Антон Тарасов
Сплетение песен и чувств

Посвящается братьям Меладзе

Чувство первое.
Любовь

– Эй, ты это чем там занимаешься? – мастер покачал рукой высокий деревянный стул, на котором сидел Артём. Василич не терпел, когда кто-то тратил время на какую-нибудь, в его понимании, ерунду, или вовсе ничего не делал.

Стул закачался. Артём вынул из левого уха наушник:

– Что?

– Спрашиваю тебя, чем ты тут занимаешься, – стараясь перекричать шум конвейера и работавших неподалеку насосов, снова повторил мастер. – Ты чего, музыку слушать сюда пришел или работать, студент? А?

– Так линия стоит, ждем, загружаемся – спокойно ответил Артём. – Я же здесь, никуда не ушел. Какие претензии?

Начальник махнул рукой и пошел дальше по цеху, по пути недовольно поглядывая на стоявшие тут и там горы картонных коробок. Артём снова сидел в наушниках, где негромко играло радио. Так было проще. Вокруг было слишком шумно. От шума болела голова. Лязганье металла, гул насосов, скрип конвейера, постукивание упаковочного автомата – все это было настолько громко, что, выходя из цеха, он невольно вздрагивал.

Наконец, мороженое прошло скороморозильный тоннель и показалось на упаковочной линии. Артём насторожился:

– Упаковщицы, давай работать – крикнул он, не вынимая наушники, от чего крик получился особенно пронзительным. – Мороженое идет!

С лестницы, ведущей на верхний ярус, соскочили две девицы в белых халатах, ярко-оранжевых рабочих перчатках и белых платках. Упаковочный автомат громко застучал – мороженое, завернутое в глянцевую красную обертку, загрохотало по конвейеру. Девушки ловко начали укладывать его в коробки, проталкивая их по направлению к Артёму. Артём соскочил со стула, заклеил скотчем коробку и поставил ее на тележку.

Работа убивала своей монотонностью. Артём трудился уже второй месяц. Сдав сессию досрочно, он устроился на хладокомбинат разнорабочим. Нужны были деньги. Стипендии катастрофически не хватало даже на еду, не говоря уже о чем-то другом. К тому же, Артём планировал сходить в начале осени на пару концертов. И не один.

Алина, его одногруппница, с которой он встречался вот уже полгода, тоже жила в общежитии. Артём даже умудрился подработать у друзей в автомастерской, чтобы подарить ей на день рождения букет роз. На лето она уехала к родителям в Архангельск. По вечерам они обменивались короткими смс-сообщениями.

Алина писала, что хотела бы сходить куда-нибудь, так как учебой сыта уже по горло.

«Ага, сыта по горло, – думал про себя Артём. – Все преувеличиваешь. Вот я сыт этой работенкой по горло, это да. А ты совсем далеко сейчас и даже не представляешь, как здесь дует из холодильной камеры и как отвратительно воняет бракованное мороженое, которое здесь хранится просто в ведрах».

Как-то он написал ей об этом. В ответ пришло много смайликов и фраза – «Приятно, что ты делаешь это ради меня». Артём взбесился; правда, решил ничего не отвечать. Он просто лег спать, глаза закрывались сами собой. Болели ноги, ныли руки, чесались ладони от постоянного контакта с водой и клеем для этикеток, который готовился из колотых вафель и выглядел просто отвратительно.

А на следующий день после обеда он снова сидел на своем высоком деревянном стуле в ожидании того, когда же, наконец, можно будет отгрузить норму смены, пятнадцать тонн, и отправиться обратно в общежитие. Снова на Артёме были наушники. Музыка спасала, музыка лечила, музыка заставляла не думать о том, насколько странно все происходящее.

– Слушай, красавчик, отпустишь меня на перекур, присмотришь тут за девчонками? – спросила у Артёма высокая, бритая ежиком бригадирша. Из-за уха у нее торчала сигарета, ее кончик задевал край дурацкой детской панамы, – Я тебя тоже потом на десять минут до большого перерыва отпущу. А?

Артёму ничего не оставалось, как согласиться. Он продолжал заклеивать коробки, складывать их на телегу, и время от времени отвозил их, чтобы выгрузить в приемное окно холодильной камеры.

– Как ты думаешь, Жанна – лесбиянка? – спросила Артёма одна из укладчиц, Ира, когда он в очередной раз вернулся с пустой телегой и начал быстро заклеивать уже ожидавшие его коробки. – Все-таки странная она.

– Я ничего не думаю – бросил Артём.

– Я не верю – не унималась Ира. Она давно уже строила глазки Артёму. Как-то, когда они работали в дневную смену, даже уселась с ним в столовой за один столик.

– Мало ли, что ты не веришь, это ведь ее дело – Артём заклеил три коробки, и, взяв их вместе, с грохотом поставил на телегу, – А ты лучше не отвлекайся, а то снова не доложишь в коробку, а потом огребать, все вскрывать и пересчитывать.

Ира показала Артёму средний палец.

– Ты совсем не джентльмен, Тёма, – через пару минут Ира снова решила обратить на себя внимание, – Я с тобой по-хорошему, а ты начинаешь грубить.

– Вообще-то меня послала именно ты, – Артём выключил плеер и продолжал заклеивать коробки.

Неожиданно он буквально швырнул одну из них Ире. Другие упаковщицы замолчали, но уже через пару секунд продолжили свои разговоры, не обращая никакого внимания ни на Иру, ни на Артёма.

– Бери и пересчитывай, ты опять не докладываешь! – Артёму хотелось сказать что-нибудь совсем грубое, но рядом проходил мастер:

– Снова стоим, не работаем? – громко и издевательски спросил он.

– Неа, в одной коробке не хватает, пересчитывает.

Мастер вздрогнул и мгновенно забыл об Артёме.

– Ах ты, сука, а нам потом рекламации приходят!

– А материться не надо, а, – Ира начинала вскипать. Ее уже далеко не в первый раз ловили на том, что она не докладывает мороженое в коробки. Несколько раз приходили жалобы из магазинов, которые при приемке товара не поленились его пересчитать. Начальство устроило ревизию: во время одной из смен бригады Артёма за спиной стояли начальник цеха и инженер и внимательно следили за укладчицами. Двоих из них, в том числе Иру, уличили в нерасторопности и оштрафовали, правда, ненамного.

Мастер неистовствовал. Прибежала Жанна; на бегу, словно старый и не очень исправный паровоз, выдыхая табачный дым. Они с Ирой друг на друга орали.

«Бабские разборки, – подумал Артём. – Что за работа, хотя, платят не так и плохо. Еще месяц поработаю, и ноги моей здесь не будет».

Артём нащупал висящие на шее провода от наушников, включил плеер, сделал громче. Сразу и мастер, и бригадир, и Ира с ее сплетнями и приставаниями оказались где-то далеко, несмотря на то, что заклеивая коробки, Артём продолжал все это созерцать.

Смена заканчивалась. Артём почти не чувствовал ног, как будто бегал на очень длинные дистанции – и это повторялось раз за разом. Артёму было семнадцать – и еще никогда он не уставал настолько сильно. Когда он работал первые дни, ему казалось, что работа эта просто для него непосильная. Спустя почти два месяца он чувствовал усталость, но вполне с ней смирился.

«О чем думает сейчас Алинка? Чем занимается? Вспоминает ли обо мне? – Артём шел по пустырю за хладокомбинатом и размышлял. – Нет, наверняка вспоминает, как же без этого».

Он не носил с собой на работу телефон. На предприятии было полным-полно случайных людей, замки в шкафчиках были не настолько надежными, чтобы им безоговорочно доверять. А брать с собой в цех телефоны не разрешали – их звонки сильно отвлекали, к тому же были случаи, что трубки проваливались в канализационные ниши в полу или тонули в ведрах с вареньем и карамелью.

Рисковать Артём не хотел: чтобы купить, пусть и простенький, мобильный телефон, ему пришлось два дня вкалывать в автомастерской. И если обычно он подавал инструмент или помогал мыть машины, то в тот раз его попросили ассистировать мастеру, который менял покрышки. Стояла поздняя осень, неожиданно похолодало, пошел снег, и в автомастерскую выстроилась огромная очередь. Хозяином автомастерской был отец одногруппника Артёма, Паши. С одной стороны, он был благодарен ему за возможность заработать немного денег, с другой – понимал, что в чем-то все это экстремально и отчасти нелепо: к автомобилям Артём был совершенно равнодушен.

В общежитии пахло жареной картошкой и чем-то тухлым. Артём зашел в комнату – на три месяца он остался в ней совершенно один, все остальные разъехались на лето. Часы показывали полночь. За окном было совсем светло, как бывает светло-летней петербургской ночью, стоит только вспомнить ее зимний вариант. На телефоне Артёма ждало непрочитанное сообщение: «Привет! Как дела? Работаешь? А у нас в Архангельске тепло. Я купалась сегодня. Целую, твое Солнце».

Артём уселся на стул писать ответ. Конечно, он написал, что у него все хорошо, что работает и думает о ней каждую минуту, ждет, когда они снова увидятся. Никакой реакции. «Видимо, уже спит» – подумал Артём. Спать хотелось и ему.

Душ был на этаже в конце коридора. Из-за одной из дверей раздавались стоны, за другой кто-то слушал группу «Кино», где-то громко матерились – вокруг кипела жизнь, а Артёму хотелось спать. Он плелся в душ и думал об Алине. В какой-то момент ему захотелось, чтобы так же стонала Алина, а он обнимал ее и…

Артём поморщился. Это было слишком банально, предательски банально. Разве в этом смысл отношений? Все это – обыденность, достойная лишь того, чтобы таковой являться, но не более.

В душе вода из горячего крана текла тоненькой струйкой и была едва теплой. Артём выругался, но это было совершенно бесполезно. Его никто не слышал, да и если бы услышал, ничего бы толком не изменилось.

«Хорошо, что вообще на лето горячую не отключили – думал он. – Все-таки своя котельная, и на том спасибо. Цивилизация, прогресс. Спасибо государству за наше счастливое детство. И юность. Не согнемся. Стерпим. У нас в деревне вообще не знают, что такое горячая вода. Ее просто нет, и не ожидается».

Запах шампуня был каким-то сладковато-опьяняющим. Артёму показалось, что от него даже сильнее хочется спать. Он вывернул кран с холодной водой. Из душевой лейки с силой вырвался ледяной, безжизненный поток. Артём подставил под него голову. Так он стоял несколько минут, потом обтерся, натянул штаны и поплелся обратно в комнату.

Он хорошо помнил, как закрыл дверь, сел на кровать, налил из чайника в кружку немного холодной воды и с жадностью ее выпил.

Потом подумал об Алине, мысленно обнял ее.

Было тихо.

Артём проснулся в десять утра с чувством, что он даже не ложился. На телефоне его терпеливо дожидалось смс-сообщение: «Доброе утро! Какой-то ты странный. Устаешь или прикидываешься?». Отвечать не хотелось. С каждым днем Алина все больше задевала самолюбие Артёма, словно не доверяя тому, что он чувствовал и к чему стремился.

Холодильник лениво вздрогнул, когда Артём открыл его, чтобы взять кефир. Артём думал об Алине. Где-то у него даже была ее фотография. Искать ее? Нет, надо позавтракать. Через четыре часа Артёма снова примет в свои объятия шум хладокомбината, выбросы аммиака, пар, которым щедро обдавали оборудование, сквозняк из холодильной камеры.

Пространство жизни стремительно сокращалось. Сон, тягостное пробуждение, прогулка и мимолетные часы и минуты до обеда, пешая прогулка до хладокомбината, работа, дорога обратно, попытки сопротивляться сну.

Артём вставил в уши наушники и включил радио. Он старался не прислушиваться к песням, которые там звучали – для него они были лишь фоном. Фоном жизни, которая словно застыла на месте и не хотела двигаться дальше. Под музыку легче мечталось об Алине, о том, что у них, вполне возможно, что-нибудь получится.

В лицо ударил свежий летний воздух. Артём вышел из общежития, слегка покачиваясь в такт музыке. Рядом была железнодорожная платформа, мост, большой парк с несколькими аккуратными прудиками. На берегу одного из них Артём любил подолгу сидеть, разглядывая кувшинки, ряску и парящую над ними мошкару.

На противоположном берегу на разостланном прямо на траве большом одеяле расположилась парочка. Громко смеясь и обмениваясь поцелуями, они потягивали пиво, и ничто происходившее вокруг их не интересовало. Артём крутил колесико радиоприемника в надежде набрести на что-то, похожее на хорошую музыку. Хорошую – то есть соответствующую настроению. Впрочем, Артём сам затруднялся определить свое настроение.

«Где-то, где-то посредине лета ты осталась навсегда… Но ведь Алина со мной, я никуда от нее не уезжал, не убегал, не покидал ее, мы скоро встретимся – думал Артём. – Как меня раздражают песни, в которых все надумано, все неправда! Такого не бывает, не может быть! Ведь не оставишь любовь, если она есть. Не бросишь где-то далеко, все равно вернешься. Как можно сидеть и мечтать, когда тот человек, которого любишь, находится от тебя не так уж и далеко. Ерунда».

Артём зажмурил глаза и повернул лицо к солнцу. Оно нещадно пекло, согревало и вместе с тем обжигало. Нужно было возвращаться в общежитие обедать, чтобы далее все пошло уже по накатанному кругу, по протоптанной за два месяца тропинке бытия.

В общежитии не было почти никого: летом оно пустело, и ничто не напоминало о том кипящем муравейнике, что был здесь в течение всего года.

– Готовишь? – спросила Артёма вахтерша, баба Даша, – Это хорошо. А вот во второй комнате не пойму, чем занимаются. То орут, то трахаются. Но никто не выходит, ничего не готовит уже третий день. Как там с голоду не померли еще, прости Господи.

Артём стоял у газовой плиты и опускал в кипящую воду пельмени. В его комнате был холодильник – старенький, вечно гудящий, но холодильник. Его привезли родители соседа по комнате. Артёму в нем была выделена полка. Морозильную камеру делили на троих, прикрепляя на пакеты маленькие записочки, содержавшие фразу «Не трогать» и имя. Артёма в холодильнике всегда дожидались кефир, пельмени и замороженные овощи с рисом, гавайская смесь.

– Готовлю, баба Даша, скоро на работу – вздохнул Артём. – А Вы не волнуйтесь, там пьют, как водка закончится, так выйдут. А с голода не помрут, водка-то калорийный продукт все-таки. И вон, глядите, в туалет-то бегают, значит, живы!

Парень с четвертого курса, в майке и рваных джинсах, покачиваясь, поплелся в конец коридора и громко хлопнул дверью туалета.

– Ох, зараза, попадет мне, если проверка будет, – баба Даша погрозила вслед парню кулаком. – Мало того, что пьет, так еще и девиц притащил. Это те, с третьего этажа, глаза бы мои на них не глядели.

– Не волнуйтесь, баба Даша, в обиду Вас не дадим, – Артём помешал пельмени вилкой и добавил огонь. – Да и кто проверит-то? Все в отпусках, нежатся где-нибудь на пляже, не до нас им.

– Дай Бог, – баба Даша вышла из кухни, но снова вернулась.

Стоя в дверях, она смотрела, как Артём неторопливо помешивает пельмени. Видимо, и для нее тишина в коридорах общежития была чем-то совершенно непривычным.

– А ты-то со своей девочкой собираешься съезжаться? – баба Даша говорила тихо, хотя подслушивать было некому. – Если меня комендант общежития спросит, я скажу, что только «за», ты парень хороший, порядочный, почему бы вас и не поселить в одной комнате.

– Спасибо, баба Даша, – Артём почувствовал, как покраснел. – Мы пока только один раз говорили с ней об этом. Не знаю, она сейчас к родителям уехала в Архангельск.

– Смотри, девка она видная, – вахтерша сложила пальцы в кулак, очевидно, желая показать, насколько же видной в ее понимании является Алина.

Но получилось совсем невпопад. За ее спиной в комнату тихо прошагал полупьяный парень с четвертого курса. Снова хлопнула дверь. За ней раздался радостный визг.

– Ишь, бестия, снова девок лапать полез, а они и довольные. Какая же тут любовь у них? Разврат сплошной! Как они вообще терпят его, грязного, немытого, вонючего. Как выходит из своей каморки, так такая амбра поднимается! А они, бедные, сидят там, с ним.

– Каждому свое, баба Даша, – Артём убрал огонь, накрыл кастрюлю крышкой, обернул полотенцем, слил воду и, улыбнувшись, направился в комнату.

Он ел не спеша, сидя перед распахнутым настежь окном. Уличная пыль играла на солнце, с улицы доносился шум шагов, разговоры. Комната была на первом этаже, но из-за цокольного этажа, в котором размещался склад, окно располагалось довольно высоко. Артёму нравилось смотреть туда, где между домов была видна оживленная улица, сновали машины и кипела жизнь. Эти редкие минуты наблюдения скрашивали его однообразные будни.

Вот идет и едва держится на ногах непонятный тип в рваных джинсах. Мелькают грузовики; посапывая, медленно проезжает цистерна. Порыв ветра поднимает пыль с обочины и несет ее внутрь двора.

«Странная штука, – понял вдруг Артём. – Вот я сейчас сижу, ем и смотрю в окно. И мне не нужен никто, настолько мне хорошо и спокойно. Но стоит только доесть и отойти от окна, как снова становится одиноко и как-то неловко от осознания собственного одиночества. Сразу вспоминаю Алину. Что-то она не пишет. Не похоже как-то это на нее».

Дорога на хладокомбинат занимала минут двадцать быстрым шагом. В хорошую погоду Артём шел напрямик, через парк. В плохую в парке было сыро, ноги вязли в грязи при подходе к промзоне. Дорога была тоже своего рода развлечением. Рядом стояла школа, на ее стадионе часто играли в футбол. Чуть далее гуляли с собаками: они бегали по пригоркам веселой поскуливающей и гавкающей стаей, и валялись в грязи. Они составляли полную противоположность тем собакам, которые охраняли хладокомбинат: злые, угрюмые, закормленные до полуобморочного состояния – они не могли не наводить ужас и заставляли отнюдь не улыбаться.

Артём бросил пропуск в коробку, которая стояла на проходной – он всегда приходил одним из последних, только-только успевая переодеться и вбежать в цех, однако никогда не опаздывал.

– Эй, Артём, здравствуй, новости у меня для тебя, – мастер Василич, бритый наголо мужчина неопределенного возраста, ждал его у линии. – С завтрашнего дня ты работаешь в ночь, слышишь?

Артём задумался.

– С чего это? – с легким сарказмом спросил он.

– С того, что там не хватает народу, – Василич говорил гнусавым, слегка писклявым голосом. – Помнишь Гию?

Артём не мог не помнить этого смешного грузинского парня, который учился на детского врача, а по ночам подрабатывал грузчиком.

– Так вот, уезжает он домой к себе, на пару недель, – на линии что-то громко скрипнуло, конвейер начал двигаться и Василич отвлекся на мгновение. – Так вот, да, а вчера он ночью тут отвальную устроил, пронес через проходную целый пакет, напоил полсмены, сам напился в сосиску, наблевал наверху в раздевалке, да и заснул в этой луже.

Конвейер снова вздрогнул, остановился и запустился.

– А утром, представляешь, начальство пришло пораньше, а он там. Лежит, блевотиной несет за километр. Елки-палки, меня вызвали и, – Василич сделал несколько возвратно-поступательных движений нижней частью туловища и присвистнул. – Думал, конец, всех оштрафуют. Да пронесло, пронесло. Так что я на тебя надеюсь, слышишь? Я сам перевожусь с завтрашнего дня в ночь, и еще на утро буду оставаться. А здесь вечером другой мастер будет работать, Юля.

– А с чего все решили, что в ночь я соглашусь работать? – Артём крутил в руках рулон липкой ленты. – Не по мне это как-то.

Василич поморщился и начал ковырять в носу.

– Да ты пойми, там же денег больше. И еще народу меньше, так как не хватает пятерых. Опять-таки, денег больше. Да и за погрузку буду тебе выписывать выработку, как раз завтра придет ночью машина из Москвы, двадцать пять тонн надо загрузить по-тихому.

– Опять за наличку мороженое цех продает? – Артём слышал краем уха о том, что хладокомбинат под покровом ночи проворачивает такие операции, но участвовать в них ему еще не приходилось.

– Не опять, а снова, – Василич явно торопился. – Так я тебя ставлю в смену, да? Завтра отдыхаешь день, а вечером приходишь к одиннадцати. И не опаздывай, студент!

– Не дождетесь!

– В смысле? – встрепенулся Василич.

– В смысле, что не опоздаю! – громко крикнул Артём.

Загрохотал упаковочный автомат – значит, ровно через пятнадцать минут батончики мороженого в блестящей обертке забарабанят по конвейеру. Двадцать тонн, не меньше. Артём взглянул на телегу. Кто-то из утренней смены запачкал ее этикеточным клеем. Целое его ведро стояло рядом, на кафельном полу. Артём огляделся, достал из кармана плеер, наушники.

«Как мне все это надоело, – ругался он про себя, прокручивая колесико настройки радио. – Этот цех, эта грязища. И Алина не написала в обед. Не мой день явно. А вот и они. Тошно, ох, как тошно».

Укладчицы дружной толпой шли по узкому проходу вдоль конвейера. Артём прикатил на погрузчике поддон картонных коробок и не торопясь их расправлял. «Я не знаю, как начать письмо к тебе, – по радио снова передавали эту песню, но руки у Артёма были заняты и включить другую станцию или хотя бы сделать звук немного тише не получилось. – Где-то, где-то посредине лета…». Он прослушал всю песню до конца и лишь на рекламе вынул наушники.

– Привет, красавчик, – Ира стояла рядом и сияла. – А я работаю последний день, на юг уезжаю, молодой человек пригласил.

– Как замечательно, – парировал Артём и вдруг задумался. – Слушай, ты еще на днях мне говорила, что у тебя нет парня, что тебе скучно и одиноко, Жанну тут обсуждала. Нет? Или я что-то перепутал?

Ира засмеялась, зачерпнула в кармане горстку орехов, украденных на соседней линии, где ими обсыпали эскимо, и принялась с аппетитом их уплетать.

– Не было, правильно, – чем-то она была похожа на Пэрис Хилтон, только накрашенную до безобразия и немного ниже ростом. – Позавчера познакомились, он позвал меня на юг. Вот это жизнь!

Артём не был удивлен такому развитию событий. Есть такие девушки – и в цеху их работало довольно много – которые готовы отдаться первому встречному лишь только за одно обещание сводить их в ресторан, или покатать на машине с затемненными стеклами и громкой музыкой. Даже если это видавшие виды «Жигули» первой модели, купленные по цене металлолома или под видом его – женское счастье будет безгранично.

Вопреки ожиданиям Иры, Артём молчал. Она предвкушала расспросы, неприкрытую зависть, напутствия – а вышло так, что Артём был совершенно равнодушен. Да, он нравился ей, этого она отрицать не могла, но одновременно и посмеивалась над его принципиальностью, бедностью, какой-то нелепой простотой.

– А где познакомились-то? – Артем, наконец, решил как-то поддержать разговор, перекрикивая стук упаковочной машины. – Ты же вроде в клуб собиралась?

– Собиралась и собралась, а там и познакомились. Он угостил меня коктейлями, потом мы катались по городу. Все было круто, красавчик, тебе и не снилось.

– Уж точно, не снилось, – Артём хихикнул. – Как у тебя все просто: встретилась, переспала, поехала на юг. Это знаешь, получается, как в том фильме – украл, выпил, в тюрьму. Романтика!

– Ну и что? Чего мне стыдиться? – обиделась Ира и швырнула в Артёма скомканным обрывком обертки от мороженого. – Вот ты сохнешь там по какой-то ненормальной, которая укатила в отпуск на лето, а ты тут вкалываешь. А может, она там гуляет направо и налево? Ты не думал об этом?

Артём нахмурился.

– Не думал. И вообще, по себе людей не судят!

Нужно было отвозить телегу с коробками. Привычным движением руки он покачал телегу за ручку, скрипнули колеса. Ира наблюдала за этим.

– Ты собирай, а то рот разинула – вон какая гора образуется, – долговязая девица в белом поварском колпаке дернула Иру за руку.

«Простак, не могу просто послать ее», – ругал себя Артём, проталкивая коробки в узкий проход, из которого дуло нестерпимым холодом. В камере было минус тридцать четыре по Цельсию – столько показывал термометр, висевший с другой стороны, у входа. Артём забегал в камеру перед сменой в поисках пистолета для липкой ленты, который кто-то непредусмотрительно оставил с внутренней стороны, за закрывающей проход створкой.

– Тёма, да ты не обижайся, все будет в шоколаде, – от Иры деваться было некуда. Она как банный лист придвигалась к нему поближе и старалась бросить коробку с конвейера на стол так, чтобы Артём непременно поднял на нее взгляд.

– Работай, ты не в моем вкусе, дорабатывай смену и отдыхай себе на здоровье, – Артём старался успокоиться.

Посмотрев на часы, он заметил, что время за работой летит по-особенному быстро. Он и раньше подмечал это. Оставалось пять минут до большого перерыва. Основное оборудование уже остановили для перезагрузки, и на линию поступало только то, что осталось в тоннеле – длинном узком конвейере, обдуваемом ледяным воздухом. Мороженое на нем из совсем жидкой массы превращалось в твердые как камень маленькие аккуратные батончики. Потом, на другом аппарате, их обливали глазурью, снова обдували холодным воздухом – и вот они в обертке летят в руки упаковщиц, укладывающих их слоями в картонные коробки, которые Артём заклеивает, маркирует и отвозит в камеру.

Монотонность работы одновременно и раздражала, и успокаивала Артёма. Не нужно было ни о чем думать – заклеивай, налепляй этикетку и вози в камеру, не забывая подсчитывать число телег.

Перерыв он провел в раздевалке – окно было открыто, Артём сидел и смотрел на шумный проспект, по которому по неведомым, не терпящим отлагательств делам мчались грузовики, другие машины, постреливали мотоциклы, притормаживая у троллейбусной остановки и перед светофором.

Мысли об Алине согревали не хуже проходившей рядом с подоконником трубы с паром. Артёму нравилось сидеть и дышать хоть и летним, но уже прохладным воздухом. Впрочем, прохлада почти не чувствовалась, было нестерпимо душно. Когда он смотрел на небо, по которому нехотя плелись бело-серые, будто ватные, облака, ему казалось, что Алина тоже глядит на эти облака и думает о нем. Иначе, как казалось ему, и быть не могло.

Перерыв тянулся гораздо медленней, чем то время, что протекало за работой. Может, кому-то и мало было получаса для того, чтобы перекусить, попить чаю, поговорить, побыть в тишине – если то, что творилось обычно в раздевалке, можно было назвать тишиной. Пытаясь скрыться от шума, Артём делал громче музыку в наушниках. По радио передавали много нужного и не очень; того, что нравилось и того, что вызывало отвращение.

Артём взял с линии немного мороженого и медленно его поглощал. Новости, погода, музыка, пробки, снова музыка – все это было фоном. Артём мечтал, как они с Алиной поселятся в одной комнате. Что будет тогда? Удача? Счастье? Как это можно будет назвать?

Стены слегка вздрогнули, как будто случилось землетрясение.

«Ну вот, пустили линию – подумал Артём. – Надо спускаться».

Он пожалел, что не взял с собой телефон. Написала ли Алина или снова молчит? И вообще, почему она молчит, если сама обещала, что будет писать утром и вечером?

«Кстати, обрадую ее тем, что буду трудиться в ночь, – решил он и тут же озадачился. – Интересно, как она отреагирует? Или скажет, что всех денег не заработаешь? Ага, легко ей говорить вот так!»

Дурацкая песня о неразделенной любви взбодрила Артёма.

«А ты люби меня так…», – женский голос надрывался неестественно, манерно, и верить ему совсем не хотелось.

«Да уж, про «посредине лета» рядом с таким шедевром покажется», – Артём нехотя спрыгнул с подоконника и отправился к линии. Нужно было пройти по маленькой металлической лестнице, спуститься по ней с верхнего яруса вниз. Стоя на самой середине и глядя вниз, Артём любовался открывавшимся видом – две линии вдалеке вовсю работали; линия, расположенная прямо под ним, только загружалась.

– Эй, Тёмка! – голос Иры звучал во стократ громче музыки в наушниках, спастись от него было невозможно. Впрочем, как и от нее самой. – Куда ты пропал? А я думала, что мы поболтаем, ты сбегаешь за шампусиком. Я же последний день тут с вами.

– Шампусиком? – удивился Артём. – Неужели шампусик в тебя еще лезет? Твой новый друг еще им не напоил тебя как следует?

– Да мы же немножко, за дружбу?

Артём выругался и стал спускаться. Ира стояла внизу. Очевидно, ругань слышать для нее было привычным делом, потому на Артёма она нисколько не обиделась.

– Болтаете? Работать пора! – бригадирша Жанна в своей знаменитой панаме с жирафиками и бегемотиками шла мимо и щелкала семечки.

– Ага, значит, нам семечки нельзя, а тебе можно? – подколол ее Артём. – В прошлый раз, когда из сваривающего узла еле выковыряли застрявшую семечку, ты говорила, что это мы грязнули, идиоты и разини. А сама?

– Иди на фиг, – бросила Жанна, – Не мешай мне жить.

«Какая работа, такие и люди», – сказал ей вслед Артём, но сделал это про себя, понимая, что такие намеки Жанна просто-напросто не поймет. Вот Алина бы поняла, догадалась, ответила бы что-нибудь веселое или просто бы начала смеяться, а потом полезла щекотать.

Мороженое загрохотало, вылетая с конвейера. Упаковщицы бросились укладывать его в коробки, Ира снова забыла о существовании Артёма. Снова все шло своим чередом: Артём носился с телегой и мечтал о том, как увидит совсем скоро Алину, обнимет ее и все обязательно быстро и само собой наладится; исчезнут все сомнения, и возникнет явная и очевидная цель их отношений – учиться, уживаться друг с другом, думать о семье.

Вторая часть смены прошла под музыку и эти мысли. Даже Ира куда-то пропала из поля зрения, а, может, он ее просто не замечал.

– Не забудь, ты завтра в ночь! – крикнул Артёму уже за проходной Василич и побежал догонять троллейбус.

Было начало двенадцатого. Небо было красноватое, из-за города надвигались тучи, казавшиеся неестественно темными. Артём уже подходил к общежитию – начал накрапывать дождь, зашел в комнату – за окном сверкнула молния, стекла зазвенели от раската грома, все вокруг отозвалось эхом.

Не снимая обувь, Артём прошел в комнату, взял со стола телефон и присел на кровать. «Забыл обо мне, да?» – писала Алина. Только четыре слова. И все.

– Странно, – Артём разговаривал сам с собой, представляя, что Алина непременно его слышит. – Ну скажи, как я о тебе мог забыть, а?

«Привет, не забыл я о тебе, любимая! Как ты? А меня перевели в ночную смену с завтрашнего дня. Скучаешь?» – понеслось в ответ. «Понятно. Трудись. Спокойной ночи! Ну да, типа того» – Артём несколько удивился ответу, как удивляло его в последнее время все, что связано с Алиной. Он старался не брать в голову многое из происходящего, игнорировать, пропускать мимо себя детали, которые смутили бы любого – только не того, кто влюблен, причем сильно.

Тишину комнаты и коридора с давно не крашеными стенами разрывал гром и шум воды, бьющей по подоконникам. Этот шум проникал сквозь закрытые двери, будто дождь стремился пробраться внутрь и залить все: потертый пол, старую мебель, вещи, разложенные в комнатах на стульях. Артём с полотенцем и флаконом шампуня, шаркая резиновыми тапками на босу ногу, шагал в конец коридора в душ.

Душ действовал усыпляюще.

«Как хочется спать» – думал Артём, растирая пену по нывшим от усталости ногам.

Как назло, пена никак не хотела смываться. Пришлось сделать воду погорячее – и Артём почувствовал, что сон овладевает им прямо здесь, в душе.

«Спать» – скомандовал он сам себе, быстро вытерся и почти бегом направился в комнату. Гроза за окном утихала. Едва закрыв глаза, Артём увидел перед собой Алину. Она держала в руках тот самый букет роз, что он подарил ей на день рождения, и улыбалась. Потом было что-то совсем невнятное, Артём не запомнил толком, что это было. А после – ничего. Совсем ничего. Утренний свет бил в лицо, не оставляя шансов вздремнуть.

Артём протянул руку и медленно пододвинул к себе телефон.

– Только восемь, так и знал, – почти простонал он.

Экран замигал: пришло сообщение. «Доброе утро! Хватит спать! Иди работай!». Алина определенно была какой-то странной. Они были знакомы два года, встречались гораздо меньше, но это ничего не меняло – постепенно она становилась совершенно другим человеком. Хотя Артём не замечал или не хотел замечать, что все изменилось. Он просто ждал.

«И тебе доброе. Я поспать хочу, мне в ночь сегодня». Артём набросал сообщение, отправил и снова задремал, держа телефон в руке. Проснулся он через полтора часа от того, что рука скатилась с кровати, и телефон с грохотом упал на пол. Сев, Артём нагнулся за ним.

Ответа от Алины не было. Артём решил, что она просто экономит деньги. За завтраком -кефиром и чаем с печеньем, он продолжал думать о ней, как будто думать больше было совершенно не о чем и не о ком. Конечно, Артём где-то в глубине душе жалел и ругал себя за то, что остался на лето работать в городе и не поехал к родителям, в маленький тихий поселок под Вологдой, вдыхать аромат цветущих трав и пить по утрам парное молоко.

Но перспективы будущего счастья настолько отчетливо маячили перед взором, что Артём решил пожертвовать тем, что есть. Алина была с ним – и нужны были деньги, чтобы как-то устроиться, прикупить одежды, вещей, чтобы эти проблемы не отвлекали от самого главного. Да, он был влюблен – и искренне рад был этому обстоятельству. Алина тоже говорила ему, что любит его. Чего еще желать? К чему стремиться?

В комнате, расположенной на середине длинного коридора напротив кухни, снова бурлила страсть: смех, повизгивания, поскрипывания. На вахте дежурила не баба Даша, а неразговорчивая рябая женщина по имени Екатерина. В ее взгляде читалось полное безразличие ко всему происходящему.

В кармане у Артёма было двести рублей; за несколько месяцев это был первый день, когда никуда не надо было бежать, спешить. Он прикинул, что вернуться в общежитие нужно было около десяти вечера, чтобы успеть перекусить и переодеться.

Артём долго ждал автобуса. Свернув по Кантемировской в промзону, автобус довез его до Черной речки, дальше Артём отправился пешком. Нет места для мечтателей в Петербурге лучше, чем острова: с одной стороны это город, никуда не надо ехать, заранее планируя свой маршрут. С другой – тишина, покой прудов, реки, Финского залива, залитые солнцем дорожки, аккуратные газоны создают полную иллюзию того, что асфальт, бетон, транспортный гул остались где-то далеко, за много километров.

Вполне во вкусе Артёма было направиться сюда, если выдавались свободные несколько часов.

– Огоньку не найдется, дружище? – спросил Артёма стоявший на перекрестке потный, уставший рабочий в синем, запачканном чем-то темным комбинезоне.

Артём пожал плечами – курить его никогда не тянуло. А вот Алина время от времени покуривала в компании.

– Не ругайся, Тёма – говорила она. – Только одну сигаретку. А ну-ка улыбайся!

Артём не мог ей отказать, да и зачем было выставлять какие-то претензии?

Выйдя на набережную Невки, Артём остановился. Солнце палило нещадно. Все шедшие навстречу ели мороженое. От одного вида мороженого Артёму становилось дурно. Каких-то полгода назад он вполне серьезно полагал, что может съесть мороженого не менее десятка трубочек или стаканчиков зараз. Поработав пару месяцев на комбинате, он с удивлением понял, что заблуждался. Действительно, пару первых смен он ел мороженое не переставая. Потом пришли капризы: взять с соседней линии шоколадную крошку, насыпать в пустой вафельный стаканчик, сверху набрать мягкого мороженого и залить джемом, абрикосовым или клубничным.

Артём поморщился. Магазин был на противоположной стороне. Перебежав через дорогу, он зашел в него. Пакет чипсов, слойка, бутылка дешевого пива – Артём все это аккуратно сложил в плотный пакет, который носил с собой. Артём был уставшим, а оттого выглядел старше своих семнадцати, и проблем с покупкой пива не возникло.

Со стороны могло показаться, что Артём слишком легкомыслен, праздно шатается в разгар дня. Он же мысленно готовился к ночной смене, пытаясь отойти от шума цеха и тамошнего балагана, совершенно для него чуждого. Хотя да, наверное, со стороны Артём выглядел легкомысленно: в шлепанцах-вьетнамках, широких цветастых шортах и майке он походил бы на курортника, если бы при этом был бы хоть чуточку загорелым.

Он долго стоял на мосту через Невку, который ведет на Елагин остров – сколько раз они собирались поехать сюда с Алиной! Кормить уток, смотреть на воду, просто быть друг с другом. Мимо проносились отдыхающие на велосипедах и роликах, они громко переговаривались между собой. А Артём не слышал ничего. Держась за перила и поглядывая в сторону залива, он медленно шел по мосту.

– Алинка, как же я скучаю по тебе! – произнес он шепотом и ускорил шаг. Ему вдруг захотелось побыстрее пройти по дорожке направо, где гранитную набережную залива зорко стерегли львы. Они были не такими, как все остальные львы на набережных. Из-за их светлых спин казалось, будто бы они заядлые курортники и, как и все, пришли сюда немного отдохнуть и погреться на солнце.

Сквозь листву с вековых дубов падали на землю желуди. Артём попытался поймать один из них – он долго с шумом летел вниз откуда-то сверху, задевая листья и постукивая о ветки. Вот он уже почти у земли. Артём сложил руки и сосредоточился – желудь просвистел мимо и с глухим стуком шлепнулся в траву.

Артём поднял его – это был большой, еще совсем зеленый желудь, треснувший сбоку. Он хотел было с размаху забросить его прямо с дорожки в воду и посмотреть, как желудь поплывет по течению, но в последний момент передумал и сунул его в карман шорт. На берегу Невки сидели несколько рыбаков. Они сосредоточенно смотрели на покачивающиеся от ветра поплавки и пытались спрятаться в тени деревьев от зноя.

– Клюет? – осторожно спросил Артём у одного из рыбаков, одетого в выцветшую растянутую майку старичка, сидевшего на маленьком складном стуле. Остальные, как показалось Артёму, дремали.

– Неа, – протянул дед. – Сижу вот, видом наслаждаюсь. Дома-то духота, сидеть невозможно. А здесь благодать. Всегда сюда с моей женой приходил, царство ей небесное. Вот и теперь все равно сюда тянет. А клевать будет к вечеру, обязательно будет, куда без этого. Погода хорошая, рыба аппетит нагуляет.

«Надо же, – мелькнула мысль у Артёма. – Не мне одному, оказывается, это место кажется подходящим для свиданий. Если бы Алина была сейчас здесь. Не знаю, бросила бы все и приехала».

Нелепость этой мысли Артём осознал сразу – у Алины была возможность лететь домой в Архангельск самолетом, но она всегда выбирала поезд. И не потому, что боялась летать, нет. Просто, как она сама говорила, нужно привести мысли в порядок и заставить всех подождать.

– Удачи Вам – бросил Артём. Ему не терпелось поскорее обогнуть остров и оказаться на своем любимом месте. Старик кивнул ему головой и хотел было о чем-то сказать, но Артём был уже далеко и все равно не услышал бы: музыка в наушниках заглушала все, что могло испортить настроение, смутить или настроить на что-то похожее на негатив.

А вот и львы. Артём забрался на парапет набережной, прошелся по нему, соскочил, снова залез, погладил львов по спинам и запрокинул голову наверх – небо было кристально чистым, чайки резвились в нем, пикируя прямо к берегу.

«Как хорошо» – вздохнул Артём и почувствовал, что вот сейчас обязательно он услышит ее. Что-то подсказывало, что она снова должна прозвучать. А, может быть, Артём впервые захотел, чтобы она прозвучала. Что-то напоминало в ней ему об Алине, при мысли о которой Артём иногда зажмуривал глаза и пытался представить ее рядом с собой – в облегающих бриджах, белой просторной майке и кроссовках. Красивая, хрупкая, нежная, неповторимая, такая простая и, до недавних пор, понятная. И эти карие глаза с шоколадными точечками – в солнечном свете они были прекрасны, они сводили Артёма с ума и об этом он не стеснялся говорить Алине. Она смеялась и просила его прекратить болтать всякую ерунду. Ерунду? Это была совсем не ерунда, Артём был совершенно честен с ней, как не был честен ни с кем и никогда. Нет, вот-вот, еще песня и она прозвучит. Опять реклама? Нет, сейчас ее поставят. Хорошо, тогда через пять минут обязательно.

«Ее всегда ставят, когда я думаю об Алине» – и в этот момент действительно все случилось. Артём сделал погромче. Он сидел на траве на самом солнцепеке, подстелив на землю пакет.

«Такая старая песня; никогда бы не поверил, что она мне может нравиться» – Артём подцепил ключом крышку пивной бутылки. Пиво было еще слегка прохладным. Сделав пару глотков, Артём быстро съел слойку и взялся за чипсы – полуторачасовая прогулка разогнала его аппетит как следует. Минут за пять, не более, пусть и небольшой, но все же запас продовольствия был ликвидирован.

«Почему мне кажется, что я тоже ее пою, хотя поет-то Валерий Меладзе, а я просто слушаю? – спрашивал себя Артём. – Чем она меня так зацепила? Ведь со мной ничего подобного не было и, наверное, не будет. А может, будет, а я только начинаю это понимать?».

Я не знаю, как начать письмо к тебе,

А дальше он поет что-то про душу,

И про время, которое бежит,

И про нее, про любовь,

Он ее о чем-то просит.

Вот, теперь понятно, интрижка,

Курортный роман, море,

Он вспоминает то время,

Как уехал от нее,

Потому что нужно было возвращаться.

Где-то, где-то посредине лета

Они расстались насовсем.

Они думали, это навсегда,

Смешно, как можно быть

такими наивными.

Вот, обычные сопли и сомнения,

И без романтической грусти никуда.

Написать ей?

Конечно, я бы тоже написал,

Если бы знал адрес.

Где-то, где-то посредине лета,

Такая приставучая строчка.

Может, у него и не сбудется,

А у меня все еще впереди.

Снова романтическая грусть,

Воспоминания, припоминания.

Так и знал, что про письмо

Это только для рифмы.

Народу в парке и на берегу было немного, летом на островах особое оживление начинается к вечеру. Артём разделся и остался в одних трусах. Проведя пальцем по ребрам, он пообещал себе лучше питаться: Артём действительно был довольно худ.

У берега в воде плескалась ребятня. Загорелый мужчина с огромным брюхом, очевидно, здешний завсегдатай, оставил на берегу велосипед и залез в воду прямо в шортах. Проплыв метров пять, он повернул обратно, выбрался на траву и долго прыгал то на одной, то на другой ноге, выбивая воду из ушей.

– Ох, хо-ро-шо! – прокряхтел он и плюхнулся недалеко, буквально в паре метров.

Артём даже почувствовал, как вздрогнула земля.

– Как водичка? – смущаясь, спросил он.

– А, водичка просто ска-зоч-на-я – слегка заикаясь, весело ответил толстяк. – Беги, окунись, я при-смо-трю за па-ке-том. Такая жа-ра в этом году, та-кая, что и в Аф-ри-ку ехать не надо, все ззз-десь, у нас.

– Это точно! – заметил Артём. Поддерживать беседу ему не хотелось совершенно. Здесь не было тех, кто бы знал его или следил за ним. Артёму казалось, что здесь он в одиночестве, расслаблен и предоставлен сам себе. В его понимании это был отдых, самый настоящий отдых. Артём спрятал часы и плеер с наушниками под свернутые шорты и майку и, потягиваясь и поправляя трусы, направился к воде.

Вода и впрямь была сказочной: прохладной и совсем чистой. Артём неуверенно ступил, ощутил под пяткой что-то колющее и инстинктивно одернул ногу. В песке лежал большой осколок бутылки.

– Вот дрянь – выругался Артём. – Везет же мне! Решил искупаться! Ага!

Он сделал шаг влево и снова зашел в воду. Плавать он почти не умел, а потому ступал осторожно. Зайдя чуть выше пояса, он остановился, окунулся пару раз и обрызгал себя водой. Прохлада заструилась по телу, выходить из воды совершенно не хотелось.

– Смо-три – крикнул с берега толстяк. – В та-кую жару надо по чуть-чуть. Выходил из до-ма – бы-ло трид-цать два градуса, бе-речь се-бя на-до. Окуну-лся и доста-точ-но.

На последнем слове толстяк не только споткнулся три раза, но и произнес его настолько гнусаво и противно, что Артём поморщился. Действительно, нужно было выходить из воды, иначе сразу разморит, тем более после выпитого практически на голодный желудок пива.

Артём с разбегу взобрался на берег, попрыгал на траве. После купания на берегу казалось уже не так жарко, но тело обсохло за считанные минуты: ветер с залива, несмотря на зной, дул в полную силу.

Артём расстелил на траве пакет, подложил под голову свернутую одежду и растянулся на спине.

– Как хорошо! – сказал он сам себе, распутывая провода наушников и включая плеер.

Артёму казалось, что лежит он где-то на берегу южного моря, на пляже, и наслаждается солнцем, предоставленный сам себе. Конечно, на море он никогда не был, но легко мог представить себе, каково это, наслушавшись многочисленных рассказов в общежитии. Его соседи по комнате как раз уехали на отдых с родителями – один в Турцию, другой в Крым. Где-то в глубине души он им немного завидовал, хотя понимал, что поехать куда-то один, без Алины, просто не сможет.

Он снова думал о ней: напишет или нет, отдыхает или нет, загорает или нет, вспоминает о нем или нет? На все эти вопросы он мысленно отвечал положительно, представляя, как то же самое, смеясь в полный голос и широко улыбаясь, делает Алина.

Чувство второе.
Зависть

Идти вечером по промзоне было непривычно: люди шли к троллейбусной остановке или к железнодорожной станции на электричку, а Артём шел мимо серых бетонных стен по направлению к проходной. Он нисколько не опаздывал и не волновался по этому поводу. Его мысли занимало другое: от Алины не было ни строчки, и на последнее сообщение она вообще не ответила.

«Ладно, утром вернусь, она уже точно напишет, – успокаивал себя Артём. – Приду, а на столе телефон и сообщение от нее. Прочту и лягу спать, и она будет мне сниться».

В лучах заходящего солнца комбинат выглядел впечатляюще. Что-то сюрреалистическое было в красно-желтых бликах, разбросанных по оборудованию компрессорного цеха. Его трубы, по которым текли вода, соленый рассол для охлаждения и что-то еще, были не грязно-зеленого, а какого-то непонятного красноватого цвета, а само здание цеха, построенного из красного кирпича, казалось заметно выше и новее. На закате оно словно преображалось, молодилось: не были заметны трещины, сколы и проросший тут и там между кирпичей темный мох.

Еще поднимаясь по лестнице, Артём почувствовал непривычную тишину. Не работал упаковочный автомат центральной линии, не постукивали насосы и компрессоры.

– А, пришел, молодец, – Василич стоял в дверях слесарной мастерской и, несмотря на запрет, курил.

По тому, насколько нервно он это делал, Артём понял, что что-то случилось.

– Ну, что смотришь как баран на новые ворота? – Василич выпустил большой столб дыма изо рта и поперхнулся. – Линия сломалась, не поднимается дозатор и никак не пустить конвейер в морозильном тоннеле. Да ты иди, переодевайся, сейчас в мешки и контейнеры мороженое делать будем, а дальше посмотрим.

В ночную смену работали не больше двадцати пяти человек – всего две линии. Мужская раздевалка была совершенно пуста. Шкафчик Артёма был рядом с окном. Переодеваясь, Артём смотрел на небо, чистое, слегка красноватое. Ему хотелось в ту минуту, чтобы Алина тоже стояла у окна и так же любовалась закатом у себя в Архангельске – только как узнать, так ли это или нет?

«Если спросить, то наверняка не ответит, только засмеется и придется сменить тему разговора, – Артём нервно закрывал шкафчик на ключ. – А что делать, если не напишет? Нет, не хочу об этом думать. Алиночка, Алинка моя».

Все работники с центральной линии столпились в дальнем углу цеха. Рядом стояла целая гора пластмассовых контейнеров, белых, продолговатых, с закругленными боками. Тут же на поддоне были и крышки.

– Смотри сюда, Тёма, и ничего не перепутай, – бригадирша Жанна была в своем репертуаре. – Ставишь на весы, поворачиваешь трубу. Два с половиной килограмма набираешь, ставишь следующий. Тот контейнер закрываешь, лепишь этикетку, кладешь в коробку.

– Ясно – пробурчал Артём.

– Ты не спеши, я тебе так поспешу, все зубы пересчитаю, – Жанна славилась склонностью к насилию в извращенной форме, но к счастью, все было только на словах, до дела же никогда не доходило. – Набираешь второй контейнер и точно так же закрываешь. А потом этот второй контейнер кладешь в коробку, ее завязываешь и клеишь еще одну этикетку. Запомнил, горе ты мое?

Артём кивнул головой.

– Но смотри, сделаешь что не так, руки суну в насос, на вал намотаю, с вала соскоблю и котлет налеплю. Ты понял меня?

Вокруг смеялись от души, смех не мог скрыть даже шум работающего рядом насоса и фризера. Не над Артёмом, конечно. Но он почему-то воспринял все на свой счет.

– Все я понял – кричал он. – Вот вечно все нужно опошлить, извратить, довести до абсурда. А я не дурак, и все понимаю с первого раза. Зачем разводить всю эту демагогию и делать из меня идиота?

Жанна задумалась и притихла, но это было лишь секундное замешательство перед очередной психологической атакой.

– Не чеши языком, умный больно. Язык я у тебя тоже оторву и собакам скормлю. Иди, работай, я, что ли, буду тут с контейнерами стоять? Вперед, Тёма, к светлому будущему, твою мать!

– А Вы мою маму не трогайте – прокричал Артём вслед Жанне, когда та, выполнив, как ей казалось, важную и ответственную миссию, направилась к выходу из цеха.

«Курить» – догадался Артём.

Контейнеры были скользкими и неудобными. Они наполнялись мороженым как-то странно: сначала из раструба вылезала огромная сосиска и с грохотом падала на дно контейнера. Электронные весы показывали четыреста-пятьсот граммов, не более. Затем наступало затишье – на конце раструба накапливалась огромная масса мороженого и лениво стекала вниз. Цифры на весах бешено прыгали: килограмм, кило двести, полтора килограмма. Мороженое прибывало: еще немного, еще. Два килограмма двести граммов. Еще немного – в контейнер падало немного и снова где-то там, в раструбе готовилось что-то огромное и устрашающее. Хлюп – ровно два с половиной килограмма.

Артём с силой выдернул из-под трубы контейнер и подставил новый. Потом следующий, дальше, дальше. Он почему-то представил, как Алина пытается съесть целый контейнер пломбира. Сидит с ложкой и, улыбаясь, просит Артёма помочь.

Почувствовав, что не может без музыки, Артём ощупал карманы. «Забыл в раздевалке, – понял он, не найдя ничего, кроме ключа от шкафчика и часов, которые носил в кармане. – Жалко, в перерыв обязательно сбегаю за плеером».

– Ну, работается как? – противный голос Василича разбил все фантазии вдребезги. Артёму хотелось запустить в него мороженым или клеем, которым клеились этикетки к коробкам. – У вас еще пятьсот килограммов смеси, это на пару часов. Потом отдохнешь, а под утро машина придет. Слышишь меня?

– Слышу – отозвался Артём, пристально следя за наполнением очередного контейнера. – А сколько отдыхать-то?

– Не знаю, где-то час, может, чуть больше.

– Ясно.

– Ты привыкай, у нас ночью вообще очень спокойно, – не унимался Василич, ему явно хотелось с кем-то поговорить.

Разговоры отвлекают от нестерпимого желания прилечь где-нибудь в уголке на сложенные стопками картонные коробки, и как следует выспаться, не обращая никакого внимания на гул оборудования и крики на линии.

– Ну, ну, я заметил, как тихо – возразил Артём и кивнул на Жанну, неторопливо крутившую ручки на оборудовании и вытиравшую руки большой белой тряпкой.

– Эй, Жанка, ты, что ли, нашего парня напугала? – Василич стал серьезнее. – Смотри у меня! У нас один парень во всей смене. А то сама будешь телеги катать и коробки грузить. Парню семнадцать лет, а ты уже пристаешь. Как не стыдно тебе, а?

Жанна повесила тряпку на батарею, поправила свою панаму и показала Василичу средний палец левой руки.

– Так и знал, что твоего интеллекта хватит только на это, – вздохнул Василич. – Да пойми же, парню семнадцать, мы не то, что работать в ночь – трудиться полную смену заставить его не можем. Малолетка он, понимаешь?

– Я попрошу не обижать… – Артём обиделся.

– А я и не обижаю, – загоготал Василич. – Я просто констатирую факты. Тебе семнадцать, ты просился работать, тебе нужны деньги, мы пошли тебе навстречу, все равно народу у нас не хватает. Так что, Артём, тут давай уже без обид.

– Ладно, убедили – еле слышно ответил Артём, теребя в руках кусок картона.

Он соглашался на что угодно, лишь бы заработать денег. За первый месяц работы он получил довольно солидную сумму. Новые шорты, джинсы, футболка, наушники к плееру взамен окончательно сломавшихся – все это было заработано в буквальном смысле потом и кровью: поначалу Артём больно резал руки о кромки картонных коробок. Основную часть заработанного он, конечно, отложил. Осенью нужно было купить куртку. Да и Алина – хотелось сходить в кино. К тому же идею о том, чтобы жить вместе, Артём не отметал. Ему лишь казалось, что нельзя торопить события, как бы этого не хотелось. Все должно идти своим чередом.

– Детский сад, – Жанна, как бригадир, часто повторяла это. – Только такие матерые и прожженные жизнью анаконды, как я, могут навести здесь какой-то порядок.

Василич, несмотря на статус начальника, побаивался Жанны. Она всегда была спокойна, но могла сказать такое, что не укладывалось ни в какие рамки. Спорить с ней было совершенно бесполезно, как и возражать или призывать к порядку.

– Ты помолчала бы – решился произнести Василич. Приходилось кричать: оборудование шумело нестерпимо, Артём довольно долго привыкал к полному отсутствию тишины в цеху.

Жанна притихла и принялась перекладывать контейнеры и крышки к ним поближе к Артёму. А Артём снова замечтался и даже не заметил, как Василич ушел, Жанна засуетилась у оборудования, а через какое-то время мороженое из раструба перестало идти в контейнер.

– Все, Тёма, приехали, смесь закончилась, – как ни в чем не бывало орала Жанна. – Сейчас помоем линию, и отдыхать пойдешь.

Артём отнесся к этой новости спокойно. У соседней линии работа продолжала кипеть: там мороженое упаковывали в огромные пластиковые мешки по десять килограммов и перевязывали веревкой. Некоторые пакеты попадались бракованные: стоило набрать в них мороженое и завязать, собираясь положить в ящик, как мешок лопался по шву. Масса мороженого почти мгновенно стекала на ноги упаковщицы, повизгивающей от негодования.

Часто случалось и другое. Пакет в ящике отправляли в морозильную камеру, а спустя несколько минут из-за деревянной дверцы, прикрывавшей приемное окно, слышалась ругань: пакет разрывало прямо в руках у грузчика. Мороженое падало на пол камеры и мгновенно к ней примерзало, образуя небольшой холмик, который приходилось отколачивать с помощью железного лома.

Для Артёма все здесь было по-новому: сама атмосфера, работа, люди, суета и одновременно спокойствие, способное навести тоску. Но наряду с этим Артём понимал и самое главное – это была свобода. Он ни от кого не зависел, действовал на свое усмотрение, думал о своем личном заработке и мало заботился о том, что делают остальные. А еще он отдыхал от учебы, монотонных дней, проводимых за занятиями и книгами.

Из трубы вместо мороженого текла вода. Артём спешно отодвинул стол, на котором лежали коробки.

– Не зевай – крикнула Жанна. – А то оболью как надо. Лучше эти коробки унеси обратно на склад, все равно не будем сегодня ничего делать на этой линии, а они только под контейнеры.

– Уже несу – ответил Артём.

Впервые за ночь ему захотелось спать.

«Прилечь бы – подумал он. – Представить, что все это уже закончилось, что рядом Алина и вокруг тихо-тихо».

Словно противясь этим мыслям, на другом конце склада загрохотало что-то металлическое – Аня, укладчица со второй линии, пыталась ручным погрузчиком сдвинуть с места поддон с коробками.

– Ну, кто так делает? – спросил Артём. Аня от неожиданности вздрогнула. Это была невысокая девчушка лет восемнадцати. На ее тонких руках виднелись темные следы и длинные царапины.

«Кошка» – догадался Артём.

– Я так делаю, ясно? – невозмутимо пропищала Аня. – Коробки-то все равно нужны, надо как-то вытащить. Может, поможешь, а? Или только языком чесать?

Артём задумался, подошел ближе, оттолкнул Аню и, кряхтя, налег на ручку подъемника. Поддон заскрипел. Артём оставил погрузчик и с трудом, но подвинул соседний поддон. Аня отошла к выходу и сложив руки на груди, молча наблюдала за происходящим. Наконец, Артём сдвинул с помощью погрузчика нужный поддон с места и откатил к выходу. Аня зааплодировала.

– Лучше толкать помоги – заметил Артём. – Я же не железный, а тут явно килограмм двести.

Коробки то и дело норовили сползти с поддона и рассыпаться по проходу, хоть и были связаны вместе липкой лентой, заменявшей веревку. Пол коридора был неровным. У входа на склад начинался скат вниз. Артём и Аня толкали погрузчик с поддоном вперед как на горку. Колеса погрузчика поскрипывали.

– Слушай, сейчас рухнет все – испугалась Аня. – Давай позовем кого-то?

– Кого? – удивился Артём. – Василич вряд ли согласится прийти и подтолкнуть.

За сложенными у стены коридора коробками что-то зашуршало.

– Чего там с вами? Надеюсь, добрым словом меня поминаете? – голос Василича звучал как будто из ведра. Наконец из-за огромной горы коробок показался и он сам, отряхивая с себя обрывки бумаги и пыль, – Вот, пересчитываю тут, пока есть время и возможность. А как затеют переучет, так совсем некогда будет. Ну что, моя сладкая парочка, помочь вам?

– Вообще-то мы обсуждали как раз именно это – заулыбалась Аня. – Вы ведь подтолкнете поддон? А я буду держать, чтобы не рухнуло все. Идет?

Василич уперся в коробки плечом.

– Как будто у меня есть выбор – прокряхтел он. – А ну, поднажми!

В конце концов, поддон с коробками поддался и вкатился на погрузчике в цех. Аня спешно собрала и втиснула обратно коробки, упавшие с горы стоявших вдоль коридора в то время, как Артём и Василич проталкивали погрузчик по узкому проходу.

– Ну что, Тёма, иди, отдыхай часик или полтора, грузовик еще не пришел, застрял где-то, – Василич покопался в кармане и достал телефон. – Так и есть, не звонили пока. Короче говоря, набирайся сил, нам предстоят великие дела!

Василич потирал руки в нетерпении. Артём ко всему этому относился скептически. Он считал, что раз линия неисправна, значит работает он в минус и в итоге не получит того, что мог бы получить.

Неожиданно в дальнем углу цеха послышалась ругань Жанны. Этому Артём уже не удивлялся, да и Василич почти не обратил внимания. Но вслед за руганью последовал визг – долгий, пронзительный и, несомненно, это был визг отчаяния. Жанна держалась руками за трубу, по которой к оборудованию поступал хладоноситель, стащив с головы неизменную панаму и закрывая ею нос. Почти сразу и Василич, и Артём поморщились от удушливого и неприятного запаха аммиака.

– Вот женщины! – кричал на бегу Василич. – Просишь их вентиль не трогать, а они все равно трогают. Теперь будем нюхать всю смену вонь эту! Чтоб ее, а!

Жанна выглядела жалко, как маленький нашкодивший котенок, которого начинало подташнивать. Она уже не ругалась, не говорила ничего – просто одной рукой, комкая панаму, закрывала нос и лицо, а другой показывала на вентиль на толстой ржавой трубе.

– Чего мычишь? Просил же не трогать вентиль, даже не прикасаться к нему! Ну, Жанка, достала ты меня со своей инициативой, слышишь? – Василич не спеша заворачивал вентиль.

Сделав пару оборотов, он отошел и стал стирать с рук налипшую грязь. Артём стоял за спиной и молча наблюдал.

– Я просто решила его помыть, – Жанна, наконец, решилась сделать глубокий вдох.

Почувствовав, что дышать стало возможно, она нацепила изрядно помятую панаму обратно и снова стала похожа на Жанну – бригадиршу, матершинницу, наводившую ужас на всех новеньких, таких, как Артём.

– Дура ты – заключил Василич, которому так и не удалось очистить руки от чего-то липкого и ржавого. – А еще пытаешься казаться умной. Там же иней намерзает, не дает вентилю раскручиваться. А ты на него, небось, горячей водой. Так?

Он посмотрел на Жанну по-доброму, но строго, от чего ей стало не по себе.

– Да можешь не отвечать, все и так понятно, – Василич взглянул на часы и ткнул в Артёма пальцем. – Ты иди, отдыхай. Можешь пройти на второй ярус, там дверь на крышу открыта. Здесь воняет и будет вонять еще долго, так что можешь побыть там. А как машина придет, я тебя свистну. Идет?

Артём кивнул и быстро побежал к выходу и лестнице наверх, в раздевалку. Находиться в цеху было действительно неприятно. Пробегая мимо двух работавших линий, он слышал, как укладчицы, не имевшие возможность отойти от конвейера, на все лады проклинали Жанну. Артём улыбнулся – вся эта история начинала его забавлять.

В шкафчике на перекладине висели шорты, в кармане которых остался плеер. «Жаль, нет телефона – подумал Артём. – А ведь Алинка наверняка написала что-нибудь». Быстро достав плеер и закрыв шкафчик, Артём снова отправился в цех, по дороге нацепляя на себя наушники.

Пройдя по коридору, там, где они с Аней везли поддон с коробками, Артём дернул тяжелую дверь справа и попал в камеру. От холодного воздуха, ледяного, неестественного, пронзительного, мгновенно стали слезиться глаза.

– Смотри, замерзнешь – весело произнес грузчик Макар, складывавший коробки с мороженым на огромную телегу. Он смахивал на полярника: в ватнике и ватных штанах, варежках, большой ушанке и в огромных черных валенках.

«Надо же, а здесь аммиаком не пахнет» – это было первое, что пришло Артёму в голову. Съежившись, он взял из стоявшей в углу коробки пару небольших картонных туб с фруктовым щербетом. Артём обожал это мороженое: за раз он мог съесть десять, а может и пятнадцать таких. Только делали их раз или два в неделю, когда слесарям удавалось привести в чувство полуразвалившийся автомат. Остатки мороженого, не вошедшие в упакованные и отправленные на склад коробки, хранились в камере сразу за дверью.

«Обязательно накормлю таким мороженым Алину, ей понравится, обязательно понравится. Она ведь у меня сластена» – не переставал мечтать Артём. Он улыбнулся Макару, закрыл за собой дверь в камеру: в коридоре ему показалось необыкновенно тепло. Под завистливые взгляды упаковщиц Артём прошмыгнул по металлической лестнице на второй ярус. Проход на крышу действительно был открыт…

Что-то есть в августовских ночах такое, чего лишены и знаменитые белые ночи, и сентябрьские, наполненные сыростью и дымкой. Артём лежал на пологой крыше пристройки, покрытой рубероидом. Внизу под ним гудел цех, а над головой поблескивали звезды, и было полнейшее спокойствие. Вкус мороженого казался Артёму каким-то особенным. Щербет, пролежав сутки в камере, не спешил таять.

Артём сделал музыку погромче. Было три часа ночи. По радио передавали сплошь спокойные, медленные треки. Артём представлял, как ведущие, зевая, нажимают ту или иную кнопку. Нарисовав своим воображением картину, Артём засмеялся, но тут же замолчал и, привстав, вынул наушник из правого уха. Ему показалось, что смеялся он слишком громко и укладчицы на линии через открытую дверь должны были его слышать.

Мороженое слегка похрустывало и было безумно холодным. Артём согревал его в руках и потихоньку ел. Изредка попадались маленькие косточки от черной смородины. Среди всех станций Артём выбрал ту, где музыка была, по крайней мере, веселее, чем на других; к песням он особо не прислушивался, но все же одна заставила его улыбнуться.

«Лишь одну преграду взять не могу, но из-за нее мы ходим по кругу. Убей мою подругу! – Артём повторил про себя слова. – Слышал уже пару раз эту песню, но чего-то и не задумывался, что они такое поют». Мороженое в тубе, которую Артём держал в руках, стало мягким, он с удовольствием набил им рот и положил пустую тубу рядом с собой.

«Интересно, как все-таки придумывают эти песни, – Артёму показалось, что звезды на небе не просто горят, а слегка подмигивают. Шея затекла, он подложил под голову руку. – Не верю, чтобы это все было из жизни, просто не верю. Как кто-то может попросить убить подругу ради того, чтоб провести ночь с кем-то, всего одну ночь? Фантазией, короче говоря, не блещут».

Через приоткрытую дверь в цех до Артёма начал доноситься запах аммиака.

«Неужели Жанна снова колдует над вентилем?», – спросил он сам у себя. Но запах почти сразу исчез и вопрос отпал сам собой.

Не каждому в жизни дается почувствовать свободу. Вернее, дается-то каждому, но сделать нужные выводы из своих ощущений может не всякий. Артём же старался оценить и запомнить каждое мгновение. Над ним не стояли сейчас родители, оставшиеся там, под Вологдой, и решавшие только им ведомые проблемы. Жанна, ворчавшая на Артёма заметно чаще других, отходила после аммиачно-воздушной ванны и слушала упреки со стороны всей смены где-то внизу, под крышей и верхним ярусом цеха. До начала эпопеи с погрузкой коробок было еще минимум полчаса. Артём вдохнул поглубже и прикрыл глаза. Сейчас он откроет глаза – и окажется на лужайке в солнечный день, а рядом будет Алина, грызть чипсы и отнимать у него плеер. А потом они вместе пойдут в кофейню, будут пить кофе с пирожными, ведь у Артёма теперь есть деньги и он может себе это позволить. Конечно, не каждый день, но пару раз точно можно. Алина любит все сладкое, а Артём любит ее за то, какая она есть. Все это называется счастье – конечно, можно подобрать и какое-нибудь другое слово, но это такое простое и понятное, что мудрить не хочется.

– Тёма, а Тёма? Ты слышишь меня? – голос Василича раздавался откуда-то сверху. Артём даже подумал: откуда взяться Василичу, если здесь только они с Алиной и больше никого. – Давай просыпайся, хватит валяться. Машина пришла, надо поработать.

Артёма как будто ударило током – он понял, что заснул и проспал около часа, так как уже начинало светать. Проведя рукой по лицу, он нехотя поднялся.

– Ух, сколько наел, – Василич показал пальцем на пустые тубы из-под щербета. – Не забудь с собой забрать, в цеху выкинешь, а то кто-нибудь узнает, что я тебя сюда пускал, и огребу как последняя крыса. Ну, проснулся?

– Ага, – пробубнил Артём, все еще потирая лицо и собираясь с мыслями.

– Идем, – скомандовал Василич, поправляя криво надетый халат, который из ослепительно белого всего за полсмены превратился в слегка коричневатый, усыпанный какими-то мелкими пятнами. – От этой вони мутит меня. Ну, Жанка, отличилась сегодня. Слушай, Тёма, перетаскать придется почти двадцать пять тонн. Тебе поможет Макар. Справитесь?

– Справимся, куда ж денемся, – не сразу ответил Артём. С Василичем они осторожно прошли по крыше к двери, оказались на втором ярусе, спустились по металлической лестнице вниз. Артём выбросил смятые упаковки от мороженого в пластиковое ведро в углу у линии; упаковщицы не обратили на него ровным счетом никакого внимания, лишь Аня подмигнула.

– Доброе утро, Тёма! – с издевкой крикнула она. Что-то было в этом приветствии, но вот что? И еще это ее внимание к нему. Нет, лучше забыть и сосредоточиться на работе.

Макар уже ждал у двери в камеру.

– Слушай, давай так – я постепенно буду свозить телеги к эстакаде со стороны улицы. Знаешь, где она?

– Я его провожу – ответил за Артёма Василич. – Только дай ему перчатки и фартук, все-таки не жарко там, да и перегружать будете в рефрижератор.

Макар замешкался и с недовольным видом побежал в комнатку за фанерной перегородкой, где грузчики пили чай и сушили ватники. Вернувшись с двумя парами новеньких перчаток и потрепанными синими фартуками, он продолжил:

– Так вот, я буду подвозить телеги, а ты, Тёма, начинай перекидывать коробки, я тоже буду помогать. Как телегу освободим, я за следующей сбегаю. Идет?

– Идет, – Артёма пугали эти приготовления.

Ему вдруг стало казаться, что он не справится. Шутка ли – двадцать пять тонн мороженого из камеры в машину? Но он сразу подумал об Алине – ради нее стоило стараться, работать изо всех сил, делать то, чего он не делал никогда и вряд ли бы сделал в какой-то другой ситуации.

С Василичем они вышли из цеха через центральную лестницу на улицу.

«А корпус на рассвете выглядит еще интереснее, чем на закате» – подумал Артём, останавливаясь на ходу и поглядывая вверх, на здание.

– Чего туда-то смотреть? – вдруг спросил Василич, прибавляя шаг и спотыкаясь о бесконечные трещины в асфальте. – Вон, гляди, машина уже ждет и нам нужно сделать все быстро, как говорится, без шума и пыли.

Действительно, за углом у эстакады стояла машина с огромным длинным прицепом. Номера на прицепе были московские. Двигатель чуть слышно работал, в прицепе что-то посвистывало. Водитель, загорелый парень в спортивном костюме, курил, прислонившись к кабине; дым дешевой сигареты показался Артёму каким-то особенно отвратительным.

– А вот и наш боец – сказал ему Василич. – А второй там, в камере, сейчас уже пригонит первый поддон. Значит, договорились. На проходной я предупредил, документы от начальника цеха тебе отдал. Там и накладные, и платежка, и все остальное. Ну, я обратно, там без меня никак. А ты моих орлов не обижай!

– Спасибо, не обидим, – голос водителя никак не соответствовал его внешности. Артём удивился его тонкому писклявому фальцету, с хрипотцой, почти срывавшемуся, будто дальнобойщик был чем-то до смерти напуган, хотя было видно, что это далеко не так. – Только я сейчас заберу пятнадцать тонн, там в накладной было отмечено. За остальным приеду завтра. Вернее, приедет напарник. А я разгружусь в Москве и на двое суток на отдых.

– Понял, отмечу у себя, – Василич почесал затылок и посмотрел на Артёма. – Ну, видишь, всего пятнадцать тонн, так что справитесь тут с Макаром, думаю, за пару часов. И осторожен будь, студент, не поломай себе чего! Отвечать-то мне!

Василич погрозил пальцем и быстро побежал обратно в цех. При утренней заре и в свете большого фонаря, висевшего у эстакады, грязь на его халате выглядела заметнее, чем при блеклом свете цеховых ламп. Василич, всегда называвший упаковщиц грязнулями, явно не догадывался, что за спиной уже именно про него говорили или, по крайней мере, думали сегодня то же самое.

Макар выкатил на погрузчике поддон с коробками. Артём спешно нацепил фартук, недоумевая, зачем Василич оставил ему еще и второй. Водитель открыл дверцы прицепа – изнутри пахнуло сыростью, холодом и чем-то несвежим. Коробки были настолько ледяными, что холод чувствовался даже сквозь перчатки и фартук. Артём надел сверху второй фартук и натянул поверх одних перчаток другие; мысленно он поблагодарил Василича за предусмотрительность.

– Давай, ставь коробки плотно, в угол – сказал водитель Артёму. Хотелось улыбнуться, услышав снова этот голос, или даже рассмеяться, но Артёму было не до смеха.

Едва переложив коробки с одного поддона, Артём брался за другие. В прицепе внутри лежало четыре пустых поддона – значит, четыре поддона с цеха можно было завезти в прицеп прямо на погрузчике, а пустые поддоны забрать. Это отчасти упрощало бы работу, если бы бетонная кромка эстакады не была вся в ямках и трещинах: колесики погрузчика проваливались в них, и приходилось подталкивать коробки плечом.

Вскоре Макар стал привозить коробки с мороженым не на поддонах, а на телегах.

– Там в мешках по десять килограммов – оправдывался Макар, показывая пальцем на пластиковые ящики и коробки. – А там контейнеры, те самые, которые вы сегодня с Жанкой наделали. Мороженое еще замерзнуть не успело, мягкое. Да, и осторожней будь, сам убирать будешь, если мешок порвется. Они же «самые лучшие в мире»! Начальство заботится о нас по полной программе!

– Ясно – сухо пробурчал Артём.

Он думал об Алине. Что она сказала бы, увидев, как тяжело ему? Наверное, посоветовала бы бросить все и попросить кого-то помочь. Да, девушек не понять, у них своя логика, свои понятия о том, что можно и чего нельзя. Им кажется, что все вокруг непременно и по первому зову будут оказывать им содействие абсолютно во всем: от перепрограммирования плеера до покупки картошки, когда тащить пятикилограммовую сетку от магазина просто несолидно.

На потолке прицепа-рефрижератора скапливался конденсат. Капли капали Артёму за шиворот. Мерзли ноги – пол был холодным и скользким. По лицу же скатывался пот. Теплый, он щекотал лоб, склеивал ресницы, был солоноватым на вкус.

«Нет, Алинка точно бы ужаснулась и покрутила пальцем – решил Артём. – А где я еще заработаю столько? Где? Только здесь, это точно».

Артём устал. Он двигался все медленнее и медленнее. Водитель все курил и изредка заглядывал в прицеп, давая советы, как и куда ставить коробки.

– Давай, не спи, еще немного совсем осталось – наконец сказал он.

Действительно, Макар прикатил две телеги и, помогая Артёму переложить коробки в прицеп, заметил:

– Все, это последние.

На улице было уже совсем светло. Фонарь над эстакадой погас, и внутри рефрижератора стало совсем темно. Поставив в самый центр последние коробки, Артём вышел и сел по-турецки прямо на асфальт.

– Что, малец, забегался? – дымя сигаретой, спросил водитель. Артём молчал. Ему не хотелось как-то выдавать свою усталость. – Держи, это тебе.

Водитель протянул Артёму две купюры по сто рублей.

– Бери – тихо сказал Макар, которому досталось столько же. – Так положено.

Артём стянул перчатки, которые от инея и конденсата стали тяжелыми и какими-то липкими. Он молча взял купюры, свернул их и сунул в карман старых джинсов, которые здесь, в цеху, носил как рабочую одежду. Все тело ныло, покалывало в пояснице. Артём медленно поплелся в цех, на ходу снимая фартуки и размахивая перчатками.

Едва поднявшись по лестнице, Артём почувствовал неладное – к ставшему уже привычным шуму оборудования добавились отчаянные крики. Василич вопил, что есть силы:

– Ну как так можно? Я не понимаю? Вы что, вконец сошли с ума? Сейчас приедет «скорая», и что я им скажу? Нет, сколько живу и работаю, никогда такого не видел!

Аня сидела на деревянной скамейке, стоявшей у мастерских перед входом в цех, и, прислонившись к стене, спокойно ела мороженое, неторопливо откусывая от вафельного стаканчика. По ее виду Артём сделал вывод о том, что эта ночь кажется полным безумием не только ему одному.

– Ты выглядишь замученным, Тёма – тихо произнесла Аня и снова откусила мороженое.

– Да, так и есть – не сразу ответил Артём. – Хотя, ты на себя-то смотрела в зеркало? Мешки под глазами вон какие. Кстати, чего там Василич кричит-то? Все воспитывает?

Аня удивленно посмотрела на Артёма.

– Как? Где ты был все время?

– На эстакаде, грузил мороженое, – Артём, пытаясь хоть что-то понять, заглянул в цех через приоткрытую стеклянную дверь, затем присел рядом с Аней, на противоположный край скамейки. – А что?

– Да ничего! – она засмеялась. – Вот, «скорую» ждем!

Артём задумался.

– Это я уже знаю! Только чего в этом смешного? Что произошло-то?

– Да, Жанка, бригадирша твоя… – начала Аня.

Артём оборвал ее, даже слегка подпрыгнул на скамейке:

– Она не моя! И никакого отношения ко мне не имеет, если ты не знаешь! Ну, и что Жанка?

– Жанка поругалась с Юлей, она оператором у нас на линии стоит уже неделю, а раньше с ней всегда работала. Жанка подошла и начала хвастаться, что, мол, линия сломалась, они остатки смеси доработали, сделали контейнеры, и раньше домой пойдут.

Аня, наконец, доела стаканчик мороженого и весело отряхнула руки. Артёму показалось, что сон и усталость куда-то вдруг улетучились. А может, он просто о них забыл, переключив внимание на то, что никак не укладывалось в его голове.

– Ну, поругались? Юля отвлеклась и куда-нибудь засунула пальцы? – спросил Артём, припоминая, что пару недель назад укладчица с его линии умудрилась запихать палец под ленту конвейера и сильно порезалась. Помощь ей оказывал Гия – тот самый, из-за отъезда которого Артёма перевели в ночную смену.

– Если бы! – Ане снова было трудно удержаться от смеха. – Юля обозвала Жанку дурой, а Жанка…

– Что Жанка? Ну, не томи! Говори!

– Прости, – вдохнув поглубже, Аня, наконец, справилась со смехом. – Короче, Жанка отошла, взяла с конвейера стаканчик с мороженым, ну, уже после закалки, твердый, и завинтила Юле между глаз.

– А Юля?

– А ей-то что было делать? Схватила швабру и врезала Жанке по шее со всего размаху! – Аня снова начала гоготать.

Посмеивались и механики в мастерской: они вдруг живо начали обсуждать произошедшее. До Артёма доносились их «представляешь», «прикинь» и «вот дают» и запах дыма дешевых сигарет, заставивший его поморщиться.

«Что за ночь? – думал про себя Артём, – Только первую ночь работаю, а уже столько всего случилось. И Алина не написала, и линия сломалась, и я непонятно как уснул, и эта погрузка. Зачем я на нее согласился? И сейчас…».

На лестнице раздался шум: немолодая женщина-врач в белом халате и синей жилетке и молоденькая полная медсестра с чемоданчиком быстро поднимались по ступенькам.

– Ну, идти-то куда? – переводя дыхание, спросила медсестра.

– Туда, в цех, – Аня показала на стеклянную дверь. – Давайте я вас провожу.

Она вскочила со скамейки, одним прыжком оказалась перед врачом и медсестрой, открыла перед ними дверь в цех. Что-то эта вся история Артёму напоминала. Он пытался вспомнить, но от этих попыток снова стало клонить в сон, постреливать в затылке и даже заныли мышцы на руках и ногах.

– Разобрались? Проводили? – на лестнице показалась дежурная с проходной. Она выглядела заспанной и помятой.

– Ага – успел ответить Артём.

Дежурная мгновенно исчезла, зато вернулась Аня.

– Ну что там? – Артёма интересовали подробности. Он, в отличие от многих, не спешил бежать туда, в цех, мешать Василичу разбираться в ситуации, а врачам оказывать помощь. Да и на это уже просто не было сил.

– Ничего, осматривают. Интересуются, что случилось. Говорят, что сообщат в милицию.

– М-да, не завидую Василичу, – Артёму действительно было его жаль. – Спрашивать-то с него будут. К нему и так начальство придирается.

– Нет, мы Василича твоего не дадим в обиду! – весело продекламировала Аня, раскачиваясь на скамейке.

Артём смутился.

– Не мой он! Что ты всех моими делаешь? И вообще, ты в курсе, что мы с тобой сейчас грохнемся с этой скамейки, и помощь оказывать будут уже нам. И вот тогда Василичу действительно попадет!

Аня притихла и прекратила раскачиваться. Они просто сидели рядом, молча. Притихли и в мастерской. Через несколько минут дверь в цех открылась и из нее быстро вышли врач и медсестра. Они посмеивались:

– Да, кому рассказать – не поверят. Бывает же такое, – врач поправила халат и направилась к лестнице.

– Что с ними? – робко спросила Аня.

– Ничего страшного, днем сами в травмпункт сходят по месту жительства. У одной гематома на шее, у другой подозреваю трещину в переносице и легкую черепно-мозговую травму – отчеканила врач. – Но, ничего, не волнуйтесь, девушка, жить они будут.

– Просто какое-то «убей мою подругу» получается, или, вообще, как в мыльной опере какой-то! – бросила на ходу медсестра. Артём не удивился – люди с ее комплекцией всегда склонны смотреть на жизнь с легкой иронией.

«Вспомнил! – осенило Артёма. – Вспомнил, что мне напоминает вся эта история! Ту песню, которую я слушал по радио сегодня там, на крыше. Я еще удивился, что такого не бывает, что все это взято не из жизни, придумано каким-то ловким словоблудом. Нет, не все так просто. Интересно, кто написал ее? Надо будет глянуть».

– Подождите, подождите, пожалуйста, доктор! – Василич пулей вылетел из цеха.

Врач уже успела спуститься вниз. Откуда-то с лестницы послышался голос медсестры:

– Что там? Снова кого-то избили мороженым?

– Нет, стойте, – Василич бежал по ступенькам, держа в руках сверток с мороженым. – Это вам! Спасибо вам большое! Угощайтесь!

– А нас с территории-то выпустят с таким угощением? – вопрос медсестры звучал как-то по-особенному издевательски.

– Выпустят, конечно! Спасибо вам большое, что приехали так быстро!

Послышался шелест оберточной бумаги – медсестра приняла угощение. Василич поднялся по лестнице наверх и присел рядом с Артёмом и Аней.

– Вова, а Вова! – крикнул Василич.

– Чего? – отозвался кто-то из мастерской.

– Угости сигареткой – попросил Василич и вздохнул.

Угрюмый механик, высокий, в измазанном чем-то черным рабочем комбинезоне вышел из мастерской, протянул Василичу пачку, дал закурить от зажигалки и молча удалился, как будто его и не было.

– Год не курил – признался, затягиваясь, Василич. – Целый год. А сейчас покурю, пока начальство не пришло. Ну, что сидишь, Тёма? Собирайся домой отсыпаться. Завтра тяжелая смена будет, машина придет снова. Да и линию починят, надеюсь.

Артёму не хотелось заводить разговор. Он медленно направился по лестнице наверх, припоминая…

В эту ночь одинокие люди

Одинокими быть перестанут!

Вот это уже интересно.

Только зачем петь про любовь?

Так, это про бабские выкрутасы,

Только твоя, везде за тобой,

Как Крупская за Лениным.

Но что же мешает?

И вот это место мне нравится,

Где они про подружку поют.

И снова про одиноких,

Которые больше таковыми не будут.

К ним придет любовь.

А к ней?

Нет, она слишком гордая,

Чтобы отдать его сопернице.

Но она все хорошо продумала,

Она ему поможет,

Нужно разорвать этот порочный круг,

Бедная подружка.

«Да, сурово – подумал Артём, переодеваясь и вспоминая конфликт Жанны и Юли. Он не ходил в цех любоваться на них – вид крови и побоев страшил его. Из кармана халата выпали двести рублей. Артём бережно поднял их и, вновь свернув, переложил в джинсы. – На дороге не валяются, куплю что-нибудь вкусненькое Алине или на телефон ей положу. Интересно, что она мне там написала?».

Взяв пропуск у Василича и попрощавшись, Артём вышел по территории за проходную. Хотя был не закат, а рассвет, что-то общее с происходившим накануне поздно вечером, несомненно, было. С той лишь разницей, что вечером все шли с работы, а Артём на работу, а сейчас – рокировка.

В общежитии дежурила баба Даша. Она взглянула на Артёма и заохала:

– Бедный, уморился! Ты бы поел! И выспаться тебе надо!

– Поем и высплюсь, баба Даша – ответил Артём. – Как раз этим сейчас и займусь. У меня все под контролем, будьте спокойны.

Он быстро вошел в комнату, разделся, взял смену белья и шампунь, и помчался на другой конец коридора в душ. Артём сознательно не смотрел телефон: он был уверен, что Алина ему написала. Он предвкушал что-то доброе или даже страстное, что можно было прочесть перед сном в качестве награды за труд, за все запакованные контейнеры, загруженные в рефрижератор коробки, за запах аммиака и разбитое состояние, знакомое всем, кто хоть раз в жизни работал в ночную смену.

Теплый душ расслаблял, но Артём торопился. Переодевшись в чистое, он так же бегом пересек коридор в обратном направлении. В комнате напротив кухни по-прежнему пьянствовали – было слышно, как кто-то бормочет, разговаривая с включенным телевизором.

В холодильнике у Артёма стояли три банки «Пепси», пара стаканчиков йогурта, а в самом дальнем углу томился в ожидании своего часа обрезок докторской колбасы, завернутый в полиэтиленовую пленку. Он потянулся за йогуртом, но передумал и открыл газировку. Пузырьки приятно покалывали в горле. Артём быстро осушил всю банку, поставил ее на стол, лег на кровать и взял в руку телефон. Было одно непрочитанное сообщение.

«Привет! Прости, но мы расстаемся. Я выхожу замуж и забираю документы. За ними приедет мама. Так что не увидимся. Не грусти, сникерсни. Алина».

Чувство третье.
Одиночество

Артём откинулся на подушку. Слезы полились рекой. Он закрыл глаза и проснулся от того, что подушка была вся мокрая от слез. Оказалось, что проспал он всего-навсего три часа. Телефон, видимо, скатился по одеялу и теперь лежал на полу. Артёму не хотелось за ним тянуться. Да и от кого он теперь ждал сообщения? Почему она поступила с ним так? Артёма волновало только это. Ведь никаких поводов для расставания у них не было – наоборот, все было замечательно: и радость, и поцелуи, и прогулки, и одна-единственная ночь, проведенная в ее комнате, и планы на будущее. Чего ей не хватало? Или этого, наоборот, оказалось много?

«Я выхожу замуж и забираю документы, – Артём прокручивал в голове эти слова снова и снова. – Так что не увидимся». Ответить или не отвечать? Промолчать? Проигнорировать?

Артём облокотился на стоявшую у кровати тумбочку, привстал и поднял с пола телефон. Он все еще надеялся, что вот-вот увидит сообщение от Алины, где она спрашивает как дела и пишет, что все предыдущее, ею написанное, не иначе как шутка. Просто шутка, которой не стоит верить, которую нужно забыть как можно скорее и более к ней не возвращаться.

Но никаких сообщений на телефоне не было. Артём набрал только одно слово «Почему?» и отправил. Минута ожидания, вторая, третья. Неожиданно он понял, что Алина ответила, вон оно, сообщение. Но как его открыть? Оно никак не открывается? Как? Бешено давить на все кнопки и, в конце концов, от беспомощности просто швырнуть телефон со всей силы в угол комнаты, чтобы он разлетелся, рассыпался, разбился…

Артём проснулся через три часа, сжимая в руках телефон, не лежа, а практически полусидя. От этой неудобной позы ныла шея.

– Как гнусно – произнес Артём вслух и сообразил, что рядом никого нет, а телефон цел и невредим, и на него пришло сообщение.

«Потому что мне надоела твоя беспомощность. И это не было серьезно. Прощай». Слезы снова начали заполнять глаза.

– Все кончено – сказал сам себе Артём. – Да ты успокойся, все будет хорошо, ведь сейчас уже ничего не сделать. Надо успокоиться. Она так хочет, и пускай, пускай. Раз она так решила, я не могу возражать. И не имею права, не имею…

Он лег поудобнее, поправив подушку, отложив телефон и стараясь ни о чем не думать. Уже не нужно было куда-то спешить, ради кого-то стараться, зарабатывать, переживать. Но образ Алины трудно было стереть каким-то внутренним волевым решением – он как был, так и продолжал существовать. Чувства никуда не делись, да и не могли деться. Разум выгонял Алину, а сердце не спешило, вернее, даже не собиралось.

Артём вспомнил, как хорошо им было вместе. И ту ночь у нее в комнате, страсть, тепло и конфеты, которые они уплетали за обе щеки. Шоколад таял – и оттого руки, а от них и тела, были в прямом смысле сладкими, это было совсем не преувеличение.

И все это было ложью, притворством, лишь инстинктами – и не более? Нет, этого не может быть! Все было по-настоящему. Кажется, Алина была абсолютно счастлива, если только кто-нибудь вообще способен ощутить это самое абсолютное счастье. И на что она все это променяла? На другое счастье? А, может быть, он просто богаче и ему не надо метаться в поисках денег, засыпать над учебниками, стараясь сдать сессию без троек? И не надо подрабатывать в злачных местах, в автомастерской и на хладокомбинате?

Артём задремал. Когда он проснулся, на часах было начало четвертого дня. Не одеваясь, прямо в одних трусах, он залез на подоконник. На столе щелкнул телефон – такой звук установлен был на получение сообщения.

«Разве у тебя есть деньги на будущее? А у него есть! Прости. И забудь этот номер».

Артёму было уже все равно, про деньги он уже догадался и не собирался строчить ответы, тем более что баланс счета телефона приближался к нулю. За окном привычно шагали прохожие, шумели машины, откуда-то издалека донесся даже протяжный гудок электрички от железнодорожной станции. Слезы все равно норовили прорваться – Артём глубоко вдохнул. В комнате было душно.

«Надо пойти поесть» – подумал Артём.

– Ну, поспал? А чего грустный такой? Неужели бросила? – бабу Дашу было не провести, она все понимала без слов, просто глядя в глаза и следя за реакцией. – Да ладно, не расстраивайся, другую найдешь, еще лучше! Какие твои годы!

Артём налил в кастрюльку немного воды и посолил из стоявшей на большом столе общей солонки.

– Ты бы оделся, чего в трусах ходишь? Увидит кто!

– Да нет никого, баба Даша, – Артём поставил воду на сильный огонь, и стоя рядом с плитой, рассматривал пакетик с гречей. – Кому меня в трусах тут рассматривать? Да и жарко так, в комнате вообще не продохнуть!

– Угу – согласилась баба Даша. Ей было скучно сидеть на вахте, и она рада была возможности поговорить хоть с кем-нибудь. Но Артём числился у нее в любимчиках. – Наверное, гроза снова будет сегодня. Суставы как-то жмет, прихватывает. Ох, чувствую я!

Она облокотилась на дверь.

– А почему бросила-то, сказала? – как оказалось, баба Даша искусно выжидала момент, чтобы тактично расспросить о подробностях. – Приключилось чего? Или просто надоели друг другу?

Артём молчал. Вода начала закипать. Ему вдруг показалось, что он бывает на кухне слишком часто: со вчерашнего дня к плите явно никто не прикасался. Подумать только – он так ждал Алину, пытался устроить все так, чтобы было лучше, чтобы у них был шанс на что-то большее, чем даже эти отношения. И чем все закончилось? Он в городе, безвылазно, работает в ночь, один. А она далеко и уже не с ним.

– Не знаю, баба Даша, я во всем этом так запутался!

– Ну, она-то что тебе говорит?

– Говорит, что нашла уверенного в себе и при деньгах, вот что! – у Артёма дрогнула рука, и опуская пакетик с гречей, он разбрызгал кипяток вокруг кастрюли. – Это ужасно и обидно. Стараешься – а что ей нужно в результате? Она молчит, а потом тебе сообщает, что выходит замуж. Мол, прощай.

– Она так и сказала? – немного неуверенно спросила баба Даша, и сделав шаг назад, выглянула в коридор – ей показалось, что со стороны вахты доносится какой-то шум. Но там никого не было.

– Нет, не сказала, – вздохнул Артём. – Написала. Только вот зачем было притворяться? Вселять какую-то надежду, а все для того, чтобы потом так обойтись со мной?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.