Лен Гроссман
С точки зрения зеркала

Я не боюсь бессмысленных поступков. К примеру, если бы мне посчастливилось, я смог бы начать все сначала. И, вероятно, именно так и поступлю. Когда найду в этом смысл.

Пока что я стараюсь быть чуточку мудрее, чем прежде, и не портить себе настроение по пустякам. Именно по этой причине я запрещаю себе думать о прошлом. Меня пугает желание снова впрячься в суету, которая обречена на забвение.

Вероятно, самый большой из моих минусов заключается в том, что я слишком хорошо знаю правила игры под названием «успех». У нее тысяча лиц. Одно из них называется «работа на перспективу». Другое – «желание быть на переднем крае». Но, по большому счету, эта игра всегда посвящена одному и тому же – потоку аплодисментов, предназначенных для дьявола по имени «научный прогресс».

Иногда я думаю о том, кем бы я был, если бы жизнь предоставила мне возможность начать все сначала. И с каждым новым годом, отделяющим меня от прошлого, я все чаще думаю о профессии художника особого рода – профессии, которой, пока что, нет.

Такой художник не пытается отсечь от реальности то, что кажется лишним. Он знает: лишнего нет. Вместо этого, он пытается изобрести форму идеальной рамы. В ее пустое пространство можно будет вместить ту часть реальности, которой всегда окажется достаточно для всего: для смысла и настроения. Речь не идет о копировании. Нужно, всего лишь, попытаться угадать, что именно окажется не слишком пугающим внутри идеальной формы. В идеале – пугающим менее всего.

Можно объяснить это по-другому. Не так уж трудно предположить, что по профессии я, что-то вроде ластика. Есть такой инструмент для удаления ошибок в наборах карандашей и угольных стержней. На случай, если что-то пошло не так: линия жизни, вензель удачи, грязь от случайного пятна на судьбе.

Мне бы не хотелось иметь ничего общего с художниками, которые подбирают рамы под нечто, более важное, чем обрамление все равно чего. Речь о поэзии безымянных рам, которые жаждут наполниться избранной реальностью.

Нет, в этом, пожалуй, в самом деле, что есть, и если бы мне удалось начать все сначала, я обязательно стал бы мастером по изготовлению рам. Всего их многообразия. И великолепия. Мне кажется, есть что-то волшебное в лицезрении оклада, в котором ничего нет. В эту пустоту можно вправить едва ли не что угодно, хотя на поверку, всякий раз оказывается, что нет, далеко не всё! Это что-то вроде терапии особого рода. Потому что лишь ей одной дано примирить с тем, что исправить нельзя – я говорю о прошлом.

* * *

К началу этой истории, я молодой, не чуждый спорту, не без чувства юмора и, к тому же еще и не урод, уже сделал себе какое-никакое имя, как говорят в таких случаях, в узких научных кругах благодаря созданию формулы угнетения брахмирадоплазы,– страшного по своим интоксикационным свойствам продукта распада органических соединений найденных на Пуэрта-Ла-Ретто в таком изобилии, что мы уже готовы были предположить: проблема с горючим для заправки астротраков решена раз и навсегда. Никто и предположить не мог, во что превращаются замерзающие в космическом вакууме продукты сгорания этого нового, и как всем тогда казалось, универсального по своим качествам топлива.

Вобщем, хотя до Нобелевки мое открытие не дотягивало, но две-три, не столь шумных научных премий мне, все же удалось получить, не говоря уже о хорошо принятых публикациях в уважаемых журналах.

Директор моего института сразу же предложил мне создать новый отдел вокруг темы моего очередного исследования. В то время я был предельно занят уточнением формулы подавления фазы цветения разумного растения Пэло-Врай, широко распространенных в средних широтах планеты Лефт-Кун-Ри. По странному совпадению, у его листьев был тот же пошлейший розовый оттенок, что и у Ка-Уме-Цор – звезды, вокруг которой вращалась планета. В первую по счету экскурсию, с трапа космического корабля на поверхность новой, в звездных каталогах, планеты, ступило четыре землян-первопроходцев. И всё было бы ничего, если бы столько же их вернулось домой. Но их – все равно, с какой стороны считать – было шестнадцать, и никто не знал, кто среди них подлинный землянин, а кто его, ничем не отличимая от оригинала копия, с которой, опять-таки, что-то нужно было делать, при том, что никто не знал, кто возьмет на себя ответственность за принятие какого бы то ни было решения в такой, прямо-таки, распоясавшейся истории…

Я, разумеется, недолго ломался, прежде чем согласился возглавить новый отдел, тем более что плюсов в виде существенного роста в зарплате было больше, чем сопряженных с плюсами минусов в виде более чем ограниченного числа подчиненных. К сожалению, исследования, которыми я занимался, никогда не отличались монументальной масштабностью оборудования, которое предстояло перевести из разряда «работающего от случая к случаю» к «нуждающемуся в капитальном ремонте», а также числом, вовлеченных в эксперименты лиц, которые видели свое основное предназначение в том, чтобы крутить ручку громкости телевизора всякий раз, когда передавали прогноз погоды.

Тем не менее, работа, как ни странно, подвигалась, при том, что уже первая неделя, потраченная на пробные эксперименты и коллективные мозговые штурмы ясно показали одно: решить эту проблему с наскока не получится.

Истовая страсть, с которой пахучие молекулы цветущего растения Пэло-Врай занимались самоопылением менялась буквально на глазах при неизменных условиях эксперимента всякий раз, когда им того хотелось. Больше всего это напоминало мутацию не поддающегося антибиотикам вируса гриппа, который, казалось, включал в себя, по меньшей мере Нострадамуса, потому что он заранее чувствовал время очередной на него атаки, и это знание включало механизм мутирования, в ходе которого вирус полностью преображался и встречал армию молекул только что изобретенного антибиотика во всеоружии.

Довольно быстро мне стало ясно, что прежде чем заниматься выявлением структуры вещества, способного умертвить могучую волю растения к самоопыления, необходимо было нейтрализовать механизм мутирования. Проблема была лишь в том, что ни я, ни мои подчиненные не знали, как это сделать. Тем временем расходы на содержание нового отдела, росли. Приглашенные на контрактной основе два спеца по дешифровке ДНК из соседнего научного института явно напрасно просиживали у нас штаны, получая зарплату за одно только присутствие в составе очередной рабочей смены. И я, и эти самые спецы шалели от вида, открывавшегося в правильной сфере атомарного микроскопа: участки ДНК растения менялись местами со скоростью, подавлявшей какую бы то ни было надежду на то, что нам, когда-нибудь, удастся, по чистой случайности, избрать правильное направление. Неуловимые, они были вовлечены в какую-то замысловатую круговерть, и с легкостью путали след. При этом, делали они это так умело, что все исследование становилось похожим на преследование солнечного зайчика, отбрасываемого осколком зеркальца, мечущегося по стене безграничной ширины и высоты в результате сотрясения почвы вследствие постоянной вулканической деятельности.

Я был в отчаянии, и самое страшное заключалось в том, что в этой гонке с лидером, вечно меняющим свой лик, собственно преследования-то и не было. Весь небольшой коллектив молодых ученых со мной во главе, с потухшими взглядами и уже без малейшего энтузиазма из последних сил пытались, с заведомым опозданием, доползти до черты, которую лидер пересек гораздо раньше.

Это правда, что попытки разгрызть орешек, который оказался не по зубам, развивают изобретательность. При этом все, почему-то, забывают добавить важную деталь: если скрытый потенциал, а не бессилие правит вашим миром. Тогда есть смысл радикально менять распорядок дня, начинать очередную смену с девяти вечера, или с трех по полуночи, обходиться без перерывов на обед, практиковать рабочие смены не объявленной длинны – до появления первой идеи, которая хоть чего-нибудь стоит.

С приходом понимания, что изобретательность такого рода не в состоянии ничего изменить по той простой причине, что, так называемый, скрытый потенциал не более, чем фикция, крепнет осознание, что мелькало до сих пор лишь крохотными вспышками на пороге между явью и сном: решить эту проблему мне не по силам.

Алгоритм случайного изменения структуры антибиотика, придуманный одним из самых талантливых исследователей моей группы был не более чем реакцией на текучесть подопытной структуры, и разумеется, не мог конкурировать с изобретательность растения, избравшего мимикрию в качестве своего лого.

Усталый и злой, после очередной незадавшейся смены, я пришел домой и не видящими глазами уставился в окно на меняющиеся пейзажи не по-земному разнообразной природы.

Есть не хотелось. Спать не хотелось. И самое страшное заключалось в том, что я, просто-напросто, перестал хотеть то, без чего не только в моем отделе, но и на всем белом свете делать, мне, было нечего. Мне не хотелось жить.

* * *

Я стою перед пустой рамой. Ради нее одной я прихожу сюда, в музей искусств по вторникам так рано, как получится, буквально, с первым астробасом по расписанию. Он делает кольцо в космопорту, откуда можно попасть в музеи других галактик. Но меня интересует лишь один из них – этот.

У этой рамы мне хочется побыть одному. На это можно рассчитывать, если придти к открытию музея. Зуд бессмысленной траты времени на то, без чего, с общепринятой точки зрения, обойтись нельзя, в это время дня еще не проявляет себя во всей своей беспомощной полноте. Это случится немного позже, когда автобусы начнут подвозить ко входу толпы туристов, горящих желанием вычеркнуть из списка достопримечательностей, рекомендованных для гостей города, еще и этот музей.

Но сейчас для туристов еще слишком рано, и никто не мешает мне заниматься тем, ради чего я прихожу сюда каждый раз: вспомнить о будущем, которое затерялось в прошлом так, что и крохотной тропинки к нему не сыскать. Я веду странную беседу с тем, что не случилось,– с прошлым, потерянном навсегда.

По профессии я, что-то вроде ластика. Есть такой в пластиковых пеналах для первоклассников. На случай, если что-то пошло не так: карандашная линия, кривой вензель, грязь от потной ладошки.Я гляжу на знакомую до последней черточки раму и спрашиваю себя, где бы я сейчас был и чтобы делал, если бы Шеннон пришла в голову фантазия воспользоваться совсем другим зеркалом для моей встречи с той, которой уже нет в живых?

Судя по всему, Шеннон искренне хотела видеть рядом с собой, там по ту сторону амальгамы, нас двоих – меня и женщину, которую она называла своей подругой. Женщину, встретить которую мне так и не удалось.

Я никогда не узнаю, по какой причине для путешествия в зазеркалье не чужой для нее пары людей Шеннон выбрала то зеркало, которое было там прежде. Нет, я ничего не имел против именно такого портала в мечту, пока он был доступен для меня. Я и сейчас не имею ничего против уцелевшей от зеркала рамы, тем более что мне, в самом деле, нравится этот, безусловно, вычурный образец прикладного искусства восемнадцатого века, раму для которого позолотил безымянный французский гений.

Меня уже не удивляет, что никто из посетителей не спрашивает, а что здесь было до того, как в стильной раме прописалась нищая пустота, ведь для чего-то была создана эта роскошная рама, так куда же подевалось её содержание? Думаю, все смутно ощущают незримый флёр разразившейся здесь беды, и инстинктивно опасаются стать причиной чьей-то печали.

Я прихожу сюда, в зал Высокого Рококо только по вторникам. Я потратил несколько лет подряд в безуспешных попытках отыскать обещанную мне женщину среди всех остальных посетителей музея.

Для этого я даже составил график посещений музея по дням недели и по часам. Расчет был предельно простым: трижды подряд, чтобы упразднить любую случайность, которая может помешать ей прийти в музей в оптимальное, для нее, время, я приходил в музей в определенный день и в определенный час с единственной целью застать ее у зеркала. Я готов был отдать всё, что меня есть, чтобы только увидеть ее, переступающую через порог входа, доступного лишь нам двоим.

Поначалу, я надеялся застать ее врасплох в случайно выбранный час случайно выбранного дня. Все было тщетно. Лишь значительно позже, годы спустя, я понял: встреча, намеченная в конкретном месте, не может состояться в случайное время и в случайных обстоятельствах. В любом другом месте она просто невозможна. И когда я, наконец, понял это, я перестал ждать ее у зеркала, в расчете на то, что ее присутствие поможет мне стать храбрее, и тогда я смогу позволить себе взять ее за руку и сказать: «Да, это я! Да, я готов сделать первый шаг… Туда… Только давай сначала пожелаем друг другу счастливого пути?..»

Когда я впервые пришел сюда, и увидел, и сразу всё понял, то, разумеется, с самым невинным видом спросил у хранительницы зала причину зияющей пустоты.

– Я вижу вас довольно часто в этом зале. Коллекционируете античную резьбу по дереву с позолотой? Вырезаете сами?

– Нет, для первого вашего предположения у меня, явно, недостаточно материальных средств. Со вторым предположением всё обстоит еще проще: я недостаточно талантлив. Вероятно, меня можно назвать любителем несозданного прекрасного, если вас такое определение не покоробит!

Она рассмеялась, сказала:

– Ну, что вы, мне нравится встречать знакомые лица. Не скрою, когда я вижу людей, которые приходят сюда вновь и вновь, я понимаю, что в моей работе есть какой-то смысл.

– Вот уж поистине нежданное для меня признание!

И впервые за все долгие годы, холодок догадки пробежал по моей спине.

– Вы случайно, не были знакомы с Шеннон Майерз?

– Шен-нон Май-ерз? Простите, но колокольчик моей памяти даже не вздрогнул при упоминании этого имени.

Я ошибся. В самом деле, с чего бы вдруг эта дама могла иметь какое бы то ни было отношения к объекту моих поисков!

Мне не хотелось тратить ее время попусту, и по этой причине я постарался поскорее вернуть ее к теме, которая пробудила наш разговор.

– Так что же, все-таки, случилось с предметом, который, когда-то был окружен этой рамой?

– Вы не поверите, – живо отозвалась она,– если я расскажу вам про это. Только заранее предупреждаю, это совершенно неправдоподобная история, но мне, тем не менее, не хотелось ы, чтобы вы подозревали меня в желании приукрасить в ней что бы то ни было.

– Представляю себе, что я потеряю, если не соглашусь с вами!– охотно отозвался я.

– Внутри этой рамы помещалось зеркало. Вероятно, оно была способно вызывать у зрителей странные чувства, включая и негативные. Иначе я даже не знаю, чем объяснить случившееся.

Сразу скажу вам, что я и прежде обращала внимание на женщину, которая н смогла простить зеркалу своих эмоций, и разбила его. Она и раньше приходила сюда, в этот зал, время от времени. Правда, мне показалось, что, в отличие, скажем, от вас, она никогда не планировала свои посещения заранее.

– Сколько на вид ей было лет?

– Я бы не сказала, что она выглядела чуть-чуть за сорок. Как бы то ни было, я никогда прежде с ней не общалась, что и не удивительно при характере моей работы. Я ведь здесь не только для того, чтобы снабжать посетителей нужной им информацией. Моя основная обязанность – обеспечить безопасность всем без исключения экспонатам музея, стоимость каждого из которых оценивается десятками и, нередко, даже сотнями тысяч долларов.

С другой стороны, можете ли вы верить моим словам? Думаю, что да, тем более что я прикреплена к этому залу в течение вот уже шести лет.

– Что же. все-таки, произошло с зеркалом?

– Выходка, свидетельницей которой я стала,– ах, нет, там был еще и Том, я подала ему условный знак, едва поняла, что это тот самый случай, когда одна я не справлюсь!.. Так вот, то, что мы увидели, не вписывается ни в какие рамки. У меня на глазах такое произошло впервые, и я до сих пор могу только гадать о том, чем это можно объяснить!..

Вобщем, если в нескольких словах, поначалу все было, как всегда, эта женщина приблизилась к зеркалу так близко, как это был возможно,– видите покрытые плюшем бордовые ограничители на расстоянии полутора шагов на полу? – они установлены с единственной целью уменьшать прыть особо ретивых ценителей селфи в музеях от дальнейшего сближения с экспонатом. Кроме них, прямо под зеркалом установлена табличка «Руками не трогать». Честно говоря, до этого происшествия, мне казалось, что это предостережение покрывает всю палитру противоправных возможностей. Теперь я знаю наверняка, что это не так. Причем, она – эта женщина, она ведь даже не коснулась зеркала рукой! Вместо этого она… у меня язык не поворачивается сказать вам, что она сделала!.. Она… пнула зеркало каблуком! При этом, вы можете сказать, что я недостаточно последовательна в своем рассказе, но я, все-таки, скажу об этом: мне показалось, что она вовсе не хотела разбить зеркало. Движение, которое она сделала ногой, я бы назвала попыткой шагнуть внутрь зеркало так, словно оно скрывало некое пространство с совершенно прозрачной толщины.

Когда потом, по окончании смены, в кабинете завотделом безопасности музея, мы все вместе просматривали видеозапись происшедшего – у нас ведь везде включены видеокамеры, и их, собственно никто даже не прячет, – еще одна защитная мера, которую, как мне кажется, каждый потенциальный нарушитель может воспринять, как достаточно серьезный барьер на пути к совершению какого бы то ни было правонарушения,– так вот, буквально всем показалось, что у этой дамы было временное помешательство, поскольку больше ну, просто нечем было объяснить этот ее, так легко и однозначно читаемый жест ногой.

Другими словами, не знаю, как иначе описать ее поступок, но мне показалось, что она просто… шагнула внутрь этого зеркала.

– Мгновенное затемнение сознания? У женщин в ее возрасте бывает нечто подобное, верно? Начало климакса?

– Безусловно, хотя я сама никогда не слышала, что возрастные изменения в женском организме могут вызывать столь необычную реакцию! Если вы хотите знать мое мнение, то я могу только строить догадки о мотивах ее поведения. Общее впечатления, которое сохранилось в моей памяти,– безусловное наличие некой логики в ее действиях при том, что затрудняюсь сказать, что было тому причиной.

– Если это не самая большая музейная тайна, скажите, визит в полицию и ответы на вопросы следователей хоть как-то прояснили для вас происшедшее?

– Мне трудно об этом говорить, но… ничего этого не было.

– Простите?

– Не было ни визита, ни расспросов. Нам объяснили, что заранее намеченные визиты – мой и Тома – отменяются, и когда мы спросили, по какой причине, то нам, нам ответили, что дело… закрыто.

– То есть как?

– Тот же самый вопрос мы задали нашему начальству, но завотделом безопасности сказал нам, чтобы мы не волновались и, последовали его примеру, а именно, постарались забыть об этом деле как можно скорей. Тем более, что оно было закрыто в связи… со смертью обвиняемой.

– Ах, вот как! Но чем же, скажите, была вызвана ее смерть?

– Всё, мне известно, заключается в одном-единственном факте, и суть его в том, что странная эта женщина покончила с собой в тот же вечер, у себя дома, сразу после того, как ее отпустили домой под залог.

– Более чем интересно! Позвольте поблагодарить вас за довольно подробный рассказ. Что ж, подводя итоги, вынужден признать, что мне будет не хватать этого зеркала,– сказал я. «И той, что так нелепо завершила свою жизнь, – добавил, про себя, я. – Жизнь, которая, если верить Шеннон, принадлежала вовсе не ей, а мне одному».

– Хочется верить, что часть вашего визита, последующая за моим рассказом, окажется несколько приятней, и уж, по крайней мере, не такой драматичной.

– Я уверен, что так оно и будет.

На самом деле, в эту минуту, мне было вовсе не до экскурсий, независимо от того, чего бы они не касались. Я затрудняюсь описать состояние, в котором пребывал, узнав, что же произошло в этом зале, после чего рама, являющаяся, сама по себе, предметом искусства, осталась пустой навсегда.

* * *

Я пьян, и только по этой причине у вас есть шанс узнать правду.

Почему мне можно верить? Ну, разумеется, не потому, что я пьян. Просто, мне незачем лгать. В отличие от многих, я ничего не хочу вам продать С другой стороны, даже если вам очень того захочется, вам не удастся мне ничего всучить. Почему? Хороший вопрос, на который у меня есть хороший ответ: спасибо Шеннон Майерз, у меня уже есть все, что мне нужно.

Вот сейчас я налью себе еще глоточек украшающего уголок стола замечательного виски, выпью, крякну, промокну влажные губы бумажной салфеткой и представлюсь. Очередность действий не вызывает у вас вопросов? Вот и прекрасно.Ваше здоровье!

Итак, давайте начнем с самого начала. Позвольте рекомендоваться, Симон Уэйн, по прозвищу Сай. Я – устранитель ошибок, без которых нет прогресса, и которые стоят куда дороже всех наших достижений вместе взятых – «успеха», который рано или поздно всех погубят.

Я с улыбкой слежу за растущим числом почитателей «сплошного» прогресса. Научные открытия, технические изобретения, вехи в развитии технологий искусства. Все, чего нам удалось достичь, на самом деле, это, всего лишь, растущая коллекция индустриальных катастроф, которые, пока что, нам удается нейтрализовать. Или оставить, как есть, для будущих поколений расхлебывать то, что мы не смогли скрыть, невзирая на всю нашу «продвинутость».

Самые рассудительные из нас вкладывают все, что смогли накопить, в несколько акций фармацевтического концерна, который производит болеутоляющие средства. Мы думаем, что сделали прекрасное вложение в наше будущее, потому что на Земле вовеки пребудут боль и желание ее приглушить. При этом, мы даже не в курсе том, что никто, по понятным причинам, не изучал последствия применения лекарственных препаратов, и что если не нашим детям, то уж нашим внукам, точно, придется расплачиваться за дурное наследство в виде раз и навсегда похеренного ДНК.

Мы зарабатываем миллионы на добыче нефти и тратим миллиарды на очищении моря после очередной аварии, повлекшей за собой распоротое брюха очередного танкера или взорванной бурильной установки.

Мы зарабатываем миллиарды благодаря использованию энергии атома, и тратим триллионы на преодоление последствий промышленных катастроф на атомных электростанциях.

Мы тратим еще большие суммы на создание новых типов оружия и отравляющих веществ, и у нас уже не хватает средств, чтобы покрыть издержки затеянных нами войн.

Мы никогда не были в плюсе, а если и были, то исключительно за чужой счет, заставляя других работать вместо себя за гроши, хотя все, что нам,пока что, удалось, на самом деле, так это приблизить крах нашей цивилизации. И чем активней мы пытаемся спастись, тем ближе конец всего и всему, что мы создавали, не жалея себя, идя, с готовностью, на бесчисленные жертвы.

Наша цивилизация – это сброд идиотов, не понимающих, что единственная производная их деятельности – катастрофы и смерть.

На этом фоне я и мои коллеги что-то, вроде белого пятна. И хотя название моей должности – химик-нейтрализатор – на деле, я – спасатель, пытающийся сохранить то немногое, что можно сохранить после очередной катастрофы.

Я Анти-Ромул. Помните отчаянно ироничного «Ромула Великого»? Написал ее то ли, Уренматт, то ли Дурранмат,– человек, зовут которого, кажется Гейдрих, впрочем, я точно нее помню. Это – пьеса, и она посвящена последнему императору Римской империи. Все пришло в негодность, отслужило, от ветхости трещит по швам, обречено на скорую смерть. При таком раскладе, пытаться спасти что-нибудь, значит, на деле, лишь продлить агонию. При том, что самое разумное в таких обстоятельствах, если по минимуму, то не мешать поскорее сломаться тому, что спасению не подлежит, или делать то, чем и занимается Великий Ромул, а именно ускорять приближение конца. И речь идет о конце всем и всему, включая его самого, Ромула, называемого Великим исключительно по иронии судьбы.

Меня удивляет святая простота тех, кто отвечает за нетленный оптимизм наших душ. Я про нашу цензуру: вы только вдумайтесь: такая книга еще не запрещена и значится под грифом «Для свободного доступа». А вот другому автору повезло меньше. Я точно не помню его фамилии,– то ли «Россман», то ли «Гройсман». И зовут его то ли Лин, то ли Глен. Вообще-то я, вроде, еще ничего, но на фамилии памяти уже нет. Старость…Так вот, в отличие от «Ромула Великого» книга «Парадоксы космоса» давным-давно запрещена для выдачи. Теперь, чтобы заполучить ее цифровую копию на вечер, нужно потратить месяц на сбор печатей и подписей в ожидании последней по счету, решающей резолюции, и заранее нельзя быть уверенным, что, в результате всех усилий поперек всех ваших трудов вам повезет увидеть заветную печать по диагонали поперек всех предыдущих: «Разрешит, в качестве исключения».

Мне повезло. Нас, тогда еще подростков летной школы – базовый курс, первая ступень – отправили искать все, что сможем найти, на огромной площади, по которой рассыпались обломки космического корабля – доставщика почты с Земли. Он перевозил бандероли для разработчиков урановых копей с Дер-Дау-Дэй. Какая-то техническая неисправность помешала капитану астротрака внести коррективы в навигационную систему. Вобщем, ему не удалось долететь до планеты, и ведомый им корабль врезался в скалу на предыдущей, от звезды, планете в галактике Ин-Вейн. Эта книга, отправленная, скорее всего, кому-то в подарок, выпала из почтового пакета, разорванного во время столкновения. На эту книгу – тогда еще не запрещенную для копирования ввиду излишнего пессимизма автора, я случайно набрел в ходе прочесывания местности. И тут же слямзил ее, спрятав в одном из карманов рабочего комбинезона. Нужно ли напоминать о том, что случилось это много лет назад? Я это к тому, что я уже не молод. Имеет смысл не забывать об этом на случай, если у кого-то из тех, кто читает мое сообщение в эту самую минуту в блоге, посвященного воспоминаниям заключенных федеральной тюрьмы особого режима для смертников, официально называемой «Дряхлые кости» или, в просторечии, «Курорт С Видом На Тот Самый Свет» появится желание стукнуть и дать знать астрокопам про еще один источник опасного вольномыслия. Предупреждаю заранее, меня, все равно, не осудят ввиду моей древности, и остаток жизни я проведу где-угодно, только не в «Дряхлых костях», ухаживая за пациентами, больными заразными и, по-прежнему неизлечимыми болезнями. Вместо этого, меня, всего лишь, заставят подписать бумагу, в которой я заверю, что отныне самое большое преступление, которое я себе позволю, будет заключаться в желании поделиться с незнакомцем в автобусе о качестве сосисок в хот-догах, которые во времена моей молодости были и длинней и толще, либо про очередную победу «Оклахомо». Например, про тот знаменитый подхват с зацепом в падении в исполнении Свайденберга, или Швайденбергера, – в том смысле, что он уже, разумеется, не тот, что был раньше! Сдал, старина Швайденбергер или Свайденберг, сдал, -господи, ну, почему все в моей жизни не так, как надо? И я уже мало что помню, и – что еще хуже – все знаменитости, ну, сплошь, одни евреи!.. Нет, я не расист, или чего-нибудь там похуже. Но так, согласитесь, нельзя! Ну, куда ни плюнь, нет, вы только вдумайтесь в это – куда ни плюнь, еще одна знаменитость! Из этих, как их… Причем, раз уж разговор зашел о хот-догах, то я не могу не спросить о качестве мяса, из которого их делают. Надеюсь, хоть здесь евреи не при чем. Впрочем, я не уверен…

Но я, кажется, немного сбился? Мы ведь говорили о «Парадоксах космоса». Вот только, скажите на милость, почему же я, вдруг, вспомнил об этой книге? Ах да, я назвал вам свою профессию. С этого все началось. Так вот, дин из парадоксов этой книги звучит, примерно, так: приближение конца нашей цивилизации равно квадрату скорости технического прогресса, помноженной на коэффициент роста среднестатистического ай-кью. Памятуя о его постоянном ускорении, можно только удивляться предприимчивости, с которой мы, всякий раз, торопимся воспользоваться помощью дьявола, только для того, чтобы как можно скорее узреть, наконец, подлинное лицо Господа, творящего Судный день.

Одним словом, не знаю, как у вас, а у меня нет повода для особого оптимизма всякий раз, когда мы говорим о будущем. И как всегда в таких случаях, где я предлагаю искать корни всех наших проблем? Ну, разумеется, в нашем прошлом. Помните, с чего все началось? С «научного» подхода к объяснению действительности, или с «сугубо научного» способа ее освоения. С Френсиса Блейка. Это он создал, так называемую, методологию науки. И что лежит в ее основе? Опытная возможность увидеть, пощупать, понюхать. И если мы не в силах этого сделать – ничего, кроме данного нам в ощущениях на свете не было, нет и не будет никогда! Только при таком раскладе можно было упразднить Господа Бога, сделать его ненужной иконой, без которой вполне можно обойтись! Извечная мечта дьявола – навсегда безбожный мир. Нам это, в самом деле удалось. Не было у дьявола лучшего ученика, чем Блейк, и, думаю, уже не будет. Результат: мы, в принципе, не в состоянии создать хоть сколько-нибудь безопасные технологии производства и использования чего бы то ни было, независимо от того, о чем идет речь! Вы только вдумайтесь в это: в принципе! Мы без труда готовы приписать миру, созданному, между прочим, вовсе не нами, любые эпитеты, кроме одного, на самом деле, самого важного,– его изначально продуманной безопасности. Мы никак не хотим понять, что до разумности, хоть сколько-нибудь коррелирующей с понятием Бога нам еще идти и идти. Мы даже не на подступах, мы просто дружным строем шагаем в прямо противоположную сторону. Именно по этой причине мы никогда еще не были так далеки от Бога и, одновременно, от безопасности нашего существования, как теперь. И с каждым днем этот разрыв лишь увеличивается. Нам, право же, нечем гордиться, нам нечему радоваться. У нас гораздо больше оснований для того, чтобы страдать от неизбывной всесокрушающей боли.

Верите-нет, я каждое утро благодарю Господа за то, что он помог мне родиться именно тогда, когда мою мать угораздило помочь с этим непростым делом, тем более что самому справиться с этим мне, скорее всего, вряд ли удалось бы! Я не завидую тем, кто будут рождены завтра.

Именно по этой причине я не удивляюсь, что на свете то и дело появляются люди, живущие, во-первых, исключительно для себя, и, во-вторых, не склонные отягчать свое сегодня какой бы то ни было моралью. Как я сам смог в этом убедиться, их было немало в прошлом, их развелось, как грибов после дождя, теперь.

Об одной такой особе, с которой свела меня моя молодость, и которую я не в силах забыть до сих пор, я и хочу вам рассказать. Дайте только мне промочить горло. Вот сейчас я отопью глоток этого замечательного виски, и полученного завода, надеюсь, мне хватит для того, чтобы рассказать вам всё, от начала и до конца.

* * *

Для меня разбитое зеркало означало одно: я окончательно утратил возможность воспользоваться приглашением Шеннон, чтобы посетить бескрайние, если ей верить, просторы неведомого мне мира. Кроме того, я, точно также, навсегда потерял шанс встретиться с женщиной, без которой я, поневоле, буду чувствовать себя сиротой независимо о того, как именно сложится моя дальнейшая жизнь.

Теперь, когда мне стал известен внешний рисунок происшедшего, я пытался проникнуть в его суть. Мне хотелось понять, что привело женщину, которую я никогда не видел даже на фото, и которая нашла в себе силы, чтобы поставить жирную точку не только под своей собственной жизнью. Теперь для меня это было совершенно ясно.

Скорее всего, думал я, с ней случилось то же самое, что случилось бы со мной, если бы я смог набраться решимости для такого шага. Просто, в отличие от меня, у нее хватило смелости занести ногу над резной рамой позолоченного оклада, и сделать шаг в неизвестность.

Думаю, произошло это не сразу. Поначалу, она, вероятно, точно также, как и я, приходила сюда в музей, время от времени, только для того, чтобы убедиться, что возможность воспользоваться порталом все еще есть, и что, раз так, то к чему спешить? Тем более что никто не знает, что именно ждет тебя там, за поблекшей за века амальгамой неустанного отражения. Никто ведь, в самом деле, не знает, что начинается там, в наполненной гулкими стонами и горячечным шепотом полутьме портала,– почему-то именно так я всегда представлял себе то, что последует за моим, исполненным очевидного безумия, робким шажком.

Возможно, она, всего лишь, забыла последовательность шагов. Для успеха проникновения в запретный для всех, кроме меня и нее, мир, это ничего не меняет. Шеннон предупреждала меня об этом. Малейшая неосторожность, и портал останется закрытым. Суд по всему, с ней случилось именно это. Возможно, к ней уже спешили с разных сторон те, кто следят за поддержанием покоя и безопасности посюстороннего мира. Скорее всего, они даже кричали что-нибудь вроде «Мэм! Остановитесь!.. Туда нельзя!.. Ну, что ты уставился на нее, Том? Немедленно вызови полицию! Мэм!.. Мэм!..»

Ей не оставалось ничего другого, кроме как идти ва-банк. Я не знаю, успела ли она перекреститься. Я не уверен, успела ли она произнести про себя «Встречай меня, счастье!..»

И вот печальный результат: вход остался закрытым для нее. Можно не сомневаться, что она, безусловно, сделала что-то не так. Может быть, забыла какую-то деталь от волнения. Возможно она, вправленная и обрамленная в прозрачно-голубое сияние рамы,

поторопилась. Кому-кому, а мне то уж точно не нужно рассказывать о том, что чувствует выброшенная на берег рыба-самоубийца на фоне спасительной синевы водоема за ее спинным плавником. Сколько я себя помню, эта рама продолжает вписывать меня в себя и ни на одну минуту не оставляет наедине с собой. Довольство собственным рабством снимает кучу проблем. И все же, по крайней мере, одна из них остается с тобой навсегда. Там, на невидимой никому, повернутой к стене плоскости, за каждой рамой скрывается крючок. С него не спрыгнуть и не соскочить. На это ни у кого не хватает решимости.

Мы прикованы к Земле ложно понятым чувством безопасности. Нам и невдомек, что, на самом деле, как итог наших липовых достижений, мы сидим на пороховой бочке, которая бы уже давным-давно разорвала на мелкие кусочки нас всех, если бы кому-то не пришла в голову спасительная идея взяться за освоение новых горизонтов здешнего мира – тех, что мы еще не успели осквернить. Млечный путь хорош для нас лишь тем, что его… много! Даже для нас с нашей чисто космической, по масштабам, жадностью и способностью загадить гораздо большее пространство, чем то, которое нам, на самом деле, нужно, потому что свобода, в нашем понимании, – нечто существенно большее, чем размеры нашего гроба.

У меня не было ни малейших сомнений в том, что Шеннон проинструктировала ту, которой больше нет, с той же внимательностью к деталям, с которой объяснила это мне. Впрочем, откуда взялась эта моя уверенность в том, что Шеннон хотела нашей встречи? Почему я решил, что сбывшаяся судьба двух, по большому счету, не самых близких ей людей, входила в круг ее безусловных задач? Что если она просто-напросто подшутила над нами,– двумя, давно взрослыми людьми, которые не взяли за труд самостоятельно обзавестись друг другом в этой жизни? Сколько раз я становился свидетелем до колик смешной картины, когда некто – совершенно все равно, кто именно – становился объектом розыгрыша своих ближних по одной-единственной причине: он свято уверовал в свою значимость. И это правило оставалось неизменным для всех, начиная с самого Господа Бога. У меня нет ничего, кроме догадок, которые к делу, как говорится, не пришьешь.

В конце концов все, что мне известно наверняка, так это тот непреложный факт, что в какое-то мгновение та, что должна была стать, для меня всем в этой жизни, вместо того, чтобы сделать меня счастливым, по чистой случайности сломала каблук, и это стало единственной причиной, которая оторвала подошву туфли от пола. Мне знаком этот пол. Я думаю, в тот день свершений, от него, точно также, как и теперь, пахло теплым запахом мастики. Веками проверенным средством. Гарантия качества ухода за полами. Сейчас такой ослепительный блеск можно увидеть, и такой изумительно-теплый запах можно почувствовать в одних только музеях. И в королевских дворцах. Успокаивает нервы посетителей. Усыпляет тех, кто покоится в мраморных гробницах. Заставляет на мгновение задуматься о вечном – о том, чего, при нашем, совершенно наплевательском отношении к действительности, никогда не произойдет.

* * *

На панели задач зажглась и тут же погасла навсегда памятная иконка и выплывшая на мгновение подсказка высветила до боли знакомый текст: прибыла новая весточка, приятель!

Чисто механически я поддел взглядом острие управляемого телепатически курсора и коснулся им иконки с почтовым голубем на ней. Послание состояло из одного-единственного слова. Адресат был мне не известен. Бессмысленная аббревиатура, если она, в самом деле, подразумевалась под ничего не говорящим мне сочетанием цифр и букв, не хранила даже намека на попытку ее расшифровать. Я и не стал терять время.

Внезапно, поверх всей этой абракадабры по экрану промелькнула бегущая строка: «Проблемы?»

«Да как вам сказать»,– шепотом произнес я, не ожидая от продолжения этого заочного общения ровным счетом ничего. Догадливая программа тут же перевела сказанное в запись, после чего незамедлительно отправила его моему невидимому визави.

«А как насчет штурмовой атаки в виде тройного с содовой?»

«Это уже пройденный этап.»

«Ты мне симпатичен. Появилось желание помочь.»

«И есть возможности, которые позволяют сделать это?»

«Вроде, как да.»

«Тогда удиви меня!»

«Попытаюсь. В наборе твоих характеристик есть единственный, зато крупный минус. Ты невнимателен. Все дело лишь в этом.»

«?..»

«!»

«И что же теперь делать?»

«Исправляться.»

«И каким же образом?»

«Для начала рекомендую обратить внимание на то, что раньше ускользало от твоего внимания.»

«Есть желание воспользоваться намеком?»

«Есть. Ты поместил свои вирусы и их ДНК в некую условную среду, позабыв об их исконной принадлежности – средней полосе планеты, которая, по сути, ничто иное как линия симметрии, разделяющая две половинки смыслового эллипса.»

«И это хоть сколько-нибудь значимо?»

«Пролагаю, что да. Впрочем, и это еще не все. Ты забыл, что имеешь дело с двойной планетой. Лефт-Кун-Ри – это лишь часть того, что вращается вокруг звезды Ка-Уме-Цор.»

«И что с того, что кроме Лефт-Кун-Ри есть еще одна, парная с ней планета, под названием Райт-Кун-Ри?»

«Она не парная. Она – ее зеркальное отражение. Зеркальное».

«Простите, с кем имею честь?»

«Если вы не дока по части этикета, я бы посоветовала уделить этой части нашего общения место ближе к концу нашей крохотной дискуссии. Не возражаете?»

««Посоветовала»? Как там по-французски? «Шерле-ля… И что-то еще, что рифмуется с Нотр-Дам»? Что ж, один-ноль в пользу всегда прекрасных дам!.. Мне осталось задать лишь один, чисто шкурный вопрос: по части подсказок вы исчерпали свой лимит?»

«Господь с вами! Подсказывать, по-настоящему, я еще и не начинала. И поскольку вся информация, нужная мне для этого, у меня под рукой, я, пожалуй, начну. Делиться плодами своими наблюдательности.»

«Дерзайте!»

«Честно говоря, когда я пытаюсь понять, по какой причине вам, в течение вот уже двух недель, не удалось понять то, на что мне пришлось потратить не более пяти минут, поневоле приходится напомнить о вышесказанном. Невнимательность – вот, пожалуй, единственное, чего вам не хватает для того, чтобы чувствовать себя успешным независимо от времени года и погоды на дворе.»

«Другими словами..?»

«Будь оно иначе, мне не пришлось бы напоминать вам о факте, который, по непонятной мне причине, обошел вас стороной. В период созревания, лепестки Пэло-Врай приобретают не часто встречающееся в живой природе свойство. Их чашеобразные структуры все больше становится похожими на крошечные зеркала. Начиная с этого момента, в них смотрятся звезды.»

«Я искренне ценю поэтичность вашего дарования. Но вот, что меня интересует в гораздо большей степени, так это любая другая ипостась моего яркого, легко запоминающегося образа. Другими словами, есть ли что-нибудь еще, чем я могу быть полезен?»

«Можете, и не в последнюю очередь для себя самого. Рекомендую начать с воспоминаний о методе шифровки написанного великим Леонардо. Попробуйте воспользоваться зеркальцем в следующий раз, когда на вас ниспадет просветление, и вот тогда, я думаю, вам удастся сочинить вашу следующую удачную формулу. А я позволю себе откланяться до тех пор. Удачи!»

Горящая ровным неоновым светом зеленая лампочка у адреса с так и не разгаданной мной аббревиатурой, погасла. Мой визави отключилась, так и не выполнив невысказанную мною вслух просьбу. Она не представилась.

Кем она была? По какому праву позволила себе вмешаться в сою жизнь, не спросив на это разрешения? Какими техническими возможностями располагала, чтобы оказаться в достаточной степени осведомленной о моих проблемах?

Я мог продолжать множить список вопросов, на которые не было ответов.

Как ни странно это звучит, но на подавляющее большинство этих вопросов ответов нет до сих пор, и я не уверен, что смогу их когда-нибудь получить.

Мы рождаемся в трехмерном пространстве, обусловленном проявлением силы тяжести и кучей других ограничений, к которым – спасибо шишкам и шрамам! – привыкаем с детства. Мы – ограниченные существа уже потому, что живем в ограниченном объеме жизненного пространства, частью которого является пространство информационное. Мы знаем меньше, чем нам бы того хотелось, и никогда не узнаем всего, чего хотелось бы нам знать. Я не верю в реинкарнацию. Скорее всего, это значит, что и в следующей моей судьбе мне не дано будет узнать всех секретов и тайн моей нынешней жизни. Вероятно, этого одного будет достаточно, чтобы почувствовать себя глубоко несчастным в тот момент, когда мне придется навсегда покинуть этот мир. Впрочем, надеюсь, что у меня хватит мудрости оценить прожитое не с позиций оставшегося за гранью моего восприятия, а исходя из объема того, что мне удалось постичь. Слабая, но утешительная надежда!

После общения с неизвестной мне визави – мне хотелось верить, что в моей жизни объявился не очередной злодей, а ангел-хранитель в виде то ли ментора, то ли друга. Я понимал, что оснований для того, чтобы завидовать самому себе у меня было явно недостаточно, но, такова уж людская природа, мне хотелось верить, что я стою, по крайней мере, чужой заботы.

При любом раскладе, терять мне было совершенно нечего. Я быстро уточнил в справочной литературе, каким именно образом великий художник, механик и изобретатель прошлого шифровал свои дневники.

Ответ появился спустя доли наносекунды. Я не ошибся. Для шифровки мастер эпохи Возрождения приставлял к бумаге крошечное зеркальце и писал то, что видел. Только не на бумаге, а в зеркальце. В результате, читателю без зеркала, прочитать написанное на бумаге было, практически, невозможно.

Ветерок пробежал по моей спине, и я понял, что я уловил одно из прочувствованных ощущений вдохновения. Оформить покупку совершенно ненужного мужчине предмета было делом одной минуты. Нет, я не скупердяй, хотя бессмысленных трат стараюсь избегать. В данном случае, хотя я и не был уверен в результате подсказанного предмета, я решился на эту трату без колебаний. Тем более, что речь шла о сумме, которая не могла меня разорить. Даже с учетом скорости доставки. Несколькими минутами позже я услыхал жужжание почтового дрона за окном с легкой бандеролью для меня в грузовом отсеке.

Я раскрыл окно, и крохотный почтовый курьер вплыл в комнату, и завис над моей неубранной постелью. Две половинки поддона грузового отсека разошлись в разные стороны, и простенькое зеркальце, упакованное в прозрачность пластиковых пупырышек во избежании любых почтовых коллизий, упало на мою подушку. После этого дрон совершил прощальный круг по периметру моей комнаты, выскользнул в окно и исчез из вида.

Распечатать посылку был делом одной минуты.

Я по памяти набросал последнюю по счету из пришедших мне в голову структурных формул антибиотика и схватился за зеркальце, как за палочку-выручалочку.

Не помню, сколько именно времени прошло, прежде чем я почувствовал легкий голод. Заказывать что-нибудь онлайн и ждать, пока очередной дрон поставит на мой кухонный стол что-нибудь вроде лукового супа под густой коричневой пенкой из ночного кафе в Париже – одного только аромата этого блюда уже достаточно, чтобы простить себе, все без исключения, ошибки молодости.

В надежде сэкономить побольше времени на эксперименты с зеркальцем, я спустился в фойе дома, в котором арендовал свою крошечную, но довольно уютную квартирку. Там всегда можно было выбрать себе что-нибудь, хотя и не столь знаменитое, но вполне приемлемое, чтобы утолить не слишком притязательные вкусы одинокого мужчины.

Так и вышло. Не прошло и пятнадцати минут, и я смог вернуться к своим опытам с зеркальцем. Прошло еще полчаса, прежде чем я понял, что дама прекрасная, как только что выяснилось, рне во всех отношениях, которую я принял за ангела-хранителя, на самом деле оказалась, всего лишь, шутником, единственной целью которого было меня меня разыграть.

Что только я не делал, чтобы заставить зеркальце работать! Я приставлял его ко всей формуле сразу, снизу и сверху, с левого и с правого бока, я пытался разрезать зеркальной толщиной тонкого стекла части формулы в той или иной последовательности. Я даже пытался разделить написанную формулу косой диагональю чтобы узнать не в этом ли кроется секрет успешной формулы, способной изменить законы внеземной природы и погасить пылкую страсть странного растения с зеркальными чашами лепестков к размножению. Все было тщетно!

Злой на себя донельзя, я лег спать, а утром, проснувшись, решил ничего не говорить своим подчиненным на работе из опасения, что меня поднимут на смех.

Еще один день прошел также, как все предыдущие в бессильных попытках найти подход к тайне, тщательно оберегаемой загадочным растением. Тем не менее, вечером я не плелся домой, как всегда до того, а буквально летел на крыльях нетерпеливого ожидания. У меня, по-прежнему не было ни малейшей уверенности в том, с кем я имею дело: с помощником? Со злодеем-шутником? С транжиром чужого времени?

Едва я запер за собой дверь своей квартиры, как туже со всех ног бросился к рабочему креслу у спящего, как это казалось на первый взгляд, беспробудным сном экрану монитора. Но стоило мне мысленно коснуться острия курсора, застывшего было в дупле столетнего хаба-паба в центре застывшей картинки какого-то курорта Ма-Тео-Кела-Ву, и комп проснулся. Колода заставок на рабочем столе рассыпалась по всему полю монитора, и вот уже вторая по счету увеличенных во весь экран визитных карточек очередного курорта заслонила собой первую, третья пришла на смену второй, и моя многоплановая заставка, которую я называл «визуальный перпетуум мобиле» дала мне понять: комп готов выполнить любое задание.

На баре задач горела ровным неоновым светом до боли знакомая иконка и выплывшая на мгновение подсказка высветила до боли знакомый текст: получи весточку, приятель!

Ни тебе здрасти, ни, обычного в таких случаях, вопроса о делах. Сообщение от уже знакомого мне адресата состояло из четырех знаков:

«?..»

«То есть?» – в тон моему собеседнику ответил я, подчеркнуто игнорируя знакомство с общечеловеческими правилами вежливости, этикета и правописания.

«Как далеко вам удалось продвинуться с помощью зеркальца?»

«К сожалению, ничуть не дальше, чем без него.»

«Это моя вина.»

«Нужно отдать вам должное: вам удалось меня разыграть. Обычно такие номера со мной не проходят. Это, если хотите, можно рассматривать как комплимент.»

«Господ с вами! У меня нет времени на пустопорожние развлечения. Я слишком, для этого, занята. Но вы правы. По крайней мере, в том смысле, что мне следовало иметь ввиду степень вашей неосведомленности.»

«Вы, собственно, о чем?»

«Надеюсь вас не оскорбит моя откровенность. Мое предположение о том, что вам, вероятно, хоть что-нибудь известно о природе зеркал, оказалось излишне комплиментарным.»

«Как это понимать?»

«Я забыла научить вас тому, как именно нужно смотреть в зеркало, чтобы оно могло вам доверять. Другими словами, как его приручить.»

«Приручить? Зеркало? Если не секрет, вы в эту минуту пребываете в стенах юдоли скорби? Я имею ввиду специальное медицинское учреждение, предназначенное для оказания помощи пациентам с некоторыми, впрочем, очень небольшими, ментальными проблемами. Угадал?»

«Нет. Я общаюсь с вами из моего номера, расположенного на высоте последнего этажа в здании, что обычно служит визитной карточкой хорошо вам известного курорта. Насколько мне известно, это фото входит в колоду заставок на вашем компьютере. Мне искренне жаль, что ваше знакомство с этой райской жемчужиной туризма ограничивается одним только визуальным знакомством. Мне всегда казалось, что ваш талант до сих не оценен, даже в малейшей степени, так, как он того заслуживает. И, можете мне поверить, если среди ваших многочисленных талантов числится «покладистость», я смогу убедить вас в том, на что именно вы вправе рассчитывать в случае, если вы готовы сменить прописку и место работы.»

«У вас есть для меня работа?»

«Вы чертовски догадливы! Впрочем, разговор на эту тему мне бы хотелось отложить до лучших времен. Тем более, что на сегодня у нас с вами есть более неотложные задачи. Давайте, для начала, вернемся к нашему предыдущему общению. Напоминаю, первое, что вам нужно сделать, это научиться работать с зеркалом.

Было ошибкой увлекать вас опытами великого Леонардо, и при этом даже не упомянуть, что прежде чем приступать к шифрованному письму, он несколько мгновений рассматривал в зеркальце свое собственное отражение. Представьте себе, вовсе не для того, чтобы поправить прическу. Это было даже не ритуалом, это была попытка увидеть себя другим – тем, для кого шифровка, которая быстро утомляет внимание, и уже через несколько минут непрерывной записи превращает гибкую руку в каменной тяжести груз, всего лишь, детская забава.»

«И что же отсюда я могу почерпнуть для себя?»

«Вынуждена признаться. Все мои планы имеют слабое место. Для них всегда требуется чуть больше времени, чем мне это казалось на первый взгляд. В результате, со временем я в вечном цейтноте.»

«И это значит?»

«И это значит, что мне некогда обучать вас азам путешествий по ту сторону зеркала. Вместо этого я предлагаю кое-что другое. Скажите, вы собираетесь завтра отобедать там же, где всегда? В цифровой харчевне «Коровья жвачка»?»

«А что? Ничего не имею против незамысловатого юмора. Да и меню там отменное. Чего стоят одни только равиоли с лососем. Блюдо, достойное богов!»

«Давайте отложим дискуссию о кулинарных изысках на другой раз. Сейчас меня интересует другое. Мне бы хотелось дать вам добрый совет.Что если я подскажу вам, где найти зеркало, которое нет нужды настраивать, потому что оно уже вам доверяет.»

«Как это понимать?»

«Это значит, что стоит вам заглянуть в его глубину, и вам никогда больше не понадобится тратить время на настройку очередного в вашей жизни зеркала. И сразу после того, как это произойдет, я бы предложила вам вернуться к вашим экспериментам с зеркальцем. Хочется верить, что это предложение покажется вам не слишком авантюрным.»

«И где же я найду это зеркало?»

«На той же плазе, на которой находится «Коровья жвачка». Возможно, вы замечали, когда проходили мимо, мебельный магазин «Всеми любимая поза»?»

«Да, замечал. Исключительно из-за названия. На мой взгляд, трудно придумать что-нибудь более глупое, чем это название. Особенно если нет забывать, что речь идет о магазине мебели, а не о ночном клубе. Кажется, там продают одни только диваны для двоих?»

«Вот именно! Речь идет о так называемых «Сидениях для любовных посиделок». На них хорошо, после ужина посидеть рядышком со своей половиной и посмотреть какую-нибудь знойную мелодраму, а затем, памятуя о том, что все эти диваны любви раскладываются легче простого, заняться тем же, чем только что на ваших глазах занимались герои только что завершившегося фильма – фильма, конечно же, со счастливым концом.»

«И какое все это имеет отношение ко мне?»

«Диваны, о которых шла речь, в самом деле, не имеют к вам никакого отношения. По крайней мере, пока. Зато зеркало, которое висит на стене этого магазина имеет к вам самое непосредственное отношение.»

«Вам кажется, что я все потерю, если не загляну в него?»

«Вот именно.»

«А сколько в этом магазине стен с зеркалами?»

«Одна. Не ошибетесь.»

«Не скрою, все это звучит, по крайней мере, авантюрно! Честно говоря, я даже представить себе не могу, что скажу владельцу магазина, если он подойдет, и как всегда в таких случаях спросит, или я ищу что-нибудь особенное.»

«Вы скажете ему то же самое, что говорят в таких случаях все: нет, просто заглянул сюда, чтобы убить минутку.»

«И вы, на полном серьезе, настаиваете на том, что стоит мне заглянуть в зеркало, о котором вы говорите, и мне откроется тайна формулы угнетения цветения растения Пэло-Врай?»

«Я вам это гарантирую.»

«Звучит более чем странно… Ну, хорошо, но скажите, наконец, кто настроил это зеркало для меня?»

«Вас оскорбит, если я скажу, что это было сделано мной?»

«Нет, конечно. Просто, теперь это звучит еще более странно…»

«То ли еще будет, дорогой вы мой!.. Да, чтобы не забыть. Как только вы почувствуете, что вас не обманули, не откажите оказать мне крошечную услугу, ладно? Для вас она не составит никакого труда.»

«Что вы имеете ввиду?»

«Честно говоря, пока говорить о деталях рано. В любом случае, вам не удастся выполнить мою просьбу, если вы забудете воспользоваться «блютузом». Нужно же нам как-то общаться в отсутствие вашего компа, верно?»

«К сожалению, у меня его нет.»

«Считайте, что уже есть. Принимайте подарок!»

«Мне открыть окно для встречи вашего дрона?»

«В этом нет нужды. Достаточно подойти к входной двери и поднять с ковра крошечный пакетик, который какой-то доброхот, по моей просьбе, уже просунул под вашу дверь.»

Это утверждение звучало, я бы сказал, слишком уж многообещающе. Тем не менее, невзирая ни на что, я, все же, подошел к входной двери. Открыв ее, я убедился , что на ковре, в дюйме от нее, в самом деле, покоилась небольшая упаковка. Развернув ее, я обнаружил новенький «блютуз» с встроенной батарейкой. У этих батареек было два преимущества. Они были универсальными и еще, как ни странно, дешевыми. Счастливое сочетание, встречающееся не так уж часто, верно?

Только в моем доме было несколько электронных устройств, которые исправно работали на этих источниках энергии. Я решил, что будет лучше всего, если я, чтобы не забыть потом, засуну в брюки крошечную упаковку батареек прямо сейчас. Так я и поступил.

Прежде чем сесть в свое кресло, я, на всякий случай, нажал на кнопку включения устройства. Крохотный голубой огонек подтвердил готовность устройства к работе. Мне оставалось лишь заправить душку «блютуза» за ухо.

«Как вам нравится ваш новый источник получения информации?»

«Бывает и хуже.»

«Вы готовы к проверке связи?»

«Да.»

В ухе зазвучал, на удивление приятный, и к моему немалому удивлению, женский голос:

– Мистер Уэйн? Вы меня слышите?

– Да, и прекрасно! Разрешите представиться,– Симон Уэйн. Если хотите, вы можете называть меня «Сай». С кем имею честь?

– Меня зовут Шеннон. Шеннон Майерз. И пока что это все, что я могу вам сказать о себе. Отложим расспросы на будущее, если вы не против.

– Как вам будет угодно. Будут еще какие-нибудь указания, прежде чем я смогу отправиться на кухню, чтобы чего-нибудь перекусить?

– Только одно. Поверьте мне, имеет смысл прислушиваться к моему подарку даже когда оттуда не доносится ни единого звука. Дело в том, что начиная с завтрашнего дня я, прежде чем позвать вас, буду настраиваться на вас и сообщать вам все, что собираюсь сказать мысленно, беззвучно. Было бы здорово, если бы вам удалось, точно также, настроиться на меня и улавливать как можно больше деталей из моих мысленных сеансов связи.

– Вряд ли в этом есть нужда: я запасся целым арсеналом сменных батареек.

– Это не поможет. Я хочу заранее подготовить вас к тому моменту, когда моего подарка с вами уже не будет, а связываться с вами мне, вероятно, понадобится, все равно.

– Я уже приучаю себя ничему не удивляться, когда дело касается вас.

– Благодарю вас за это. Поверьте, если вам удастся угадывать мои мысли, наша с вами связь может сослужить нам обоим добрую службу. А теперь позвольте попрощаться с вами и пожелать вам приятного аппетита? Что, кстати, у вас сегодня на ужин?

– Думаю, что сегодня мне, вряд ли, удастся заставить вас мне завидовать. Чтобы не просрочить срок годности на упаковке яиц, которую я, к своему собственному удивлению, обнаружил в собственном холодильнике сегодня утром, я обречен ужинать яичницей с копчеными ребрышками. Ничего не поделаешь, вынужденная изобретательность – удел всех без исключения холостяков.

Она невольно рассмеялась.

– Кто знает, может быть когда-нибудь я смогу вам помочь еще и в этом.

– Грозитесь нагрянуть в гости без предварительной договоренности и вынудить меня делиться с вами моими ребрышками?

Она снова рассмеялась.

– Нет, пусть уж все ваше остается при вас. Мне так будет спокойней. Я отправлю вам мысленное сообщение до того, как свяжусь по обычной связи. Всего вам доброго.

– Пока.

* * *

На следующий день до обеда я попытался заниматься теми задачами, которые обычно выполнял мой зам. Прежде всего я проверил накладные, чтобы быть уверенным в том, что у нас не будет неожиданных перебоев с поставками исходных продуктов и материалов для экспериментов. Кроме того, я заполнил ведомость на получение зарплаты всем своим сотрудникам,– работа, которую обычно я выполняю скрепя сердце и лишь в конце недели. Кроме того, я прошелся с веником и совком по всем помещениям отдела с одной-единственной целью – убедиться, что если меня, в конце месяца, понизят в должности за хроническую неспособность совершить прорыв в доверенных мне исследованиях, и переведут с командной позиции в рядовые научные сотрудники, мне будет не стыдно передать своему новому начальнику все доверенное мне хозяйство не только в целости и сохранности, но еще и в надлежащем порядке.

Одним словом, все, что в кругах научных работников обычно считается сущей каторгой и наименее интересной частью исследовательской работы, я взвалил на себя по двум причинам. Прежде всего, мне хотелось в случае, если курьезно звучащее допущение о способности заручиться свежим взглядом на вещи после заглядывания в зеркало имеет под собой хоть какое-нибудь основание, сравнить свою способность к выведению структурных формул до и после этого, более чем краткого, эксперимента. Кроме того, мне хотелось дать себе несколько часов нежданного отдыха, чтобы, независимо от того, пойдут мои научные дела на поправку после обеда или нет, заручиться потенциалом для очередного мозгового штурма. Я хотя, разумеется, не еврей, но кое-что из наработанных этим народом маленьких хитростей надо, все же, признать небесполезными. Например, суббота, в которую никто никому не запрещает напиться до такой степени, чтобы, в результате, свалиться с верхней палубы туристического лайнера в открытое море, причем сделать это так, чтобы это заметил лишь немой, который сидит в инвалидном кресле и не может не только что бросить тонущему спасательный круг, но даже запустить в небо сложенный из листка бумаги самолет. В результате этого, в самом деле, радостного праздника, одним дураком на свете станет меньше, зато у всех остальных в результате полнокровного отдыха появится реальная возможность начать жизнь если и не сначала, то, уж по крайней мере, с чистого листа.

Когда прозвенел долгожданный звонок, извещая о начале перерыва на обед, на плазу, на которой раньше меня интересовала одна только «Коровья жвачка», я не спешил, как обычно подгоняемый, в это время дня, чувством голода, а летел. Кроме чувства голода меня гнало туда заурядное любопытство.

Ну, вот и обшарпанный вход в мебельный магазин «Всеми любимая поза». Да, судя по всему, дела у владельца этого замусоленного салона идут не лучшим образом. Более того, сам собой напрашивается вопрос о том, каким чудом на плазе, которую скорее всего можно было отнести к категории ориентированной на покупателей с заработками выше среднего, о чем нетрудно было догадаться по витринам подавляющего большинства остальных бизнесов, позволили приютить этот не столько даже мебельный, сколько понятно-на-какие-вкусы ориентированный салон, в котором большая часть «распакованных образцов», явно была приобретена на гаражных распродажах по всему городу!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.