволочь необразованная». То есть люди случайные, не в колее. И желательно их с главной дороги сволакивать, сволочь, стащить куда-то в сторону, как нечто ненужное, лишнее. В общем – сволочь. (И только.)

Наш воистину неисчерпаемый русский язык просто полон таких парадоксов и тайн, таких открытий. Безбрежен, как океан. Плыви – не хочу. А вот я – хочу. Ведь это всё так интересно! Жаль, что я не стала лингвистом!.. А теперь уже поздно, поздно. (Слышу голос: «Лучше поздно, чем никогда».) Но нет, теперь уже – никогда. Это точно.

* * *

Фэнтези и прочая фантастика по сути своей рождаются и вырастают из лжи. И потому они никогда мне не были интересны.

Даже в детстве. (Не путай со сказкой, сказка родом – из правды.)

Суть моего творчества, его эстетики – полное отсутствие лжи.

* * *

«Будь проще к людям. Хочешь быть мудрей – не делай больно мудростью своей» (Омар Хайям).

А русская пословица гласит: «Не мудрствуй лукаво».

* * *

Однажды я решила вспомнить, о ком в своих мемуарах я писала эссе, статьи, очерки. Из тех творцов, кого встречала в ХХ веке, достойных и ярких. Знала коротко или плотно. С кем дружила или была просто знакома. И вот чьи имена могу назвать в первую очередь.

Светлов и Пастернак, Леонов и Паустовский, Шагинян и Тарковский, Смирнов и Мальцев, Айги и Хузангай, М. Карим и К. Кулиев, Астафьев и Носов, Казаков и Лихоносов, Бондарев и Дангулов, Шукшин и Шпаликов, Доризо и Окуджава, Горин и Визбор, Ларионова и Хитяева, Швейцер и Куросава, Стаднюк и Кугультинов, Шепитько и Ракша, Евтушенко и Вознесенский, Рождественский и Глазков, Сурганов и Бушин, Жванецкий и Карцев… Что, много? Да, много. И почти обо всех мной написаны довольно ёмкие материалы. (А о Евгении Носове даже книга вышла – «Письма чужой жене».)

И это даже не говоря, не называя имён тех, о ком я писала лишь вскользь, мельком, порой лишь назывательно. Вот некоторые из них:

Нагибин и Рыбаков, Сикорский и Цветаева, Волошин и Ошанин, Артемьев и Покрасс, Щипачёв и Атаров, Солоухин и Казакова, Шевцик и Куренной, Мориц и Журбин, Е. Джугашвили и Е. Вучетич, Ежов и Вершинин, Храмов и Дмитриев, Пугачёва и Булгакова, Покровская и Шашкова, Говорухин и Кеосаян, Соколова и Гао Ман, Гулая и Горин, Смидович и Скляр… Ну и… дальше – больше. Вспоминать устанешь… Однако каков же после этого вывод? Что в сухом-то остатке?.. Отвечаю. А вот что…

Зачем мне искать героев для своей прозы? Зачем выдумывать имена, сюжеты, детали? Что-то конструировать, сочинять? Если в жизни вокруг меня были такие живые, яркие, такие кипучие образы. Притом рядом, рукой подать. Пиши – не хочу. Рисуй с натуры портреты, судьбы. Добавляй штрихи о каждом. Причём чем точней и глубже, чем тоньше и тщательней, тем результат дороже и интересней. И образы будут – чудо, взахлёб. Некогда я родила постулат:

«Писатель должен из правды жизни создавать правду искусства». Так что работы впредь – жизни не хватит… Вот мне и не хватает. Потому и спешу, спешу к новой книге.

* * *

«ПОВОРОТ НА ВОСТОК». (Россия меняет мир. Россия производит новое мироустройство.) Вот в три слова название для блока всех моих последних записей. «О» и «по» политике. Так что надо будет собрать их вместе… А может, не надо? Пусть стоят там, где и когда они написались? С теми же датами? Ведь эта проза так и называется – «дневниковая».

16.06.2023

* * *

ПАНГЕЯ – так на планете назывался (750 млн. лет тому назад) огромный материк. Потом он раскололся на Африку, Америку, Евразию, Австралию. Так в океане расплывались, расползались и расползлись-таки в разные стороны континенты… Наша Земля – ПАНГЕЯ – красивое слово. Надо запомнить.

* * *

Проза (не говоря о поэзии), как и чудо-музыка, должна, помимо всего прочего, соблазнять. То есть быть по форме ещё и соблазняющей. Музыкально-увлекающей. Манящей читателя всё дальше и дальше читать, всё листать и листать страницы. И чтобы при этом сюжет и форма имели общую задачу. Несли бы одинаковую нагрузку. По закону единства формы и содержания. Так что проза должна соблазнять. Именно такую прозу и можно называть гармоничной.

* * *

«Он ничего не читал. Он был писатель, а не читатель» (Эмиль Кроткий, юморист).

* * *

Как блестяще сказал однажды чудо-актёр Александр Абдулов: «Бог даёт жизнь человеку определённой длины. А вот её ширина, её широта зависит от самого человека». Здорово. Жаль, что это сказала не я.

* * *

У меня отсутствует чувство самозащиты. И ещё – энергосбережения. Я всегда живу на полную катушку. И в мелочах, и в большом. Живу искренне и открыто. Бессекретно. Как на ладони. Я, например, никогда не смогла бы стать дипломатом. Никогда. А ведь это плохо, по сути, это неверно. И жить так очень затратно. И ещё беззащитно. (Порой это та простота, которая «хуже воровства».) Создавая своих героев, я словно бы проживаю их жизнь. (Будь то человек или дерево, лошадь или собака.) А точнее, они, внедряясь мне в душу, проживают мою. В общем, мы почти всегда вместе, одно целое, сообщающиеся сосуды. А это всё-таки очень, очень затратно. И конечно, это изнашивает. Но только тело. Не душу. Душу это как раз укрепляет, обогащает. Уж я-то знаю.

* * *

Если вдруг кто-то где-то когда-то захочет узнать, что это за человек такой был, кто такая эта Ирина Ракша, надо открыть мои книги. Прочесть мою прозу, постичь моё Слово. В нём есть все ответы… Только, боюсь, никому это будет не интересно, не важно, не нужно. Что ж, «такова се ля ви». Печально.

* * *

В детстве мне очень хотелось нравиться, понравиться моей любимой бабушке, которая меня воспитала. Чтоб она меня приласкала, приголубила, похвалила, надо было вести себя хорошо, быть прилежной, примерной. (Хоть это не всегда получалось.) Но как же таяло детское сердце, когда она тёплой мягкой рукой гладила тебя по головке, приговаривая: «Ну вот ты и умница, и послушница, радость моя, кроха моя золотая»… А вот нравиться или не нравиться маме-папе мне было почему-то безразлично. И так же всё было, когда я стала взрослой.

* * *

А вот как пели цыгане до революции на сцене московского ресторана «Яр»: «Соколовский хор у “Яра” / Был когда-то знаменит. / Соколовская гитара / До сих пор в ушах звенит». И моя мама (мы жили в Останкино) в праздники пела это нашим гостям, аккомпанируя себе на пианино: «Всюду деньги, деньги, деньги. / Всюду деньги, господа. / А без денег жизнь плохая, / Не годится ни-ку-да-а…»

* * *

В какое яростное время мне приходится жить. Какие сегодня тотальные, смелые, даже дерзкие катаклизмы предпринимаются в мире. Кем? Отчаянно мудрым Президентом нашим Путиным, Россией. Во имя чего? Во имя нашего выживания. Во имя суверенного существования на планете нашей страны. Мы ныне боремся с сатаной (свет со тьмой), чтоб оставил Россию в покое, чтоб сгинул и не мешал. У нас свой путь к горизонту.

                                                                                         Июнь 2023 г.

* * *

Преступная безнаказанность порождает преступную же вседозволенность.

* * *

При решении любой проблемы (по римскому праву) получи ответ на три основных вопроса: «Что?..», «Где?..», «Когда?..» Но более важный, глобальный вопрос и такой же ответ должен быть получен на вопрос: «Кому это выгодно?».

* * *

«Давайте – и дастся вам… ибо дающего любит Бог» (апостол Павел).

* * *

А это бесценное, невероятное стихотворение поэта Михаила Светлова. Каждая строчка которого, каждое слово – отлиты словно из золота. Словно это надгробье, достойный памятник достойным людям и времени. И тем далёким – столетней давности. И нашим сегодняшним. Гордым и сильным.

«Каховка, Каховка, родная винтовка, / Горячая пуля, лети! / Иркутск и Варшава, Орёл и Каховка – / Этапы большого пути. / Гремела атака, и пули звенели, / И ровно строчил пулемёт… / И девушка наша проходит шинели, / Горящей Каховкой идёт… / Под солнцем горячим, под ночью слепою / Немало пришлось нам пройти. / Мы – мирные люди, но наш бронепоезд / Стоит на запасном пути».

Как же я счастлива, как горда, что на пути жизни Бог дал мне встретить Светлова. Дал знать его многие годы (1954–1964), быть его ученицей. А на прощание он написал в статье обо мне: «Ирина, я называю тебя талантливой! Смотри не подведи меня! М. Светлов. 1963 г.».

* * *

«Кто владеет прошлым, тот владеет будущим. Кто владеет настоящим, тот владеет прошлым» (Джордж Оруэлл).

* * *

«Нет добродетели выше рассуждения» (И. Сирин).

* * *

Одна из причин гибели СССР – атеизм, гонение на церковь. «Кровью обливается сердце моё от вида народного забвения Бога, ослабления духовности, догм православия» (святые отцы начала ХХ века).

* * *

Мой муж художник Юрий Ракша считал, что Господь Бог создал на земле три эталона красоты. На взгляд художника, самых красивых. Это – ДЕРЕВО, ЛОШАДЬ и ЖЕНЩИНА. Я с Юрой согласна.

* * *

Частушка: «Милый, чо, да милый, чо / Навалился на плечо? / А я, милая, ничо, / Я влюбился горячо».

* * *

Фокстрот тех лет. Пришёл в СССР в 20–30-е годы с Запада. Например, «Кукарача»… «Не к лицу мне быть трещоткой / И бодливой, как коза-а. / Всё же я твоей красотке / Выцарапаю глаза… / Я кукара-ча, я кукара-ча, / Мне ль быть иной? / Но я не плачу, / Нет, не заплачу. / Всё равно ты будешь мой… Я ку-ка-ра-ча. / Да, ку-ка-ра-ча. / Горяча я, как вулкан. / А «кукарача», а «кукарача» – / Это значит – «таракан».

* * *

«Упрощайте любую информацию, какую только можете. Но не более того» (А. Эйнштейн).

* * *

«Я своё дело знаю и могу учить. И научить» (И. Р.).

* * *

Недавно у меня появилась чудо-помощница Светлана. Я называю её Фотончик – луч света, надеюсь, не в «тёмном царстве». Помогает во всех делах. Духовных, телесных. Мы с ней друзья по Духу. Очевидно, Господь посылает ей Дух подвижничества. И так щедро! Бог дал ей этот Дух через встречу со мной. Но это и её подвиг.

* * *

Вот два имени, два гения начала ХХ века – прозаик Михаил Булгаков и поэтесса-поэт Анна Ахматова. Булгаков знал цену своему большому таланту, знал свой потолок. И потому хотел себе высокой оценки и славы здесь и сейчас. Но амплитуда его популярности всё прыгала и всё менялась. И слава долго не наступала. Турбулентность мешала.

А. Ахматова (именно, как сама говорила, поэт, а не поэтесса) славы себе здесь и сейчас не искала и не ждала. Она твёрдо знала, что именно в будущем станет оценена по достоинству. И памятник ей будет поставлен народом, и лавры будут ждать впереди. Так оно и случилось.

P. S.

А я совсем не люблю Мастера, тем более Маргариту с её метлой, на которой она по Москве летала. Слишком уж много в этом романе сатанизма, бесо́вства.

* * *

«Улица, гибель и нищета» ждали Булгакова в 1928 году, когда Сталин запретил его пьесы, его работы. Нет денег, гонораров, как и у меня в 90-е годы прошлого века. Закрылись журналы, издательства, союзы писателей. Рухнула вся страна, весь Советский Союз.

«Улица, гибель и нищета» ждали меня, как и прочих людей свободных профессий. И несвободных тоже.

* * *

«Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, лживую. Не верю, даже когда она страдает и жалуется, ибо её притеснители выходят из её же недр» (А. Чехов).

* * *

Увидела по интернету, что настаёт юбилей у великой поэтессы Юнны Пинхусовны (Петровны) Мориц. Хотела послать поздравление ей, нашей мудрой, талантливой, моей ровеснице. Например, с таким текстом: «Юнна, дорогая! Кланяюсь с любовью и верностью. С юных коктебельских времён и навсегда, до конца. Ты это знаешь. Ирина Ракша».

Однако я «чайник» и не знаю, как это переслать ей хотя бы по интернету. Нет адресов. А жаль.

Июнь 2023 г.

* * *

Искусство – это всегда «чуть-чуть». А если этого нет, это уже не искусство.

* * *

«Вера без дела – мертва есть» (Библия).

* * *

Нынче «демократия» не истинная. Слово потеряло истинное значение. Это скорее уже «демократура», то есть – а-ля диктатура «соросят», заклятых врагов России. И ещё, как говорят нынче, «дерьмократия».

* * *

Не надо путать нравственность и духовность. Это совершенно разные вещи. Нравственность – это внешнее. Фарисеи тоже были нравственны. Исполняли все внешние ритуалы и правила поведения. Но это именно они Христа распяли. А надо быть духовным. Это самое главное. Это внутреннее, глубинное состояние, чистота и мудрость.

* * *

«Первый признак здравия души – видение собственных грехов» (И. Дамаскин).

* * *

Помню, как, будучи в Болгарии (мы с Юрой ездили туда на нашем жигулёнке в гости к друзьям. В Софию и Пловдив), попутно мы посетили два древних христианских монастыря – Бачковский и Рыльский. В попутном путевом Бачковском храме, небольшом, уютном, прохладном, людей почти нет, молящихся мало. Там нас даже принял и пригласил в свою келью на чай с персиковым вареньем настоятель, руководитель всего прихода. Ну а Рыльский монастырь – это обширный комплекс в горах. Там масса паломников и туристов и всюду ходят монахи в чёрном облачении. И были даже кафе и гостевые комнаты, где можно заночевать.

И мы ночевали. А византийская арочная чудо-архитектура живописна от бело-красного камня… Эти яркие радости в наши души вмещались с трудом. Жаль, я, тогда ещё неразумная, молодая, ленилась и ничего не записывала, не оставляла чувства и мысли на страницах блокнота. А Юрочка рисовал часто, с любовью. И его прекрасные графические наброски, этюды спустя годы я подарила (вместе с картинами живописи) Художественному музею им. М. Нестерова в Уфе. На родину моего Юрочки. Ныне в этом госмузее собрана чудо-коллекция работ Юрия Ракши. И все они щедро радуют зрителей на всех вернисажах.

* * *

Дружбу не путай с приятельством. Дружба – это ценный дар Божий. Это полнота единения, насыщенность взаимообогащения, проникновения. Это общее питание благодатью Божией. И ещё – целость совмещённых душ… Да, Господь может дать тебе друга. Но важно и самому быть бережной с другом. Дружба – вещь ценная, как хрустальная ваза, но не вечная и очень хрупкая.

Май 2023 г.

* * *

Чем далее человек возрастает, мудреет, восходит по лествице, тем ближе становится к Богу. И тем чётче осознаёт степень своей малости, ничтожности, своей греховности. А потому необходимости горячего покаяния за грехи. И ещё благодарности за полученное добро.

* * *

«Надо угадать настоящее прежде, чем оно станет прошлым» (А. Проханов).

* * *

Наверное, я странный писатель. Я совершенно не умею, а потому не люблю писать логистику. Всякую там казённую формалистику, официальщину-социальщину. От этого просто тошнит. Я давно живу в обнимку только с прозой художественной. Мы с ней побратимы – едины, одна семья. Мы художники-работяги. И только ей я верна.

* * *

«Кто последует за Мной, не будет ходить во тьме» (Евангелие).

* * *

Интересно, а чувство лидерства – это чувство врождённое или оно приходит с годами? Как говорят, «бытие определяет сознание». На «Мосфильме» мы с Ларисой Шепитько идём в павильон по длинному коридору (на киностудии снимается фильм «Восхождение», где она режиссёр, а мой муж Юрий Ракша главный художник-постановщик. Мы все трое ровесники, вгиковцы и друзья. Только факультеты разные). Лариса – длинноногая талантливая красавица с рыжей копной волос модной стрижки. По коридорам студии она не идёт, не шагает, она летит. И всегда впереди, и всё говорит, говорит мне что-то по делу. Я еле за ней поспеваю, хотя и сама… И на съёмочной площадке, в павильоне, она такая же, воистину лидер, и никак иначе. Иначе она просто не может. Не рождена. И только мой Юра может с ней справиться. Не оператор, не актёры (все они тут самые лучшие профессионалы), а именно Юра. Спокойный, мудрый, рассудительный и полный юмора. У него есть какой-то ключик к её характеру. Она давно приглашала его в свои фильмы, вместе сотрудничать – «Крылья», «Ты и я». (Всегда набирала команду создателей первачей, лучших. Оператор, художник.) Но всё как-то не получалось, не совпадало. На студии Юра по своему заслуженно высокому статусу художника кино имел право сам выбирать режиссёров. И выбирал. Всегда работал с лучшими. С Михаилом Швейцером, с Владимиром Монаховым, с Акирой Куросавой. (А вот работать с С. Бондарчуком отказался. Сценарий «Степи» ему не понравился.)

И вот наконец на «Восхождении» они с Ларисой объединились, сошлись. Почти два года вместе. Прошли все стадии создания киноленты. Постоянно работали у нас дома или в Юриной мастерской. Плечом к плечу. И в горе, и в радости. От написания режиссёрского сценария, от экспликаций и раскадровок, от рисунков-эскизов, от поиска натуры в городе Муроме и… до триумфа премьеры. Позже Юра писал в своих дневниках: «Сама драматургия (по роману Василя Быкова «Сотников») объединила нас тогда, сделала единомышленниками. Больше того, драматургия выращивала и наших героев, и нас самих – создателей фильма. Мы стали максималистами, стали подвижниками…» (Жаль только, операторы всё менялись. По разным причинам. Но все были тоже таланты: Антипенко, Лебешев, наконец, Володя Чухнов, который погиб вместе с Ларисой в автокатастрофе.)

И сняли-таки они шедевр: фильм «Восхождение». Ныне это классика советского кино. Знамя, гордость среди фильмов о Великой Отечественной войне. В честь Ларисы и работы над этим фильмом Юра позднее написал живописный триптих «Кино». Он ныне в музее. Три его части называются символично. «Поиск» – левая часть, за рабочим столом сценарист-писатель Василь Быков, Лариса и Юра. Правая часть триптиха «Работа» – на съёмочной площадке создатели: Лариса, Юра, возле камеры Володя Чухнов и актёр главной роли Плотников. И наконец, центр полотна – «Премьера». На сцене Дома кино, на фоне пока пустого белого экрана, Шепитько. Её представляет зрителям режиссёр Элем Климов, её супруг. Ещё минута – погаснет свет, вспыхнет экран – и чудодейство начнётся. Отечественная война. Год 1942…

А вот что в своей статье «Изображать и выражать» написал сам Юра: «Сегодня, когда Ларисы Шепитько нет в живых, я благодарен своему решению писать о ней картину. О ней и о нас. Меня интересовал в замысле картины сам творческий процесс создания фильма. Наша работа шла на такой высокой ноте, что мне захотелось и в живописи как бы повторить всё это. В триптихе «Кино» – и застольная работа, и съёмочная площадка – операторы, актёры. Но главное – лицо Ларисы, каким оно запомнилось мне на одной из премьер. Она всегда волновалась, была открыта и беззащитна. Она несла в себе и сообщала духовность. А это как раз то главное, что всегда привлекает меня в людях, что я всегда стремлюсь увидеть и раскрыть в своих героях».

А я помню, как мой Юра, уже зная, что заболел раком крови, сказал мне однажды: «Лариска и оттуда не даёт мне покоя. Зовёт. Она и там без меня не может».

А я об этих больших событиях написала подробно в своих мемуарах. И о трагичном его конце. (Ведь мы с Юрой в той гибельной для Ларисы и её оператора автокатастрофе случайно остались живы.) Рассказ я назвала «И ушла в солнечный день». Его можно прочесть и в моей книге «Звёздный бульвар», и в интернете, на сайте «Проза. ру». Всё это вместе – и сам фильм, и триптих, и проза – это буквально реквием, светлая память о героях, о ярких родных мне людях тех незабвенных великих лет ХХ века.

* * *

«Когда нет сверхусилий, нет и сверхплода. В основе добра всегда лежит подвиг» (И. Р.).

* * *

Каламбур, шутка русского языка… У кого нет чего? – Родительный падеж, множественное число: «У рыб нет зубов». У рыб нет зуб? У рыбо́в нет зубов? У рыбей нет зубей?

* * *

Я никогда не была в поединке с Судьбой. В борьбе, в непонимании с тем, что глобально, что выше, что на Небесах. С этим у меня всегда был мир и дружба, единство и понимание. (Наверно, я рано ощутила своё серьёзное предназначение, свою роль на земле.) А вот в поединке с людьми из мира сего и быта, из того, что рядом, что мелко, – поединок, конечно, был. И на это порой совершенно зря уходили силы души, ценность эмоций… Но повинна в этом бывала лишь я сама. Не умела поставить стену, заслон, оберег.

И только Юра, мой муж-художник, очень меня берёг и понимал, знал и ценил. Но он рано ушёл. И дальше, оставшись одна в сорок лет, я сама плыла по течению и порою боролась с ним. И в жизни пурхалась одна как могла. Одна-одинёшенька. Помощью был только Бог. И только это спасало меня. И спасло.

* * *

«Нас победить нельзя. Мы русские. С нами Бог!» (А. Суворов).

* * *

Так и слышу, так и доносится из дальнего прошлого мамочкин голос, обращённый к отцу: «Женя-а, садись за стол. Суп стынет!»

Или мама кричит в окно, а я под окном в огороде: «Иринка… Скорей обедать. Каша готова. И кисель твой любимый!.. Всё стынет!» (И всегда «стынет», не «остывает».) И я слезаю с черёмухи и скорей бегу, обогнув барак, в подъезд, в нашу квартиру, где на двери табличка № 9. Ну а как же! Любимый кисель из сухого брикета с надписью «Кисель клюквенный». Сама выкупала его в продмаге по карточкам. Вместе с крупой и комбижиром.

* * *

Сегодня все ждут, все надеются: скоро Дума родит закон или Президент проведёт «чистку», издаст госзаказ на правильную политику в сфере культуры. Ох, как пора это сделать…

Слава Богу, в Госдуме приняли закон о запрете на операции по изменению пола. Нас к этой «толерантности» с началом тысячелетия всё хотела приучить прогнившая Европа. Они докатились уже до того, что в этом веке в руководстве стран старой Европы побеждает партия ЛГБТ. Эти сатанисты совсем взбесились, уже дошли до ручки! Но с Россией это не выходит, не катит. Мы православные, и наша защита – Господь и Евангелие.

Июнь 2023 г.

* * *

А это бессмертно: «Молодая была не молода» (Ильф и Петров).

* * *

«Доброделание, щедрость превыше поста и молитвы».

«Надо читать Никона Воробьёва».

Профессор А. Осипов о притче о Христе и богатом юноше.

* * *

Каждый из нас – звено в цепи меж прошлым и будущим.

* * *

Иван Александрович Ильин: «Надо жить ради того, за что можно умереть». А философ-западник говорит: «Родина там, где налоги меньше».

* * *

Без идеологии нам нельзя. Она как воздух.

Была мифологема: «Православие, самодержавие (суверенитет), народность». (В России до 17 года.)

А в СССР: «Свобода, равенство, братство». (Это взято красными большевиками с французских баррикад.)

* * *

Душевное и духовное…

Суть человека троична: тело, душа и дух. А у животных двоична: тело и душа. Они лишены Духа Святого. Без молитвы и покаяния.

* * *

Надо вспомнить мою дружбу с большим поэтом Львом Ошаниным. Львом Ивановичем, интеллигентом с седой, белоснежной чёлкой на лбу. И в чёрных массивных очках (он был почти слеп). Но для меня, молоденького писателя тех лет (по его же просьбе), он молодился и хотел быть просто Лёвой. Как, например, и почтенный, тоже участник войны, Иван Стаднюк, Иван Фотиевич, Ваня, автор повести «Максим Перепелица», двухтомного романа «Война», который побывал даже в космосе. (О И. Ф. Стаднюке я очерк уже написала.) А тут надо вспомнить ошанинские вечерние рассказы в Коктебеле, в Доме творчества Союза писателей им. М. Волошина. Домики с отдельными номерами в прибрежном коктебельском саду… А основал это гнездо отдыха у моря поэт Максимилиан Волошин. Он ходил здесь босиком вдоль прибоя, бородатый, в длинном простецком хитоне, словно апостол. И с деревянной тяжёлой палкой, как с посохом. Вот тут в начале века он (и его родная матушка) построил двухэтажный живописный домик с витиеватыми лесенками на голом (в те дни) берегу. И понемногу стал приглашать к себе в гости на отдых своих коллег из столиц. И в разные годы в предгорье Карадага стали приезжать знаменитые его коллеги. Позагорать, покупаться, отдохнуть от мирской суеты. Горький и Гумилёв, А. Толстой и Чуковский, Грин и Зощенко… И даже юная москвичка Марина Цветаева именно здесь познакомилась со стройным смазливо-пригожим Серёжей Эфроном, десятиклассником из Феодосии. И эти фантазёры, бродя босиком вдоль прибоя, целуясь, выискивали тут, под скалами Карадага, на берегу бухты, средь серой шуршащей гальки, ценные сердолики. И эти юнцы-романтики даже сочинили себе: «Найдём сердолик розовый – поженимся». И ведь нашли. И поженились…

И вот нынче, спустя многие годы, именно здесь, у Дома-музея Волошина, возле того же прибоя, мы часто сидим на берегу предзакатного моря. И мирные волны, катая с шелестом гальку, ласкают наши босые ноги. Вот она перед нами, «подкова» коктебельского чудо-залива до горизонта. На правом конце «подковы» на фоне неба высится скала Карадаг с лобастым бородатым профилем Волошина. А на левом конце – на покатом холме упокоен он сам. И над ним высится, словно охранник, единственное, как перст, зелёное раскидистое дерево. Не хочет поэт покидать свою родную землю. И каждый отдыхающий, кто из посёлка поднимается к этой святой могиле, несёт с собой как дань уважения две-три серые гальки и кладёт на вечную могилу поэта. Лежат там и наши скромные камешки в этой ПИРАМИДЕ ЛЮБВИ.

* * *

А у морского прибоя старенький Лёва Ошанин, поправив свои массивные очки, неспешно, но увлечённо рассказывает нам – мне и моей взрослой дочке Анюте (сидим рядом – три фигуры, три поколения) – про себя, про отгремевшую не так уж давно Отечественную войну. Про очень личную, жестокую. И про то, как ему тогда сочинялась и сочинилась-таки (впрочем, по заказу) знаменитая песня. Вернее, сперва стихотворение, ставшее песней: «Эх, дороги, пыль да туман. / Голоса, тревоги да степной бурьян. / Выстрел грянет, ворон кружит. / Мой дружок в бурьяне / Неживой лежит…» И нам казалось, что над заливом сама скалистая гора с бородатым профилем Волошина тоже прислушивается к тихому голосу поэта. К нашей негромкой речи.

«Снег ли, ветер / Вспомним, друзья. / …Нам дороги эти / Позабыть нельзя».

* * *

Главное в жизни каждого человека – это преображение. Ведь это чудо улучшения даёт Господь Бог. Преображение. Приближение хоть на шажок, на ступеньку на пути к Небу, к жизни главной. У каждого человека преображение проходит по-разному. То медленно, по шажочку, в течение всей жизни. Иногда быстро, словно по чудо-велению, вдруг. Но, конечно, всегда это по воле, по упованию Божьему. Надо только идти Ему навстречу. Поправ грехи и всегда с открытым сердцем. И… преобразишься, приблизишься к Царству Небесному. «Ещё немного, ещё чуть-чуть…» А там, за гранью, ты, может, и обретёшь жизнь вечную, лучшую.

* * *

«И если мой огонь угас, жалейте не меня, / А тех, сидевших много раз у моего огня».

* * *

«Он популист. Попу начальству лижет» (С. Михеев).

* * *

Наконец-то дождались
Указа долгожда́ нного.
Уж нарадовались всласть
За Мишеньку Богданова.

Весть такая, хоть пляши.
Получил народного
Человек большой души,
Таланта благородного.

Если Юра разрешит,
Вас (и я, и дочка —
Две поклонницы Ракши)
Поцелуем в щёчку.

(Написала эти три стиха для поздравительных телеграмм Юриному педагогу во ВГИКе профессору М. Богданову, художнику кинофильма «Война и мир». И. Р.)

* * *

«И ничего в природе нет, / Что бы любовью не дышало».

* * *

Глупо в обществе идиотов читать лекцию по искусству.

* * *

Услышала хорошее стихотворение А. Серебряковой и решила записать:

Приходящие… Уходящие… Люди в жизни как поезда —

Лицемерные… Настоящие…
На мгновенье иль навсегда.

Кто-то выстрадан, кто-то вымолен.
Кто-то послан был как урок.
Кто-то в памяти просто именем.
А кого-то послал Сам Бог.

Поначалу все просто встречные.
Только кто-то потом врастёт
В твою душу и станет вечностью.
Ну а кто-то, как дым, уйдёт.

Проходящие… Уходящие.
Каждый в сердце оставит след.
Но однажды ты вновь стучащему
Тихо скажешь, что «места нет».

* * *

«Слово имеет сильнейшую власть над людьми» (Наполеон Бонапарт).

* * *

«Если умрём – за Господа. Если живы останемся… Ради Господа» (князь Дмитрий Донской).

* * *

«Каждый, кто отказался, отрёкся от заботы о ближнем, о близких, паче о родне своей – тот хуже неверного» (апостол Павел).

* * *

«Иду в поход, / Два ангела вперёд. / Один душу спасает, / Другой тело бережёт».

* * *

Порой говорят: «Человек – это то, что он ест». Или: «Это то, что он пьёт». А я скажу: человек – это то, что он думает. То, что он чувствует.

* * *

До сих пор большие учёные спорят – как появился на земле человек. Но представьте себе, что даже ярый материалист Дарвин совсем не противоречит религии. Совсем. Не всё ли равно, из чего Творец создал человека? Из глины или из обезьяны. Главное, что Творец его создал. И главное, что Создатель – Творец.

* * *

«Чем продолжительней молчанье, / Тем удивительнее речь».

* * *

«Чем чудовищней ложь, тем сильней в неё верят» (Г. Геббельс).

* * *

Келья. По-русски это – клеть, то есть дом монаха. Он должен там жить и исполнять общий монастырский устав, то есть Типикон. В жизни, и в молитве, и в службе. Но в этих пределах возможно и творчество, и отклонение от правил общих и жёстких. В своей же келье, своём доме, своих молитвах ты хозяин… Возможны только рекомендации. Никто не имеет права указывать тебе. Даже и священник-духовник. Главное – чти и соблюдай благоговейность, богобоязненность, любовь. Но при этом в келье своей, наедине с собой и Богом ты сам себе хозяин и Бог. Так говорит Типикон. «Келья не имеет устава».

* * *

«Духовное родство выше родства плотского» (Новый Завет).

* * *

Писатель Набоков ненавидел людей, которые, входя в мир леса, не знают названий деревьев, трав, кустов, которые его окружают…

Не знает их чудесных имён. И это, считал великий В. Набоков, позор людям. Позор.

* * *

Что я сказала бы, представ перед Богом?

Я упала бы ниц и слёзно каялась за то, что осуществила не всё, на что Он уповал, в чём на меня надеялся, на что рассчитывал… А второе, потом спросила бы со страхом и трепетом: «Господи, а что дальше?»

* * *

Любое исцеление сопряжено со страданием. Даже смертное страдание несёт исцеление. (Его надо выстрадать.) «Смертию смерть поправ».

Как в Адаме все должны были умереть, так во Христе – Новом Адаме – все должны воскреснуть, не умереть. И по смерти увидеть Христа (каждому будет дано по грехам и по делам его).

* * *

Третье небо. Надмирное небо. Божие небо.

* * *

Библия – книга счастья.

* * *

Любви без жертвы не бывает. Любовь – это всегда жертва. Малая или большая. И всегда это дело, это поступок. И он всегда жертвенный.

* * *

Как-то недавно я задумалась, а за что меня почитает, любит мой читатель? Что, собственно, я несу ему ценное, нечто главное, отличающее моё творчество от иных авторов? Что людей трогает, чего им сегодня особенно не хватает? И вдруг просиял ответ, всего в одно слово – «ЧУВСТВА». Прежде мысли чувство нужно. Мои личные сильные чувства, мои переживания. И среди чувств доминанта, основное – чувство ЛЮБВИ. Оно, как сердце, стучит, стучит и бьётся, как двигатель, словно мотор. То нежно-тихое, осторожное, то победно-азартное, звонкое. То бережно-тонкое, то многозвучное. То это мощный хор-полифония, то вокализ, изящный и тонкий. То он солирует под звуки большого оркестра, а то живописно и тонко плачет под звуки скрипки. И спасибо этому чувству. Этому дару. «За шёпот и за крик, / За вечность и за миг, / За отшумевшую зарю, / За смех и за печаль, / За тихое “прощай”. / За всё, за всё благодарю…»

Я не открыватель, не прорицатель. Ни в чём не первач. Я не ценный учёный-мудрец. Не космонавт, не пророк, не физик или генетик. Я скромный писатель-одиночка. (Свободной профессии.) И только чувства свои, только их я могу дарить людям. Но как подарить? А просто. Через СЛОВО, посредством русского языка. И за него, именно за него я благодарна Богу. Хотя нет. Спасибо Богу за всё, за всё. Но особенно за этот волшебный дар.

* * *

Не верь, когда на заборе написали в три буквы: «Х…». На самом деле за забором лежат дрова.

* * *

Немец рождается с руками по швам. (Уж таково извечное свойство этой нации, пунктуальной и педантичной.)

* * *

Иностранцы правы – русский язык для изучения крайне труден. Только в русском предлог может состоять из 12–15 букв: «соответственно», «относительно». Великий французский писатель Александр Дюма – старший, вернувшись из России в Париж, жаловался в своих дневниках: «Ну как освоить язык, где есть, например, такое непроизносимое слово “защищающиеся”? Или вдвое большее “высокопревосходительство”».

* * *

«Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».

* * *

Присловье: «Храм, хлам, срам». Оно родилось в народе после взрыва и уничтожения большевиками Храма Христа Спасителя в Москве в 1931 году. Затем в фундаменте бывшего Храма соорудили бассейн. Так что воистину последовательно: «Храм… Хлам… Срам».

* * *

Господь даёт, предоставляет человеку реальность, а дьявол соблазняет человека гордыней, ложью, абстракцией, словоблудием. Не поддавайся, не верь, не блазнись. Только в Божией правде – победа, в правде – сила. То же самое и в искусстве. Так называемые модерн, декаданс, постмодерн и тому подобное – от лукавого.

* * *

Могучий царь всея Руси Иван IV, Иван Грозный, очень любил варенье из… огурцов.

* * *

«Любите друг друга, как Я возлюбил вас. Мойте ноги друг другу, как Я мыл вам» (последние Заветы Христа апостолам).

* * *

30 сребреников получил Иуда заранее за предательство. За то, что передал Христа охранникам Синедриона на смертную казнь… В те годы 1 серебряник составлял 4 динария. (Заработок четырёх дней сельхозрабочего.) То есть 30 сребреников – это четыре среднемесячных заработка… (Это не много, но и не мало.) Потом на эти деньги Синедрион решил купить «землю горшечника», то есть участок земли для погребения чужестранников и бомжей.

* * *

Милосердие (синергия). Поступки добра, сострадания, дела милосердия. Они преображают, они улучшают, возвышают самого человека. «Вера без дела мертва есть».

* * *

Утопление в останкинском пруду моего героя войны, смелого артиллериста дяди Миши (из рассказа «Артиллеристы, Сталин дал приказ!») – это совсем не простое самоубийство, то есть от слабости. (В чём порой читатели упрекают меня.) Это выше. Это его высший суд над самим собой, живущим в миру. За своё бездействие, за несопротивление. Это его подвиг, его высокое мужество. Такова была задача у автора. Уход с Земли на Небо.

* * *

Детские загадки середины ХХ века.

1. «А и Б сидели на трубе / А упала, / Б пропала. / Кто остался на трубе?..» Ответ: И.

2. «А и Б купили дом. / Долго жили в доме том. / А уехал за границу. / Б простыл / И лёг в больницу. / Кто остался в доме том?» Ответ: Б.

* * *

Учёные Балтийского университета им. И. Канта обнаружили скверные необратимые изменения в мозге при стрессе… Ну и спасибо им. А у нас в народе это было известно всегда и выражалось просто: «Все болезни от нервов».

* * *

Царский генерал Тухачевский после революции перешёл на сторону большевиков. Военачальником он был талантливым, но жестоким. Вешал восставших селян на воротах и на столбах. Бесчеловечно подавлял восстания крестьян смертельным газом ипритом. Перед войной с фашистами был расстрелян Сталиным как враг народа.

* * *

«Не в брёвнах, а в рёбрах церковь моя» (Оптинские старцы).

* * *

На вопрос о религии великий физик Эйнштейн ответил: «Я вам должен признаться, за всю свою жизнь я ни секунды не был атеистом» (из дневников гения-учёного).

* * *

Каждому человеку надо видеть пользу от своих усилий, видеть плоды своего труда. Даже чистильщику обуви на улице в радость видеть блеск начищенных им сапог прохожего-клиента. А уж как я-то рада подарить свою дачу на Истре, свой бревенчатый домик со всей его начинкой (над которым я трудилась много лет) и садик в пять яблонь под окном – отцу Фёдору, нашему батюшке, иерею храма Благовещенского, ибо знаю, что с моим уходом в лучший мир этот подмосковный дачный дом будет служить добру, счастью, жизни. Ведь у молодого батюшки уже сегодня шестеро детишек.

Мал мала меньше. И в доме моём (а потомков у меня нет, дочь умерла) будет звучать смех радости, детские голоса, будут процветать труд и молитва. И от всего этого у меня на душе так светло, как в праздник, словно в день рождения. И таким образом жизнь моя ещё какое-то время продлится здесь, на земле. Ура и ура!

2023 г.

* * *

«Нельзя дважды войти в ту же воду одной реки» (Гераклит).

* * *

«Не будете кормить свою армию, будете кормить чужую» (Наполеон Бонапарт).

* * *

В 1877–1878 годах на Балканах, на Шипке и в Плевне, в жестоких зимних боях против нехристей османских турок в защиту болгарских православных братушек (где воевал и мой прадед хирург Никольский Иван Никанорович, сын священника, и получил от «белого» генерала Скобелева за мужество орден Святого Георгия) погибло более 100 000 русских солдат. И почти все они были добровольцы… С тех пор минуло полтора века. Но «благодарная» Болгария (её руководство) во всех следующих войнах регулярно оказывалась на стороне наших врагов. И Гитлера, и прочих нацистов-фашистов. Да и сегодня тоже. Вот вам и братушки, за которых мы столько крови пролили, спасая страну христиан от жуткого ига турок.

* * *

Все грехи по покаянию могут быть прощены. Кроме хулы на Духа Святого.

* * *

До последнего времени у нас в прокате шло (боюсь, и сейчас идёт) до 100 игровых кинофильмов США В ДЕНЬ. С их идеологией и с их талантами. Но это же катастрофа. Это просто флаг для наших внутренних врагов – либеральных русофобов. Именно такой прокат – это их база в борьбе с нами, с Россией… Если и дальше так пойдёт, то при таком кинопрокате недолго и всю молодёжь потерять (не только поколения 90-х), и даже страну. Страну, понимаете? Идеология – это ВСЁ.

* * *

«Самое дорогое для меня в человеке – это талант и доброта. И доброта даже дороже, чем талант» (Ф. Раневская).

* * *

Моим дорогим врачам-спасителям: Валерию Юрьевичу Мурылёву, Дмитрию Игоревичу Терентьеву, доброй Анне Ивановне – посвящается этот мадригал-«полуода». От писателя Ирины Ракши.

Коксартроз – сплошные муки.
Как много боли в этом звуке!
Когда сустав менять пора,
То шаг – уже не «от бедра»…

Весьма печальная картина.
Ждала, что скажет медицина.
Пришла я, ноги волоча,
И мне Господь послал врача.

Теперь я знаю, нет сомнений,
Что Мурылёв Валерий – гений!
И так же точно буду знать,
Что два других – ему под стать.

Теперь под ёлкой (ёлки-палки!)
Я буду прыгать не в каталке.
Под Новый год ещё не раз
Я подниму бокал за вас.

За то, что клятва Гиппократа
Отнюдь не длинная цитата.
За то, что молоды, сильны,
В таланте – Боткину равны!

Молюсь, чтоб кризис, дрянь такая,
Вас обошёл, не возникая.
Я не курю вам фимиам —
Я счастья всем желаю вам!!!

Я пациент. Я как бы – с краю.
Но вас люблю и поздравляю
С Новым, 2009 годом!!!

* * *

А вот ещё стих, посвящённый профессору Семитко С. П. Он провёл операцию на моём сердце, поставил стенты. Три штуки. Август 2018 года.

При стопроцентном к Вам доверии
Я так надеялась на Вас.
И коронарные артерии —
Как будто новые сейчас.
И я не ведаю сомнений
В том, что С. П. Семитко – гений!

* * *

О чём бы человек ни говорил, этим в первую очередь он говорит о самом себе в данный момент.

* * *

Жить для себя нельзя. Жить надо для чего-то или для кого-то. Ради чего-то или ради кого-то. Это и есть благодать, это и есть жизнь для Бога, для жизни вечной.

* * *

Как и иные писатели, я кустарь-одиночка… Или, как говорят «Веды», – свободный художник.

* * *

Вспомнила детскую частушку: «Раньше были времена, / А теперь моменты. / Кошка просит у кота / Платить алименты».

* * *

Да, не стоит город без праведника. (Древняя мудрость.) Гибель городов Содом и Гоморра, гибель Пятиградья. Но даже и там была всё-таки одна праведная семья Лота.

* * *

Когда работаешь, трудишься – не остаётся места унынию, страданию души. Даже если умер человек близкий. (Учись меньше думать о себе и… смиряйся.)

* * *

А представляете, я могу готовить… сердечко из свежего огурца.

Чудо-украшение к любому блюду. Могу и вас научить.

1 апреля 2023 г.

* * *

Когда меняется настоящее, меняется в памяти и образ прошлого.

* * *

То были годы литературоцентризма. 60–80-е. Литература была законодательницей, путеводительницей, королевой…

Есть литература как работа, порою трудная, ёмкая, а есть литература как праздник, наслаждение. Но истинно гениальная литература – это соединение и того и другого. И мудрости, и наслаждения. И работа, и праздник. Но как редко такое встречаешь и как это бесценно! (А я стараюсь.)

* * *

Не надо выдумывать колесо, китайцы его давным-давно придумали. Так что особенно его не выдумывай в своих текстах. Помни: «Где просто, там Ангелов со сто. Где мудрено – там ни одного».

* * *

Один из моих рассказов я назову: «Два пишем, три в уме». Это с серьёзным подтекстом. По-моему, название оч. хор.

* * *

Цените тех, кто открывает вам душу, будьте к ним бережны, цените доверие.

* * *

Хочу, мечтаю, чтобы меня уважали те, которых уважаю я.

* * *

Семья – естественный, законный фундамент общества. А либерасты-гендеры, ЛГБТ, стремясь разрушить общество, рушат именно Божьи законы, скрепляющие семью. И тогда всё здание, всё мироздание рушится. Что сейчас и происходит на Западе.

* * *

Без мудрого рассуждения нет добродетели. Во всём нужен ум, ум и ум.

* * *

Дальновидность – это твой выбор верных поступков. А главное – лучших людей в твоём окружении.

* * *

Жадность (скупость) убивает в вас человека и делает несчастным и одиноким. На моих глазах такое случилось с моими приятелями, порой хорошими писателями – Юрием Казаковым, Владимиром Солоухиным… А жаль. И вот у меня родился постулат: «Скупость и глупость – свойства врождённые. Неистребимые. С годами только крепчают».

* * *

Самый полезный навык – умение ставить себя на место другого. Человека, животного, дерева. Даже явления природы. Это уже не актёрство, а величайшее преображение.

* * *

Твой идеал должен превышать твой собственный уровень. Он – пример, высота, эталон. Он должен звать, поднимать, ему следует подражать. До него дорастать.

* * *

Погреша́ющий в одном – обычно погреша́ет и во всём прочем.

* * *

Если сделал кому-то больно, не пеняй, если боль вернётся в ответ (закон бумеранга).

* * *

«Всякое дыханье да хвалит Господа».

* * *

Нет ничего более фантастичного, чем жизнь реальная. Все фэнтези в ней заложены и из неё происходят. Потому я не чту и не читаю фантастов. Даже заслуженных. На них времени жалко. Да и неинтересно.

* * *

Давать советы нужно только тогда, когда тебя об этом просят. А прощать только того, кто кается.

* * *

Дипломатичные люди всегда успешнее эгоистичных… А вот я уж – вовсе, вовсе не дипломат. Хотя, впрочем, и не эгоист. (Так мне кажется.)

* * *

Свободная воля – это щедрый Божий дар человеку. Но это ещё и проверка. И испытание, ему данное, – личная ответственность. Ежечасно на нём лежащая за всякий его поступок…

* * *

В мире всё прочно и накрепко скроено, слито, взаимосвязано. И в макромире, и микромире. А нарушитель всего – человекгрешник.

* * *

А это выражение знает в мире каждый. Марк Твен: «Слухи о моей смерти сильно преувеличены». И горько, и смешно.

* * *

Современный анекдот.

– Маша, а вы смогли бы полюбить радикала?

– Ради чего-чего?

* * *

Не притворяйтесь, что вы лучше, чем есть. Быть самим собой – это великий ТАЛАНТ. И его можно и нужно растить и усиливать.

* * *

Западная толерантность. Как известно, это слово, по сути, означает терпимость. А в России (и особенно в СССР) инородцев, иноверцев, иностранцев не просто терпят, а… уважают. Как братьев единой крови. И это христианское чувство братства мудрее и выше, чем западная хвалёная добродетель этого самого господина Талейрана. Говорил же всем нам Господь: «Для Меня нет ни эллина, ни иудея». Все люди на земле равны. Ибо в каждом человеке заложен сам образ Божий. Его частица. Жаль, что на земле не все грешники помнят это.

* * *

Надо уважать тело человека. И живое тело, и мёртвое. Ибо тело создано Богом, и в нём хранится Божья душа. Его образ. А на грешной земле и ныне отношение к трупам чудовищное. И на фронтах, и в моргах, и в концлагерях, и в больницах, да повсюду, по всей земле. Порой даже вообразить страшно, до чего доходят иные. Что творят, как жутко поступают с умершим. Воистину, «не ведают, что творят».

* * *

Сейчас очень популярна медицинская фармфирма с красивым названием «Эвалар». Так что это такое? А вот что. Родилась эта фирма когда-то в сарае на окраине алтайского городка Бийска. Там кончалась железная дорога и начинался Чуйский тракт, уходящий вверх в горы, до самой монгольской границы. Идущий по правому берегу быстротечной горной реки Катуни. Так вот, в этот городок Бийск местные женщины (в основном старушки из глубинки, из горно-алтайских сёл) привозили на автобусах и попутках мешки собранных ими целебных трав. Цветов, ветвей, корешков, росших вдоль Чуйского тракта, по берегам быстрой Катуни и у Телецкого озера, в лесных чащах, полях и горах. И это богатство сдавали в этом сарае на вес (на больших напольных весах) за сущие копейки – выплату гонораров. Но зато эти деньги всегда были верные, постоянные. И они не гнушались, знали: курочка по зёрнышку клюёт. К тому же старики занимались этим почти весь год, с ранней весны и до снега. А командовали приёмкой их мешков с разнотравьем (а ещё и от мужиков-охотничков принимали более ценные мешки, набитые камнями мумиё, отстрелянными с потолков горных пещер) две местные энтузиастки, бойкие красивые тётеньки Эвелина с Ларисой. Вот так и зарождалась ныне престижная, богатейшая фирма-концерн «Эвалар». Ныне истинный многоэтажный квартал здоровья. (Разросшийся по всей России дочерними фирмами.) А вот куда теперь, спустя полвека, делись две эти сибирячки Эва с Ларисой, входят ли они в коммерческую дирекцию, ворочающую миллионами, и прочее-прочее, я, к сожалению, не знаю. Не ведаю. А «Эвалар» так расцвёл, что поправляет здоровье миллионам в нашей стране.

* * *

Господь то и дело испытывает моё смирение. Но мне от этого порой приходится трудно. А Бог всё терпит. И вновь и вновь посылает мне испытание на смирение. На терпимость.

* * *

Молись Богу тайно (не афишируй). А Он воздаст тебе явно. На то и есть воля Божья.

* * *

Не помню, кто именно из писателей-мудрецов в античные времена первым сказал (потом это многие повторяли, вплоть до наших дней): «Ни дня без строчки». Фраза, конечно, ёмкая, она как постулат для любых столетий. И каждого автора очень подстёгивает. Вот и я подстегнулась к работе, стараюсь её выполнять. Только форсаж начинать надо было гораздо раньше… Хотя и нынче тешу себя надеждой, оправдываюсь: ничего-ничего, наверстаю. Лучше поздно, чем никогда. Ну что ж, если «чем никогда», то, конечно, лучше уж поздно.

* * *

Я ещё застала и помню те времена (послевоенные), когда белые овальные сдобные булки называли сайками. С хрустящей складочкой вдоль всей «спинки». Потом эти сайки долго назывались «французскими булками». Но потом власти в борьбе с «иностранщиной и космополитизмом» многое изменяли. И сайки стали именоваться теперь «городскими». Очень патриотично. Но потом и «городские» сошли на нет. И про вкусные хрустящие сайки вообще было забыто. А моя странная память и по сей день хранит их вкус. Даже помню, как в Останкино, где мы жили в бараках на 3-й Останкинской улице, мы с мамой ходили в продмаг отоваривать продуктовые карточки. Потом за хлебом в булочную, которая рядом. И я, держа маму за руку, скулила: «Ма-ам, а ма-ам… Ну давай купим сайку… Саечку». Вокруг стоял такой немыслимо вкусный запах свежего, только что привезённого тёплого хлеба, что голова кружилась. «Вот все продукты выкупим, – машинально отвечала мама, – тогда посмотрим, на сайку останется или нет». И порой оставалось. Ах, какое же это было хрустящее чудолакомство! И я жадно съедала его, не дойдя до дома. Аж пальцы и нос в муке́!

* * *

Я очень люблю животных. Всяких. От собаки до ужа, от слона и до ежа. Всю жизнь, с раннего детства. Сколько помню себя. (Много фото на эту тему.) И всегда любая информация о животных (особенно о жестокости к ним) мгновенно меня напрягала, непроизвольно заставляла сильнее биться сердце. (О людях сказать такого не могу.) На старых чёрно-белых фотографиях, сохранившихся со времени ВОВ – Великой Отечественной войны и эвакуации нас с мамой за Урал, вижу себя, малышку, в обнимку с разными кошками и собаками. Позже, на алтайской целине – с коровами, лошадьми. А вот и с подбитым соколом, которого долго лечила. И верхом на своей любимой лошадке Ласточке, когда в «Урожайном» работала почтальоном. А есть фото – на Украине, в родном селе моего отца Пединовке – с гусями, всюду ходившими за мной, как щенята. А ещё доящей капризную козу, рогатую, белую. И все они были мне словно родня, которую не забыть. Как точно Киплинг сказал когда-то: «Мы с тобой одной крови». Про многих любимых зверушек я написала в своей прозе. В романе «Белый свет», в повести «Охота на волков», да мало ли где ещё. И потому не удивительно, что, вернувшись в Москву с алтайской целины, я прямиком отправилась поступать в Ветеринарную академию. На Волгоградский проспект. Это почти на краю Москвы. Мечтала навсегда и профессионально связать свою судьбу с животными. Конечно, домашними. Хоть растить их, хоть беречь, хоть учить, хоть лечить. И была уверена в успехе. Мой аттестат зрелости (голубая такая страничка с серебристыми виньетками) об окончании десятилетки в селе Грязнуха (ныне Советское) был в порядке, почти все пятёрки. Однако… однако всё случилось иначе. Категорически.

– А вы, голубушка, опоздали, – сказала мне строгая дама в приёмной комиссии, сидевшая за столом, заваленном кучей бумаг и папок. – Ну и что, что вы с Алтая? Что из глубинки… Не знаю, не знаю, откуда вы взяли такое расписание. У нас приёмные экзамены уже неделю идут. Ну и для студентов идут разные там зачёты, переэкзаменовки. А абитуриенты сейчас как раз сочинения пишут. – Она опускает лицо в бумаги. – А по приёму в вузы Москвы, так ведь расписания разные. Не день в день. Вам это надо было бы знать.

Я стою перед ней совсем убитая с пачкой своих документов в руках и с «Учительской газетой». Там на последней странице и напечатаны сроки приёма в вузы. Господи, какая всё же нелепость… Какой неожиданный шок, просто удар судьбы. Опоздала. Но уходить – ноги окаменели, идти не хотят. Упрямо стою. Ну просто вдруг все мечты – вдребезги. Наконец дама отрывается от бумаг, смотрит на меня, застывшую, повнимательней. Даже сочувственно. Подбадривает:

– Ничего-ничего. Если вы хотите именно к нам в ветеринарный, на будущий год приезжайте. А пока опыта набирайтесь. Опять же стаж прибавится. Наша профессура любит крестьян со стажем. У них и дисциплина, и стипендии. Они и практику обычно проходят у себя на родине. В своих сёлах.

Я медленно, как варёная, поднимаюсь по широкой лестнице на второй этаж. Там на площадке дверь с надписью «Лаборатория». А дальше идёт коридор, длинный, пустынный. По одну его сторону высокие окна смотрят на летнюю улицу, по другую – четыре высокие двери с номерами аудиторий. И вся жизнь, такая интересная и мне пока недоступная, идёт именно там, за этими дверями. Там, в аудиториях, сидят студенты – будущие и настоящие зоологи, ветеринары. И перед ними мудрые профессора вещают, читают лекции. И мне так не хочется покидать это институтское пространство. Охота быть причастной к нему. Охота хоть ещё немного подышать манящим студенческим духом науки.

В грустном раздумье стою у подоконника. И тут вижу, как дверь лаборатории открывается и в коридор выходит девушка, очевидно студентка. И уверенно, по-деловому шагает по коридору в мою сторону. Она спешит, она несёт перед собой на белом медицинском поддоне (как на подносе) какой-то учебный экспонат. Гулкие её шаги – всё ближе, ближе. И тут я вижу, что лежит на поддоне. Это серый котёнок со вскрытым, вспоротым и пустым нутром. А его внутренности розовым комком лежат с ним рядом. И этот котёнок, этот подопытный экспонат ещё жив. Он мелко-мелко дрожит и смотрит на меня застывшими серыми глазками. И жуткое это явление под стук каблучков студентки минует меня и не спеша уходит вдаль по коридору… А я?.. Я онемело стою у окна не в силах вздохнуть, шевельнутся, не в силах двинуться с места.

…С тех пор минули десятилетия. Изменилось всё. Изменилась жизнь, изменилось преподавание. Теперь экспонаты в вузах уже давно из пластика. Но тот эпизод я не могу забыть и по сей день. А о Ветеринарной академии до сих пор вспоминаю с содроганием.

* * *

Ключи от Рая у Петра. Ключи от ада у Христа.

* * *

«Если быть, то быть первым» (В. Чкалов).

* * *

Христианину надо соблюдать три «В». Помогать надо – Всем, Всегда и Везде. И не обязательно даже деньгами. (В святых писаниях про деньги нет ни слова.) Но не развращайте нищих. Из них 70 % наркоманы, лодыри или воры. (Они от лукавого.) Лучше купите для них еды.

* * *

Порой слышу: «Я человек свободный». А я говорю: «Мы же не Робинзоны. Нельзя жить в обществе и быть свободным от этого общества. Это – нереально. Это идиотизм».

* * *

Пара слов во славу реализма.

Истинное искусство должно вырастать из правды, работать на правду и ради правды. Свои задачи художник должен максимально приближать к созданиям Божьим, к Его образам, к Его задачам. А прочая лукавая отсебятина – лишь тешит нечистого и его рать. Как бы красиво она ни называлась. Декаданс, фэнтези, нео- или же постмодерн.

* * *

Наконец-то сняли с директорских должностей Третьяковки и Музея им. А. С. Пушкина двух одиозных дам. Учёных-западниц. Трегулову и Лошак. Давно было пора. Давно. Этакие ярые и яркие русофобки, хитроумные искусствоведки, постмодернистки. Крепко держались за престижные кресла многие годы. И вокруг все, даже их коллеги, смертельно с ними намучились. (Однако они держались. В Минкульте была у них крепкая «крыша».) В фонд «своих» музеев, тратя огромные бюджетные деньги (то есть наши, народные), они закупали непотребные «творения» русофобов, подобных Гельману и Куликову. Нынешних абстракционистов, постмодернистов, концептуалистов. И чёрт знает каких ещё «истов»… Зато при этом для славы собственной и имени фирмы устраивали порой выставки великих художников-реалистов прошлого: Шишкина, Левитана, Серова, Коровина. На них стояли километровые очереди. Ибо зрители изголодались по истинному искусству. Да и вообще многовекторная, хитрая политика этих двух дам, «западянских» поклонниц, натворила в нашей культуре много гадостей. Слава Богу, их наконец уволили. Но не факт, что новые будут лучше. (Ведь в Минкульте их «крепкие крыши» остались.) А надо – и срочно, ещё вчера – крыши эти не чистить, а вообще ликвидировать без пощады. Ведь за окном уже настало иное время. Титанические сдвиги во всём. И конечно, в русской культуре. И вообще – идёт война на выживание страны. А эти внутренние русофобы-либералы – откровенные наши враги.

* * *

Я хотела поставить эпиграфом к моей новой книге «Звезда на ладони» строку Марины Цветаевой: «Моим стихам, как драгоценным винам, / Настанет свой черёд». Но не поставила. И не только из православной скромности, подавив эго. А поскольку сегодня неясно, настанет ли вообще это будущее? И каким оно будет? И стоит ли вообще «соваться со свиным рылом в калашный ряд»? Не знаю.

Ответа не знаю.

* * *

– Что в человеке главное?

– В человеке главное – УМ.

– А что главное для ума?

– Главное для ума – отношение к Богу и к Его творению – человеку.

* * *

Господь не дал мне рухнуть в бездонное отчаяние после смерти моей доченьки Ани. Сохранил мою психику. И я выжила. Значит, Бог имел на меня какой-то свой план и расчёт. И вот, несмотря на скорби, я терплю и продолжаю жить и работать. Насколько пока есть силы. И главное тут – синергия. Сочувствие, соучастие в общем деле. А без этого я жить не могу.

* * *

«Мозг – самое сложное во всей Вселенной, кроме самой Вселенной» (Т. Черниговская).

* * *

Мой родной дед, кровный, по материнской линии (отец мамы), Епифанов Кириак Николаевич (мелкопоместный дворянин) служил в городе Мологе казначеем в земской управе. В городе, ныне затопленном. (А у меня масса фотооткрыток с чудными видами этого старого русского города.) И там дед женился на моей юной бабушке, стройной красавице – Никольской Зиночке (Зинаиде Ивановне), приехавшей в Мологу из Нижнего Новгорода работать телефонисткой. Они ежедневно и одновременно столовались (питались) в частном престижном доме (как тогда это было принято).

Там и познакомились за обедами, и влюбились, и… поженились. И там родилась моя мамочка Нина 18 октября 1917 года. А в Нижнем, в многодетной семье Никольских, брак их Зиночки считался самым удачным. Храню многие нежные письма-открытки (из Мологи в Нижний) от Киры (Кириака) своей любимой тёще Марии Алексеевне Никольской.

Однако революция (Октябрьский переворот) в стране всё смела, всё уничтожила, погубила. И царскую Россию, и самого государя, и земские управы, и всё-всё. Сломала и судьбу Кириака Епифанова. И он, дворянин, от безденежья и отсутствия работы, спасаясь от гонений большевиков, был вынужден бежать в Сибирь, где и скончался. А красавица Зиночка с моей мамой на руках спустя два года всё же вышла замуж повторно. И вновь как бы удачно – за адвоката-юриста Виталия Павловича (родом из Грузии). И родила ему сына Лёвочку. Но и Виталия Павловича убила мясорубка тех лет. Расправа над НЭПом (а на процессах он, адвокат, был защитником новых коммерсантов) безжалостно покарала. Его арестовали, судили и этапом отправили на Север, на разработки торфяных болот. Там второй муж моей бабушки и скончался от скоротечной чахотки. И осталась «удачливая» красавица Зиночка дважды вдовой с двумя детьми на руках. (Это мои «Штрихи к портрету времени».)

* * *

Чистота, красота, то есть качество твоей речи, – это зеркало качеств твоей души.

* * *

– А тут надо крещендо, Иринка! Крещендо! – кричит мне мама из подвала (квадрат люка в полу распахнут).

Она там, внизу, в подполье, перебирает картошку. Дробно сыплет её из мешков в лари-закрома. Это новый урожай, привезённый нами ещё с утра на тачке с огорода… Но мама и из подполья руководит моей игрой на пианино. Слышу её голос из тёмного квадрата в полу:

– Тут надо крещендо, Иринка. И повеселее, порадостней. Это же Моцарт… Повтори ещё раз из-за такта.

И я повторяю ещё раз «из-за такта». Послушно, но всё же вяло. А в распахнутое окно брызжет, жарко льётся слепящее солнце. Там яркая тополиная зелень. И щебет птиц. И звонкие голоса соседских ребят. А тут – «начни из-за такта»… Ах, как же я не люблю эти уроки музыки! И это крещендо. А заодно и Моцарта.

* * *

Лучший способ решить проблему – постараться её избежать, обойти.

* * *

Юра был лучше меня. Мудрее, спокойней, великодушней. К тому же он был чудо-художник, мастер портрета. У него много портретов наших друзей: Шукшина, Лихоносова, Шепитько, Мустая, Тарковского, Быкова… А я пишу лишь штрихи к портретам. На большее, например на роман, меня не хватает.

* * *

Хорошо кем-то сказано: «Не спрашивай, что твоя страна сделала для тебя. Спроси, что ты сделал для своей страны».

* * *

Как в русском языке значительны, замечательны слова с приставкой «пред». Предчувствие, предложение, предоснова, предзнаменование, предсказание, предпраздник, предощущение, предвидение… И порой именно то, что «пред» (перед), то есть то, что раньше, оказывается важней, интересней, ценней (а то и приятней) самого основного события. Вот предпраздник – это уж точно.

* * *

У Владимира Путина глобальное видение роли России в мировом современном процессе. Взгляд его глаз очень цепок и точен.

Он видит и макро, и микро. Ну умница просто. А для народа России такой вождь – большая удача.

* * *

«Награда даётся не за де́лание, а за смирение, за послушание» (профессор А. Осипов).

* * *

Любовь – это обязательно и всегда страдание. Любовь и обнаруживают, и определяют именно по страданию, по состраданию. Нет страдания – значит, нет и любви. Чем любовь сильнее, тем страданье бывает сильнее, больнее.

«…И, мочи нет, сказать желаю, / Мой ангел, как я вас люблю!»

«…Но узнаю по всем приметам / Болезнь любви в душе моей» (А. Пушкин).

* * *

Нынче на ТВ – реклама прокладок. Появляется «в нужное время и в нужном месте». (Шутка.)

* * *

Философ Александр Зиновьев – это буквально целое государство в одном лице. Его «Зияющие высоты» – это чудо-книга. Я знала Зиновьева, знала, познакомились лицом к лицу. Будучи членом Бюро прозы, я даже «принимала» его в члены СП РФ – Союза писателей РФ. Помнится, он в тот вечер сказал: «Последний человеческий век – это век ХХ». И ещё: «Даже малое зло – это зло. Даже малое добро – это добро». К сожалению, он атеист и потому показался мне эгоистичным. А потому все его теории и даже «Зияющие высоты» интересны мирянам-обывателям. Не христианам. А потому смертны. Боюсь, их сметёт ветер истории. Хотя кто знает. Были же античные мудрецы, названные язычниками: Платоны, Сократы и прочие. Воистину, «нам не дано предугадать, / Как наше слово отзовётся»… Вот про Зиновьева это уж точно. (О его вечере-празднике по приёму в СП и о жене и дочке его я написала свой «Штрих».)

* * *

«Человека можно уничтожить. Но его нельзя победить», – сказал Хемингуэй. А я вот подумала: к сожалению, и победить можно. Сколько уж раз и побеждали, и сгибали, и унижали. И до хруста костей прогибали. История помнит всякое. А эта красивая фраза классика-американца годна лишь как прямая речь одного из его крепких героев.

* * *

«Надо зацеплять всякое знание, что попадается на пути. Неизвестно, что тебе пригодится в будущем», – говорила в XIX веке мать своему великому сыну Владимиру Далю – другу Пушкина.

К слову, именно Далю Пушкин, лёжа на смертном одре, подарил свой сюртук, на дуэли пробитый Дантесом. (Отверстие от пули на правой поле сюртука, внизу, в районе бедра. Ранение было смертельно. Неизлечимо.)

* * *

«Миссия Америки – опошлить вселенную», – очень точно сказал некогда писатель-классик Александр Диккенс – старший.

* * *

Бог гордым противится, а смиренным даёт благодать.

* * *

«Жена Цезаря должна быть вне подозрений» (Гай Юлий Цезарь).

* * *

Тело человека – храм Духа Святого.

* * *

Что самое ценное в человеке? Самое ценное – УМ. Не интеллект, не инстинкт, не красота, не воспитание-образование. Главное – ум, ум и ум.

* * *

Спасение души – это освобождение, исцеление от страстей.

* * *

Что такое «третье небо»? Мирянин определяет это просто как РАЙ.

* * *

Как же трудно иностранцам освоить русский язык! «Жаркое» – «жарко́ е». «Курица» – «кури́ тся». «Всё насмарку пошло». «Не плачь, казак, атаманом будешь»… Вот и я, малышка, слыша эту песню по-своему: «Не плачь, коза, катаманом будешь», была уверена, что некий катаман – очень хороший человек и не тронет плачущую козу.

А вот ещё непереводимые чудеса русского языка: «Ну что ты там вошкаешься?» Или: «Сапоги всмятку». Или: «Не тяни резину». Или: «С ума, что ли, сбрендил?» Или: «Шарашкина контора». Или: «По самое не балу́й». Или: «Какая не́видаль». Или: «Лупоглазый»…

И вот как всё это коротко объяснить иностранцу? Ведь замучаешься.

* * *

Знаю только, что каждый из нас вызволен Богом из небытия для своей собственной миссии. Надо только её угадать, услышать, определить. За чужое не браться. А прожить СВОЁ.

* * *

«Чем больше я узнаю людей, тем больше мне нравятся собаки» (Г. Гейне).

* * *

Наша земная жизнь, дарённая Богом, временна. Но дана нам для жизни вечной.

* * *

Давний анекдот. Бежит петух за курицей, думает: «Догоню – потопчу… Ну а не догоню – хоть согреюсь».

* * *

Кстати, я люблю это слово – «сочинять», «сочинение». Его в наш железобетонный век (был век золотой, был серебряный, а наш я называю железобетонным) авторы, скверно владеющие пером, умышленно извратили. Дискредитировали. Умалили понятие «сочинительство». А в противоположность сочинению стали подсовывать «документ». В СССР появился даже жанр такой, термин такой – «документалистика». И в Союзе писателей даже секция родилась с названием – «публицистическая литература». (Для бездарей, кто сочинять не умеет.) И значенье её и ценность стали усиленно раздувать. (А «сочинительство» унижать, приравнивать к фантастике.) Стали изобильно выходить книги о трудовом соцпрогрессе, соревнованиях, стахановских успехах и трудоднях. С цифрами и фамилиями передовиков и генсеков. Вот, мол, это и есть истинная литература. И повалили в приёмную комиссию СП эти авторы, спутавшие журналистику с литературой художественной. С сочинительством… А ведь настоящий художник и начинается именно с сочинительства, с бесценного умения сочинять. Отсюда и – «собрание сочинений». В прежние века это было понятно всем.

* * *

Новогоднее.

«Ушёл навек двадцатый век. / А в новом на закате дня / Умрёт последний человек, / Который знал меня».

* * *

Ведь это и я, согласно заповеди Божией, кладу за дру́ги своя жизнь и душу свою. Работаю как могу, пишу книги. Любые, о себе и, конечно, о друзьях своих.

* * *

Христос запретил ангелам очищать пшеничное поле от плевел. Пусть растут все. Ведь в будущем и грешник может очиститься.

* * *

А поэт Оскар Уайльд сказал: «У каждого святого есть прошлое, у каждого грешника есть будущее».

* * *

Нельзя сводить веру к выполнению лишь внешних церковных обрядов. Надо искать истины Божьей, Его заповедей. То есть бороться со своими страстями, с грехами.

А остальное – «да приложится вам».

* * *

Может, назвать новую книгу – «Только личное»? Или – «От первого лица»? Или – «Пока земля ещё вертится»? Или – «Своими словами»? Или – «Вот мы и встретились»? Или – «Жду только тебя»? Или – «Вот снова и встретились»?.. Или – «Давай знакомиться»?.. Или – «Звезда на ладони»?..

* * *

Фразу генералиссимуса А. Суворова «Мы русские. Какой восторг!» сегодня следует крупно начертать в самом сердце России. У Красной площади, на Кремлёвской стене. Чтобы ярко сияла и была отовсюду и всем видна. «Мы русские! Какой восторг!»

* * *

Замечательная песня военных лет. Хорошо помню, как её в период войны и после пели у нас дома взрослые. И родители, и гости. А особенно – моя мама, аккомпанируя на пианино, пела красивым, трепетным голосом: «Если ранили друга, / Перевяжет подруга / Горячие раны его…» И припев: «Я его провожала, / Но слёзы сдержала. / И были сухими глаза». И картина этих проводов, этих слёз двух влюблённых так навечно и врезалась в детскую память.

* * *

Редкие слова: «лупоглазый», «кручина» (не кручинься), «мякина», «полова», «обиходная одежда» (то есть повседневная), «затрапезная» (то есть плохая, вне трапезы). И пр.

* * *

Его имя Сидик Афган – он ведун (плюс математик), пророк XXI века. Ему можно верить. Надо за его прогнозами следить. Это важно. (И. Р. родилась 19.11.1938. Интересно бы знать, что мои цифры значат.)

* * *

«Учись прощать» – почаще читай это благое стихотворениесовет великого поэта ХХ века Бориса Пастернака.

* * *

Пой почаще, почаще. (И даже молча, про себя, даже работая.) Но только песни благие. Не рэп, разумеется, песни для идиотов. А настоящие. «Воспойте Богу нашему. Воспойте… Вместе и в одиночку пойте».

* * *

Без литургии нет и причастия.

* * *

А что, в светлом будущем атеист, безбожник исчезнет?.. Да?.. И это будет правильно. Он не нужен ни на земле, ни на небе.

* * *

Да здравствует приоритет ДУХОВНОГО над МАТЕРИАЛЬНЫМ! Наконец-то эта политика у нас становится государственной. Вопреки планам «либерастов» 90-х годов. Вопреки пятой и шестой колонне врагов, давно окопавшейся в нашей элите. И Путин наконец стал проводить это возмездие за всемирный позор России в 90-х годах.

* * *

«Смирение – самый краткий путь к спасению» (из проповеди отца Сергия). А у меня как раз со смирением было всегда неважно. Но… справляюсь, работаю.

* * *

При создании своей художественной прозы я, конечно, во многом использую собственную судьбу. И разумеется, при дневниковой. И вообще считаю, что писателем можно стать, лишь имея за спиной опыт, серьёзную, объёмную биографию. Многое пережив, преодолев, многое перечувствовав. (А сегодня молодые авторы зачастую «открывают велосипеды». Да ещё при этом и радуются, глупцы. Мол, «так было в жизни».)

Вот поэт – дело другое. Там порой вполне достаточно чувств… Но в любом случае – творческая профессия очень трудна. И хотя это дар Божий, но потом труд, труд и опыт. «Терпенье и труд – всё перетрут».

* * *

В Писании сказано: «Живи днём сегодняшним». То есть днями близкими. И проблемы решай по мере их поступления. Как завещано. «Хлеб наш насущный даждь нам ДНЕСЬ…» То есть на сей день. (А далее? Далее будет день – будет пища.) И не надо снедать себя, свои нервы прошлым (оно минуло). И будущим (его может не быть). Однако думать обо всём этом «не заказано», то есть можно и нужно.

* * *

«Много стало в наши дни / Неопознанной фигни».

* * *

Почитай дневники Марии Башкирцевой. И ещё люблю поэзию гениального Заболоцкого.

* * *

Прозаик-бегун (убегут) Сергей Довлатов писал очень мастеровито. Легко читаешь, буквально скользишь глазами по его строкам. Но, закрыв его книгу, задаёшься вопросом: зачем всё это написано? Ради чего? И ещё вопросом: зачем ты читал это, для чего? Что хорошего почерпнул, чему научился? Что полюбил, что невзлюбил? И понимаешь: по сути, Довлатов – пустышка. Хоть форма прекрасная. А содержание? То есть напрочь разбит закон гармонии. «Единства формы и содержания». Довлатов – скользкий и яркий фантик. Обёртка. А многие на этот довлатовский острый крючок попались, клюют. И так подсели, что даже какое-то братство его поклонников создали. Но ведь и героин сладким кому-то кажется. Но… но-но-но…

* * *

Истинное братство, оно не по крови, а по единству Духа. Ибо единство по крови, «по мясу» (как говорил отец Димитрий Смирнов, мой духовник) – это единство животное, а вот по Духу – это братья истинные. (Вспомните братьев Каина и Авеля, убийство старшим братом братьев Бориса и Глеба и пр., пр.) И сегодня война на фронте – это не по крови, а борьба Духа Божьего с антихристом. Борьба Добра со злом. И кровь тут ни при чем. Истинные братья и люди родные – это те, что в единой церкви… (Сегодня суды переполнены страшными делами семейных убийств, то есть людей, «единых» по крови.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.