Юрий-Ратимир Иванов
Крылатая Анюта

© Юрий-Ратимир Иванов, 2023

© Интернациональный Союз писателей, 2023

Крылатая Анюта

Аня

В маленькой деревеньке, утаённой от шумной жизни горами и тайгой, живёт девочка по имени Аня. Дом её устроился на берегу резвой, укатистой горной речки Голубой. По рассуждению девочки, она живёт в такой большой-большой семье, что и сосчитать пока всю свою родню не может: бабушка Марьяна, дедушка Степан, мама, папа, кот Васька, коровушка Зорька, орёл Ангел, белочка Бия, ворона Крика и её брат Кострик. А ещё Аня считает, что все маленькие и большие люди в деревне, и все бегающие и летающие птицы и животные, и все деревья, и травы, и цветы, и солнце, и звёзды, и луна – всё это её семья, и всех она понимает, любит.

Ане одиннадцать годков, и она учится в пятом классе. Не по годам рослая, но худоба худобой, тонкая, как рябинка молодая. Однако в ловкости и силе Аня многим мальчишкам не уступит, в шалостях они обегают её стороной – побаиваются. Самое приметное в Анюте – дивные очи. Они просторно разместились на смуглости округлого лица двумя глубоко синими озерками, а по их берегам возрос густой, изгибный и пушистый камыш ресниц. Из этих озеринок с потайной глубины струится какое-то неземное, но доброе излучение. А самое лучшее в этой девочке – её душа, чуткая, сострадательная, ранимая.

Мама считает, что дочка у неё с чудинкой, а сверстники дали ей ещё одно имя – Мечталка.

Аня живёт у бабушки с дедушкой. Отец трудится на заводе художником в молодом городе Синегорске. Город этот не так уж и далёк от их деревеньки – полдня Аниного пешего хода. От семьи отец удаляется из-за винной зависимости. Мама тоже приезжает к дочке редко – деньги в банковской кассе считает.

Анюта помогает бабушке в уладе по дому и дедушке в хозяйственной управе на дворе. Игральное время Мечталка тратит на общение с друзьями летающими, бегающими, растущими, да ещё с соседями-близнецами Катей и Ваней, которые только к школе готовятся.

Утро весны

Аня уже не спала, но ещё лежала с закрытыми глазами. Приятное тепло нежило ей лицо, и она подумала, что это кот Васька согревает дыханием щёчку и щекочет усами.

– Вася-хулигася, – полусонно прошептала девочка и открыла глаза, но тут же горячий солнечный лучик весны заставил зажмуриться. И крылья нечаянной, забытой за зиму радости подняли девочку с постели, как птицу, и опустили на подоконник. Аня обняла ладошками солнечный лучик и тихонько пропела:

– Здравствуй, здравствуй, день весенний, здравствуй, солнечное пенье!

– Аня! Об чём шшебечешь? – спросила бабушка.

– Солнышко новое народилось. Бабуля, глянь, вон оно, блескучее и жаркое какое!

– Весна душу веселит, весна сердце молодит. Водицы, Анечка, надоть.

Девочка ловко прибрала свою постель, оделась и с вёдрами на коромысле вышла из дома. На крыльце она задержалась, несколько мгновений нежилась с закрытыми глазами под солнцем, потом дотянулась до серебряной сосульки, откусила весенний леденец и, ритмично припрыгивая, устремилась к речке.

Здравствуй, здравствуй, день весенний,
Здравствуй, солнечное пенье!
Здравствуй, праздник, тёплый, светлый,
Cамый радостный на свете!

Ане вдруг показалось, что солнышко на быстрых-быстрых санках скатилось в прорубь, и когда она подбежала и глянула в неё, то действительно увидела, как оно купается в маленьком голубом озерке.

– Не остынешь, не утонешь? – играла девочка. Она наклонилась, пытаясь поймать ладошками солнышко, но их обожгло холодом горной речки. Струйки, как живые, разбегались из ладошек, увлекая за собой янтарные шаловливые осыпи солнца.

Девочка мокрыми пальчиками протёрла глаза и, широко распахнув ресницы, увидела мерцающий цветами радуги снег на речке, и поднятые к солнцу ветви-руки повеселевших сосенок, пихточек, и чистые, отмытые лучами от изморози и льда окна домов родной деревни, и кота Ваську, который крался по забору, выгибая воинственно спину, и счастливо щебечущую на садовых кустах птичью мелюзгу. А в бесконечно высоком небе, чуть ниже молодого солнца, Аня углядела своего любимца – медленно парящего орла Ангела. Вскинув ручонки-крылья, покачиваясь в каком-то полузабытьи, она взволнованно, песенно заговорила:

– Возьми меня, подними меня.
У тебя крылья сильные.
Покатай меня, покатай меня
По небу синему.
Вознеси к солнцу Божьему
И лети над землёю, лети,
Чтоб глазами восторженными
Я смогла чудо-царство найти…

Мелодии весеннего утра окрыляли чуткую, небесную душу девочки, сердце застучало быстрее, и ей вдруг почудилось, что она поднимается к орлу Ангелу и парит с ним рядом над этой весенней песенной землёй, над родной деревенькой.

Унесло ветерком полёт-полусон, опустились руки-крылья, и вспомнила Аня, что ждёт её бабушка. Зачерпнула она водицу-оживицу, глянь – а в каждом ведёрке весенние жар-птицы с золотыми перьями купаются. И, чтобы не спугнуть игру детского воображения, девочка полубегом заторопилась в дом – подивиться чуду весеннего утра вместе с бабушкой.

Бедой грозит весна

Снеги, оснеги, ледоснежье… Поустроила нынче зима в тайге снежные терема-тюрьмы, и жить-томиться в них не каждая пичужка, не каждая зверушка выдюжит. Белки, кедровки, бурундуки, сеноставки под высокими снегами кладовочки с припасами порастеряли. И маралам, и косулям ох как тяжко корм добывать в таком глубокоснежье. Косули в степь выскреблись, откочевали, а вот маралы остались бедовать в сосняках. Дневные оттепели и ночные заморозки образовали бритвенный снежко-ледовый наст. Животные при ходьбе режут, рвут, стачивают мех и кожу ног до открытых кровавых ран. Первыми ослабели от болячек и голода молодые маралы и матки.

С тревогой шла Анюта воскресным утром на встречу с Ангелом. Орёл ждал её, устроившись на вершине заветной лиственницы.

– А-ан! – позвала она друга. Орёл опустился рядом, коснулся правым крылом Аниной ладони. Девочка поставила перед ним баночку с брусничным соком. Орёл не торопясь осушил её, благодарственно поклонился подруге и рассказал о беде, угрожающей маралам.

– Что делать будем? – выслушав орла, спросила Анюта.

– Ты, Ан-ра, со своим дедом поговори, он мудрее нас.

– Хорошо, Ан, жди, я домой сбегаю.

Дед оказался в избе – чинил валенки.

– Деда, горе-то какое! – с порога одышливо выпалила Аня.

– Како горе, внученька? – спокойно спросил дед Степан.

– Маралы…

И она рассказала, что поведал Ангел. Дед приостановил починку, задумался.

– Ну что делать-то будем, деда? – не выдержала девочка.

– Укороти говорливого, не торопи молчаливого.

Дед, помолчав ещё минуту, изрёк:

– Без друзей твоих нам дела не сладить.

– Они помогут, скажи только, деда, что делать?

– Пушшай орёл, не мешкая, с помощью кедровок и белок выводят маралов в Мирной лог. Там ключ целебный незамерзающий – ноги подлечат. В густых сосняках снега поменьше, да и поляны сенокосные рядом – стожки-то, поди, ишшо не все вывезены. Ну а самых слабых маток и телят друзья твои пушшай ведут через стожки сеноставок, чай, они сноровистей, выживут.

– Деда, если сено в логу и осталось, то ведь оно крепко загорожено, как?..

– Делай своё, внучка, да поспешай, каждая минута может жизни маральей стоить. А я – к охотникам, покумекам чо и как…

Аня – ноги в лыжи и бегом к лиственнице. Орёл выслушал план Деда, одобрил одним словом: «Разумно», поднялся и полетел собирать помощников. Девочка вернулась домой.

– Анька, ты, поди, голодная? – спросила бабушка Марьяна.

– Не, я сироп Ангелу утром готовила и сама попила.

– С сиропу на шаг проку, а ты на лыжах полдня уже носишься. Бери ложку и хлебай щи понемножку – горячие.

– Спасибо, бабуля, щи-то вон какие ароматные!

– Дед где-то пропал, не ты ли его, стрекоза, куда наладила? Об чём шептались-то давеча?

Аня помалкивала, не решалась говорить бабушке о маральем несчастье. Она хоть и добрей доброй, но всё боится за внучку: непонятна ей дружба с птицами и зверятами.

– О, дед в сенях шебуршит, явился, – прервала размышления внучки бабушка.

Двери отворились, и вошёл дед с рюкзаком в руках.

– Мамка, на стол чего-нибудь горяченького, а в рюкзак харчей положи и соли пачек пять-шесть.

– Ай молодец, никак в тайгу наметил, не браконьерить ли?

– Дело, дело, Мамка.

– Како дело-то в апреле у охотника в тайге, чо мелешь, молодец?

– Всё тебе знать надобно, Мамка.

– А как же! Не Анька ли тебе чего нашептала утресь?

– Некогда мне впустую языком хлопать – так и щей не полопать.

– Неугомонный дед – управы на тебя нет, – ворчала бабушка, собирая меж тем в рюкзак съестное.

– Деданька, и я хочу с тобой, – подала голос Анюта.

– Мы же артельно идём, с ночёвкой, да и зимовье там невелико. Жди дома вестей.

– Мне теляточек жалко, – всхлипнула девочка, – может, помогу чем…

– Каких ишшо теляточек? – спросила бабушка.

– Ма-ра-ля-то-чек наст в кап-ка-ны ло-ви-и-и-т, – распевно плакала девочка, – вы-ру-чать надо.

– То-то, секретчики, чо сразу-то не сказывали! Грех живым не помочь, хоть и о четырёх ногах. С богом, с богом, молодец. А ты, Анька, науки правь, небось, опеть «обезьянки» по дневнику прыгают.

«Обезьянкой» бабушка называла двойку, а пятёрку – «белочкой». В дневнике Ани можно было действительно увидеть «обезьянок», но число «белочек» заметно их превышало.

Дед Степан решительно отказался брать внучку в тайгу. Однако девочка выследила охотников и отправилась по их лыжне. «Гляну, будет ли толк от нашей помощи, и к вечеру вернусь домой», – решила Аня.

Тайга-тайна

Апрельский полдень щедро поливал солнечным дождём таёжные деревья. Каждая пихточка, сосёнка с усладой купалась в этом оживляющем потоке света и тепла. Солнечный дождь побуждал к движению жизненные силы, спавшие всю долгую зиму под корою, в корнях деревьев, и они затаённо пробуждались, тихо радуясь весне и продолжению жизни. Деревья дышали, как дети, неслышно, утайно. Изредка эту тишину тревожил шорох снежного оката с веток, да на полянах охал, постанывая, оседающий, умирающий снег. Только родственная, сострадающая душа могла чувствовать, видеть эти картины солнечного омовения воскресающего таёжного леса.

Аня с распахнутыми глазами и душой зачарованно всматривалась и вслушивалась. С деревьями, стоящими у лыжни, девочка встречалась как с родными: кого поцелует, кого обнимет, кого по головке погладит, кому ветвь-руку приласкает.

– Просыпайтесь, живите, пойте, радуйтесь, – шептала счастливая Аня.

На всём пути девочка не встретила пока ни зайца, ни белочки, ни птицы.

– Видно, Ангел всем работу дал, – размышляла она, – ну и хорошо, дай Бог, может, и выручим мараляток. Полететь бы сейчас и увидеть, где мои друзья, где несчастные мараляточки.

Аня покатилась по затяжному склону, словно крылья, разбросила руки. И вдруг… неведомое, странное состояние овладело её телом, почудилось, что руки её стали упругими и сильными крыльями, и вся она – лёгкая, летящая, неземная. Это чудо длилось несколько мгновений, но девочка осознала – такого чувства полёта она ещё не испытывала, даже скатываясь с крутых гор, даже прыгая с трамплина. Анюта остановилась, осмотрелась, подняла голову и увидела над собой одинокое маленькое серебристое облачко. Оно висело неподвижно, но как только она заскользила по лыжне, облачко тоже двинулось по небесной дороге.

Живой родник

– А-а-нька! – возглас оторвал девочку от странного облака. – Вот шустрик, ты ли, чо ли?

Справа от лыжни, шагах в сорока, Аня увидела стожок сена и возле него двух бородатых мужчин.

– А где мой дедушка?

– Дедушка твой с мужиками пошли лечебницу посмотреть да тропы будут от неё пробивать к хребту. А ты, случаем, не с энтого облачка к нам пожаловала?

Мужик задрал голову к небу. Посмотрела вверх и Анюта, но вокруг солнца во все края разливалось только синее бесконечное небо.

– Нетути, – удивился мужик, – а ведь испужала малость, холера небесная. Мы уж с Петром кумекали, не планетяне ли явились по наши души. Ведь пошти на стожок уселась энта посудина, под облачко замаскированная.

– В башке щас ишо гудит, – пробасил второй мужик.

– Мы вроде пьяных исделались, присели, а тут и ты обозначилась, – вновь заговорил первый мужик, в котором, приблизившись, Аня узнала деда Ивана, дружка своего дедушки.

– Нетути, – снова крутанул бородой дед Иван, – ну Анька, не девица, а орлица, как на крыльях пять кэмэ по тайге отмахала.

– Да уж вовремя! – зарокотал бас моложавистого бородача, – Бох нас оборонил чистой душой перед нечистой силой.

– Я дедушку искать пойду, – сказала девочка, чтобы оборвать непонятный ей разговор.

– Ступай, Светлая, ступай по лыжне. Они здесь, недалече.

Лыжня привела Анюту к маленькому озерку.

– Это ты лечебница? – почему-то вслух спросила Аня.

– Ле-чеб-ни-ца, – девочка то ли услышала эхо, то ли вода голосом родника прошептала.

– Дак тут больше двух маралов и не поместится, – рассудила она.

– По-мес-тит-ся, – прозвучало в ответ.

Вокруг источника девочка увидела следы косуль, маралов, заячью тропку, отпечатки птичьих лапок. «А водица-то и вправду, видно, целебная», – обрадованно подумала Аня.

– Це-леб-на-я, – теперь уже не на голос, а на мысль отозвался родник.

– Ты что, разумный, говорящий?

– Ра-зум-ный, го-во-ря-щий, – ответил тихий голос родника.

Девочка опустила руку в источник. Вода была почти горячая, ласковая. Потом выпила из ладошки целебной водицы, омыла потное лицо, открыла глаза и увидела над озером то самое облачко, что явилось ей недавно, и, вскинув в неосознанном порыве ручонки к этой притягивающей большой серебристой птице, напевно заговорила:

– Летать хочу,
Хочу летать
На тучах-облаках,
На звёздах,
На луне.
Но кто поможет мне?
Но кто поймёт мои мечты?
Ах, облачко, пойми хоть ты…

И вдруг снова, как и при спуске со склона, Ане почудилось, что она – лёгкая, летящая, неземная.

– Внученька! – донёсся вроде издалека родной голос.

Как будто проснувшись, девочка обернулась и увидела своего деда.

– Господи, прости и помилуй, – крестился дед.

– Ты чего, дедуля?

– Эт, вот померешшилось значит, кха…

– Что тебе померещилось, деда?

– Ды так маненько чой-то, а так ничо, – лепетал перепуганно дед, не решаясь сказать внучке, что видел её одновременно поднятой в воздух и на снегу стоящей. Дед приблизился к внучке, ощупал её дрожащей рукой и уже спокойнее перекрестился:

– Господи, прости меня грешного, глаза солнце перегрело.

И тут же, заминая свою растерянность, он возвысил голос:

– Тебя кто суды пригласил, мне зверей спасать али с тобой нянькаться?!

– Не серчай, дедулечка, я осмотрелась, чую, поможем маралятушкам. Теперь могу и домой.

– Спеши, Анночка. Тропа в тайге немеряна и на лыжах – не на мерине.

– Торёная, пристылая лыжня помчит меня быстрей коня.

– Удалая девка, удалая, да сила в тебе пока малая. Выдюжишь?

– Сама не сдюжу – лыжи заставлю, довезут.

– Ох, стрекоза, погодь-ка.

Дед снял с плеч тощий рюкзачишко, вынул краюху хлеба и сало.

– Вот, держи, – протянул он ломоть хлеба и кусочек сала, – смажь зубы салом – и лыжи побегут сами.

Анюта сунула припасы в карман куртки и, повернувшись, заскользила по лыжне.

– Лыжи в наледи не вымочь, камус заледенеет – не уедешь, – напутствовал дед, – да мамке моей поклон передай. Завтре к вечеру, може, явимся.

Девочка обернулась и молча помахала рукой.

Во-ры, вра-ги

– Ах, какая же земля умница, хитренькая, – удивлённо размышляла на ходу Анюта, – до обеда один бок греет под солнышком, а с обеда – другой. И кто это так устроил всё ладно: солнце греет землю, дождик её поливает, а она – большая добрая Мама – не устаёт детей рожать и нянчить, и кормить, и поить… И место каждому ребёнку своему находит: и цветку, и пихточке, и орлу, и оленю, и мышке, и людям. И все родня друг другу.

Вот и стожок сена. Бородачей возле него не было. Девочка прошла немного и усмотрела их в лощине – они тянули маленькие копёшки сена для маралов.

– Хорошие люди, дай Бог вам здоровья, – прошептала она бабушкиными словами.

Лыжня, притаяв днём под солнцем, к вечеру крепла от морозца и ветерка. Шагалось легко. За спиной осталась уже большая часть пути, было ещё светло. Аня решила не вспугивать стайку солнечных снегирей. Они так шумели и торопились найти в снегу сбитые их собратьями ягоды калины, что не услыхали, как к ним почти вплотную подошла лыжница. Ягоды на ветках калины, видимо, уже давно склевали рябчики и глухари, и вот теперь птахи шумно искали упавшие когда-то в снег объедки. Несколько снегирей, от слабости или воспитанности, съёжившись, сидели в сторонке и поглядывали на взбудораженных борьбой за крохи съестного собратьев.

Аня достала хлеб, мелко искрошила его в шапочку и разбросала в сторонке от калины на открытом месте с твёрдым настом. «Здесь не вдруг-то затопчут», – решила она. Первыми заметили летящие крошки «воспитанные» птички. Они перепорхнули на полянку, осмотрелись и, не пугаясь девочки, принялись ужинать. Через несколько секунд одна из них чуть привзлетела и просигналила в сторону стайки:

– К нам, здесь вкусно и всем хватит.

– Ешьте, маленькие, ешьте, слабенькие, птенчиков выводите, – приговаривала Аня, – пусть деревьям и травам веселее живётся от песен ваших.

Стайка дружно перепорхнула на зов, а заботница, разделив сало зубами на маленькие кусочки, нанизала их на веточки калины.

– Птички умные, найдут и спасибо скажут, – рассуждала она.

Надо ребят поднимать, кормушки для птиц устраивать.

– Ну вот, зубы смазала салом, теперь лыжи пойдут сами, – со смехом повторила она дедовы слова.

Не успела Аня десяти шагов отмерить, как вздрогнула: тишину раскололи хлёсткие выстрелы – один, второй, третий… Стреляли где-то не очень далеко впереди девочки и, видимо, в логу – эхо несколько секунд металось по отлогам от гривы к гриве.

– Кто же это, в кого? – растерянно спросила себя таёжница. Анюта резко ускорила ход, почти до бега, хотя на камусных лыжах и шагом-то идти – не чай пить. Зорко поглядывая по сторонам, она резво шла уже минут двадцать, но ничего подозрительного не замечала.

– Но что это? – Она услыхала и вскоре увидела с криком кружащих ворон. Не без труда Аня расшифровала их возмущённые возгласы:

– Кар-аул! Кро-овь, во-о-оры, вар-р-ва-ры, вра-а-аги, гра-а-би-те-е-ли…

Сердце девочки учащённо забилось. Она поняла: кто-то ранен или убит. Кто? Лыжница шла вскинув голову, наблюдая за вороньём и вслушиваясь в их истошные крики. Неожиданно её правая лыжа потеряла опору, и девочка упала.

– Кро-о-овь! А-а-а! – заголосила Аня испуганно и звонко. Кровавая дорожка пересекла и нарушила лыжню. Осмотревшись, таёжница всё поняла.

– А-а-а-аа, Ма-а-ма, – продолжала уже в слезах кричать девочка. – Де-е-да-а-а!

Рядом с Аней на ветку черёмухи опустился молодой ворон.

– Ан-ра! – позвал он.

– Ко-кос-трик, – рыдая, отозвалась девочка, – кого тут уби-уби-ли?

– Слабую мать-маралуху мы вели в хороший лог, как указал нам Ангел. Но двое белых людей вышли на её след и остановили её сердце.

Аня поднялась и, всё ещё всхлипывая, спросила:

– А где, где эт-ти во-воры?

– Вон они, – повернулся Костря и вытянул шею.

Шагах в двухстах двое в белых защитных халатах тащили воровскую добычу к стоящей невдалеке большой автомашине.

– Сто-о-йте! – рванулась в их сторону Аня. Но её бег по целику оказался недолгим: на спуске лыжи с наста влетели в рыхлый снег, и преследовательница, упав, запуталась в лыжах, палках, увязла в снегу.

Вороны, чувствуя человеческую поддержку, зашумели ещё напористей и воинственней:

– Ка-ра, кар-ра придёт! Кро-во-пий-цы! Убий-цы! Дер-жи!

Однако задержать браконьеров было уже невозможно: барахтаясь в снегу, заступница видела, как из кабины выскочил ещё один человек и помог затащить тело маралухи в кузов. Ещё несколько ударов потрясённого детского сердца – и автомобиль скрылся. Аня сидела в снегу и тихо плакала от сострадания и бессилия. Рядом опустился Костря и торопливо заговорил:

– Они остановили большое сердце матери, но маленькое сердце ещё живёт – спасать надо!

– О ком ты, Кострик? – не поняла девочка.

– Быстрее за мной, – вспорхнув, позвал он.

Маралёнок Марик

Недалеко от лыжни, на кустах, все в чёрном, как на похоронах, молча сидели вороны, к ним и улетел Костря. Аня шла вдоль кровавого следа и увидела, что вороны сидят вокруг части того целого, что несколько минут назад называлось матерью-маралухой.

– Ой! – вздрогнув, вскрикнула девочка. – Шевелится!

– Там бьётся маленькое сердце, – сказал Костря.

– Телёночек? – догадалась Аня.

– Да!

Девочка бросилась на колени и лихорадочно стала искать возможность извлечь телёночка из материнской колыбели. Ей мешали лыжи, она не могла разобраться в этой куче тёплого, кровавого… И тогда Анюта снова со слезами отчаяния воззвала:

– Ма-а-ма! Ко-о-стрик, помо-о-ги-и-те!

Костря подал сигнал – и три старых вороны ловко и быстро вскрыли оболочку. Девочка отыскала головку телёнка и извлекла его. Дальше она знала, что делать: видела, как бабушка обихаживала новорождённых телят. Маралёнок был худенький, мокрый, липкий, вялый, со слабыми признаками жизни. Аня рукавицами, а потом шапочкой стала протирать новорождённого.

– Сиротинушка ты малая, – приговаривала юная повитуха, – мать-то тебя бы сейчас язычком обласкала, обсушила, молочком напоила. Двуногие пираты из груди ей сердце вырвали и тебя на погибель бросили. Терпи, мой братик, мы тебя с бабушкой выходим-выхолим – и будешь ты через две осени такой же могучий и красивый, как отец твой.

Таёжный воздух и массаж ободрили маралёнка, он стал тыкаться тёплыми губами в руки, лицо спасительницы – искал материнское вымя.

– Потерпи, братик, вот доберёмся до дому – бабушка нас парным молочком согреет, я тебе постельку у печки устрою, потерпи.

Девочка тщательно и быстро просушивала ножки, и ушки, и спинку, и животик малыша, но он всё ещё был влажным, и она боялась, что мороз может надеть на него смертельную ледяную одёжку. Аня сдёрнула шарф и ещё раз тщательно прошлась по всей жиденькой меховой шубке маралёнка. Но и этого ей показалось мало, и она сняла куртку, обернула его тощенькое тельце и завязала рукава узлом на груди.

– Ну как, братушка, хоть чуть-чуть потеплело?

Маралёнок молчал, головёнка его плохо держалась, никла, дышал он учащённо, а сердчишко трепетало, как у воробушка.

– Мой Марик, – неожиданно родилось имя, – чуешь, что не родная мать о тебе заботится, вот с горя-страху и мечется сердчишко.

А Марик (утвердим это имя) действительно нервно вздрагивал, несуразно двигал ножонками, однако был слишком слаб, чтобы проявить свободолюбивый характер лесного жителя и вырваться из чужих человеческих рук.

– Не пугайся, маленький, не ругайся, миленький, мы с воронами друзья твои. А Кострик твой главный спаситель. Если бы не он…

Приговаривая, «сестричка» продолжала действовать: на носки лыж натянула шапочку – чтобы не разъезжались, петли от палок надела на задники лыж. Марика устроила на сооружение, как могла, закрепила его шарфом.

Вороны всё это время внимательно и почти без разговоров следили за действиями Ани, вслушивались в её слова. Когда вороны догадались, что девочка сейчас уйдёт, заволновались, и Костря спросил:

– Как быть с тем, что осталось от матери и её сына?

– Поступайте с этим так, как велит вам, санитарам, закон тайги.

– Завтра на заре мы продолжим полёты помощи большим, но ослабевшим братьям нашим.

– Хорошо, Кострик, но я растерялась и не попросила тебя сразу: попытайся сейчас настичь автомобиль убийц и запомнить его номер. Они, должно быть, из города.

– Если не сумею догнать, помогут городские крылатые братья. Завтра к вечеру я прилечу к тебе. Ар, Ан-ра!

– Ар, Кострик!

Трудный, трудный путь

Лыжня шла под уклон, и у Марика то в одну, то в другую сторону сваливалась головёнка. Обледеневшие края лыжни царапали его длинные ножонки. Промучившись сотню-другую шагов, девочка поняла: таким способом она либо шею Марику свернёт ненароком, либо глаза ему испортит уколистой заморозью. Вот и ножки уже закровоточили.

– Что же придумать? – заволновалась девочка.

А из тёмных логов выползал, поднимался над тайгой вязкий туман ночи. На небесных полянах вспыхивали первые костры-путеводители. Деревья, открытые для добра и беззащитные перед злом, набравшие за день тепла и влаги, вздрагивали, будто вскрикивали от боли. Это зима, остуда и завистница, истрачивая последние силы, рвала ранами-трещинами им кожу. У Ани защипало уши, начали коченеть пальцы рук.

– Как же я оплошала, – вслух раздумывала она. – Надо было Кострика-то за дедом отправить, а я за бандитами.

Слёзы минутной растерянности вот-вот готовы были выплеснуться, но Аня запретила себе. «Не хны-ы-каать, А-ань-ка, – начала полуплачущим напевом, – думать и бороться, Ань-ка!» – уже бодрее и громче закончила приказ.

Девочка выпустила из онемевших рук палки и попыталась развязать шарф, которым был притянут к лыжам Марик. Но ничего не получилось: когда вязались узлы, шарф был влажным и теперь застыл на морозе. Девочка попыталась дыханием оттаять узел и растянуть его зубами – тоже ничего не выходило. Тогда она размяла заледеневший шарф, развязала его и кое-как выпутала Марика. И тут на него нашло какое-то буйство: он резво замахал ногами, пытаясь встать, барахтался, бился, издавал хриплые звуки.

– Братик мой, ожил, проснулся! – обрадовалась Аня. – Ну, подрыгал – и будет, успокойся, Маринька.

Братик, милый, успокойся.
И прошу – меня не бойся,
Не найдёшь ты друга лучше.
Приучайся меня слушать,
Приучайся понимать —
Я сестра тебе и мать.
Первый мой тебе подарок —
Твоё имя – Марик, Ма-рик!
На него ты отзывайся,
Подрастёшь – не зазнавайся!

Сочиняя, уговаривая, «мать» одновременно гладила и растирала затихающего маралёнка, согревая его тело и свои руки.

– Ну вот, потанцевали, погрелись – и тёпать пора: проверим, Марик, то ли я придумала.

Она через снег поднырнула под маралёнка так, что он оказался у неё на плечах, ухватилась руками за его ножки и не без труда встала. Поклажа для неё оказалась тяжёленькой. Несколько шагов девочка сделала по твёрдому насту, и хотя её покачивало, всё-таки шла. Но вот лыжня завела в лес, где снег был слабее, мягче, и ноги стали проваливаться в снеговые капканы выше колен.

Аня настойчиво пробивалась, хотя чувствовала, что до деревни ей Марика не донести. Телёнок до боли давил ей шею, надламывалась спина, ноги подрагивали и с трудом вытягивали валенки-гири из снега. «А что, если валенки сбросить? – осенило её. – Носки мне бабушка вязала, они тёплые, может, полегче будет».

Задумала и осуществила: действительно, несколько десятков шагов идти было легче, однако живая поклажа становилась всё тяжелее, и силы покидали девочку. В какой-то момент она от слабости села, а потом откинулась назад, чтобы дать отдых спине и шее. Маралёнок оказался под головой, как подушка, он тихонько подрагивал, был тёплый, живой. На Аню вдруг накатила волна равнодушия ко всему происходящему, глаза закрылись, и она забылась, но не сном, а от полного изнеможения. Но вот почти рядом ухнула сова, и девочка, вздрогнув, очнулась.

– Что это я раскисла? – прошептала она.

И, как всегда в критические минуты жизненных трудностей, которые случались в её юной жизни довольно часто, она приказала себе:

– Встань, Анька! Встань! Не сдавайся!

Ей хотелось командовать громко, но получался лишь невнятный шёпот. Как ни пыталась Аня – ни сесть, ни встать вместе с Мариком она не смогла. Тогда девочка поднялась одна. Развязала рукава куртки, развернула малыша, вставила передние ноги в один рукав, а задние – в другой.

– Держись, братик, дальше поедем!

«Сестра» перехватила ручонками рукав, из которого торчали задние ноги Марика, и двинулась спиной вперёд по целику рядом с лыжнёй. Передвижение было медленным, но такой способ оказался девочке по силам.

– И как я сразу не догадалась? Вот недотёпа! – корила она себя.

Теперь к ней подступала другая беда: Аня чувствовала, как стынут ноги, пальцы уже онемели. Руки она грела, растирая малыша, а вот с ногами не знала, что делать. Нашла бы девочка какой выход из беды, неизвестно, и вот почему.

Дед и небесная птица

– А-а-н-ка-а-а! – пролетели над девочкой вроде как человеком посланные звуки.

Аня остановилась, прислушалась, оглянулась кругом, а когда подняла лицо к небу, то увидела уже в третий сегодня раз серебристую птицу-облако. Девочка мгновенно ободрилась, сердце заподпрыгивало от радости почему-то. Через минуту Аня услыхала характерный шорох камусных лыж и родной голос деда:

– А-а-нь-ка!

– Де-да, тут я, де-да!

– Живые?

– Живые!

– Лыжная дорога мне всё рассказала. Где тут сиротка твой?

– Вот он, мученик маленький.

Дед не мешкая освободил из рукавов куртки маралёнка и устроил его в свой рюкзак, сдёрнул с внучки носки, растёр ступни, надел на них свои меховые рукавицы, бросил ей на руки свою телогрейку, шарф и скомандовал:

– Домой, за пригорком вправо дорога тракторная, по ней ловчее.

– С маленьким аккуратней, не повреди чего, – озабоченно наказала Аня.

– Всё ладно будет, шпарь, стрекоза. Дома разберёмся.

После таёжных приключений бабушка прогрела Аню в жаркой бане, напоила чаем с мёдом, смазала ей гусиным салом прихваченные морозом пальцы на ногах. Ни бабушке, ни Аньке не удалось напоить коровьим молоком маралёнка: фыркал, дёргал головой, дичился.

Дед ворчал:

– Не пужайте его духом своим, пущай обвыкнет. В тепле не помрёт, завтре сам запросит титьку.

– Титька-то резиновая, вот ему и не по вкусу, – сокрушалась бабушка.

Постель Анюте сладили на печи. Разомлев и уже засыпая, она вспомнила серебристую птицу-облако, заволновалась и спросила:

– Деда, а ты как догадался выручать-то меня?

– Поживёшь с моё – узнаешь.

Дед сам себе не мог объяснить как. Выстрелов он не слыхал – был в это время в логу. Уже темнело, когда пришли мужики в избушку и сказали: шли гривой – слыхали три карабинных выстрела. Дед это сообщение мимо ушей пропустил и устроился уже было на ночлег, однако вдруг ёкнуло, заметалось в груди сердчишко – и он в минуту собрался, бросив на ходу мужикам: «Домой надоть».

Выскочив из дверей, дед Степан увидел низко над избушкой серебристую птицу-облако. Мурашки пробежали по спине деда. Его осенило – с внучкой не всё ладно, и, не чуя лет и ног, он рванул по лыжне.