Евгения Райнеш
Когда снега накроют Лимпопо

Глава первая. Разве можно дразнить льва?

Я прищурил глаза, стараясь казаться как можно суровее:

– Ну? И зачем ты дразнил льва? Антон Захарович, зачем? Он все-таки – царь зверей, а ты пока лишь маленький котенок. Если бы не железные прутья…

Упрямый Чеб взгляда не отвел. Смотрел в упор прекрасными глазами Тави. В четыре года этот человечек уже имел характер! Чувствовал, паршивец, как я беспомощен перед ним.

– Или ты, Антон Захарович, относишься к тем презренным самцам, которые воюют только с тем, кто не может ответить? С противником связанным или закрытым в клетке?

Чеб демонстративно дотронулся до левого уха. Уши были знатные: розовые, оттопыренные, трогательно сужающиеся кверху. За них он получил от меня прозвище Чебурашка, сокращенно – Чеб. Сейчас его левое ухо казалось больше и розовее правого. И чуть больше оттопырено. А может, я просто знал, что полчаса назад зоопарковский ветеринар застукал его перед клеткой со львом. Мой наследник бросался в Тора камнями, и Митрич в сердцах не удержался – крутанул за подвернувшееся ухо.

– И правильно Дмитрий Палыч тебя наказал, – наверняка большинство адептов секты «яжматерей» предало бы меня анафеме за то, что позволил чужому человеку обижать моего ребенка.

Но, во-первых, Митрич Чеба знал почти с рождения, так что не был чужим, а во-вторых, ребенок явно заслужил.

Сын показал пальцем на себя и сразу провел ладошкой по горлу.

– Как это ты не хотел? А кто хотел? Или Тор сам попросил покидаться в него камнями? А когда я тащил тебя домой, разве ты не вырывался, не плевался, не пытался побольнее лягнуть?

Чеб замотал головой, потом подошел и обнял меня за ногу. Просил прощения. Ну, все, на сегодня педагогики хватит. Какие нотации, когда этот Чебурашка вцепился своими ручонками в колено и смотрит молча снизу вверх.

Что на него сегодня нашло? До сих пор я никогда не замечал в нем агрессии. Скорее, наоборот, Чебик испытывал ко всем существам невероятную любовь и понимание. А уж к животным – тем более. Почти всю крошечную жизнь Чеба зоопарк был непременным фоном существования. Как только окраины небосвода озарял рассвет, мы просыпались под рев бегемота Фунтика. Следом недовольно трубили разбуженные гиббоны и возмущенно тявкали лисы. После фырканья тройки носорогов, гиббоны разбивались на дуэты. Новый день приходил к нам с этой звериной симфонией.

Квартиру я снимал второпях, когда мы только переехали в Яругу, город совсем не знал. На карте мне показалось, что «Лимпопо» находится от дома на приличном расстоянии. Самое то для подрастающего младенца. Шаговая доступность к прекрасному парку с животными, но довольно далеко, чтобы его наличие не мешало будничной жизни.

Но оказалось, что парк отделяло от дома только центральное шоссе. Днем из-за проезжающих машин голоса его обитателей почти не были слышны, но вот когда город стихал… Мир первобытный, звериный вступал в свои права.

Сначала я боялся, что Чеб будет плохо спать из-за криков животных, и даже начал искать новые варианты аренды, но прошел месяц-другой, а сын проводил ночи, как ему и положено – в крепком младенческом сне.

Я как-то сразу получил работу над сайтом «Лимпопо», и Чеб не мыслил себя без этого зоопарка, который стал неотъемлемой частью нашей жизни. Он словно питался густой атмосферой зверинца – звуками, запахами, своеобразными ритмами. В какой-то момент я понял, что Чебик очень тонко чувствует незримые правила этого мира и умеет под него подстраиваться.

Например, он явно замедлялся рядом с хищниками. Его движения становились иными, более плавными, несмотря на младенческую неуклюжесть. Уже потом я прочитал где-то, что из-за близко посаженных глаз эти звери точно планируют расстояние до цели и начинают нервничать, когда кто-то быстро движется совсем рядом. А Чебик об этом, конечно, нигде не читал, просто знал и все.

Он словно ощущал, какие животные воспринимают окружающий мир через тончайшие вибрации, какие – видят даже в самой темной мгле, а какие – слышат тишайшие шорохи. Зоопарк раскрывал изначально существующий набор древних инструментов в моем сыне. Настроенных способностей, которыми обладают далеко не все люди.

И работники зоопарка Чеба любили. А Митрич – Дмитрий Павлович Литвинов, ветеринар – души в нем не чаял. Чебик всем отвечал взаимностью.

Это было очень странно. То, что случилось сегодня.

– Иди спать, – строго сказал я. – И не забудь почистить зубы. Завтра у меня срочная работа, проведешь день с бабАней.

На светлой мордашке Чеба отразилась целая буря сомнений. Он обожал бабАнины пирожки со смородиновым вареньем, но терпеть не мог ее вздохи и причитания.

– И не вздумай ночью ходить, – еще более сурово я наказал вслед Чебу. – Закрою фрамугу на щеколду.

Временно покорный сын затих в своей комнате. В доме воцарилась блаженная тишина, и оставалось только и в самом деле плотнее затворить окно. И – спать. Спать и видеть сны.

Но что-то беспокоило меня в этой долгожданной тишине. Секунду подумав, я понял: она просто БЫЛА. И в самом деле, дом и улицу вокруг него наполнила непривычная немота. Словно время раскорячилось в параличе, не в силах сдвинуться с места. Ни единого звука не доносилось со стороны зоопарка, и именно это казалось страннее всего. Обычно в фильмах или книгах, когда хотят обозначить приближение чего-то жуткого, показывают переполошившихся животных или взметнувшуюся стаю птиц. Но сейчас я вдруг понял: страшнее, когда они молчат. Почему?

Я отправился к окну. Захотелось посмотреть, что же такого странного происходит в мире, отчего зоопарк словно вымер: ни ухнет, ни угукнет, ни крякнет, ни рыкнет.

Но не тут-то было.

– Захарушка, привет!

Тави. Сидит на подоконнике с другой стороны полуоткрытого стекла, свесив изящную ножку. Эта чертова щиколотка! Ведь знаю же, все прекрасно знаю про Тави, но сердце начинает биться как сумасшедшее, стоит легкому кружевному подолу обнажить узкую босую ступню. Это было первое, что я увидел четыре года назад при судьбоносной встрече с летавицей.

Конечно, я и не подозревал, что прекрасная ножка, свесившаяся с ветки дерева, принадлежала вовсе не обычной девушке. Вообще до этого момента ни ухом, ни рылом про каких-то летавиц. Воздушных, неземных, прекрасных и такие… эгоистичных. Возьмите самую капризную и себялюбивую человеческую девушку, умножьте втрое ее несносную уверенность, что мир вращается вокруг нее, и получите половину сущности летавицы. Сейчас я уже смирился с ее особенностями, но когда пелена первого очарования спала…

Сколько раз проклинал тот момент, когда в мои руки упала легкая туфелька! Она сорвалась с ножки Тави за секунду до моего появления под тем злосчастным деревом, куда я отошел от места пикника по естественной надобности. Услышал шорох над головой, краем глаза уловил кружение чего-то, похожего на большую ольховую сережку, непроизвольно протянул ладонь и… Откуда мне было знать, что тот, кому в руки попала любая часть наряда летавицы, становится ее хозяином? Судьба моя, сделав крутой вираж, изменилась сразу и окончательно.

Как говорил один мой друг из столичной, прежней жизни: «Сначала мы жили счастливо, а потом долго».

– Сколько раз просил тебя заходить в дверь? – вместо приветствия проворчал я, борясь с желанием закрыть окно, сбросив ненавистно любимую летавицу с подоконника вниз. – Ты хочешь, чтобы все в округе узнали, что ко мне шастает нечто с крыльями и без моральных устоев?

Наш дом был старый, и публика в нем обитала приличная. Хотя бы в силу преклонного возраста, не располагающего к излишествам.

– Так никто не видит, темно, – беззаботно махнула рукой Тави.

Это был как раз тот редкий случай, когда я вознес благодарность управляющей компании, которая, несмотря на наши многочисленные жалобы, все никак не меняла перегоревшую лампочку в уличном фонаре. Я бы и сам прикрутил, но фонарь стилизовали «под старину», и в его замороченный плафон без специальных инструментов не доберешься.

– А лестницы я ненавижу, ты же знаешь. И еще у вас тут в подъезде воняет.

– Чем это воняет? – оскорбился я.

– Ой, всем, – Тави сморщила носик. – Кошками, кислой капустой. Старостью. Всем, что я терпеть не могу.

– С каких пор у тебя прорезалось такое острое обоняние? Я вот ничего не чувствую… Давай, уже туда или сюда. Мне нужно закрыть окно.

Тави легко крутанулась на подоконнике и в мгновение ока оказалась в комнате. Прошла по-хозяйски к креслу, забралась на него с ногами.

– У тебя есть натуральный сок?

– Только кофе и чай, – покачал я головой, плотно закрывая фрамугу. – Еще какао Чебика.

– Ладно, давай какао.

Кофе она терпеть не могла. Я протопал на кухню, секунду подумал: может, сварить Тави настоящий? Но тут же решил, что обойдется, сыпанул в кружку порошка, залил молоком и поставил в микроволновку. Через две минуты торжественно внес горячую порцию быстрорастворимого суррогата.

Тави уже стояла перед полкой, забитой мультифорами с презентациями моих проектов, разглядывала портрет Чеба, который я сделал месяца три назад. На нем Чебик держался за руки с гамадрилом Ираклием, большим краснопопым самцом с шикарной седой гривой. Они были почти одного роста, но Ираклий, который родился всего на полгода раньше Чебика, уже вошел в половозрелость и даже имел небольшой гарем.

У меня екнуло сердце: неужели Тави заинтересовалась сыном?

– Какой внушительный самец, – сказала она, услышав шаги, и мое сердце вернулось на место.

Ничего в этом мире не изменилось, Тави рассматривала не Чеба, а Ираклия.

– Он еще очень молод, но в нем чувствуется потенциал.

Я поставил горячую кружку на подставку, связанную из мелких ракушек, которая, завалялась еще со вчерашнего дня на столике у кресла. Чеб играл с ней, так и бросил.

– Уволь меня от твоих мнений по поводу всевозможных самцов, – пробурчал, передергиваясь от возникшей перед глазами картины.

Тави в страстных объятиях с Ираклием. Придумается же такое…

– У него и без летавиц прекрасный гарем. И вообще…С тех пор, как ты разорвала отношения, твоя личная жизнь нас не волнует.

– С тех пор, как ты отпустил меня, – с нажимом уточнила летавица, возвращаясь в кресло.

Она пригубила какао и сморщилась:

– Захар, это такая дрянь…

– Всегда есть возможность найти что-то получше вне этой квартиры, – жестко парировал я. – Итак, чем обязаны? Тебя не было…

Я прикинул в уме.

– Три месяца.

Она не услышала мое саркастическое замечание. Вернее, услышала, но не обратила ровно никакого внимания.

– Я тут подумала…

Бог ты мой! Тави подумала…

– Люди ведь должны платить алименты, так?

Сразу понял, к чему она клонит. И понимание это было… нехорошее.

– О… Дай угадаю. Пришло время распродаж?

– Ближе к делу, – она опять нисколько не смутилась. – Я пришла за алиментами.

Слово «алименты» она выговаривала очень старательно. Видимо недавно, но добросовестно выучила.

– Тави, Тави… – я устало опустился в свое привычное компьютерное кресло.

Оно всегда меня успокаивало и примиряло с действительностью. В данный момент – с лицом бывшей. Как ни крути, матерью моего ребенка.

– Алименты платят детям. Понимаешь? Тот, кто не живет с ребенком, отдает свою долю на его питание, одежду, развлечения… Вовсе не наоборот.

– Мужчины платят женщинам алименты, – упрямо повторила Тави. – Так мне сказали. Ты мужчина, я женщина. Ты должен давать деньги на содержание. Я могу обратиться в суд.

Только судебных разбирательств мне не хватало! Представляю летавицу в нашем областном отделении… Но с нее станется, а расхлебывать последствия этого визита – мне.

– Я и так тебе даю деньги, – сложно было не повысить голос.

Только сопящий в соседней комнате Чеб удерживал меня от того, чтобы не наорать на эту совершенно обезбашенную летавицу.

– Не всегда и мало, – нагло заявила Тави.

– Сколько есть, – парировал я. – Ты в любом случае все спускаешь на шмотки. Питаться тебе желательно, но не обязательно. Высыпаешься ты только на деревьях, так что проблемы с жильем у тебя до снегов не актуальны. Даже на транспорт тратиться не нужно – в пределах города ты прекрасно передвигаешься на своих крыльях. Все, чего тебе не хватает, это шмотки и всякая дребедень в виде сумок. Но, несмотря на это, я из хорошего к тебе расположения, даю столько, сколько у меня есть.

– У тебя всегда есть мало.

– Ладно, не будем брать практическую часть нашей ситуации. Но Чебик с самого рождения живет со мной, так что по идее это ты должна нам платить.

Тави вскинулась:

– И с чего?!

– С того, – я и не заметил, что встал с кресла и уже расхаживаю взад-вперед по комнате. – Я же сказал, оставим это. Как ты собираешься обращаться в суд? Во-первых, и в самых главных, тебе нужны документы. Для начала – паспорт. У тебя есть паспорт?

Риторический вопрос. Конечно, у летавицы отродясь не было никакого паспорта. Это обстоятельство, кстати, доставило мне самые неприятные ощущения в жизни. Роды пришлось принимать самому, в моей столичной квартире.

– При чем тут паспорт? – пожала плечами Тави.

Лямка воздушного сарафана соскользнула к белоснежной тонкой ключице.

Я сглотнул, срочно вызывая фантазию: Тави в обнимку с Ираклием. Полегчало.

– Там появилась сумка, Захар! Это такая сумка… При чем тут паспорт?

– Нет паспорта, нет алиментов, – обрубил я, – и вообще…

Не стоило мне говорить Тави это, но обида и на нее, и на Чеба, который не оправдал сегодня моих ожиданий, затмила разум.

– Чеб весь в тебя, – зло произнес я. – Мне стоит огромных трудов взрастить в нем хоть какие-то моральные принципы. Сегодня он в зоопарке…

– Ой, брось, – махнула рукой Тави. – Он уже сам о себе может позаботиться, не стоит его так гиперопекать. У тебя сколько алиментов сейчас есть? Если мы не можем пойти в суд, обойдемся без него, так ведь?

– В четыре года? – возопил я. – Как Чеб о себе позаботится в четыре года?

– Ну, у него же, кажется, уже есть зубы? – рассеянно спросила Тави.

Она явно думала о новой сумке и ни о чем больше.

– Конечно, есть, – подтвердил я. – Но…

– Ну, так вот! – торжествующе завершила разгорающийся спор Тави. – Раз есть зубы, он может жевать еду, а, значит, у него появился стимул ее добывать. Голод, знаешь ли не тетка, всему научит… Понятно объяснила? Давай быстрей, у меня еще есть дела.

– Торговый центр открывается через несколько часов, – резонно заметил я. – Какие у тебя могут быть дела до его открытия?

– Почему у меня не может быть дел? – поинтересовалась Тави, нисколько не обидевшись.

Она вообще никогда не обижалась. Это безумно нравилось мне в первые месяцы нашего своеобразного знакомства, а потом стало бесить. Как и все, что связано с ней. Я достал из бумажника, который накануне выложил из жилетки на стол, три пятитысячных купюры.

– Потому что такого понятия, как дела, у тебя в принципе нет. Вот, возьми. Это вся наличка, больше не могу. И я, между прочим, начал рассказывать о сыне, если ты не заметила.

– А… – добродушно протянула летавица, шурша купюрами. – И что там?

– Он сегодня кидался камнями во льва, – зачем-то сообщил я.

Знал же, что ей это глубоко фиолетово, но каждый раз словно надеялся: Тави проявит мало-мальское любопытство. Ну не может же у нее начисто отсутствовать материнский инстинкт. Это не то что не по-человечески, это вообще на уровне инфузорий.

– И сильно кидался? – спросила, и в самом деле, кажется, заинтересовавшись.

– Настолько, что ветеринар зоопарка, застукав его на месте преступления, надрал уши. Литвинов…

Тави вдруг подлетела в кресле. Ее прекрасное нежное личико исказилось яростью.

– Как так? Литвинов? Уши? И котенок позволил этому ветеринару прикоснуться к своим ушам?

– Он маленький, Тави. Он еще не может что-то позволить или не позволить. Ребенок зависит от взрослых. И, кроме того, Чеб и в самом деле провинился. Нападать на того, кто не может ответить – это… Недостойно.

Последнее я произнес уже обреченно. Она не поймет.

– Мальчик должен был тут же наказать обидчика! – к моему удивлению ненависть во взгляде обычно бесстрастной Тави не успокоилась. – Даже ценой своей жизни! Это дело крови.

– Ты не мать, – в который раз за годы нашего общения произнес я. – Ты кукушка. Это все, что тебя беспокоит? Что кто-то с твоей кровью позволил чужому дотронуться до ушей?

– Это недопустимо! – Тави резко направилась к окну, закрытому мной на двойной шпингалет. – Еще и ветеринару Литвинову.

Будто она знала, кто такой ветеринар Литвинов…

– Эй, ты куда, – попытался ее остановить. – Я же сказал – через дверь.

– Ну, Захар… – жалобно произнесла Тави, глядя мне в лицо прекрасными глазами, – темно же еще. Никто не увидит.

– Нет, – твердо сказал я, но она уже открывала фрамугу. – Кстати, не хочешь ли ты взглянуть на сына?

Вопрос, конечно, как всегда остался риторическим. Он даже не завис в воздухе. Прошелестел тенью по стене и испарился.

– Пока, Захарушка, – пропела уже с той стороны подоконника. – Пусть день твой будет удачным!

И пропала. Только тонкое крылышко прозрачно блеснуло в занимавшейся заре.

Я подошел к открытому после стремительного ухода Тави окну. Контуры старого города проступали из тумана раннего утра, словно буквы несуществующего алфавита. Первыми проявлялись крыши домов, плоские и треугольные, вытянутые в башенки и распластанные под разноцветной черепицей. Затем они углублялись в улицы, обозначались рядами домов, уходящими к старой площади, вымощенной нарочитыми булыжниками.

В этой проявляющейся тишине оставалось нечто важное накануне появления Тави, но я забыл. Оно тревожило сейчас, но я никак не мог вспомнить, что же случилось перед разговором с летавицей. И еще…

– Черт, – я хлопнул себя по лбу. – Не закрыл окно в комнате Чеба…

До полнолуния еще неделя, но все же…

Глава вторая. Служба управников на месте трагедии

Утром я отвел сына к бабАне в соседний подъезд.

– Ты ж мой котенок, – привычно закурлыкала бабАня вокруг Чеба, – мой же ты славный, мой хороший…

Чеб как-то странно прижался ко мне, не желая проходить дальше.

– Ты чего? – я мягко подтолкнул его. – Сегодня без капризов, и сам знаешь почему.

В моем голосе назревала гроза, и Чеб, вздохнув, как-то искоса и вопросительно посмотрел на няню. Мне показалось, он ждал от нее каких-то слов, а БабАня все говорила «про другое». Словно она стала вдруг совсем чужой, той, которую мой сын не знал. БабАня не замечала напряжения, сквозившего в зажатых движениях Чеба.

– Два дня тебя не видела, ты, кажется, подрос…

Она обняла его, и Чебик словно удостоверился, что бабАня – это та самая бабАня, оттаял. Улыбнулся сначала неуверенно, а затем во весь рот.

– Дай-ка посмотрю, молодец ты мой…

Чеб снисходительно повертелся, демонстрируя удаль молодецкую.

– Этот юноша вовсе не молодец, – остудил я ее пыл. – Вчера он вел себя просто отвратительно, Так что сегодня…

– А я булочки с шоколадом напекла, компот из вишни сварила. Булочки еще горячие, а компот остудила. Возьмешь с собой, Захар? У тебя щеки впали.

Она покачала головой, а я сглотнул слюну. В квартире бабАни пахло горячим шоколадом и прохладной, сочной вишней. Попытался держать лицо, уже сдаваясь:

– Но он наказан…

– В пакет сложила, – сообщила няня. – На случай, если ты торопишься. И не сможешь с нами позавтракать.

Я и оглянуться не успел, как уже тащил большой, одуряюще пахнущий пакет, спускаясь по лестнице. Первую булочку, не утерпев, достал на выходе из подъезда, впился зубами в ароматное невесомое облако. А потом успел умять еще две, пока поднимался.

Вернулся в опустевшую квартиру сытый, размякший, но с твердым намерением погрузиться в работу. Это был новый проект, к которому я только примеривался. Станция скорой помощи решила обновить свой сайт. По моему мнению, это следовало сделать еще лет эдак семь назад – портал выглядел замшелым, как трухлявый пень в дремучем лесу. С одной стороны я понимал, что больница – учреждение бюджетное, на гонорар, который они могут выделить на создание сайта, не разгуляешься. Да и, судя по всему, начальство не горело энтузиазмом, просто исполняя волю, спущенную сверху. А с другой стороны, я сейчас был почти не загружен, да и дело все-таки благородное.

Для экономии времени можно воспользоваться бесплатным конструктором, это во много раз удешевит работу. Была у меня на подхвате одна CMS система, которая предлагала очень даже достойные статьи, ссылки, форум, фотогалерею и прочее. Особых требований в письме с ТЗ не было, но я уже не впервые работал с госучреждениями и предполагал, что как только создам базовый конструкт, тут же прилетит руководство от облздрава, причесывающее все сайты ведомства под одну гребенку.

Единственное, что обнадеживало, это приписка в самом конце письма: Алексей Гордеев, замначмеда станции скорой помощи. И номер мобильного телефона. То есть можно работать не с безликим заказчиком, неким усредненным клиентом (чаще всего коллективное бессознательное на первый план выдвигало какую-нибудь испуганную девочку-секретаршу, ничего не понимающую ни в профессии, ни в рекламе, ни в дизайне), а с вполне реальным лицом. Если клиент, имеющий должность и фамилию, окажется адекватным человеком, то работа может даже принести творческое удовольствие.

Я уже было собрался набрать номер, указанный в письме, когда мобильный разразился прямо в моих ладонях требовательным позывным. Высветилась Лиза, одна из немногих близких мне в Яруге людей, журналистка из местного сплетника, который раз в неделю выходил в бумаге, захламляя почтовые ящики и подоконники первых этажей в подъездах.

Обычно Лизе звонил я сам, в большинстве случаев, когда бабАня не могла остаться с Чебом, а мне нужно было срочно куда-то удалиться. Просто так Лиза никогда меня не беспокоила, и уже просто факт ее звонка несколько напряг.

– Захар, – голос Лизы казался непривычно глухим. – Ты же дружил с Литвиновым? Ну, который ветеринаром в зоопарке работал?

– Работал? Почему – работал? – я сразу ухватил суть. – Митрич?

Сердце поднялось к горлу в предчувствие чего-то очень нехорошего.

– Значит, еще не знаешь, – вздохнула Лиза. – Это просто кошмар! Ужас…

Мне показалось, она всхлипнула.

– Да что же?! Лиза, не тормози!

– Он погиб сегодня ночью. Страшно так погиб. Его загрыз лев…

– Что со львом? – от неожиданности глупо спросил я.

– Лев исчез, – опять вздохнула Лиза. – Рано утром на территории панд нашли Литвинова с разорванным горлом. А их и след простыл.

– Кого – их? – Я продолжал задавать какие-то тупые вопросы, проворачивая в голове все те же тяжелеющие с каждым мгновением мысли.

– Нет льва и одной панды, – почему-то все еще терпеливо объяснила Лиза. – Я зачем звоню… Не ходи пока в «Лимпопо» с Чебом. Я как узнала, сразу о вас подумала. Лучше вообще из дома не выходите.

– Лиз…

– Ой, меня зовут. Пока…

– Держи меня в курсе, – успел крикнуть я, пока она не отключилась.

– Я и сама не много пока знаю, но ОК…

Мир, который с утра был наполнен какими-то важными делами, мгновенно изменился. Ничто так не меняет пространство и время вокруг тебя и в тебе, как горе. Время становится тягучим и липким, а пространство сужается и начинает душить. Почему-то тут же захотелось принять ванную.

«Это неправда», – назойливой мухой толкалось изнутри черепа, с каждым толчком вызывая приступы тошноты.

А другое, тоже внутри, только уже не головы, а в солнечном сплетении поднималось жгучей болью: «Правда, и ты это знаешь».

Я не скажу, что ветеринар Литвинов был очень близкий мне человеком, но важным – вне всякого сомнения. Тогда, три с небольшим года назад, он принял большое участие в нас с Чебом, только приехавших в этот тихий провинциальный город.

Мир праху Митрича…

***

Этот гость явился без звонка. Вернее, предварительный звонок был, но очень странный.

– Захар Игоревич? – поинтересовались, и я ругнулся про себя и на себя.

Зачем ответил на незнакомый номер?

В пылу работы схватил звонящий телефон, даже не глянув на определитель. Думал, Лиза с новыми подробностями о зоопарке. Она же обещала держать меня в курсе.

– А кому я понадобился? – буркнул я вместо приветствия.

Впрочем, звонивший тоже не поздоровался, так что мы были квиты.

– Вас беспокоят из столицы, служба управников. По поводу вчерашнего происшествия. Вы в курсе трагедии в местном зоопарке?

– Да, – недоуменно подтвердил я. – В общих чертах.

– В Яругу вылетела комиссия. Настоятельно рекомендуем оказывать полное содействие нашему представителю. Тем более что ходом следствия заинтересован центральный управник.

– Чего?! Вы вообще кто?

– Секретарь службы управников, – ответил незнакомец и отключился.

Чушь какая-то. Комиссия, служба управников… Единственное, что меня зацепило: упоминание о вчерашней трагедии. Этот секретарь явно имел в виду жуткую смерть Литвинова. Но я-то здесь при чем?

Через несколько часов уже позвонили в мою дверь.

– Юлий Гаевский, – скучным бесцветным голосом протянул новоприбывший. – Центральный управник. Из Москвы.

«Недавний провинциал» – понял я. – «Явно выслужился из какого-нибудь Нижнестранновска, и очень гордится тем, как упорно пер с самых низов. Эка он добавил «Из Москвы»».

– Захар Волковцев, – ответил я. – Веб-дизайнер. Из Яруги.

Руки подать не хотелось. Что-то неладное я чувствовал от этого «представителя» с женским именем Юлий.

– Все называют меня Гай, – он словно прочитал мои мысли.

И вдруг улыбнулся:

– Ненавижу имя Юлий. Но вы пригласите меня войти? Или… поговорим где-нибудь в кафе?

Только в кафе на общее обозрение с управником из Москвы мне не хватало выкатиться. Нет уж.

– Проходите, – я отступил, освобождая вход. – Поговорим на кухне. Извините, у меня срочная работа и маленький сын. В комнате – бардак, а кофе только растворимый.

– Ничего, – сказал он. – Я на теплый прием не рассчитывал.

Центральный управник оказался моим ровесником, высоким (очень длинным, если бы не сутулился), светлоглазым, русоволосым, только лицо отдавало чем-то землистым, нездоровым. Такое бывает у геймеров, сутками не встающих из-за компьютера.

Я сыпанул в подвернувшуюся под руку чистую чашку кофейного порошка, залил кипятком и с перекошенным любезностью видом поставил ее перед незваным гостем. Он к, честно говоря, бурде не притронулся, подождал, пока я закончу ужимки вежливости и сяду.

– У нас есть основания полагать, что к убийству человека причастна знакомая вам летавица. Возможно, она намеренно открыла клетку со львом, когда жертва оказалась рядом.

Я, кажется, охнул. Или простонал. Не уверен точно, так как был ошарашен настолько, насколько вообще можно себе представить. Уже одно только упоминание о летавице выдавало в нем совсем непростого человека. И… Человека ли?

– Дышите! – скомандовал… как его?.. Гаевский. – И не удивляйтесь. Наша служба как раз и занимается… гм… сущностями. Мы их называем пристальцами. И летавицы относятся к сфере нашего внимания. Так же как звонцы, наруги, потворы и многие другие.

В моей голове развернулось четырехполосное шоссе, по которому параллельно и навстречу друг другу помчались совершенно разные мысли. Одновременно.

С одной стороны, я пытался переварить информацию, что, кроме Тави, в природе есть еще какие-то необычные существа. Она несколько раз вскользь упоминала о родственницах, с которыми у нее складывались очень запутанные отношения, но я не вникал в женские мелочные разборки. Никогда не видел каких-то еще летавиц, Тави для меня была единственной и неповторимой. А навстречу этим мыслям неслись…

– Впрочем, – продолжил незваный гость, – забивать голову вам не буду, ситуация очень серьезная. Когда вы ее последний раз видели? Вашу летавицу.

В моей голове выстраивалась проклятая логическая цепочка: лев, которого дразнил Чеб, загрыз Митрича, который надрал Чебу уши. Перед глазами так и стоял злой огонек, блеснувший во взгляде Тави, когда я рассказал ей об этом. Летавицу не очень заботило самочувствие ее сына, но унижение, нанесенное роду через дерганье за уши, она восприняла очень…гм… болезненно.

С запозданием вспомнил, что уши летавицы всегда прячут под волосами и никогда и никому не позволяют к ним прикасаться.

– Вчера… – растерянно произнес я. – Я видел Тави вчера ночью. И… Какие у вас основания…

– Она была во время убийства в районе зоопарка, – сказал управник. – Ее видели.

– Черт, – сказал я. – Но это не доказательства вины. Совсем не доказательство. Вы же видите, мы живём совсем рядом. Она могла просто возвращаться от…

Меня озарило.

– В ту самую ночь, когда погиб Ми… Дмитрий Литвинов, тот самый ветеринар из «Лимпопо», Тави была здесь.

– Всю ночь?

– Час, наверное, – признался я. – Может, полтора. Но поверьте, если бы она совершила что-то такое ужасное, я бы знал. Разве она способна…

Кого пытаюсь обмануть? Этот Гай Юлий прекрасно разбирался в психологии существ, которых он назвал… Скитальцами? Нет, кажется что-то другое, хоть и похожее.

– С точки зрения летавицы, открыть клетку со львом может казаться очень хорошим поступком. Или мелочью, недостойной внимания. Вы прекрасно знаете: в голове у летавицы может твориться все, что угодно, и ни одна из ее мыслей не будет понятна вам до конца.

– Да, – я улыбнулся, помимо своей воли. – Это точно. Но каким образом вы собираетесь выяснить у нее то, что вам нужно?

– Вы не понимаете… Не выяснить, а допросить.

Я уставился на управника с немым вопросом.

– И нам придется до выяснения обстоятельств забрать летавицу с собой.

Чёрт, он, что – серьёзно?

– Серьезнее некуда, – Гаевский прочитал все в моих беспомощных глазах.

– Если выяснится, что виновна она, то…

– Что?

– Вы больше никогда ее не увидите. И ваш сын – тоже.

Тави, конечно, была отвратительной, да что там – просто никакой матерью, но я не желал бывшей такой участи. Всё-таки, благодаря ей, у меня был Чеб.

– Подождите, – сказал я. – С какой стати ваша… организация так уверена в ее виновности? Всё-таки вы – издалека, со стороны, а мы, так сказать, в самой гуще варимся.

– Ага, – парень посмотрел на меня с таким ехидным прищуром, что на секунду я усомнился в его статусе. – Варитесь. Так тесно, что…

Он знал. Все знал. Я собирался официально поручиться за адекватность Тави, но тут слова застряли у меня в горле. Близкое родство. Примут ли они мое поручительство, исходя из наших отношений?

В памяти, как назло, так не вовремя, всплыло: озорные глаза за невероятно пушистыми ресницами – такие же, как сейчас у Чеба. Руки и рот, перемазанные спелой сладкой земляникой. «Эй, это моя…», и она падает с той ветки вслед за туфелькой, бесконечно падает в мои протянутые ладони, и я держу в руках весь мир – такой лёгкий, невесомый и в то же время, включающий в себя всё, что только есть в нём.

Тави пахла земляникой, душисто и липко, и губы были такие же – сочные, сладкие, полные ароматного наслаждения.

– Это не запрещено, – зло ответил я этому сутулому Гаевскому. – Разве есть законы на небесах или на земле, запрещающие любить половозрелым и свободным мужчине и женщине друг друга?

– Мужчине и летавице, – уточнил Гай, который Юлий. – Согласитесь, это меняет дело. Ладно, сначала вы не поняли с кем… гм… любите друг друга. Но потом-то…

Он как-то очень грустно покачал головой:

– Это понимаешь через некоторое время. Как бы ни гнал от себя странные мысли в самый пик счастья, непременно чувствуешь: что-то не то. Словно… ешь шикарное аппетитное блюдо. Сначала упиваешься им, но потом сквозь изысканный вкус начинает пробиваться едва уловимый смрад гнили. Чуть-чуть, ровно настолько чтобы подпортить настроение, но не заставить тебя оторваться от него.

– Вы говорите с таким знанием дела, – не выдержал я.

Сравнивать Тави с едой… По-моему это было даже аморально. Не ожидал я от центрального управника такого.

– Я по роду своей деятельности часто сталкиваюсь с подобным, – покачал головой Гаевский. – И вам еще повезло, что сразу отпустили летавицу. Был у меня один знакомый…¹

Отпустил? Я хмыкнул. Сейчас понял: Тави наверняка была у них под каким-то наблюдением. А значит они в курсе и моей жизни. В Москве никто, кроме мамы, не осведомлен, где я остановился в Яруге, управник же безошибочно нарисовался на пороге. Так что они в курсе, что я сбежал из столицы в этот небольшой провинциальный город с годовалым Чебом. Вернее, сначала – на утро после рождения сына, – исчезла Тави. А позже и я, чтобы до бесконечности не объяснять необъяснимое друзьям и близким, собрал немногочисленные вещи, взял билет до самой дальней станции, которая только нашлась в расписании, сел на поезд. Так мы с Чебом оказались в Яруге.

– Вы же прибыли в нашу жопу мира не для того, чтобы рассказывать мне байки из вашей богатой историями жизни? – резко перебил я Юлия Гаевского. – Давайте ближе к делу. У меня срочная работа. Я, видите ли, веб-дизайнер, фрилансер, живу с того, что сделаю этими вот руками.

Ну, и, конечно, со сдачи в аренду московской квартиры, доставшейся по наследству. Но управник пока не требует финансового отчета. Интересно, а имеет ли вообще такие полномочия?

– У меня один вопрос, на который, надеюсь, вы мне сразу и честно ответите, – в глазах Гаевского проявилась неожиданная сталь. Этот, на первый взгляд, рохля, кажется, и в самом деле кое-что уже повидал в жизни.

– Если смогу, – заверил я. – Например, длину Волги я не помню.

Он вздохнул, явно не оценив моего юмора. Впрочем, Гаевский не был одинок в своей реакции. Мой юмор многие не понимали.

– Просто скажите, где она сейчас. Где летавица?

– Тави? – переспросил я.

– Их всех зовут Тави, – уточнил Гай Юлий. – Я спрашиваю конкретно о вашей возлюбленной летавице.

Я пожал плечами:

– Говорил же, вчера ночью она была здесь, забрала у меня пятнадцать тысяч рублей. Очень торопилась.

Гай мотнул головой:

– Не пытайтесь навести меня на мысль, что она исчезла из города. Если у летавицы есть деньги, она не успокоится, пока не спустит их на шмотки и косметику. Улететь далеко не может еще и потому, что даже самая выносливая из них нуждается в отдыхе каждые два часа.

Я тоже был в курсе, что после двухчасового полета Тави становится сонная.

– Я никуда вас не навожу, – ответил. – Сказал абсолютную правду. Она хотела какую-то сумку. Наверное, бросилась к ней, как только торговый центр открылся. Дня два будет любоваться этой сумкой, не отрываясь, пока не надоест. Возможно, через несколько дней вернется за следующей порцией денег. Или через несколько месяцев. Когда точно – не знаю.

– Ну, надеюсь, вы сообщите, если она появится,– устало сказал Гай, поднимаясь. – И имейте в виду. Сущности, о которых мы говорим…

– Мы говорим о Тави, – тихо, но твердо произнес я. – И она никакая не сущность. Пусть бывшая, но моя жена.

– Да, конечно, – кивнул Гай. – Но я хотел сказать… Только не кидайтесь сразу в агрессию. Дело в том, что известны случаи подчинения пристальцев. То есть кому-то удается подчинить су… Да хоть кого – потвору, наругу, звонца… И тогда присталец служит хозяину, понимаете?

– Человек с добрыми мыслями не станет кого-то насильно подчинять.

Прозвучало немного по-детски, но это была правда. Я так и в самом деле думал.

– Да, – коротко согласился Гай Юлий. – Вы уверены, что ваша бывшая жена…

– Я ни в чем до конца не уверен, когда дело касается Тави, – честно признался я. – но если нужно, могу поручиться за нее. Чтобы ее… э-э-э… не забрали. Официально заявляю: в тот вечер я не видел ничего странного в ее поведении. То есть, конечно, все ее поведение с нормальной точки зрения не совсем адекватное, но ничего сверх обычной ненормальности…

Совершенно запутался и с надеждой посмотрел на управника. Глупо было надеяться, что он меня выручит. И Гай Юлий продолжал многозначительно молчать.

– Черт, – я беспомощно развел руками. – У вас же есть какая-нибудь такая процедура – взять на поруки, выпустить под подписку о невыезде, посадить под домашний арест? Честное слово, чего мне бы это ни стоило, я примотаю ее скотчем к креслу. Крылья летавицы не поднимут кресло. Есть же какой-то выход, а?

Гай поморщился, сначала мне показалось – от досады, а потом – будто у него что-то все время болит. Хронически. И боль усиливается от каких-то резких движениях. Или при определенных словах.

– Общение с летавицей, скажу честно, не пошло вам на пользу, – наконец произнес он. – Вы сейчас весь такой противоречивый, летящий и незавершенный. Ведь не всегда таким были, а?

Управник махнул рукой и, не дожидаясь ответа, встал, направляясь к выходу.

– Я сразу с самолета – к вам, еще не устроился. Нужно найти приличный отель. Вот номер мобильного.

Гай передал мне квадратик визитки.

– Лаки, – сказал я в сутулую спину перед тем, как дверь закрылась. – Приличный отель у нас в городе – «Лаки».

Глава третья. Не время для гордости и эгоизма

Кто-то, кажется, тот же самый Митрич-ветеринар, говорил, что для нашей нервной системы не проводить лишнюю информацию не менее важно, чем проводить необходимую. Поэтому ровно половина нейронов и половина синопсов используют не возбуждающие медиаторы, а тормозные. Они заставляют клетку терять заряд. Когда за Гай Юлием закрылась дверь, я прямо физически почувствовал, как нейроны и синопсы в моей нервной системе нажали на тормоза.

Информации поступило слишком много, и мой мозг не справлялся с сортировкой: какие из старых и новых вводных были лишними.

Единственное, что я понимал в этот момент: все мои обиды на Тави должны отодвинуться. И выстраданное годами правило «ни при каких обстоятельствах не искать с ней встреч и никогда не интересоваться ее жизнью» пока аннулировалось.

– Не время сейчас для гордости и эгоизма, – сказал я сам себе.

Посмотрел на циферблат. До момента, когда я обещал забрать у бабАни Чеба, оставалось еще два часа. Я спустился вниз, осторожно просмотрел из подъезда двор. Почему-то мне казалось, что с Гаевского станется следить за мной. Но либо он был очень хорошим агентом, либо из меня сыщик выходил хреновый, но ничего подозрительного в знакомой картине старого двора я не обнаружил.

Поскрипывали на легком сквозняке древние качели, торчали немым укором высокие пеньки спиленных тополей. Трухлявые деревья угрожающе нависали над притулившимися под ними авто. Но все равно я жалел, что их спилили. Раньше двор казался парадоксально опасным, но уютным. Привычное, обжитое чувство опасности, я привык к этому состоянию за последние несколько лет, и без него жизнь казалась пресной. Обесцвеченной какой-то, что ли…

Да, встреча с летавицей меня изменила, здесь управник Гай Юлий попал в точку.

Я вышел со двора, пересек шумное шоссе и зашагал по небольшой старой площади, выложенной брусчаткой. У входа в зоопарк в киоске с мороженым скучала знакомая продавщица Наталья Николаевна. Ее круглое румяное лицо, обычно добродушное, сейчас выражало какую-то странную смесь из тихой печали и ужаса перед открывшейся бездной.

Только подойдя поближе, я увидел, что всегда гостеприимные ворота «Лимпопо» накрепко заперты, а перед ними на треноге маячит табличка «Санитарный день». Окошечко кассы казалось мертвым. Значит, «общение с народом», то есть с всезнающими кассиршами, переносится на ларек с мороженым.

– Уборка? – сказал я Наталье Николаевне, кивнув на объявление.

Пусть думает, что я ничего не знаю.

Взгляд мороженщицы и в самом деле загорелся в мгновение ока.

– Ох, что вы, Захар, – всплеснула она руками. – Разве еще не в курсе?

Наталья Николаевна высунула лицо в окошечко, призывая меня приблизиться. Я наклонился, подставляя правое ухо в ее полное распоряжение.

– Митрича-ветеринара лев Тор загрыз, – прошептала она и тут же отстранилась, чтобы полюбоваться моей реакцией.

– Да вы что! – я округлил глаза, стараясь не обмануть ожидания. – Как так?

– Вы же с ним дружны были, – она вдруг заподозрила меня в неискренности. – С Митричем, в смысле…

Кажется, актер я хреновый, удивление прозвучало недостаточно убедительно.

– Работал, телефон отключил, – быстро сориентировался. – Вот же… Он у меня до сих пор отключен. Совсем забыл… Так что там с Тором?

– Сбежал, говорят, – произнесла даже как-то печально Наталья Николаевна. – А чего ему оставаться на месте преступления? Хоть и зверь, а поди тоже понимает.

– Как же так получилось? Может, вы что-нибудь слышали…

– А что тут слышать? Пришли утром, а он на пандовом острове лежит, горло разорванно, и кровища… Кровищи кругом мрак сколько было. А у Тора клетка открыта, а самого льва нет.

– Сломал? Клетку Тор сломал, я имею виду?

Мороженщица пожала плечами:

– А это мне неизвестно. Сама-то я не видела. Даже знала бы – не пошла смотреть. Такие вещи не для меня. Есть, конечно, люди, которые прямо обожают всякие ужасы, но я вот нет… Радовалась, когда будку у зоопарка установили, думала, повезло: вокруг всегда ребятишки нарядные, зверушки, шарики, сахарная вата. Энергетика вечного праздника, мне нравится ей подпитываться. А видишь, как получилось…

Наталья Николаевна немного верила в эзотерику. Не то чтобы была глубокой адепткой, по верхам, но «подпитывалась энергетикой» регулярно. Но мне разговор с ней облегчения не принес. Никакой новой информации. Честно говоря, я бы хотел услышать, что лев сам сломал клетку. Это добавило бы его вины в произошедшее, но если выбирать между Тави и Тором, то… Прости, Тор, но мать моего ребенка мне дороже.

Кроме того, сам лев открыл клетку или ему помогли выйти, но факт, что Тор – убийца и людоед, от этого нисколько не меняется.

– Он был очень дружелюбным львом, – пробормотал я. – Совсем не агрессивным.

Несколько часов назад Чеб кидал в него камни. Сын казался взволнованным и рассерженным, а вот лев вполне разумно и спокойно переносил его выходку. Достойно, я бы сказал. Только жмурился и отворачивался. Даже с места не поднялся, так и лежал, пока комья земли отскакивали от его светло-коричневой шкуры. «Может, он чувствовал какую-то вину перед Чебом?», – вдруг пришло мне в голову. И тут же ушло. С какого перепуга хищнику вообще чувствовать за что-то вину? И чем царь зверей мог провиниться перед моим четырехлетним сынишкой?

– Да, – вдруг печально выдохнула Наталья Николаевна. – Но ведь зверюга, не человек. Кто знает, что в его башке творится.

А я подумал, что недавно нечто подобное подразумевал и управник Юлий Гаевский, когда говорил о Тави.

– А что вообще народ думает? Считает, Тор сам выбрался из клетки?

– Ну… Говорят, мол, это Митрич клетку не закрыл. Зачем-то ему понадобилось ночью шастать по территории.

– Может, какая-нибудь панда, – сказал я непроизвольно вслух. – нехорошо себя чувствовала в последнее время. Только зачем же Митричу открывать клетку с Тором?

– Не знаю, – честно призналась Наталья Николаевна, – но полиция…

– Полиция? – я как-то упустил из вида, что не только управник будет разбирать это дело.

– Ну, конечно, – подтвердила мороженщица. – Это же насильственная смерть. Они ведут расследование. Одна из версий – Митрич сам зачем-то заходил ночью ко льву, а потом забыл закрыть клетку. Или закрыл, но не полностью. Честно говоря, эта версия для них самая удобная, я так думаю. Не нужно искать убийцу. Им и поисков сбежавшего льва хватит выше крыши.

Мне бы тоже хотелось, чтобы дело обстояло именно так. Вернее, я желал, чтобы ничего этого вообще не случилось, но раз уже произошло, то без подозреваемых.

– А отпечатков Митричевых пальцев на любой клетке зоопарка видимо-невидимо, – проговорил я.

Потом вздохнул, признавая невозможность уйти от истины, и добавил:

– Только почему Тор не напал на него сразу? Как-то слишком сложно для льва, которому бешенство стукнуло в голову: терпеливо подождать, пока Митрич выберется из его клетки, перейдет мостик к островку панд, а только потом наброситься. Смысл?

– Ну, какой у зверя смысл? – покачала головой Наталья Николаевна. – Я ж говорю – зверюга.

– Да уж, – кивнул я. – Вы не видели, Игорь Сергеевич пришел уже?

Мороженщица трудилась с самого раннего утра, когда посетителей еще было мало, и от скуки болтала со всеми входящими работниками зоопарка. Самый лучший турникет, фиксирующий рабочее время.

– Примчался директор, – подтвердила Наталья Николаевна. – Я машину его видела. Полиция приехала, а он сразу за ней.

– А кто полицию вызвал?

– Да откуда мне знать? Кто-то из дежурных смотрителей, наверное. Этих… как их сейчас называют… киперов.

– Да, конечно, – кивнул я. – Ну, хорошего вам дня.

– Да где там, – махнула она рукой. – Сегодня все испуганные и хмурые, кроме тебя, и словом перемолвится не с кем. И посетителей не будет.

Я оставил Наталью Николаевну в печали и направился к незаметной калитке для служебного входа.

Это была какая-то незримая обонятельная грань, объяснить которую полностью я не могу. Вот только что пахло разогретой на солнце каменной мостовой, свежей выпечкой из кофейни неподалеку: нормальными летними ароматами просыпающегося города. А как только пересекаешь некую невидимую границу, тут же попадаешь в царство звериных запахов. Некоторые слабые, от других начинает тошнить. Зашифрованная информация, которую звери передают друг другу. Впрочем, к густому амбре лично я быстро привыкаю. Сначала морщусь и стараюсь не дышать глубоко, а потом незаметно для самого себя расслабляюсь. Чеб, кстати, вообще не обращает на запахи никакого внимания. Вернее, обращает, но именно звериные феромоны не вызывают в нем чувство отвращения.

Пройдя по тропке между бурных, хоть и отцветших кустов сирени, я оказался на центральной аллее, длинной и прямой, с кубиками мелкой плитки под ногами. По обе ее стороны тянулись вольеры с птицами. Гомонящие, пестрые, суетливо разноцветные. Мелькали экзотическим оперением заморские крали, но были и местные – например, семейство дальневосточных рыбных филинов, самых гигантских сов в мире. Отца семейства незамысловато величали Филей.

Игорь Сергеевич, директор зоопарка, особенно гордился именно этим приобретением. Он как-то сказал, что их предок – орнимегалоникс – когда-то держал пальму первенства на планете по размеру среди сов. Обнаруженные остатки скелета этой огромной птицы позволяют утверждать, что высота её тела достигала метр двадцать сантиметров. Ну, это было еще в эпоху плейстоцена, когда по суше бродили огромные мамонты и шерстистые носороги. А сегодня их потомки рыбные филины с длиной тела семьдесят сантиметров – редчайшие представители вида, которые могут вскоре совсем исчезнуть. Мельчают виды, растворяются в небытие гордые гиганты. Пузатая мелочь оказалась наиболее приспособленной к жизни на Земле. Наверное, главное преимущество для выживания в наших условиях – умение прятаться, быть как можно более незаметным.

За птичьими вольерами угадывался небольшой пруд, в котором жили бледные фламинго с ярко-розовыми, выгнутыми назад коленками. По соседству с нездешними экзотами прижились и нескладные одноногие цапли, и белые лебеди, имеющие даже небольшие домики для проживания. Откуда в пруду рядом с аристократами взялись скандальные юркие утки? Кажется, их никто и не завозил, они просто появились в «Лимпопо» и все. Может, прилетели из теплых стран, посмотрели, что и здесь неплохо кормят, так и остались.

Чеб не интересовался птицами, поэтому мы редко останавливались около этих вольеров, а все попытки уговорить его провести время в созерцании пруда оканчивались неудачей. Сыну плевать было на успокаивающее действие медитации.

Он тянул меня в конец птичьей аллеи, там за сеткой открывалась настоящая саванна. На вершине искусственного кряжа, местами каменистого, местами пушистого от травы, блаженно щурилась под теплыми лучами солнца леопардиха Сима. Она недавно стала мамой, и ее котята кувыркались неподалеку, изредка вступая в потасовку между собой. Налево от искусственной саванны уходила аллея с открытыми вольерами для зебр, антилоп и верблюдов. Направо – бастион с крепкими клетками для хищников. С одной стороны располагались львы, волки, тигры и гиены. С другой – всевозможные медведи, от огромных бурых гризли до белых полярных.

Напротив просторного вольера Тора как раз находился специально подготовленный для недавно привезенных зверюшек остров, окруженный глубоким рвом, через который неуклюжие медлительные панды не могли перелезть. По крайней мере, так говорили специалисты из азиатского зоопарка, которых приглашали на консультацию: траншея в шесть метров глубиной и шириной, сужающаяся книзу, станет для забавных медвежат непреодолимым препятствием для побега.

За хищниками посетители, следуя по гравийной дорожке по кругу, любовались жирафами, слонами, бегемотами и могли часами бродить по обезьяньему питомнику. Серпентарий со змеями находился в другой части, за вольерами с травоядными, там же располагался большой бассейн с морскими котиками и пингвинами.

Любимым местом Чеба, как, впрочем, наверное, большинства детей его возраста, был обезьянник. На огромной площади жило более пяти тысяч обезьян разных видов и подвидов. По узкому тротуару вдоль дороги то и дело проезжали электрокары: обойти все пространство пешком было довольно утомительным занятием. Я знал об обитателях питомника много, так как больше половины сайта зоопарка занимала именно жизнь обезьян.

Сегодня даже с той, обычно невыносимо суетной стороны доносились только редкие и приглушенные звуки. Весь зоопарк, будто чувствуя нависшую над ним трагедию, затих, замер в горестном ожидании. И я вдруг вспомнил то, что не давало мне покоя. Ощущение зловещей тишины, которую почувствовал накануне. И, судя по времени, я обеспокоился непривычным молчанием зоопарка еще до того, как Тор вышел из клетки и напал на Митрича. Что это было?

Остров панд сейчас казался необитаемым. Наверное, медвежат временно перевели куда-то, пока идут разбирательства. Зияла пустотой клетка беглого людоеда Тора. Следы трагедии уже убрали, я не заметил на пушистой траве никаких признаков крови, только стажерка Наташа и кипер Макс скручивали оградительную ленту в неопрятный клубок и выравнивали раскуроченную множеством ног лужайку.

Наташа в этом году окончила школу и подрабатывала в «Лимпопо» в ожидании результатов вступительных экзаменов в медицинский институт. Ее карие, еще по-детски наивные глаза сейчас казались чересчур припухшими и красными. Наверное, недавно плакала. Она хвостом ходила за Митричем и, если бы не такая большая разница в возрасте, я бы мог заподозрить, что она в него влюблена. Хотя кто знает…

Девочки часто влюбляются в очень, так скажем, взрослых, кумиров.

О Максе я знал, что он бросил местный биофак после второго курса, разочаровавшись в грядущем будущем, которое маячило ему только местом школьного учителя, и ушел с головой и прочими частями тела в заботу о питомцах «Лимпопо». У него и в самом деле был какой-то мистический талант общения с животными. Особенно с хищниками. Кстати, именно Макс числился кипером Тора.

– Эй, – я махнул рукой, привлекая внимание. – Бог в помощь!

Киперы ползали по лужайке, словно зимние мухи. Не сильно они оживились и от моего окрика.

– А, – вяло сказал Макс. – Это ты… А у нас тут…

Он развел руками, а Наташа закрыла лицо грязными перчатками и громко всхлипнула.

– Да знаю уже, – я перепрыгнул невысокую оградку.

Разговаривать через ров было неудобно, но мостик был опущен. Я перешел по нему на сторону рва к Наташе и Максу.

– Соболезную, – сказал киперам, потому что больше сказать было нечего.

Макс мрачно кивнул, а Наташа уставилась на траву. Мы все отводили друг от друга глаза, будто были соучастниками преступления. Почему? Не знаю. Просто, наверное, чувствовали долю своей вины. Когда погибает кто-то близко знакомый всегда ощущаешь себя виноватым. Хотя бы потому, что он ушел, а ты – пока нет.

– Это случилось тут? – спросил я.

У меня не укладывалось в голове, как Тор оказался у панд.

Наташа кивнула.

– Но кто мог это сделать? Открыть клетку Тора? Зачем?

– Говорят, что, кроме Дмитрия Палыча, тут никого не было, – сказала Наташа.

– Если так, то какого черта он полез к Тору один? – в сердцах произнес Макс. – Нельзя же. Мы всегда заходили вдвоем.

– Зачем он вообще пошел ко львам ночью? – продолжил перечень накопившихся вопросов я. – А затем отправился в темноте к пандам? Кто-то из зверей нуждался в срочной медицинской помощи?

– Сегодня утром все были в порядке, – вмешалась в разговор Наташа. – Только очень подавлены. Они же тоже чувствуют…

– Наверняка, – согласился я. – Вчера поздно вечером зоопарк странно молчал. В смысле, что обычно поздно вечером, когда мало машин, я слышу звуки «Лимпопо», а вчера он будто вымер.

– У меня был выходной, – буркнул Макс. – Я только что пришел. Ничего сказать по этому поводу не могу.

– Я поздно ушла, – призналась Наташа, – но… Только вы никому не говорите, ладно? Я в наушниках работала. Музыку слушала. Поэтому ничего…

Она развела руками.

– А кто… – странно и неловко обсуждать подобные вещи, но выхода не было. – Кто Литвинова обнаружил утром?

– Не утром, – замотал головой Макс. – Говорят, ночью. Охранник новенький что-то странное на камерах наблюдения заметил. Он только начал работать, поэтому чрезмерно внимательный.

– Что странное? – вскинулся я.

– Ну, панды как-то странно скучились у домика. Обычно по всему острову расползаются, а тут собрались и жмутся друг к другу. Послал обходчика проверить, что случилось, тот Митрича и обнаружил. Уже того…

– А панды?

– Что панды? – Макс удивился.

– Выяснили, почему они себя так странно вели?

– Ну, ты даешь! – покачал головой кипер. – Они же смерть тоже чувствуют. А, кроме того, одной-то из них утром не досчитались. Панда Луна пропала. Возможно, Тор ее на глазах у друзей и родственников и того… Испугаешься тут…

И в самом деле.

– А Литвинов, может, говорил кому-то, зачем он на ночь остался в зоопарке?

– Говорил, – кивнула Наташа. – Только он…

Она не выдержала и всхлипнула.

– Дмитрий Палыч не собирался оставаться на всю ночь. И вовсе не у львов или панд. Уже под закрытие обнаружили у кролика в шее иглу дикобраза. Она довольно глубоко вошла, нужно было срочно вынимать. Вот он и задержался. Дмитрий Палыч, в смысле.

Вроде, всё выглядело логично. Кролики сидели в вольере с дикобразами. Почему бы игла одного из дикобразов не могла ранить кролика? И если рана серьёзная, Митрич вполне мог задержаться. Он был хорошим человеком: не делал особых различий между ценными «экспонатами» и, скажем, теми же кроликами. Животное страдает – это было главным, а вовсе не убытки зоопарка в случае его гибели.

– И что – вытащить иглу потребовало столько времени? – спросил я.

Так, на всякий случай.

– Вы когда-нибудь пытались поймать раненого кролика? – вскинула на меня взгляд Наташа.

В ее глазах я прочитал основательное недоумение.

– Бог миловал, – ответил торопливо.

Логично, да. Но всё равно меня не покидало ощущение какой-то неправильности. Да вовсе не какой-то! Не должен был Митрич лезть ко льву ночью и один! Ни в коем случае! Какого черта?! Даже если бы Тор умирал, и дело шло на секунды, Литвинов обязан вызвать Макса.

Даже несмотря на весь свой фанатизм. А у Митрича он точно был. Я, например, не могу себе представить, что кому-то нормальному придет в голову делать УЗИ беременной летучей мыши. А Литвинов обследовал крылатых будущих мам регулярно. И объяснял это тем, что следить за развитием плода этого редкого животного – удивительное чудо. А, кроме того, позволяет лучше подготовиться к родам. Летучей мыши, Карл! Подготовиться к родам!

Я ж говорю – фанатик. Для Митрича всё живое, вообще всё, что шевелится, было удивительным и чудом.

– А как кролик себя чувствует? – зачем-то спросил я.

– Нормально, – пожал плечами Макс. – Наверное…

Глава четвертая. Что сказал Чеб?

– БабАня, – произнес я, застегивая на Чебе сандалики. – Признавайтесь, вы же слышали о том, что произошло в зоопарке?

Наверное, она кивнула, не осознавая, что я ее не вижу, так как вожусь с отстающей липучкой. Нависла недолгая пауза. Затем над моей склоненной головой раздалось короткое:

– Да.

– И у вас наверняка есть какие-то свои соображения на этот счет, – я не спрашивал, а уверенно констатировал.

– Может быть… – ответила бабАня уклончиво.

Мы с ней оба знали, что Чеб все прекрасно понимает, поэтому говорили туманно, стараясь не вдаваться в ужасную конкретику. Надо мной нависла еще одна проблема: как-то нужно было объяснить сыну, почему мы не пойдем сегодня в зоопарк. И завтра, скорее всего. И вообще непонятно, когда опять прогуляемся по чудесным тенистым дорожкам с веселенькими плиточками. Честно говоря, после случившегося мне не хотелось, чтобы Чебик как-то соприкасался с «Лимпопо».

– А что вы думаете о том, кто открыл клетку? – все таким же небрежным тоном поинтересовался я.

Все-таки бабАня являлась гласом народа, и ее мнение заслуживало самого пристального внимания.

– Перевертыш, – невнятно и нехотя произнесла она.

– Перевертыш? – переспросил.

– Ага, – ей явно не хотелось говорить на эту тему. – Не найдут.

– Лимпопо, – вдруг четко раздалось над моей головой неловким детским голосом, похожим на срывающийся басок медвежонка.

От неожиданности я вскочил. И от нее же неловко произнес, глядя в глаза Чеба:

– Я надеялся, твоим первым словом будет «папа». Чебик, повтори, что ты сказал.

Но сын глядел на меня светлыми большими глазами, в которых всегда светилась нечеловеческая сообразительность, и молчал. Так же, как и все четыре с небольшим года своей жизни. Я обернулся к бабАне, ища поддержки свидетеля:

– Он только что сказал? Антон же говорил, верно? Мне не послышалось?

– «Лимпопо», – подтвердила бабАня. – Антоша так сказал. Мы сегодня сказку читали, Чуковского. «Где гуляет гипо-по по широкой Лимпопо». Верно, Антоша?

Чебик упрямо молчал.

– Но это же… – я махнул рукой, успокаиваясь. – Врач говорит, нельзя его заставлять. Придет время, сказала Ирина Анатольевна, вы еще с радостью будете вспоминать его молчание. Такое у мальчиков часто бывает. Они долго безмолвствуют, а потом начинают говорить много и без остановки. Пришло то самое время, как вы думаете?

БабАня покачала головой:

– Не похоже, что он собирается говорить без остановки. Наверное, что-то его сильно впечатлило, так Антоша? Тебе понравилась сказка? Завтра еще почитаем.

Чебик энергично покрутил головой.

– Ты говорил про зоопарк? – догадался я.

Сын обнял себя за плечи, развернулся вполоборота.

– Мы сегодня не можем пойти в Лимпопо. Там… Ремонт!

Объяснение так себе, но давало несколько дней форы.

– Ты же помнишь, как у нас был ремонт?

Чеб посмотрел на меня удивленно, но кивнул. Он помнил.

– Все в краске, и мебель переставлена. Жить невозможно. Так и в зоопарке. Несколько дней будет ремонт.

Малыш недоверчиво покачал головой.

– Скажи еще раз «Лимпопо»? – жалобно попросил я. – Пусть не «папа», но только произнеси. Лим. По. По.

Чеб улыбнулся и потянулся к дверной ручке.

– До завтра, милый, – сказала нам вслед бабАня, точно обращаясь не ко мне.

Она относилась к моей персоне довольно радушно, но обожала Чеба. Я мог привести его в любое время дня и ночи, и няня всегда была рада. Он никогда не брала деньги, как бы я ни настаивал, отказывалась от продуктов, которыми я хотел хоть как-то компенсировать отнятое у нее время, отвергала помощь по хозяйству. Мало того, она день и ночь готовила для Чеба полезные завтраки, обеды и ужины, томила гурьевскую кашу в духовке, создавала щи – апофеоз кулинарного искусства, пекла пироги с вареньем, которые просто таяли во рту.

БабАня обожала Чеба.

Чеб вдруг коротко вскрикнул. Он споткнулся о невысокий бордюр и сейчас сидел прямо на земле, прижимая к груди собранную в кулак ладонь.

– Ну что же ты, – я покачал головой, впрочем, виновато: сам задумался и не уследил. – Вставай, мужик!

Протянул ему руку и понял, что происходит нечто неправильное. Чеб схватился за меня одной кистью, вторую он так и не разжал.

– Поранился?

Чеб отчаянно замотал головой, ладошку так и прятал.

– Та-а-а-к, – протянул я, поднимая сына за локоть здоровой руки. – Показывай!

Замечательные уши Чебика пылали ярко-розово, как всегда, когда он волнуется.

– Чеб, – я присел перед ним, заглянул в глаза. – Ничего нет ужасного в том, что ты поранился! Просто промоем, если царапина не глубокая, я ничем даже мазать не стану, обещаю.

Чеба приводили в ужас следы от зелёнки и йода. Именно так – он терпеть не мог разноцветные пятна на своей коже, а вовсе не сами мазилки.

Но сын продолжал упорствовать. Мне пришлось даже немного надавить, чтобы открыть его ладонь.

– Та-а-ак, – второй раз протянул я. И сейчас уже грозно.

Теперь было понятно, почему он упрямится. Царапина довольно глубокая, но не это меня встревожило. А то, что поранился Чеб не сейчас. Вечером я купал его, царапины не было. Утром спешил, не заметил сжатую в кулак ладонь.

Мы оба прекрасно знали, что это означает.

– Ты… – я всерьез разозлился. – Я же говорил никуда не выходить! Даже приказал… Но как так? До полнолуния еще…

Чеб вдруг всхлипнул. Я не поверил своим ушам. Мой ребенок всегда терпел до последнего. Должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы Чебик показал свои слезы. И его первое слово. «Лимпопо». Чеб ясно сказал, это слышал не только я, но и бабАня. Он знает про Митрича? А может…

Из глубин моего кармана раздалась трель мобильного.

– Мы с тобой еще не договорили, – сказал я Чебу и обратился уже к вызову:

– Да…

– Гордеев, – сказали в трубке.

– Вы ошиблись, – буркнул я. – Это мой телефон, а я – не Гордеев.

– Это я Гордеев, – хмыкнула мобила. – Замначмеда Первой Скорой.

– Какой скорой?

Я никак не мог понять, что ему от меня нужно. Сказал же – ошиблись.

– Станции скорой помощи, – пояснил Гордеев. – Вы для нас сайт делаете.

– А-а-а, – я же сам собирался ему позвонить. – Очень приятно, я собственно и хотел…

– Я получил ваш проект, – оборвал любезности мой собеседник, – и мне совсем не нравятся образцы оформления, которые вы предоставили.

А этот Гордеев соображает.

– Вы правы, – ответил я, – но, насколько понимаю, ваше учреждение ограничено в средствах, так что я взял фото с готового конструкта. Это на треть удешевляет бюджет и…

– И вид самого сайта, – закончил за меня замначмеда.

– Тогда вышлите мне окончательную смету, без излишнего кокетства, и я поду…

– Давайте встретимся, – вдруг предложил он.

Это было очень странно. Вернее, впервые в моей практике заказчик захотел встретиться лично. Гордеев понял паузу, образовавшуюся в нашем диалоге.

– Я, знаете ли, практик, и привык важные дела решать напрямую. Мы можем до бесконечности пуляться друг в друга сметами, иллюстрациями и даже снабжать все это изрядной порцией смайликов. Только у меня не так много времени. Лучше встретиться один раз и решить все в личной беседе, чем мне отрываться от умирающих людей, чтобы не пропустить ваше сообщение.

Резон и в самом деле присутствовал. Он мне нравился, этот Гордеев.

– Давайте, – согласился я.

И тут же подумал, что у меня за три года жизни в Яруге образовалось очень мало знакомств. А эта встреча, кроме деловой выгоды, обещает еще и приятное общение. А то, что Гордеев со мной «одной крови» я почувствовал даже за столь короткую беседу и издалека.

– Тогда в среду, в шесть, в баре отеля «Лаки». Знаете где? Извините, что приглашаю так категорично, но у меня несколько круглосуточных смен подряд. А во вторник я высплюсь, так что буду хорошо соображать.

– Знаю, – ответил я. – Отличный отель. Я его буквально на днях рекомендовал одному столичному залетному гостю.

– Спасибо, – почему-то поблагодарил меня Гордеев и отключился.

***

Чеб с утра капризничал. Он отказался лопать кашу, которую я за три года научился готовить просто грандиозно, сидел в углу и дулся. Работать не получалось, так как я спиной чувствовал его молчаливое негодование.

– Ну, что случилось? – я с досадой отвернулся от монитора, в упор уставился на надутого сына.

Чеб вскочил, подбежал к окну, по креслу вскарабкался на подоконник и с надеждой оглянулся на меня.

– Нет, дружище, – сказал я с сожалением. – В «Лимпопо» еще не закончился ремонт. Мы туда сегодня не пойдем. Ты лучше снова скажи как вчера. Скажи: Лим-по-по, а?

Тщетно. Чеб нахмурился и с силой ткнул пальцем в стекло.

– Ладно, – держать сына несколько дней дома вовсе не годится. – Пойдем гулять. На детскую площадку, хорошо?

В конце концов, центр-то наверняка уже прочесали вдоль и поперек. Навряд ли у Тора остались лазейки для проникновения в сердце города.

Чеб на минуту задумался, но, в конце концов, здраво рассудил, что детская площадка лучше, чем ничего, и сменил гнев на милость. Он хмуро кивнул и полез с подоконника.

– Вот и хорошо, – сказал я. – Собирайся.

Пока Чеб «собирался», то есть настаивал на том, чтобы взять с собой огромный красно-зеленый самосвал, позвонила Лиза.

– Ты где? – спросила она, не здороваясь.

Наверное, опять случилось что-то важное.

– Между домом и детской площадкой, – ответил я, так как уже открыл дверь с неудобным самосвалом под мышкой, смирившись с судьбой.

– Какая площадка?

– Около кинотеатра «Комета». Знаешь?

– О, кей. Через полчаса буду там.

– Лиз, – я возился с ключом, а недовольный Чебик тянул меня за штанину. – Что-то случилось? Не томи.

– Просто поговорить, – выдохнула она. И отключилась.

Гора с плеч упала. Даже самосвал, громыхающий за Чебом по мостовой, уже не раздражал.

На площадке, вопреки моим ожиданиям, было довольно многолюдно. Видимо, за неделю режима повышенной опасности малыши настолько измотали мам, запертых с ними в замкнутом пространстве, что желание хоть недолгой свободы перевесило страх перед сбежавшим львом.

Почти все лавочки, стоявшие вокруг площадки с качелями, горками и еще какой-то детской развлекательной ерундой, оказались занятыми, а вся детская ерунда облеплена малышами, как упавший кусок пирожного муравьями. Чеб тут же ринулся в эту гомонящую и копошащую кучу, гремя самосвалом, словно боевым барабаном на марше наступления.

Я ненавидел эти бездарные сидения на лавочке в ожидании, пока Чеб от души поссорится со всеми другими обитателя детской площадки, но чувствовал, что еще хотя бы день домашнего ареста, и сын совершенно отобьется от рук.

Свободной оставалась только дальняя скамейка, и я знал почему – остальные прятались под тенью деревьев, а эту вовсю жарило солнце. Тем не менее я отправился именно к ней, так как ожидал Лизу, и грядущий разговор лучше было провести подальше от чужих ушей. Потому что подруга не срывалась ни с того ни с сего поболтать о милых пустяках. Собственно о милых пустяках мы с ней вообще никогда не говорили.

Я приземлился на горячую лавочку, включил планшет, надеясь хоть немного поработать, но экран бликовал на солнце, и это очень раздражало.

– Точно говорю, он приказал кому-то открыть клетку, – вдруг явно выделилось из многоголосного гула.

Я невольно и быстро оглянулся. В некотором отдалении за моей лавочкой прямо на траве в тени разлапистого дерева сидели две девочки лет по десяти. Вокруг валялись какие-то крошечные кукольные наряды. Кукол они держали на коленях, но, кажется, совсем забыли о них. Я отвернулся, но продолжал внимательно вслушиваться в их болтовню.

– Зоя…

– Твоя мелкая? – удивленно переспросила вторая девочка.

– Ну да. Я тебе не рассказывала? Мы с ней ходили в зоопарк, давно, еще несколько месяцев назад.

– Все ходили в «Лимпопо», – недовольно пробурчала собеседница сестры неведомой мне мелкой Зои. – Кто не ходил-то… Ты про льва давай…

– Слушать будешь? Так вот, мы купили мороженое, потом она потянула меня на карусель.

– И что?

– Покатались и пошли смотреть животных. Там было очень шумно, толпа, малыши визжат. Я ее потеряла, стала искать. Перепугалась, конечно, что от родителей влетит.

– Ты специально ее потеряла, – хихикнула вторая девочка.

– Совсем нет, – обиженно протянула сестра Зои. – Она, конечно, мне надоела немного, но я ее люблю все-таки. Так вот. Когда нашла, у меня просто ужас как мурашки по спине побежали. Она стояла перед клеткой со львом.

– Тем самым? – вторая с этого момента явно заинтересовалась.

– Ну, да, – сначала в голосе прозвучала некоторая растерянность.

Видимо, девочка не была уверена. Но через секунду повторила тверже:

– Да, около того самого. И она показалась мне придурошной. Представь, рот открыт, глаза как… как… В общем, как у Эльзы. Стеклянные.

Я не знал, кто такая Эльза, но тут же предположил, что девочка имеет в виду куклу, которую держит на коленях.

– И этот лев, – ее горло словно перехватило, она глубоко и со всхлипом вздохнула. – Он…

– Что?! – ужас явно передался собеседнице.

Из ее голоса исчез скептицизм и желание подтрунивать над подругой.

– Он тоже смотрел прямо на мелкую. Я потянула ее, но Зоя будто этого не почувствовала. Я силком повела ее за руку к выходу, а она шла… Как будто была Эльзой. Я просто безумно испугалась: что скажу маме? И по пути домой все время спрашивала, что с ней происходит, но Зоя не отвечала. И она до самой ночи не сказала ни слова. Видно было, что мама сильно беспокоится. А ночью мы все подскочили от звериного рева. Ты слышала? Это было прошлой осенью.

– Нет, мы же дальше живем от площади.

– А мне казалось, что весь город тогда проснулся от рева. А Зоя… Она вскочила и уставилась стеклянными глазами в окно. Я оттащила ее на кровать и велела ложиться спать. А утром мама как закричит: «Зоя пропала!».

– Да ты что?!

– Мелкой в квартире не было. Мама тут же начала звонить всем, кому только можно. Потом побежала на улицу. Бабки во дворе сказали ей, что Зоя рано утром шла к зоопарку. Они пытались остановить ее, но мелкая убежала. И знаешь что?

– Что?

– Мама нашла её около льва. С трудом увела, Зоя так отбивалась! Ещё месяц после этой загадочной истории Зоя была будто в трансе. Дверь мама запирала теперь на ключ, а не только на задвижку, и все время носила его с собой. Я слышала потом, что многие люди впадали в гипноз перед этим львом. Однажды в транс вошел даже дядечка, который в зоопарке работает, и чуть не открыл клетку со зверем, но его остановили.

– Ой, – вторая девочка и в самом деле напугалась. – А ведь его еще не поймали…

– А каждый раз, когда льва окружают, он гипнотизирует полицию, и убегает снова. Они застывают, а он спокойно уходит.

– Знаешь, – кажется, вторая девочка начала быстро собираться. – Мне домой нужно.

– Мы же хотели…

– Давай у меня дома поиграем? А то папа на обед придет, а меня нет. Он орать будет, сказал же не выходить.

– Хорошо…

Я хмыкнул, прислушиваясь к шелесту шагов. О Торе уже напридумывали кучу страшилок. Не удивительно, что воображение маленьких девочек разыгралось, весь город непрестанно гудит об этой жуткой истории.

– Привет, – раздалось у меня над ухом, и Лиза шлепнулась рядом на горячую скамейку, но тут же подскочила.

На ней был легкий сарафан, в отличие от моих плотных джинсов, эта ткань наверняка мгновенно передала пятой точке всю прелесть раскаленной деревяшки.

– Ну, ты и место выбрал, – Лиза скорчила недовольную рожицу.

– Можем пойти под деревья, – я кивнул в сторону примятой травы, где делились ужастиками девочки. – Только сидеть придется на земле. Испачкаешься.

– А здесь – сгорю, – сказала Лиза. – Где Чеб?

– Где-то там, – я махнул рукой в неразборчивую кучу малышей, облепивших ракету, из которой высунутым языком торчала горка.

Опознавательным знаком служил кислотный красно-зеленый самосвал, брошенный около спуска. Несмотря на его сиротливый облик, я был уверен: Чеб ни за что не упустит из вида свою собственность. Наверняка он где-то рядом.

Мы отошли в тень, сели у дерева, прислонившись спинами к мощным стволам. Я убедился, что с этого места площадка просматривается ничуть не хуже, чем с раскаленной скамейки, и сказал:

– Ну, о чем ты хотела поговорить?

Лиза знала, что наверняка в самый неподходящий момент Чеб захочет либо в туалет, либо есть, либо просто домой, поэтому долго рассусоливать не стоит. Так что сразу взяла быка за рога:

– Хотела… О том… О Литвинове. И так вышло, что поговорить об этом, кроме тебя, не с кем…

Я с удивлением скосил на нее правый глаз:

– Чего это?

– Ну, – она замялась, а потом выпалила:

– Мне страшно. А я не могу на работе распускать нюни. И перед друзьями… Знаешь, у меня же имидж такой… Все ко мне поплакать в жилетку идут. Как я могу раскисать перед теми, чьи слабости знаю вдоль и поперек? А ты… Такой надежный. И уверенный.

«Фига с два», – подумал я, но было, – что скрывать, – приятно. Поэтому только кивнул:

– Ладно. Я и сам, честно говоря, хотел… Есть новости?

Лиза покачала головой:

– Я бы сразу сообщила. Сейчас пытаюсь выяснить, кто из врачей Скорой прибыл на место. Скорая первая приехала, если я выясню – кто, может, смогу поговорить с ним. Вдруг новое откроется?

– Разумно, – согласился я. – Есть успехи?

Лиза горестно покачала рыжими кудряшками:

– Молчат, как партизаны. Врачи в плане выдачи своих еще более глухая оборона, чем контрразведка.

– Почему именно контрразведка?!

– Не знаю, просто вдруг на ум пришло. Наверное, из-за Оленева.

– А кто это? – удивился я.

– Ты не знаешь, – Лиза покачала головой, – потому что недавно здесь живешь. Не застал Оленева, нашего бывшего губернатора.

– А при чем тут бывший губернатор? – я напряг память, вызывая из темных дебрей подсознания фамилию Оленев.

Вспоминалось с трудом, больше на уровне ощущений, и все эти ощущения носили характер темный и неприятный.

– Так лев этот, Тор, из его загородного питомника, – пояснила Лиза. – Когда Оленева, ну,… это… понимаешь?

Я кивнул, больше догадываясь, чем понимая.

– При конфискации, – продолжила Лиза, – обнаружили в его поместье зверинец, куда богаче нашего городского зоопарка. Слухи всегда ходили, что губер любит экзотику. Поговаривали, ему в подарок привозили чуть ли не единорогов, но удостовериться смогли только, когда опергруппа проникла за высоченный забор поместья.

– И что? – искренне заинтересовался я. – Как там с единорогами?

Лиза бросила в меня испепеляющий взгляд, хотя я и не думал издеваться.

– Никаких, конечно, единорогов, – немного обиженно ответила она. – Только пара волков, семья редчайших снежных барсов, обезьяны… Ой, долго перечислять. Почти всех ты видел в нашем зоопарке. Он сейчас на две трети населен животными из поместья Оленева. А может и больше.

Вот и причина, по которой Лимпопо с самого первого дня казался мне каким-то особенным, отличным от всех тех зоопарков, что я видел до сих пор.

– И клетки…

– Все оборудование, – кивнула Лиза. – Дорогущие вольеры, утварь вплоть до мелочевки типа мисок для кормления – эксклюзивная, целая лечебница с хирургическим блоком, оборудованная по самому последнему слову ветеринарной науки… Да чего там далеко ходить: покойный Литвинов тоже перешел «по наследству» в городской зоопарк.

– Литвинов?! – удивился я.

Митрич никогда не рассказывал о столь выдающемся факте своей биографии.

– Он работал у Оленева в зверинце. Ветеринарная клиника заполнялась по его запросам. На зверей бывший губернатор не скупился…

– Вот же черт, – тихо сказал я.

Ситуация мне нравилась все меньше, хотя утром, после визита Гаевского, думал, что хуже быть не может. Теперь же каким-то десятым или уже двадцатым чувством ощущал надвигающуюся бурю. Причем ледяную, и в это в конце мая. По спине бежал предвестник все более неприятных событий – жуткий холодок.

– Кажется, эта история и в самом деле странная, – я поторопился сказать что-то еще, так как Лиза вдруг принялась на меня смотреть с внимательным подозрением.

– Но тебя… – она покачала головой, не отрывая напряженного взгляда. – Захар… Почему тебя так тревожит эта история? СЛИШКОМ ЛИЧНО тревожит?

Кажется, я и в самом деле перестал держать лицо.

– Это ты позвала поговорить, – пожал плечами. – С чего вдруг перекидываешь свою озабоченность на меня?

– Прости, мне показалось…

Встал.

– Лиз, нам, и правда, пора домой…

Я не собирался говорить с Лизой о Тави, и о том, что меня и в самом деле тревожило. Несмотря на наши довольно доверительные отношения. Она была права: это СЛИШКОМ ЛИЧНОЕ.

Глава пятая. Моя вечная беспечная любовь

Лето, в которое был зачат Чеб, мы с Тави провели на даче у моего друга.

Сергей, несколько похабно улыбаясь, передал мне ключ со словами:

– Хорошего отдыха.

Я проглотил его неуместный для моего светлого, всепоглощающего чувства сарказм. Этот ключ был мне нужен как воздух.

Тави наотрез отказывалась поселиться в моей квартире и не желала знакомиться ни с кем из окружающих меня людей. Любое упоминание о городе или дружеской вечеринке воспринимала в штыки. Ну, как в штыки… Нежная сила – это полностью подходило для летавицы. Она не говорила «нет», просто обворожительно улыбалась и исчезала. До тех пор, пока я не оставался один.

– Почему ты пропала? – спрашивал я Тави. – Тебя все так ждали, чтобы познакомиться…

– Неужели? – летавица вскидывала прекрасные глаза, в которых через край плескалось недоумение. – Милый, у меня возникли срочные дела.

Точно так же она вела себя всякий раз, когда я пытался зазвать ее хотя бы в гости.

Наши встречи становились обременительными. Трястись в электричке, потом несколько километров пешком до поляны, где я впервые увидел ее… Ночи на траве, которая под утро становилась мокрой от росы… Сквозняки в продуваемых всеми ветрами вагонах…

Посреди жаркого лета у меня начинался хронический, никак не проходящий насморк.

Конечно, я подозревал, что дело тут нечисто. С самого первого мгновения, когда вслед за башмачком с дерева мне на руки упала прекрасная незнакомка, легкая как перышко, я понимал: происходит нечто за гранью разумности. Но сияние Тави… Любое подозрение тут же растворялось лучезарностью ее воздушного тела в моих руках. Тонуло в губах, наполненных земляничным соком. Развеивалось от нежного шепота, которому долгим, неземным эхом вторили все цветы, все травы на этой поляне.

Даже когда ее не было рядом, воспоминание о наших свиданиях стирало все остальные мысли. Поведение моей любимой выходит за все мыслимые грани? Ну что ж… Для каждого истинно влюбленного предмет его страсти выходит за грани обыденности.

Наконец я придумал, как совместить наши миры, которые сложно пересекались в реальности. Я знал, что Серегины родители каждое лето проводили за городом, но в тот год уехали в турне. Приятель же выезды на природу терпеть не мог, поэтому дача явно пустовала. Не скажу, что Серега очень охотно передал мне ключи, но, видимо, обаяние Тави к тому времени пропитало меня насквозь, потому что сломить его сопротивление оказалось не так сложно, как предполагалось с самого начала.

Дача Серегиных родителей не выглядела шикарным особняком. Небольшой деревянный домик с уютной верандой и участком, засаженным вольно растущими цветами. Их было много, но определил я только ромашки. Наверное, мама Сереги разбивала клумбы, но в это лето садик выглядел довольно диким. Что, впрочем, придавало ему дополнительное очарование.

А еще – самое главное его достоинство – домик находился практически в одиночестве. Старая деревня когда-то была огромной, но постепенно опустела, сжалась до хутора, и домишко на ее окраине теперь оказался окруженным только лесом, быстро занявшим пространство, оставленное людьми.

К моему счастью, предложение провести лето на даче Тави восприняла благосклонно. Коротко кивнула. Я назвал деревню и станцию, от которой вела долгая дорога к этому населенному пункту. Тави рассмеялась:

– Я тебя и так найду.

На следующий день с рюкзаком, под завязку набитым продуктами, я сошел на полустанке. Задачу облегчало то обстоятельство, что когда-то мы, еще старшеклассниками, праздновали здесь Серегин день рождения. Ночь была незабываемая, наутро приехавшие родители именинника всыпали всем, мучающимся с похмелья, по первое число. В общем, я знал, как туда добираться.

Путь занимал часа полтора. Быстрым шагом и без тяжелого рюкзака. Честно сказать, в прошлый раз, когда я шел по этой дороге школьником и с кучей предвкушающих пьянку друзей, она показалась мне намного короче.

Когда я добрался, весь взмок и пропылился. Пробирался через прошлогодний бурьян к калитке, уже ни на что не надеялся. В душе царили тоска и безнадега. Какого лешего я все это затеял? Тави не явится сюда. Как? Если даже от названия станции легкомысленно отмахнулась? Она опять меня дурачит.

– Ты смешной, милый! – голос раздался, когда я пребывал уже на пике отчаяния.

Она стояла на веранде, облокотившись о перила. В длинном, кажется, голубом платье – я даже цвет не могу вспомнить точно, настолько все затмило сияние, исходящее от летавицы. Помню только большую ветку, ласково свесившуюся к светлой пушистой головке, и почему-то: лепестки цветущей яблони, кружащиеся вокруг нее. Какого черта – цветение яблонь? На дворе – начало июля, яблони давно отцвели.

Но, тем не менее, когда я увидел Тави, вдруг явно и головокружительно почувствовал, как висит в застывшем, пропитанном солнцем воздухе марево яблоневого цвета. И лепестки – крупные, белые, чуть розоватые у основания, порхали у прекрасного лица Тави, обволакивали ее этим сумасшедшим кружением, вносящим свою ноту в нереальную сказочность происходящего.

Она стояла на веранде, улыбалась мне, облокотившись о перила, и впереди у нас было целое лето, да что там лето – целая жизнь, пропитанная такими прекрасными моментами. Так я думал тогда.

Вернее, единственное, о чем успел подумать, потому что дальше все дни сплелись в один – нескончаемый и прекрасный.

Что я помню из этого лета? Больше ощущения, чем факты.

Я всегда просыпался первым. Целовал спящую Тави в прохладную щеку. Не одеваясь, совершенно обнаженный шел через веранду и заросший дворик на летнюю кухню, чтобы сделать себе кофе. Тави кофе не любила, не переносила даже его запаха, хотя ничего мне не говорила. Но обостренным чувством влюбленного заметил, как она нервно сморщила носик, когда я в первое утро попытался принести ей кофе в постель. И больше не делал ей таких сюрпризов, наслаждался тихим кофейным утром в одиночестве на летней кухне. Садился на крыльцо с горячей ароматной чашкой, смотрел, как солнце поднимается по верхушкам сначала дальнего, а вскоре – ближнего леса. Ходить без одежды в глухомани, где тебя никто не видит, оказалось очень приятным, тело, освобожденное от кокона тряпья, впитывало солнечные лучи и прозрачный еловый воздух как губка.

Дни начинались неторопливо, сменяли душные ночи свежестью из окружавшей дом тенистой чащи, и каждый из них, этих дней, дарил невероятное спокойствие и предвкушение будущего счастья.

Тави выходила ко мне, когда кофе заканчивался, как она всегда подгадывала этот момент – ума не приложу. Ей не нужна была каша, которую я так же с самого начала варил для двоих, а потом бросил эту затею, она довольствовалась парой яблок из заросшего садика или шла лакомиться мелкой, но сладкой земляникой на солнечной поляне за нашим домом. Вскоре я перестал удивляться, что она почти ничего не ест, принял как должное. Я много странного тогда принимал как должное и сейчас понимаю, что моя психика берегла сама себя. Ведь начать выяснять «что да почему», значило нарушить прекрасный ход этих незабываемых безмятежных месяцев.

За молодым перелеском, окружающим дом, обнаружилась бойкая речушка, которую мы с друзьями не заметили в свой прошлый приезд. Через речку перекинулся старый подвесной мостик. Он сильно качался от малейшего движения и скрипел, как тысячи бесов в преисподней, но именно это делало переход по нему особенным развлечением. После завтрака мы шли купаться в прохладную речку, непуганые рыбы высовывались из-под коряг, таращились на нас удивленными круглыми глазами. Я наловчился ловить их без удочки, просто голыми руками, и в этом тоже было какое-то волшебство, сейчас я подозреваю, что Тави как-то влияла на рыб, вводила в транс, в котором они покорно ждали, пока в моих ладонях не окажется одна из них.

Раз в пару-тройку дней после купания я садился на велосипед и ехал сначала по едва различимой протоптанной дорожке, а затем по останкам разбитого асфальта в ближайшую живую деревню, где еще сохранился небольшой магазинчик. Покупал продукты, ассортимент был невелик, но мне вполне хватало бутылки молока, пачки масла и несколько караваев невероятно душистого хлеба, которые пекли в маленькой пекарне при магазинчике. Там я познакомился с бабой Глашей, которая пришла за сахаром. Баба Глаша оказалась владелицей прекрасной коровы, и с тех пор я покупал молоко, яйца и масло только у нее. Виталий Севастьянович, ее сосед, содержал небольшую пасеку, так в моем летнем рационе появился еще и мед.

Цены здесь были просто смешные, и я перестал беспокоиться о том, что уже несколько недель не работаю, и деньги могут скоро закончиться. Непритязательная жизнь имеет множество преимуществ – отсутствие головной боли о завтрашнем дне в том числе.

Возвращался я с набитым рюкзаком к обеду, пропыленный и соскучившийся, снова с удовольствием скидывал с себя душные шорты и футболку, наскоро плескался под старинным рукомойником во дворе и бежал к Тави, которую неизменно находил на веранде. Она всегда сидела на перилах, глядя куда-то поверх макушек леса, либо плела венок из цветов, которые успевала набрать в поле за время моего отсутствия. В доме скоро образовалась целая уйма этих пушистых венков, они валялись и висели повсюду, часть из них – высохшими гербариями, часть – поникшим напоминанием о быстротечности времени.

Тави словно искала что-то в плетении этих венков. С азартом бралась за каждый новый, колдовала над ним с блеском в глазах, но как только заканчивала, откладывала и забывала, оставляла сохнуть и выдыхаться. Однажды я увидел, как Тави с непривычной для нее злостью откинула один из них со словами: «Все не то! Опять не то!».

После обеда мы шли исследовать окрестности, каждый раз находя что-то новое и удивительное. В лесу видели и белок, и зайцев, пару раз даже каких-то косуль – они быстро скрылись среди густых деревьев, и я не успел толком рассмотреть. К вечеру Тави опять устраивалась на веранде, она не пропустила ни одного заката, а я сначала ждал захода солнца вместе с ней, но вскоре мне надоело созерцать одну и ту же картину. Теперь, когда Тави, взлетев на перила веранды, провожала свет и день, я устраивался в просевшем кресле – явно лет на сто старше меня – и читал в тусклом свете фонарика старые журналы, стопку которых нашел в мансарде.

И, конечно, потом были ночи. Горячие, жаркие, страстные ночи, которые пьешь словно после попойки и никак не можешь напиться.

В то утро я проснулся от того, что замерз. Очень этому удивился со сна, пощупал рукой постель рядом. Тави не было. Я вскочил, вдруг понимая, что солнечное тепло из дома за ночь выветрилось, поежился от озноба. Накинул на себя пушистое покрывало, вышел на веранду. Над домом висели тяжелые облака, по земле стелился мокрый туман. Где-то высоко в темнеющем небе пронзительно и тоскливо кричала стая птиц. Я вдруг понял, что лето закончилось.

Тави как всегда сидела на перилах веранды, запрокинув голову, словно следила за криком убегающих от надвигающейся зимы журавлей.

– Вот ты где, – я обрадовался. – А мне вдруг показалось…

– Лето заканчивается, милый, – сказала Тави, покачивая босой ножкой. – Ты ничего не хочешь для меня сделать? Я была очень милой с тобой.

– Все, что угодно, – с энтузиазмом ответил я. – Выходи за меня замуж!

Глупец. В тот момент я был искренне уверен: это предложение – самое прекрасное, что мужчина может сделать для женщины. Я и кольцо купил. Еще в начале лета. Привез его с собой, ждал подходящий момент. Кажется, вот он и настал. По моему представлению, Тави должна была воскликнуть «Я согласна!», и со слезами радости на глазах кинуться мне на шею. Но все оказалось совсем не так…

– Я не могу прямо говорить об этом, но ты попробуй догадаться, – Тави, кажется, даже не заметила эпохального предложения, которое я вынашивал и репетировал три месяца.

– О чем еще? – оторопело спросил я.

Она посмотрела на свои босые ноги. Подчеркнуто, со значением.

– Почему ты все время ходишь босая? – вдруг дошло до меня. – Здесь целая батарея босоножек и шлепанцев Серегиной мамы. Судя по тому, что ее одежда тебе подошла, обувь тоже должна быть впору.

Тави покачала головой.

– Ты думаешь в верном направлении, но неправильно ставишь акценты. Подумай еще раз.

Я присел на одно из плетеных кресел, подумал. И понял.

– Тебе нужны твои башмаки?

Она прищурилась.

– Я не могу говорить об этом. Но ты не будешь так любезен…

Тави вздохнула и повторила:

– Я была очень милой с тобой.

– Какого черта! – до меня дошло. – Я думал, мы безумно влюблены, а не просто «милые друг с другом».

– Летавица не может быть влюбленной, – произнесла Тави, и я поперхнулся своим негодованием.

– Как ты сказала?

– Я – летавица, милый, – она с удивлением посмотрела на меня. – Неужели ты не догадался?

– Что значит – летавица? Впервые слышу, – на меня вдруг свалилась вся тяжесть мироздания.

И ощущение: сейчас Тави скажет что-то намного ужаснее, чем «была милой с тобой». В груди нарастал снежный ком, тут застывая нетающей льдиной.

– Это моя сущность, – непонятно объяснила она. – Вот твоя сущность – человек. Моя – летавица.

Она вдруг соскользнула с перил, одним движением плеча сбросила с себя легкий сарафан и осталась совершенно нагая. Невообразимо тонкая, фарфоровая, так и не загоревшая за все лето, и вся мерцала своим необыкновенным светом изнутри. А за спиной у нее развернулись прозрачные нежные крылышки. Как у стрекозы.

Я остолбенело смотрел на ее узкую спину и никак не мог понять: почему не замечал этих крыльев раньше? Мы спали в одной постели два месяца, я, казалось, наизусть знал все изгибы ее тела, но вот это… Что за морок был у меня на глазах? Или… Это сейчас морок?

– Ты – не человек? – растерянно спросил.

Осторожно потянулся, чтобы потрогать и убедиться, что крылья – настоящие. Она вздрогнула и отстранилась.

– Скорее всего, нет… Не уверена… Но… нет.

– А кто? – добивался я от нее.

– Летавица, я же сказала, – мои вопросы стали ее утомлять. – Давай вернемся к важному…

– Да что может быть важнее! – я повысил голос, забыв: Тави не переносит резких звуков. – Мне нужно знать…

Вдруг в голову пришло:

– Ты – фея?

Разговор становился все более абсурдным.

Тави покачала головой.

– Можно сказать и так. Да, давай остановимся на этом. Пусть – фея.

– Но… как… это… все?

Я неловко повел руками, словно пытаясь охватить ими и чудесный, прогретый солнцем дом, и веранду с уже нападавшей шуршащей листвой, и тропинку в тенистый мшистый лес, и дальнюю речку со скрипучим мостиком, и вообще все, все, все. Весь мир, в котором нам было бы так прекрасно… Так прекрасно… Если бы Тави любила меня.

Счастье закончилось вместе с летом. И с этим разговором. Я отдал Тави ее башмачки. Догадался, потому что, в отличие от нее, любил. А значит, читал ее желания, даже не произнесенные вслух. По намекам понял, что она отныне свободна от наших встреч. Но, несмотря на пустоту, поселившуюся во мне с того самого туманного утра на веранде, не стал держать женщину насильно. Как-то это… Не то чтобы недостойно… Мерзко, вот и все.

Хотя волком хотелось по ночам выть.

Всю зиму я просыпался, шаря рукой скомканные простыни, шел в душ под струи ледяной воды, уничтожая бесконечно счастливые сны, которые при пробуждении оборачивались кошмаром. Я завалил себя работой, только чтобы не думать о Тави, исчезнувшей из моей жизни так же легко, как и появившейся.

Но однажды – прошло уже больше полугода – она опять возникла. Впервые в моей квартире. Я вернулся тогда поздно, собирались с ребятами в баре по случаю счастливого воссоединения Славика и Лизки. Они подали заявление в ЗАГС, и это мы отмечали предварительно в дружеском кругу без бесконечных родственников, что прибудут на свадьбу.

В доме было пусто и темно. Я во мраке прошел в комнату, свет зажигать не хотелось, лунная дорожка, протянувшаяся от окна, таинственно мерцала сквозь колышущиеся занавески. Апрель выдался теплым, я оставлял форточки открытыми. Весенняя свежесть залечивала раны в моей душе.

Внезапно в темноте я услышал сдавленный стон. Сначала показалось, что звук доносится с улицы, словно пищит маленький потерявшийся щенок. Но стон повторился уже ближе и ярче, я щелкнул выключателем.

Внезапный свет резанул глаза, но я сразу увидел Тави, скорчившуюся в кресле. Она обессилено свернулась клубком, схватившись двумя руками за огромный живот, который ходил ходуном. Я с ужасом смотрел на темные пятна, покрывшие ее прекрасное фарфоровое лицо, и ладони, перепачканные красным – явно кровью.

– Тави! – закричал я. – Что?! Почему?! Ты ранена?

– Дурак, – вдруг выдохнула она, перекошенными от боли, синими губами. – Я рожаю.

Ноги подкосились, я сел прямо на пол и глупо спросил:

– Как?

– Каком кверху, – эта фраза совсем не вязалась с моей нежной, воздушной Тави, но и вся эта ситуация совершенно не вязалась с ней.

Она опять охнула, а потом вдруг резко взвизгнула:

– Да сделай же что-нибудь! Мне больно! Из-за тебя все…

– Скорую нужно… – растерянно пролепетал я, не решаясь подойти.

Она билась то ли в родовых схватках, то ли в истерике. Легкий сарафан сполз с ее плеча, светились нежные крылья. Что я скажу врачам про них?

– Ну да, – сказал я. – Но как… У меня… Блин, Тави, я не знаю, что делать. Не умею.

– Научись! – совсем не волшебно гаркнула она.

И началась долгая, самая долгая в моей жизни ночь. Та самая, в которой у меня появился Чеб. Не скажу, что она была прекрасна, эта ночь, но я благодарен судьбе за нее.

Утром я, обмыв истошно орущего младенца теплой водой из-под крана, завернул в пушистое полотенце. Предварительно пересчитал пальцы на руках и ногах – откуда-то я знал, что так полагается делать. Все пальчики оказались на месте, в пушистом полотенце он притих, зажмурился. Лежал у меня на руках теплый и мягкий, весь в шелковистом светлом пушке.

– Тави! – сказал я, вынося дитя из ванной, – посмотри!

Но комната была пуста. По ней валялись окровавленные простыни и полотенца, сарафан, напоминающий сейчас половую тряпку, свешивался со спинки кресла, занавески ходуном ходили у распахнутого настежь окна, приглашающего морозную влажность уходящей апрельской ночи.

Тави покинула нас. Улетела, как только смогла подняться.

Приехавшая утром на мой вызов Скорая помощь зафиксировала здорового новорожденного без каких-либо отклонений. Мне пришлось долго объяснять, что его мать сбежала, наверное, врачи впервые сталкивались с таким феноменом, поэтому все никак не понимали, что я имею в виду.

Наверное, Чеб был единственным младенцем, у которого в свидетельстве о рождении в графе мать стоял прочерк. Зато отца указали без всяких сомнений. И это был, конечно, я. С чьей-то точки зрения – идиот. Но, несмотря на всю абсурдную неожиданность ситуации, в конце концов, я принял ее как должное.

Мама оставалась с нами, пока Чебику не исполнилось полгода. Несмотря на ее неоценимую помощь, я запретил ее спрашивать о чем-либо, касающемся появления сына. Она и не спрашивала, по крайней мере, вслух, но я постоянно натыкался на ее печальный, осуждающий взгляд, и вздохнул с облегчением, когда она вернулась к себе домой. А мы остались вдвоем: я и Чеб.

Глава шестая. Смирение приходит через скорби

Попасть к Ирине Анатольевне, нашему нейропсихологу, удалось не сразу. В Яруге мне сложными путями посчастливилось найти только одного специалиста по речевым детским задержкам. Слышал, последние годы в Москве и Санкт-Петербурге стали появляться клиники, работающие в данном направлении, и понимающие специфику этой работы. Но и там их очень немного.

Ирина Анатольевна поставила Чебику диагноз «минимальная мозговая дисфункция» (ММД), и каждое наше посещение успокаивала меня, что впадать в панику еще рано. ММД – одна из самых распространенных нервно-психических патологий. Она встречается у пяти процентов детей младших классов, среди дошкольников заболеваемость составляет двадцать два процента. Практически у половины детей в процессе взросления, сказала Ирина Анатольевна, все клинические проявления бесследно исчезают. Задержка психического развития при условии полноценного лечения почти всегда носит обратимый характер.

А так же Ирина Анатольевна каждый раз при нашей встрече уверяла: я прекрасный отец и делаю все правильно. Так что я тоже получал свою долю психологического лечения.

Но единственный нейропсихолог в нашей клинике была настолько востребована, что даже при учете прекрасного личного отношения ко мне и Чебику, она никак не могла перенести наш плановый прием на близкую дату.

К этому времени, преодолев мучительный процесс согласования с заказчиком, я уже сомневался, что и в самом деле слышал, как Чеб сказал «Лимпопо».

Тошкинская птицефабрика, промучив меня целый месяц переделками, наконец, разразилась: «Вот теперь – все идеально. Полный восторг, Захар, вы согласны?»

– Согласен! – выдохнул я. – Только никому не говорите, что это я сделал.

Услышав бульк смс-ки (пришли деньги от птицефабрики), поднялся и с наслаждением потянулся.

Чебик, все это время остававшийся «прекрасным неприставучим мальчиком», увидев, что я расслабился, бросил свою раскраску с машинками, по которой он уже несколько часов елозил исключительно синим карандашом.

Подскочил и, по своему обыкновению, обнял меня за ногу, заглядывая снизу в глаза.

– Идем к Ирине Анатольевне, – кивнул я.

Чебик, засидевшийся дома, запрыгал от радости.

Но повторить «Лимпопо» на приеме категорически отказался.

– Мне не показалось, – оправдывался я перед Ириной Анатольевной. – Няня Антона тоже слышала.

– В любом случае – это хорошо, – сказала врач.

И, покосившись на занятого игрушками Чеба, шепнула:

– Он знает о случившемся в «Лимпопо»?

Ирина Александровна, конечно же, была хорошо осведомлена о нашей дружбе с зоопарком.

– Не уверен, – развел я руками. – Как мог, скрывал это, но вы же понимаете, насколько у детей всегда ушки на макушке.

Врач кивнула:

– Скорее всего, Антошка в курсе. И то, что он начал говорить, имеет двоякий смысл. Первый – не очень хороший. Хоть мальчик и не показывает, но, очевидно, он подвергся сильному эмоциональному стрессу. При его заболевании…

Я кивнул. Чебику необходимо спокойствие. Насколько это возможно, я выдерживал его режим. А когда не мог – отводил к бабАне, она-то уж точно не позволяла отклониться от расписания.

– А с другой стороны, – продолжила Ирина Анатольевна, – психологический барьер сломлен. Мы полностью убедились, что в его речевом аппарате патологий нет. Он просто не хочет говорить. Будем работать над этим.

Она ободряюще улыбнулась.

На обратном пути после занятий Чебик, конечно же, потянул меня в зоопарк.

– Завтра, – сказал я. – Обещаю, что в зоопарк мы пойдем завтра. А сегодня – к бабАне, она наверняка соскучилась по тебе. У меня – встреча с новым заказчиком. Понимаешь?

И Чебик важно кивнул.

***

Я с самой первой встречи почувствовал, что нравлюсь Лизе, и она тоже была мне симпатична, но, отравленный летавицей, уже много лет не мог смотреть ни на одну особь женского пола, как на большее, чем боевую подругу.

Когда связал дважды два, то сначала даже подумал, что летавицы и в самом деле должны вырабатывать нечто вроде яда, обеспечивающее их потомству, которым они явно никогда не занимались, надежную заботу самцов. Это немного утешало, так как умаляло Тави в моих глазах до уровня животного. Даже насекомого, о чем просто кричали прозрачные, трепещущие крылышки за ее спиной. Пауки «черные вдовы» бесхитростно съедают самцов после соития, а летавицы обрекают своих партнеров на безбрачие и одинокое отцовство. Как сказала бы бабАня – ни себе, ни людям.

Хорошо, что в этот вечер я решил заглянуть домой перед тем, как забрать Чеба у няни. Заскочив в квартиру с не очень удачных деловых переговоров, застал совершенно неправильную картину.

Вообще-то, по моим представлениям, я должен был порассуждать сам с собой в тишине. Но ни о каких одиноких размышлениях и речи быть не могло. Во-первых, почувствовал запах табака, как только открыл дверь. В сигаретном дыму до моего слуха доплыли звуки голосов. Кажется, двух. Беседа имела явно весёлый и беззаботный характер.

Тави! А с ней – Лиза.

Меня прошиб холодный пот. Летавица заявилась ко мне, в наверняка отслеживаемую квартиру, не подозревая, что за ней по пятам рыщет какой-то жуткий управник «до выяснения обстоятельств забрать с собой». А, кроме того, вопреки всем моим строжайшим запретам, «вошла в контакт» с близко знакомым мне человеком.

Я немым укором завис на пороге кухни и хмуро уставился на пирующих. Девочки пили вино, заедая какими-то пирожными, крошки от которых рассыпались по всему столу. Лиза курила, а Тави болтала, не прерываясь даже на то, чтобы выслушать ее мнение. На мое появление она отреагировала без энтузиазма.

– А, зануда явился, – только и произнесла, покачивая ножкой в мягкой балетке.

По своему обыкновению, которое я терпеть не мог, летавица сидела прямо на столе. Среди крошек и бокалов с красным, густым вином. Счастье еще, что крылья Тави были спрятаны. Она хотя бы догадалась надеть мою футболку, в которой просто утонула.

– И тогда я плеснула на эту тварь первым, что попалось под руку, – продолжила она, отвернувшись к Лизе. – Только потом поняла – кофе. С сахаром и горячий.

Тави прозвенела колокольчиком. Своим неповторимым хрустальным смехом. Кажется, Лиза была уже совершенно и без остатка поглощена обаянием невесомого существа. Да кто бы мог сопротивляться? Первые несколько месяцев знакомства с летавицей ходишь как завороженный. Пока она не сотворить тебе количество пакостей, превышающее допустимый предел. Но у меня не имелось достаточно времени ждать разочарования Лизы.

Они вообще не должны были встретиться. Никогда в жизни никто из моих знакомых в Яруге не должен знать о Тави. Я приложил столько стараний, чтобы этого не случилось. И теперь все коту под хвост.

– Что ты здесь делаешь? – мрачно спросил я, обращаясь сразу к обеим девушкам.

Тави вообще нисколько не смутилась, а Лиза быстро затушила бычок о блюдце с остатками пирожных, подняла на меня глаза. В них загорелось чувство вины. Она только теперь поняла, что сделала нечто дурацкое.

– Вы забыли на площадке панамку, – пролепетала моя подруга. – Я принесла… Дверь открыла…

Она повернулась к Тави и всплеснула руками:

– Ой, а мы и не познакомились… Как тебя зовут?

– Если кто-то с кем-то классно проводит время, какая разница как их зовут?

И в самом деле! Давай, Тави, жги дальше. Вернее, нет, не жги.

– Уже поздно, – сообщил я. – Я должен забрать Чебика у няни. Лиза, тебя проводить?

Ее наивная хитрость сейчас не умиляла, а раздражала. Лиза не была конченой идиоткой: зачем Чебу его панамка на ночь глядя? Можно принести утром, днем, да и вообще могла бы не приносить. Этих панамок бабАня натащила целую кучу. Мы их постоянно теряли, но няня не унывала и нахлобучивала на Чеба каждый раз новую.

Может, смерть Литвинова сблизила нас еще больше, а, может, вне зависимости от случившегося Лиза подумала, что пора идти ва-банк. Время, оказывается, имеет свойство неожиданно кончаться, обрезая все шансы воплотить мечту. Итак: детская панамка, как предлог остаться на ночь. Вино явно прилагалось к панамке для этого случая. Не летавица же расщедрилась на него, да еще и на пирожные. Тави с подарками? Нонсенс.

Представляю разочарование подруги, когда дверь ей открыла прекрасная незнакомка. А впустила ее точно летавица. Ни у кого, кроме меня, не имелось ключей от квартиры. Тави же никогда не смущали запертые двери. Она всегда могла найти щелку в окне, чтобы открыть задвижку. Тем более летом, когда окна почти никогда основательно не запирались.

– Поздно, да, – засуетилась Лиза. – Мне и в самом деле пора. Не нужно провожать, автобусы еще ходят. Да я и вообще – недалеко…

Она выскочила в коридор, я вышел следом.

– А твоя сестра – просто чудо, – сказала Лиза, завязывая кроссовки. – Почему ты не говорил, что у тебя…

«Сестра?» – Тави проявила высшую меру изобретательности. И я бы сказал – «такта», если бы мог подозревать хоть каплю эмпатии у своей бывшей жены.

– Ладно, я позвоню, – дверь за Лизой закрылась.

Я вернулся на кухню. Облокотился на косяк, скрестив руки на груди:

– Сестра?

– Ой, не начинай…

Тави продолжала отхлебывать из фужера.

– Я не предъявляю претензий, наоборот, удивлен твоему внезапному такту. Такое трепетное отношение к моей личной жизни.

Может, меня задело ее это «трепетное отношение»? Ну, ладно, самую чуточку задело.

– А-а-а, – летавица беззаботно махнула рукой. – Я подумала, что ты очень нравишься Лизе, раз она пришла так поздно. Только сцен ревности мне не хватало. А без них мы мило посидели. Никакой натянутости.

Конечно, Тави думала вовсе не обо мне, или Лизе. Ее, как всегда, беспокоило только ее самочувствие.

– Мы договаривались, – я нахмурился. – Тави, ты не должна открывать дверь тем, кто ко мне приходит. Я опускаю момент, в котором тебе вообще категорически запрещено появляться здесь в мое отсутствие. Но ни в коем случае больше никогда не показывайся на глаза моим знакомым.

Я подошел к окну и распахнул рамы. Свежий ночной ветер ворвался в прокуренную кухню.

– Почему? – она посмотрела на меня с детским недоумением. И не менее наивно продолжила. – Мы подружились с Лизой. И теперь – лучшие подруги.

– Тави, – я сделал глубокий вдох и выдох, чтобы не хамить. – Во-первых, нельзя стать лучшими друзьями всего лишь за одну встречу. А во-вторых, ты – летавица.

– Вот именно, – с энтузиазмом подхватила она. – Летавицы редко собираются в стаи, а когда такое случается – это худшее время в моей жизни. Они все такие… такие…

– Эгоистичные?

Я бы мог не стараться с сарказмом, она все равно не приняла подколку на свой счет.

– Вот именно! – радостно воскликнула летавица. – С ними невозможно общаться, а мне так не хватало подруги!

– И когда ты пришла к данному выводу?

– Только что!

Кто бы сомневался!

– В общем, – сказал я уже строго, – никаких подруг, никаких посещений этого дома в мое отсутствие, и вообще… Тави, сосредоточься. Мне нужно всего минут десять твоего пристального внимания.

Взгляд Тави сразу стал печальным. Она почувствовала, что веселье закончилось. В смысле, ЭТО веселье закончилось, и теперь ей нужно придумывать что-то новое.

– В чем дело? – недовольно буркнула она.

– Во-первых, дело в том, что ты должна где-то скрыться, – я решил начать с главного, пока она в состоянии слушать. Надолго внимания летавицы не хватит, я это прекрасно знал. – Вообще никому на глаза не показываться. Никому, в том числе и мне.

– Почему? – переспросила она опять.

Слетела со стола, с нескрываемым удовольствием выскользнула из моей футболки. Крылышки тонким серебром затрепетали в огнях ночного города, отражающихся в окне.

– Если тебя найдут, будут огромные неприятности. У тебя, – добавил я, чтобы она точно не пропустила мимо ушей.

– Кто найдет? И какие неприятности? И вообще – с чего бы это?

– Я же сказал – ОГРОМНЫЕ неприятности. И все равно, кто найдет – в любом случае они непременно будут, как только ты покажешься кому-либо на глаза. А с чего бы… Тави, скажи честно: ты летала ночью в зоопарк? Той ночью, когда я сказал, что Чеб кидался камнями в клетку со львом?

– Не помню, – развела руками Тави.

Я предполагал такой ответ. И, нужно отдать летавице должное, она говорила правду. Память у Тави в некоторых случаях была как у рыбки. Я никогда не мог догадаться, что из пережитого остается у нее в голове, а что сквозит наружу, не цепляясь ни за одну извилину.

Если она сказала: не помнит, значит, так оно и есть. Я с досадой поморщился. Какого черта?! Тави могла в тонкостях поведать о потере пуговицы много лет назад, но роды абсолютно выветрились из ее головы. Она знала, что Чеб – ее сын, но не помнила, как его рожала. В отличие от меня: уж мне-то никогда этого не забыть.

Но вот надо же, какая фигня: именно эта ночь в «Лимпопо», все детали которой нужны мне как воздух для ее же спасения, испарилась из памяти Тави.

– Тогда у тебя остается один единственный вариант: бежать и прятаться.

– Но…

– Не высовывайся! – рявкнул я. – Если не хочешь, чтобы тебя заперли в клетке, как зверя в зоопарке!

Тави всплеснула руками, и лицо ее стало мертвенно синим. Я никогда ее такой не видел, и даже испугался.

– Ты серьезно? – прошептала она. – Как так можно – в клетке?!

– Вот так! В ту ночь, о которой не помнишь, в зоопарке убили ветеринара. Ты его, конечно, не знаешь, но мы с Чебом дружили с Митричем. Его загрыз лев. И кое-кто уверен, что ты открыла клетку льва.

– Зачем бы мне это было бы нужно? – она искренне недоумевала.

Опять порозовела, синева сошла с прекрасного лица. Черт побери, видимо, моя угроза про клетку не зацепилась в ее голове.

– Затем, что накануне Митрич надрал Чебу уши. Ты еще возмущалась насчет унижения крови. В смысле кровной мести.

– А, – сказала Тави. – Это я помню. И да, что-то собиралась сделать. Но при чем тут лев? Он не обижал мою кровь. Ты же говорил, что, наоборот, его обидел котенок? А еще… Мне не нравятся львы. Совсем.

Она покачала головой.

– Я их не понимаю. Вот эти…

Тави кивнула на фото Чебика с орангутангом:

– Совсем иное дело.

– Тави, ты…

Если бы я сказал сейчас «тупица», пришлось бы еще часа два объяснять, что это такое. А назвать «дурой» мать моего ребёнка у меня язык все-таки не поворачивался. Сам попался на ее чары, так кто здесь дурак?

А еще я не мог предложить Тави никакого укрытия. Не врал управнику: ей и в самом деле, кажется, деваться было некуда. Среди летавиц никогда не водилось никакой дружбы, даже малейшей симпатии или сочувствия не могло быть. А все мои связи эта система наверняка проверила. Мне сложно представить, чем занимается человек с женским именем Юлий, но думаю, его подходы похожи на все остальные методы розыска предполагаемых преступников.

– Какого черта, Тави! Сосредоточься на главном. Представь, что ты как тот лев, который тебе не нравится, сидишь в клетке! Не можешь взлететь в небо, танцевать под белоснежными облаками на изумрудной лужайке, пробежаться по магазинам. Ты просто сидишь, и каждый может подойти и ткнуть веткой через ограждение, и рассматривать со всех сторон, и обсуждать, будто тебя нет здесь…

– И будет пахнуть, как от того льва? – Тави брезгливо сморщила носик.

В зоопарке клетки регулярно чистили, но специфический запах до конца искоренить было невозможно. Звери все-таки.

– Наверное, да, – я пожал плечами.

Тави не могла пахнуть так как лев, от нее всегда шел легкий аромат свежескошенной травы, хотя я никогда не видел, чтобы она принимала ванну или душ. Она морщила нос от всяких гелей и шампуней, сообщая, что они пахнут чем-то неправильным. Но кто знает, во что превращается лишенная полета летавица?

– Лучше подумай, где ты можешь скрыться? – надавил я на Тави от безысходности. – Хорошенько подумай. От этого сейчас зависит твоя свобода.

«И может быть – жизнь», – подумал, но вслух не сказал.

– Наверное, – вдруг произнесла Тави, – мне и в самом деле придется уйти. Но не только из-за твоего дурацкого льва.

Хорошенькое дело! С каких пор это Тор стал моим «дурацким львом»?

– А почему же еще? – прищурившись, спросил я.

– В городе появился кое-кто, – ответила Тави. – И у нас с ним сложные… отношения.

– Кто появился?

– Этот… Как его? Ну, такой… Как-то его называют, по-разному… Не хочу о нем.

– Хорошенькое дело… Признайся, ты это только сейчас придумала?

– Может быть, – вдруг подозрительно быстро согласилась летавица. – Может, он появился не здесь и не сейчас, а когда-то очень давно и в другом месте. Ты же знаешь, моя память довольно туманна…

– Она у тебя как у рыбки, – в сердцах сказал я.

То, что казалось милым и необычным в начале знакомства, сейчас жутко раздражало. А еще было совершенно неподходящее время для ее «туманов».

– Так, где ты сможешь спрятаться на время? Подумай хорошенько.

– Я подумала, – кивнула Тави, и вдруг ее прекрасное лицо исказила гримаса нечеловеческой скорби.

Тоски, уходящей за грань инфернального.

– Спячка, – сказала она таким тоном, что неведомая бездна разверзлась и передо мной.

– Спячка? – я впервые слышал.

Такая резкая перемена в ее настроении выбила меня из колеи.

– Это последнее убежище, – Тави почти шептала, почему-то оглядываясь с опаской на широко открытое окно. – Мы впадаем в спячку только перед лицом неминуемой гибели. И это все равно как умереть. Ни полета, ни удовольствия, ни наслаждений, которые дает жизнь. Мы уходим в НИГДЕ. Но и нас в этот момент НИГДЕ нет.

– Ты уже пробовала это?

Она покачала головой.

– Нет, но я видела тех, кто выходил из спячки. Они словно… потеряли часть души. Стали такими… Тяжелыми!

Она выглядела перепуганной. Наверное, отсутствие свободы для Тави и в самом деле вело к неминуемой безмерности. К той, откуда не возвращаются.

– Тави, – сказал я так мягко, как только мог. – Что нужно сделать для отправки тебя в эту спячку? А потом – для возвращения?

***

Мы проговорили до утра, и я второй раз за эти сутки сказал сам себе «спасибо» за то, что оставил Чеба у бабАни. Наверное, впервые за все время наших отношений – очень запутанных и неправильных – почувствовал невероятную близость. Перед лицом опасности меня пронзило ощущение, что Тави – воистину родное существо.

Не как до этого – опьяняющая страсть, злость за ее равнодушие к Чебу, головокружение от нечеловеческой сущности. Она просто была моей Тави, такой, какая есть. И я принимал все ее моральные недостатки и бесячие особенности, и до умопомрачения боялся, что с ней случится страшное.

Я любил ее. Сумасшедшую летавицу Тави, совершенно непохожую ни на одно существо, что встречались мне в этой жизни.

А под утро она ушла. Сказала «До встречи» и улыбнулась, но улыбка оказалась кривой и жалкой. Губы дрожали, а прекрасное лицо становилось все прозрачнее. Только крылышки серебрились на фоне восходящего солнца. Не разрешила идти с ней.

– До встречи, – торопливо крикнул я исчезающему силуэту, испугавшись, что если она не услышит, то подумает: ей не к кому возвращаться.

Но ей было к кому. В любом случае я буду ждать. Такова моя судьба.

Глава седьмая. Зверинец Оленева

Одинокий мужчина с ребенком – явление редкое, а потому привлекающее внимание. Сам по себе я ловлю гораздо меньше заинтересованных взглядов от девушек всех возрастов и конфигураций, чем когда мы путешествуем с Чебом. Хотя вообще-то не раз слышал, что я симпатичный. Сам по себе. Не Илья Муромец, конечно, но довольно высок и плечист. Волосы русые, глаза серые. Нос прямой, скулы очерченные. Самая подходящая внешность для шпиона – средняя. При желании можно произвести яркий фурор своим появлением. Или, совсем наоборот, затеряться в толпе.

Сейчас меня вполне устроил бы статус человека-невидимки. Только мимо управника с женским именем Юлий проскользнуть не удалось. Он сидел в нашем дворе на старых качелях. Караулил. Ну, не покачаться же сюда Гаевский явился не таким чтобы уж совсем ранним, но утром?

И ждал он явно меня.

– Захар! Можно на минуточку?

Сейчас, когда Тави в неведомой мне безопасности, я чувствовал себя уверенней. Поэтому кивнул вполне доброжелательно – мог позволить некоторое радушие.

– Меня поджидаете? – в голосе прорезалась вежливая ехидность.

– Нужно поговорить, – он сделал вид, что не заметил ехидства. – И – да, я знаю, что ваша летавица ушла в спячку.

Черт! Но откуда? И так быстро?

Управник прочитал панический вопрос в моих глазах.

– Колебания, – непонятно пояснил он. – Поле меняется. Не часто кто-то уходит в спячку.

Теперь я не мог просто так развернуться и отчалить. От этой несвободы почувствовал себя барашком, добровольно идущим на заклание.

– Хорошо, – ответил, надеюсь, равнодушно. – Только мне не нравится беседовать с вами на детских качелях.

В любой момент бабАня могла вывести Чеба на прогулку. Встреча сына и управника – последнее, что мне было нужно в этой жизни.

– У меня машина, – кивнул Гаевский. – У вас есть время прокатиться в одно место?

Времени у меня было в обрез, но лучше закончить этот неминуемый разговор сейчас, чем думать весь оставшийся день о том, что выяснил управник.

– Я не враг вам, Захар, – произнес он даже с каким-то сожалением.

Словно Гаевского печалило мое недоверие.

Я ничего не сказал, но подумал: «Ну, ну».

Маленькая прокатная Киа Пиканта стояла в тени большого тополя.

– Как продвигается ваше исследование? – вежливо (уже без ехидства) спросил я, забираясь на первое сидение.

В салоне было душно, несмотря на тень от дерева. Очевидно, Гаевский ждал долго.

– Продвигается, – кивнул он. – Именно это я и хочу вам показать.

Я, не спрашивая разрешения, приоткрыл окно. В распаренный салон рванулся свежий ветерок. Это было приятно.

– Почему вы так настойчиво хотите привлечь меня к вашим делам? – я решил играть в открытую.

– Потому что мне нужен союзник. И вы как никто другой сейчас подходите на эту роль.

– Ерунда, – хмыкнул я. – Давайте начистоту: я никогда не буду действовать во вред Тави.

– Просто выслушайте меня без предвзятости, – Гаевский тронул авто с места. – Если летавица и в самом деле преступила наш закон, то пока ее вина косвенная. Наказание не будет слишком сурово. А вот если она, заметая следы, войдет во вкус и сорвется с тормозов: пиши пропало. Ваша Тави и на уничтожение заработает.

Сердце тоскливо сжалось.

– Идите вы… Тави не способна даже подумать об убийстве. Это я знаю точно.

– Я уверен, что вы говорили с ней о трагедии в зоопарке. Врать летавицы по определению не умеют. Значит, она просто забыла, что происходило той ночью.

– Или Тави не виновна, – ответил я хмуро. – Вы такой вариант даже не рассматриваете?

– Забыла, – уверенно и удовлетворенно кивнул Гаевский. – В любом случае, в ваших интересах помочь мне. Хотя бы для того, чтобы доказать ее невиновность.

В салоне воцарилась тишина, убаюкивающая шуршанием шин по асфальту.

Мы свернули с центрального шоссе и мимо сейчас проносились небольшие уютные коттеджи. Наш путь явно лежал в пригород.

Яруга – вообще уютное место, а здесь особенно ощущалось сонное спокойствие города. Частный сектор тянулся далеко-далеко причудливыми домами с затейливыми башенками, небольшими зелеными парками и прудиками с беседками. День стоял жаркий и к тому же – будничный, поэтому улицы не отличались многолюдьем. А, может, сыграло свою роль и то обстоятельство, что где-то разгуливал лев, сбежавший из зоопарка.

– Вообще-то у меня работа, – я наконец-то нарушил тишину.

Пиканта вильнула влево в почти неразличимый между двумя участками проезд и зашуршала, пыля, по проселочной дороге. Асфальт закончился, но колея, петляющая в выгоревшем на солнце поле, оказалась довольно утрамбованной. Этот путь явно пользовался популярностью.

– Вы не предупредили, что мы едем за город!

– Разве? – улыбнулся Гаевский. – Наверное, забыл.

Мне не понравилась его улыбка. Что я вообще знаю о нем? Кто-то позвонил, что-то сказал. Кто угодно мог представиться «управником из управления». Каким-то из какого-то. Единственное, что заставило меня поверить в полномочия этого Юлия – он знал о Тави. Много, даже чересчур. В том числе то, о чем я и сам раньше понятия не имел.

А что, если это какая-то банда, охотящаяся на летавиц? Вдруг пришло мне в голову. Обрывающая небесным девам крыльям и сдающая прекрасных созданий в подпольные публичные дома? Я ничего не слышал об этом, но мое незнание никак не опровергает такую возможность. Отсюда и невероятная осведомленность «управника» о жизни летавиц. Как он там говорил? Есть еще подобные Тави? Я не помнил точно перечисленных Гаевским названий существ. Вполне возможно, у них подпольный клуб для извращенцев, пресытившихся обычными развлечениями. Летавиц им подавай!

Я одновременно разозлился и обрадовался, что Тави удалось скрыться. Особенно теперь, когда машина миновала коттеджный поселок, поляну после него и въехала в самый настоящий густой лес.

Словно по заказу небольшие серые тучки, вдруг сбившиеся в одну – огромную и черную, наехали на солнце. Резко потемнело, сквозь густые кроны деревьев не пробивался даже слабый рассеянный свет.

– Не беспокойтесь вы так, – вдруг ухмыльнулся Гаевский.

Казалось, он наслаждается моими сомнениями, если не сказать – страхом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

История управника Гронга и лярвы Тары – в романе «Мга»

Вернуться