Юрий Никитин
Сулла бы одобрил

© Юрий Никитин, 2023

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2023

Часть 1

Когда дети будут смотреть на великих ученых так же, как смотрят на знаменитых актеров и музыкантов, человечество совершит большой прорыв.

Брайан Грин

Глава 1

За окном холодный мир ночи, темное небо с льдинками звезд, а в нашем кабинете тепло и светло, аромат хорошего кофе, мы все трое в роскошных рабочих креслах, никаким луям в Версале такие удобства не снились.

Саруман Черный, начальник нашего отдела, греет ладони, плотно держа в них чашку. В восемьдесят два года кровь уже не кипит, светел и задумчив, как столетний йог лицом к лицу с вечностью.

Удивительно, как аватарки,которые мы бездумно берем для общения в сетях, прирастают и становятся более важными, чем реальные данные. Уже давно не черный, поседел, а потом и облысел, череп блестит, как яйцо страуса под жарким австралийским солнцем, да и аватарку пытался изменить на более приличную возрасту, но мы продолжаем именовать его Саруманом Черным, для краткости просто Саруманом, пришлось смириться.

Рядом Фальстаф шумно и со смачным чавканьем бодипозитивиста доедает последний кусок пиццы. На столе по соседству с клавиатурой три пустые чашки из-под кофе и картонная коробка, тоже бодипозитивная, с удвоенным объемом. Сто тридцать кэгэ для современного мужчины признак здоровья, а пузо – солидности и достатка. Борьба с весом проиграна, пришлось находить доводы, что так хорошо, так и надо.

Я без кофе и пиццы растекся в кресле, хреново так, что почти теряю сознание, с усилием сосредоточился, мысленным усилием пригасил свет, бьющий прямо в глаза. В нашем отделе НИИ все подчиняется нашим мысленным командам. Свет, кондиционер, кофейник, открыть-закрыть двери и прочее, а с компом вообще в первую очередь, там повторяющиеся команды, и если есть возможность включить-выключить с другого конца помещения, то глупо топать к столу, чтобы ткнуть пальцем в сенсорную клавиатуру.

Фальстаф вытер рот тыльной стороной ладони, здесь все свои, сказал с раздражением:

– Полночь, а чертов народ еще гуляет! Надо же, чемпионат мира по футболу!.. А утром пробки, центр перекрывали. Ждали команды футболистов Аргентины и Нигерии, а самолет задержали на два часа! И все это время проезда не было. А что вечером будет, когда прилетят немцы, штатовцы и колумбийцы?

Я скосил на него взгляд, даже повернуть голову нет сил. Этот живой и вечно оптимистичный жрун, толстый, как Анна Каренина, но такой же легкий в движениях, хотя если поднимается по ступенькам, пыхтит, как Гамлет, принц датский, сейчас встревожен и мрачен, пусть и пытается скрыть тревогу под ничего не значащей болтовней.

Саруман, наконец, поставил чашку рядом с теми, что осушил Фальстаф, сказал мирно:

– Что делать, время такое. Утром зашел на сайт новостей софта от МейдКлаба, а там их иконка мелким шрифтом, зато крупным – пророчество индийского мальчика о конце света!.. И реклама услуг якутской ведьмы.

– В дикое время живем, – согласился Фальстаф уже чуть оптимистичнее. – Все еще… Берлог, что молчишь?

Я сделал слабую попытку сдвинуть плечами.

– Это мы слишком быстро научились… завязывать галстуки. Остальные еще кроманьонцы, а то и павианы. Мы создали науку, хайтек, они – рэп и бои без правил. Для них чемпион мира по боксу выше академика с его работами по квантовой механике. Но их больше, потому мир подстраивается под них. Демократия это же правление большинства?

Саруман сказал со вздохом:

– Теперь и бокс уже нечто интеллигентное рядом с людоедскими боями ММА. Нам мало, что в дикое время в охотку дичаем по собственному желанию, раз позволено и спонсируется властями, так еще и сами… Ладно, я сверку своей проги закончил. А что у вас?

– Готово, – ответил Фальстаф. – Берлог уже матерится, хоть и молча, но я чую, интеллигент все-таки.

– Пора, – согласился я совсем тихо. – Времени в обрез!

Саруман поднялся в одно движение, что выдает сильнейшее возбуждение, хотя обычно встает медленно, опираясь о подлокотники или край стола.

К двери направился тоже достаточно быстро и суетливо, только привычно пошаркивает растоптанными туфлями.

Я вылез из кресла с трудом, руки ослабели, а ноги почти не держат. Если бы не сильнейшее обезболивающее, подвывал бы, не стесняясь коллег.

Саруман свернул на лестницу в подвал, через два пролета снова дверь, толстая и металлическая, как в банковском хранилище, где золотые слитки на миллионы долларов, но у нас «Алкома-2» в полмиллиарда.

Мужчины попадают к врачу в трех случаях: в первом приводит мама, во втором жена, в третьем привозит реанимация. У меня третий случай. Недавно обрадовали насчет запущенного рака четвертой степени, ласты склею через две недели, зато, как сказали в утешение с мрачным юмором, могу пить и есть что угодно, не обращая внимания на диеты.

Именно потому сейчас вот торопимся закончить то, к чему шли последние пять лет. Да и красивше умереть героем, пошел на почти безнадежный эксперимент! Правда, это для некролога, а так лучше потому, что иначе догнивать под капельницей, когда санитарки выносят из-под тебя тазики говна и меняют простыни, молча желая тебе скорее отправиться в ад.

Саруман и Фальстаф, с которыми, помимо своей работы, тайком корпим еще и над вариантами оцифровки человека, натужно улыбаются и делают вид, что все путем. Вот запустят процесс копирования всего мозга, а там в глубинах компьютера через три часа очнется моя копия. Точнее, я сам, так как при нынешнем способе переноса мозг разрушается, это не copy+paste, а больше похоже на cut+paste.

Рядом с массивными и в чем-то футуристичными блоками «Алкомы» привычное рабочее кресло офисного работника, разве что от него к блокам тянутся десятки толстых кабелей, – беспроводная связь в нашем случае не катит из-за низкой пропускной способности.

Я с кряхтением опустился на сиденье, обычное офисное. Жутко скрипнули то ли ножки, то ли мои суставы. Что делать, избыточный вес, руки возложил на подлокотники. Это когда-то будут особые лежаки для оцифровывания личности, а пока что вот так, попросту. И сейчас не всего усеют нейроинтерфейсами, как ожидаемо, а только голову, да и то не всю, попробуем записать лишь работу мозга, лобные части, на спинной не хватит ни мощности, ни емкости.

Оба, как уже не раз проделывали на тренировке, облепили нужные места моего лысого черепа датчиками, не осталось свободного места, даже глаза закрыли. Хорошо хоть теперь не обязательно внедрять чипы в сам мозг, как было с первыми версиями нейросчитывателей.

Я старался не вслушиваться в торопливые шаги рядом, в прикосновение холодных присосок к черепу, вискам, даже к скулам, а на лоб так вовсю давит холодная гибкая пластина с миллионами крохотных считывающих датчиков.

– Держись за поручни, – напомнил Фальстаф с нервным смешком. – Вдруг рванет так, что голова оторвется?

Я сказал с кривой усмешкой:

– Когда Томас Мор опустил голову на плаху, он сказал палачу: «Дружище, размахнись получше, у меня шея крепкая!»

– В сериале этой фразы нет, – уточнил он въедливо, – а теперь историю изучают по сериалам! Да и не было тогда «Алкомы». Нашей девочке голова не нужна, а мозг вынесет, как умеют все женщины.

Саруман закрепил последний датчик, сказал нервно:

– Врубай! Уже все спят, надо спешить.

– Не трусь, – заверил Фальстаф бодро, – подумаешь, выгонят! Пойдем подметать улицы. Сейчас дворники зарабатывают больше докторов наук… И профессия куда уважаемее при нашей мировой демократии.

Саруман недовольно хрюкнул, молча пощупал присоски у меня на висках – там держатся хуже всего, иногда отваливаются сами по себе.

Я ощутил покалывание в темени, начало расползаться во все стороны, словно сверху капает разогретая сметана. Закрыл глаза, стараясь успокоиться как можно больше. Что я теряю? Одинок, организм изношен, на работе полная задница, финансирование сокращают, вот-вот вообще лабораторию закроют, нашли более востребованные обществом направления.

На секунду я открыл глаза, что-то Саруман дышит прямо в лицо, успел уловить его завистливый взгляд. Ему в цифровую копию хочется перетечь больше, чем мне, но у него пульс девяносто, дыхалка неважная, а у меня давление хоть и двести десять на сто пятьдесят, но пульс в покое чуть выше сорока, а перед сном так и вовсе тридцать семь. Для меня это норма, так вот расчеты на «Алкоме-2» показали, что для оцифровки я подхожу больше, хотя и у меня шансы с воробьиный нос, а у Сарумана и Фальстафа – возле абсолютного нуля по Кельвину.

Я проговорил засыпающим голосом:

– Что-то медленно… Можем не успеть…

Температура в помещении начала повышаться, чувствую отчетливо. Несмотря на всю мощь криогенных установок самой «Алкомы», в помещениях приходится регулировать дополнительно, в пиковые нагрузки всегда приподнимается.

Ощущение такое, что медленно засыпаю, уходят тревожащие мысли, перед глазами всплывают смутные образы, преобразовываются, растекаются…

Донесся полный озабоченности голос Сарумана:

– Ты того, сосредоточься… И это, все в кулак, понял?.. Ты – главное, а не все эти…

Он не договорил, да и не надо, мы все в последнее время только и мусолили тему микроорганизмов, без которых мы вроде бы и не совсем люди, потому непонятно, возможна ли вообще оцифровка в принципе.

Теперь даже школьник знает, что в каждом человеке обитает сорок триллионов микробов, то есть в шесть тысяч раз больше, чем всех людей на земле. Без них нам не жить, так говорит наука, хотя есть и возражения.

При оцифровке хоть всего человека, хоть только мозга человек на той стороне окажется чистым, а никто не знает, в какой степени эти непрошеные гады влияют на нас. Одни специалисты доказывают, что помогают переваривать еду и следят за правильной работой гормонов, без них мы бы померли, другие с цифрами в руках сообщают, что вредят намного больше, а так бы мы жили долго и счастливо, еще больше бы умничали и духовничали, а не только о бабах, потому что микроорганизмам выгоден рост популяции.

С появлением на свет ребенка в нем уже успевает сформироваться богатый набор микроорганизмов, что будут расти и развиваться, помогая быстрее созреть и тоже обзавестись потомством.

– Проверим, – проговорил я вслух, прислушался, все равно сказал как-то неслышно, но все равно сумел выговорить, молодец, уже достижение, – все узнаем, все смогем…

Трусливое ощущение, что падаю в бездну, не отступило, но человек с самого рождения падает в бездну, на дне которой окончательное небытие, я стиснул зубные протезы и начал усиленно думать о чем угодно, но только чтобы мозг работал.

В какое-то время ощутил странную раздвоенность, словно по-прежнему в кресле, опутанный считывателями, и будто бы далеко-далеко в странном мире, то ли плоском, то ли многомерном, где темно и пусто.

По нашим расчетам, перенос должен занять около трех часов, я терпеливо ждал, по ощущениям – лежу уже сутки… нет, больше, даже не скажу, сколько, но неимоверно больше… целую вечность… хорошо, злая боль отступила…

Странная апатия, у меня мощный мозг, но когда нет тревожных сигналов, он засыпает. Я с ужасом ощутил, что начинаю растворяться в небытии. Осознание своего «я» присутствует, я то ли уже оцифрован, то ли процесс все еще идет, хотя что-то уж очень замедленно. Скорее всего, я сейчас, как говорят в народе, «уже в компьютере».

Но если мозг оцифрован, то, как мы и обсуждали последние пару месяцев, его сразу нужно чем-то занять. Без постоянных сигналов от окружающей среды или хотя бы от своего животного тела он быстро растворится в окружающем небытии, судя по теоретическим расчетам.

Раньше даже в самом глубоком сне мозг получал сигналы от тела, реагировал на температуру, звуки, запахи, а сейчас прямо на глазах, которых у меня тоже нет, хотя и могут быть записаны, начинает угасать, растворяться…

А вот ни хрена, мелькнула паническая мысль. Сейчас все вспомню, переберу, рассортирую, а как только свяжусь с Саруманом, включусь в работу, буду решать какие-то задачи. Чем сложнее, тем лучше.

Глава 2

Ощущение такое, что меня лишили зрения, слуха, обоняния, осязания… Вообще всего, не говоря уже о теле, но о нем не было речи изначально. Или просто не записалось? Тогда… что у меня осталось?

Уже не чувствую себя в кресле, хотя по своим ощущениям лежал не меньше суток, а то и недели, а сейчас времени нет вовсе. Возможно, потому что нет сигналов даже от тела? В нем же билось сердце, грудь и живот колыхались, закачивая воздух в легкие, чтобы разнести кислород по всему организму, насытить им мозг, а сейчас и самого мозга нет как массы в два кило из полушарий, мозжечка и ствола самого мозга.

Сейчас вишу в полной тьме и полном, как сказал бы, небытии. Почему-то этим словом сознание упорно маркирует окружение. Вокруг пустота, и даже не пустота, а именно ничто, Великое Ничто, могу коснуться края Вселенной хоть справа, хоть слева, хотя она и бесконечно далеко.

В начале в цифровой мир мы пробовали загружать от червяков и дрозофил до лабораторных мышей, но все там просто исчезало.

Саруман высказал идею, что раз уж тела там нет вовсе, то зацепиться и удержаться там может только мозг, вернее сознание, потому червяки и мыши отпадают. Но никакая компьютерная модель этого показать не в состоянии, так как пока что не удалось еде-лать полную оцифровку мозга, не повредив его летально.

Потому было принято решение на уровне Академии Наук погодить до эры более мощных компов и более щадящих методов оцифровки.

Попытки оцифровки и переноса приостановили, а в ожидании мощных суперкомпов, которые вот-вот, начали тщательнее подыскивать кандидатуры для переноса. Животные, как уже выяснилось, не годятся.

Только существо, имеющее сознание, волю и понимание, где окажется, имеет шанс не раствориться моментально в небытии. Начали сперва с себя, а потом тайком перепроверили медкарточки сотрудников нашего НИИ.

Это было еще до того, как у меня обнаружили рак, а потом выяснилось, что я обладаю действительно очень крупным и мощным мозгом, плюс пониженная температура тела из-за порока сердца еще в детстве… что еще? Возможно, какие-то отклонения в ДНК, все мы разные, да и скачущие гены вносят свою лепту в разнообразие. Можно сказать, что все мы мутанты, хотя очень малозаметные, даже сами не знаем, что мутанты. Правда, мы, ученые, знаем, но народу говорить не стоит, им только дай взять ножи и пойти зомбить на улицы.

Я бы вздрогнул, если бы мог, в пустоте появились едва ощутимые цветные пятна, начали сплетаться в кольца. С тоской, но без ужаса, ощутил, что это и есть начало распада моей личности. Собравшись, я мысленно сказал громко: «Когито эрго сум!» Декарт попал в яблочко, я существую, не исчез, не распался на электроны, все еще та же пустота из атомов, тоже соединенная в сеть, хотя теперь уже не из атомов, а на уровне субатомных частиц.

Существую, сказал я себе снова и как можно настойчивее, уцепился, попытался разматывать дальше. Может ли существовать сознание в полной пустоте, на которую ничто не воздействует?

Да, можно для гимнастики мышления вспоминать старые задачи и решать заново, воскрешать разные эпизоды из той жизни, когда я был существом из костей и мяса, но надолго ли хватит, помним не так уж и много, будет недостаточно, и, чувствую, мозг начнет угасать, мышление сократится до точки в пространстве, затем угаснет, что значит, электроны, сцепленные в то, что называю моей личностью, рассыплются.

Ужас наконец-то пронизал с ног до головы, обрадовал. Спасительное чувство страха не исчезло, к тому же я как бы не просто точка в пространстве, а существо, у которого есть голова и ноги. Рудиментарное воспоминание, но хорошо, что есть…

Снова всплеск ужаса, подержал несколько мгновений, да, эти отделы мозга скопированы если не идеально, то достаточно точно. Мне одиноко и страшно, так и должно быть, я все тот же человек, каким был, пусть и в цифровом виде.

А человек, куда бы ни попал, будет драться за существование изо всех сил. Это выше нас, такими слепила эволюция. Кролик в пасти льва замирает в беспомощности, а человек даже в стае львов будет драться остервенело и яростно.

Но эта мысль взбодрила ненадолго, сейчас и драться не знаю как, безрукий и безногий может хотя бы боднуть головой, но у меня и ее нет…

Говорят, мысль тоже материальна, но это ерунда, я в такое не верю, мысль может только искать решения, выходы из трудного положения.

Но возможно же мысленное управление компьютером, своими протезами? У меня Алиса по моей безмолвной команде гасила и включала свет, открывала и закрывала ворота в гараже…

Да, но для этого на той стороне должны быть установлены датчики, что принимают такие сигналы. Хотя, если подумать, они же давно установлены, тысячи и миллионы таких датчиков по всему миру! Сотни миллионов.

Осталось только додуматься, как нащупать.

Память вроде бы перезаписалась, если не полностью, то немалая часть. Помню многое, как из детства, так и последние дни. Всплыла яркая картинка: наш привычный кабинет, уже все решено, Саруман нависает надо мной, я медузой растекся в кресле, а он говорит внятно и настойчиво:

– Сразу все под контроль. Запомнил? Цифровой мозг тоже пойдет вразнос, если не загружать делом или хренью. Чтоб и головы не поднять, которой у тебя не будет.

Фальстаф тогда повернулся от своего дисплея, огромный и толстый, сказал очень серьезным голосом:

– От безделья ищут смысл жизни и спиваются, а после оцифровки… непонятно что навалится. Отовсюду, даже снизу, которого нет. Помни, у тебя из нас самый дисциплинированный мозг!

Саруман повернул руку, фитнес-браслет с часиками на запястье послушно засветился.

– Жаль, – произнес он хмуро, – нет такого суперкомпьютера, чтоб оцифровать тебя всего… Сам знаешь, просто говорю, как нам жаль. Но и оцифровка мозга все равно круто… Мы трое давно живем мозгами, верно? Уже и забыл, что такое трахаться.

– Где-то после полуночи, – добавил Фальстаф деловито. – Когда народ ляжет спать. Если город вдруг без света, начнется паника, пойдут звонки.

Саруман уточнил:

– Оцифровка уже почти легко, а вот перенос… На него да, уйдет электричества озеро, а то и море.

– Если раскроется, – добавил Фальстаф, – нас выгонят сразу. А то и привлекут.

Я еще тогда подумал, что зря извиняется, я не хуже него помню, что мозг человека составляет два процента от общей массы его тела, но объем памяти где-то десять в десятой степени бит, а последние подсчеты вообще подняли цифру до десяти в шестнадцатой. Боюсь, часть нейронов издохнет за три часа переноса, а то и вообще протухнут.

Картинка скукожилась и пропала, я мысленно сжал ладонями голову, пусть ее и нет, зато я жив, существую, могу мыслить, а у человека самое главное – мыслить, а не жрать и загорать на солнышке, это и животные умеют.

Сказал бы раньше, что сердце стучит сильно и часто, но сейчас у меня нет сердца, даже мысль не стучит в голову из-за ее отсутствия, но после жуткого страха вдруг нахлынула, как на качелях, дикая ослепляющая радость. Получилось, я когито эрго сум, помню даже то, что давно забыл, все мельчайшие подробности жизни, припоминаю даже странное ощущение, когда плавал в околоплодных водах.

Времени здесь нет, могу ориентироваться только на свои ощущения. Сколько прошло: часы, дни, месяцы?.. Мозг начинает гаснуть, требуются колоссальные усилия для напоминания себе, что я это я, хоть и льдинка в быстро нагревающемся мире, но должен держаться за искру сознания, должен держаться!

Огонек в этом ничто появился в виде робкой искры, начал разрастаться, я смотрел с радостной тревогой, то ли это мое гаснущее сознание выдает последний всплеск, то в самом деле внешнее проявление…

Ну да, сейчас огонек распадется на отдельные искорки, сложится в надпись: «Берлог, ответь», – как мы и договорились.

Я инстинктивно попытался вскрикнуть, что я жив и жду, потом вспомнил, что у меня не только рук и ног нет, вообще нет тела, не могу даже губами шевельнуть, их тоже нет, закричал мысленно, ответа нет, снова закричал, прошло несколько минут, снова полная тишина, но не исчезла та блистающая искорка, теперь понятно, что это в моем сознании.

Тревога постепенно переросла в страх: что-то пошло не так? Нагрянула комиссия, расследующая колоссальную утечку энергии, всех повязали и увезли в кутузку? Маловероятно, хотя в нашем мире возможно все.

Вспомнил раздраженный голос Сарумана:

– Это все наши морально-этические запреты!.. Уже и на законодательном уровне как тяжелые гири на задних конечностях ученого мира. В Калифорнийском НИИ создано лекарство против всех видов рака, дает полное выздоровление в девяноста пяти случаях из ста, но регулятор требует, чтобы довели до ста, иначе на производство и продажу не дают разрешения!

Фальстаф тогда поддакнул:

– Да, еще пять потерянных лет на трехуровневое испытание в клиниках. А потом год на получение разрешения от правительств своих стран. Сколько за это время умрет народу что могли бы жить?

Помню, я сказал с нетерпением:

– Мне все понятно, мы об этом уже сто раз говорили. Но, как я понимаю, вы подталкиваете… это верно?

Саруман вздохнул, развел руками.

– Берлог, ты же наш лучший друг, а не только коллега. Даже не представляешь, как не хочется тебя терять. А при соблюдении всех норм, сам понимаешь…

Они с Фальстафом переглянулись, тот понизил голос, даже воровато оглянулся по сторонам:

– Сам знаешь, мы хоть сейчас. Только пару суток на то, чтобы перекалибровать аппаратуру. Ты не дрозофила и даже покрупнее лабораторной мыши, хотя у нас самые крупные, Наташа кормит их на убой. Но если ты не готов, то рискну я…

– Ты здоровее, – возразил я. – Ты и так дотянешь до бессмертия.

Саруман хмыкнул:

– Если только оно придет завтра утром.

Глава 3

Прошли то ли сутки, то ли месяцы, абсолютно нет привязки к ощущениям, а значит, и нет чувства времени, изнываю от тревоги, как же сообщить, что все получилось, я уже здесь, но долго не протяну, мозг без подпитки впечатлениями угаснет быстрее, чем свеча, у которой выгорел фитиль.

Вдруг странная до полной дикости мысль сверкнула в сознании и исчезла так быстро, что я не успел рассмотреть, долго и мучительно пытался хотя бы ухватить за хвостик.

А когда удалось, сам подивился ее очевидной неочевидности. Даже, неочевидной очевидности, слишком уж мы привыкли жить и думать в колее, установленной далеко не всегда умным окружением.

Алиса и прочие голосовые помощники отвечают нам в нашем темпе, двуногие роботы в «Звездных войнах» идут во весь рост и переговариваются голосом, хотя проще и в миллионы раз быстрее по радиосвязи, но тогда кина не будет, а если и будет, то страшное и пугающее…

…Но я не программа для общения с человеком! Я мыслю и отвечаю сам, а на цифровом уровне процессы протекают в миллионы раз быстрее!

– Правда, – проговорил я мысленно четко и внятно, чтобы утвердить эту мысль в своей несуществующей голове, – для общения с человеками придется учитывать скорость их черепашьих химических реакций…

Как это сделать, непонятно. Скорость передачи сигнала по нервным волокнам и по электрической цепи несопоставима. Это касается не только мышления, но меня всего-всего. Мир будет застывшим, а люди – чуть теплыми статуями.

Если подбросить камешек, для меня он будет опускаться к земле несколько суток, если не месяцев.

Но тогда любой разговор с реальным человеком бессмыслен? Спросить «Как дела», а через несколько месяцев услышать «Да помаленьку», на фиг такое общение.

Погоди, погоди, сказал я себе, обдумай. Скорость сигналов по нервам у среднего человека что-то около ста метров в секунду, но скорость света, как все знают со школьной скамьи, около трехсот миллионов… да не метров, а километров!

К старости скорость немного замедляется, ну да ладно, я не арифмометр, хотя и понятно, что у меня должна замедлится, но я доктор наук, у меня деградация и раньше не так была заметна, как у типичного строителя коммунизма.

Это что же получается, секунда моей прошлой жизни равняется где-то трем-четырем, а то и больше здешним… не часам, еще как-то уложилось бы в мозгу, и даже не дням, а годам!

То есть за минуту, что прошла у Сарумана и Фальстафа, здесь должны пройти где-то шестьсот миллиардов секунд, а это годы и годы!.. Такое не укладывается в сознании.

Черный ужас ударил в сознание с такой мощью урагана, что меня подхватило и понесло в черную дыру небытия. Отчаянно хватался остатками сознания за когито эрго сум, я же теперь совершенно один, не могу общаться с друзьями и соратниками, даже с незнакомцами, я как Робинзон Крузо на необитаемом острове, но мне в сто триллионов раз хуже!

Даже общение с помощью письма или звукового послания невозможны, не существует такого архиватора, который сумел бы распаковать полученный от меня файл. Триста миллиардов – это не в два-три раза!

Да и абсурдно ждать ответ десятки лет, и то при условии, что ответят сразу, а не будут устраивать дискуссии, что это и как реагировать.

Ужас прошел так же быстро, как и навалился. Ладно-ладно, как же все-таки связаться с Саруманом и Фальстафом?

И какое же облегчение ощутить, что ничего у них не сломалось и они обо мне не забыли. Через пару десятков лет спросят в микрофон: «Дружище, ты нас слышишь? Прием!» Я услышу в очень растянутом виде, лет десять будет звучать эта фраза, отвечу «Все в порядке, сработало», они получат, хотя не представляю, как расшифруют, компрессия чудовищная, ответят еще через полсотни лет…

А что мне все это время? Тихо угасать? Это неизбежно, мозг в полной изоляции, не получая извне сигналов, растворится в небытии с той же неизбежностью, как и с гаснущими звездами, только у меня времени поменьше.

Почему-то даже нам, продвинутым и знающим свою работу, не приходило в голову, что загруженный в цифровой мир человек попадает в мир совсем других скоростей.

Да это и поддерживалось фильмами и сериалами на эту тему. И хотя мы понимаем, что там в первую очередь нужен хлесткий и головоломный сюжет, страсти, конфликты и детективная составляющая, все покупаемся на красивую картинку и остроумные диалоги любимых актеров, получаем эстетическое, как считается, наслаждение. Разум в таких случаях спит, уступив место той части инстинкта, что развило так называемое искусство.

Но вот теперь я завис в пустоте и в мире, где все движется в миллионы раз быстрее… и я в том числе.

Однако человек общественное животное, без стаи не просто хреново, а не выживет. Как человек не выживет.

Люди слишком уж социализировались, у каждого своя роль, вместе мы сила, умный человек даже в отпуске дичает, особенно на всяких там Мальдивах и пляжах.

Светящаяся точка погасла, я завис в абсолютном ничто, это похуже, чем оказаться в открытом космосе, лишенном звезд. Здесь нет даже пространства, только я, и ничего больше, край мира касается моего носа и облегает со всех сторон, это сводит с ума и разрушает мой цифровой мозг.

Очень нескоро, как показалось, в полной черноте начали возникать слабые святящиеся точки. Их становилось все больше, больше, похоже на битые пиксели.

Этот экран охватил со всех сторон, наконец я завис в центре светящегося шара и некоторое время тупо старался понять, что отыскали мои заработавшие чувства цифрового существа.

Некоторое время всматривался в сверкающую стену, а она, словно подчиняясь каким-то сигналам с моей стороны, вроде бы распалась на отдельные пиксели, продолжая оставаться все той же сверкающей сферой.

Но теперь я видел как стену и как пиксели, странное состояние, это как знакомое еще со школьной скамьи наблюдение, что свет распространяется волнами и корпускулами одновременно.

Если предположить, что каждая светящаяся точка показывает соединение с каким-то периферийным устройством, то это хорошее объяснение, но вся периферия расположена в помещениях здания нашего НИИ, ее не так уж и много, а этих светящихся точек миллионы, если не сотни миллионов.

За пределы НИИ выходит только кабель, питающий компьютер энергией так же надежно, как и весь город. Так что эти битые пиксели… что-то другое.

Похоже… пока только предположение, что я вижу… или чувствую ввиду своей цифровой натуры всю исполинскую сеть, по которой течет электричество по венам Москвы.

Именно течет, при моих скоростях, да, течет, а не переносится мгновенно, как это для человека из костей и мяса.

Правда, практически все компьютеры, тем более суперкомпьютеры, защищены двух- и трехуровневой идентификацией, но что невыносимо сложно для существа из костей и мяса, достаточно легко для цифрового.

Сперва я порылся в трех суперкомпьютерах МГУ, НИИ Бауманки и Сколково, начал осваиваться в мире из цифр и значков, на третьи сутки или третий месяц, пока еще не определяю время в моем квантовом мире, нащупал, как мысленно подключиться к системе наблюдения. Я и раньше, как и другие сотрудники, мог включать и выключать экраны силой мысли, как говорят в народе. Это нетрудно, а учить свой мозг этой нехитрой процедуре пришлось всего минут десять, много для вечно занятого ученого, но того стоило, не нужно искать пульт, что вечно убегает на дальний стол и прячется под ворохом распечаток.

Я отыскал в сетях самое близкое соединение, буквально растекся в том отрезке, хотя вообще-то вроде бы в одном-единственном блоке «Алкомы», что занимает весь подвал, но на самом деле, как вижу, могу протиснуться в соседние сети, соединяющие как с городской электростанцией, так и с суперкомпьютерами Бауманского НИИ и МГУ.

Правда, там по паролю, да и те защищены, но это от внешних вторжений, а как обходить файерволы, вижу отчетливо.

Как-то надо сообщить Саруману и Фальстафу, что первая фаза пройдена, пора приступать к отладке и калибровке. Сверить контрольные суммы не удастся, нет такой емкости, чтобы держать еще и копию, я здесь без остатка, предусмотрен лишь тест на сохранение когнитивных функций, цветопередачу и адекватность мышления.

Человек – животное социальное. Любое стайное или стадное животное, оставленное в одиночестве, впадает в депрессию, кричит, бьется в стену, плохо ест, в конце концов угасает.

Человек очень уж стадный зверь, без общества превращается в трусливого загнанного зверя. Хотя вижу застывшую картинку любого места, куда дотягивается электричество, но это не сохранит разум от деградации, ему нужна постоянная работа, нагрузка, трудные задачи и обязательное общение с себе подобными.

Пожалуй, мое спасение в том, что многие из нашей братии сперва экспериментировали с нейроинтерфейсами, а потом обучили мозг отдавать команду компьютерам и домашним приборам уже без вспомогательных устройств. Правда, с той стороны должны быть принимающие устройства, но кто теперь выпускает чайник или даже утюг без такого чипа?

«Алкома» послушно откликается на мои мысленные команды, и сейчас попробовал с суперкомпами Бауманки и МГУ – отлично. Можно начинать решать задачу, как ускорить для себя время, чтобы видеть человеческий муравейник в движении.

Следующие пару месяцев по своему исчислению ломал голову, как научиться замедлять себя аппаратными, как сказать, средствами. Даже вспоминать не хочется, шло долго и мучительно трудно, со срывами и отступлениями, но все же после сложных и мучительных поисков нашел вариант, хоть и очень сложный, но работающий.

Потом недели или месяцы упорно приучал себя к управлению этим странным состоянием, когда физические процессы субатомных частиц моего обособленного существа начинают подчиняться моей волевой команде.

А команда одна-единственная: замедление всех процессов. Впрочем, замедлять все-таки проще, даже не представляю, как бы решил, если бы понадобилось ускориться.

Впрочем, ускоряться буду, когда понадобится вернуться в прежний свой режим цифровой жизни, но для этого достаточно послать волевой сигнал: «Стоп».

Когда я замедлил свой цифровой метаболизм в сотню раз, ничего не случилось, в тысячу – тоже норм, в миллион… тут ощутил себя хреново, организм пошел вразнос, но удержал, вернулся, проверил, кое-что отладил, еще раз проверил и снова начал осторожно замедлять свое восприятие мира.

Правда, замедлять – не ускорять, мы все медляки еще те, если нас не будут подстегивать обстоятельства, так и проживем в полусне. В общем, не имея ориентиров, я замедлял и замедлял скорость процессов в моем организме, пока фигурки на экранах не начали шевелиться.

Все-таки эмоции помещаются в мозге, я ощутил такое ликование и счастье, что запрыгал бы как молодой козел, если бы мог. Хотя, может быть, и могу, просто не пробовал и пока не понимаю, как это делать, а за миром людей могу наблюдать, но и это как здорово!

И все-таки прилив такой дикой радости может быть каким-то нарушением, записывали же только мозг, да и то не весь, а лишь только доли, что связаны с мышлением!

Я же был уверен, что в цифровой мир войду с чистым и ясным разумом, никаких животных эмоций, никаких баб, это же счастье…

Говорят, бионические протезы рук и ног, что подключены напрямую к нервам, приходится осваивать неделями, а то и месяцами. Потом становятся как родные, но сперва нужно нащупать и заставить подчиняться.

У меня все видеокамеры выдают сплошную стену цифр, я начал приходить в отчаяние, пробовал так и эдак, пока вдруг сознание как-то ухватило ниточку, я уцепился, пошел по ней, словно получил из рук Ариадны, и вскоре цифры плавно перетекли в ясную и четкую картину, как видел бы человек со стопроцентным зрением.

Так, это я подключаюсь вроде бы к видеокамере в коридоре нашего НИИ… Тускло и темно, похоже, ночь. Возможно, это еще та ночь переноса, это здесь промелькнули месяцы, а там минуты… а то и секунды?

Трепеща всем нутром, которого у меня нет, сосредоточился и велел включить свет, как делал раньше.

Ничего не произошло, я собрался, сказал мысленно с усилием: «Алиса, свет!» Снова ничего.

Еще несколько попыток, уже отчаялся, вдруг заметил, что в лампочке нить накаливания медленно из тускло-серой начинает менять цвет.

Появляется некий коричневый оттенок, очень неспешно наливается темной багровостью… ага, вот уже целиком багровая… но дальше, дальше, почти оранжевая…

Смотрел тупо, не понимая, что за явление, и вдруг как по голове табуретом стукнули. Команда от меня не просто получена, но и добросовестно выполнена! Свет включен, сейчас вот начинает разогреваться спираль, выпрыгивают первые фотоны, их не вижу в отдельности, хотя смогу, стоит только сосредоточиться, слабое свечение вокруг лампочки уже появилось, ширится…

Странно и удивительно, никто никогда такого не видел даже при скоростной съемке, это как если бы включил фонарик, а луч света начал выдвигаться прямой и конечный с обеих сторон.

Потом долго и зачарованно смотрел, как странно бегут электроны по кабелю, ничего подобного не видел раньше. Что-то марсианское, а то и вовсе за пределами трех измерений, хотя четвертого нет, а мы еще и с этими тремя до конца не разобрались.

Уже с включенной лампочкой смотрел с великим любопытством, как свет распространяется по всему коридору: яркая сфера возникла вокруг оболочки из тонкостенного стекла и довольно быстро расширяется с одинаковой скоростью во все стороны.

Это как если бы я смотрел замедленную киносъемку, так зовется в народе, хотя вообще-то ускоренная, когда снимают взрыв гранаты, и видишь, как медленно раскрывается изнутри корпус, как пробуждающееся семя цветка, как выплывают во все стороны мелкие кусочки металла.

Как-то видел съемку созревшего гриба, что выбрасывает во все стороны миллионы спор. На миг просто окутывается коричневым облачком, что-то подобное сейчас со светом, просто в миллионы раз быстрее… Даже в сотни миллионов.

А вон дверь в кабинет шефа, нашего всезнающего и мудрого Сарумана. В ночь перед переносом в цифровой мир я лежал, как сейчас помню, нет, полулежал, работать еще могу, но чувствую, как тело тает, словно жирная рыба на жарком солнце, слушал, как Фальстаф говорит мечтательно:

– А сперва, когда начинали, думали делать аватара Аполлоном или Гераклом!.. Подвигали бы ползунки, тут прибавить мышцов, там убавить пузо, пенис до колена, плечи пошире, жопу поуже… Увы, это мух переносим целиком, но даже мышь едва поместилась в «Алкому»…

Саруман повернулся вместе с креслом, мудрый и лысый, во взгляде я рассмотрел тщательно скрываемую жалость.

– Мечты, – сказал он нехотя, – мечты… Даже мозг целиком не поместится, что-то да урежем… Хотя обещают скоро подвезти новые блоки памяти.

Фальстаф возразил:

– Можно присобачить фигуру Шварценеггера, да что там Шварца, даже великого Крабоида!.. Но низзя, даже если все и поместилось бы в «Алкому». Берлог, у тебя такой ригидный мозг, с ума сойдет от такого несоответствия. Давай-ка снимем показатели активности гипоталамуса. Может быть, только его и оцифровать? Как скажешь, Саруман?

Саруман посмотрел на него с неодобрением, не все стоит говорить при подопытной мыши, ответил нехотя:

– Вгоним все, что влезет в «Алкому». Ужмем по максимуму. И так по тонкому льду идем. Вчера вообще до утра заснуть не мог, не зря ли затеяли? Риск запредельный. Да не из-за Берлога, его не жалко, достал нас уже, а вся это попытка с переносим сознания в комп…

– Ну спасибо, – ответил я слабым голосом. – Наша фишка в том, что никто не узнает, верно?.. Только небольшой скачок энергии. Подумаешь, пол-Москвы без света на пару часов!

Саруман сказал нервно:

– Не каркай. Самое веселое начнется, когда директор появится. Начнет копать, следы приведут к нам, вот тогда и шоу с разоблачением вредителей страны незамутненного счастья!

– Без паники, – проговорил я слабо. – Наш брат во все века опыты ставил на себе. Гуманисты, мышей жалели.

Глава 4

Изображение не вспыхнуло, как в том прошлом мире существ из костей и мяса, а начало наливаться светом медленно и величаво, словно неспешный рассвет над краем горизонта.

Я терпеливо ждал, свет разошелся по всему экрану, но пока только именно свет, слабый и с мутными разводами, словно смотрю через грязную тряпку.

Прошло достаточно много времени, я уже начал тревожиться, но изображение становилось все четче, я наконец начал различать столы и аппаратуру машинного зала «Алкомы». Ага, вот человек сидит ко мне спиной, смотрит в экран, не двигается, рядом еще один, рядом с лысым лохматый, как Робинзон Крузо…

Что это со мной, снова в какой-то момент потерял ускоренность, надо вернуться, иначе не получится, сосредоточился, начал постепенно ускорять движение, то есть замедлять свои процессы, вот фигуры чуть сдвинулись, лысый начал поворачивать к лохматому голову.

Сосредоточившись, я вытютюливал точную калибровку, синхронизируя свою сумасшедшую скорость с их, чтобы один в один, не на миг быстрее.

Дело не в том, что голос мой будет слишком писклявым, а движения суетливыми, а некое чувство, что не стоит даже им, двум ближайшим коллегам, выказывать, что могу мыслить в миллионы раз быстрее. Не знаю еще почему, но чувствую, что пока сообщать не стоит.

Саруман утопает в кресле, солидный и медленный, с первого взгляда на него видишь доктора наук, члена десятка комитетов и трех десятков местных и международных премий, у него как будто на лбу написано, что за плечами сотни публикаций в научных журналах.

По экрану бегает курсор, открывает и закрывает документы, перетаскивает, соединяет, «Алкома» трудится во всю мощь, явно загрузил чем-то громоздким, наверняка пытается понять, перезаписало в память «Алкомы» весь мой мозг или только краешек.

Фальстаф все тот же активный жрун, рядом с клавиатурой в открытой коробке пицца из соседнего магазина, с другой стороны большая чашка для компота, из нее пьет чернющий кофе.

Отсюда, с экрана, кажется еще толще, чем Анна Каренина, наш самый оптимистичный оптимист, по его словам, до бессмертия доживут только оптимисты, остальных задавят стрессы, что растут быстрее инфляции.

Я подумал смятенно, что это для меня прошли не то недели, не то месяцы, а они только-только отправили меня в неизведанное, для них миновали секунды! И пицца та, и чашка из-под кофе еще не остыла…

Всегда живой и хохочущий, как пан Заглоба или Фальстаф, чье имя взял для аватарки, сейчас суров и мрачен, с тяжелым кряхтением начал вылезать из кресла, упираясь в подлокотники, а потом обеими ладонями о край стола.

Третье кресло… в нем сижу я. Или сидел? Голова все еще облеплена датчиками, Фальстаф шагнул ближе и начал отсоединять, освобождая лысый череп, испещренный старческими пятнами.

Саруман не отрывает взгляд от экрана, а Фальстаф чуть повернул голову трупа в кресле. Я увидел дряхлого старика, бледного и с обвисшей кожей, голова бессильно склонилась влево, из полураскрытого рта вытекает слюна… нет, уже не вытекает, застыла.

Я ощутил озноб в несуществующем теле, хотя я не был красавцем ни в молодости, ни в свои восемьдесят девять, но сейчас в кресле вообще зомби какой-то, да еще совсем дохлый.

– Успели? – спросил Саруман, не поворачиваясь, голос прозвучал непривычно тонко, словно дискант в церковном хоре.

– Надеюсь, – ответил Фальстаф таким же мышиным писком, я напомнил себе, что нужно откалибровать мое восприятие, – хотя не уверен. В последние полчаса были какие-то скачки, вот смотри на графике.

– Вижу, – ответил Саруман неохотно. – Господи, сколько же всего…

– Ладно, – сказал Фальстаф. – Если не получилось, попробуем на мне. Я все равно хотел увольняться. Все обрыдло, я должен был выйти на пенсию еще в советское время!

Саруман повернул голову от экрана с бегущими данными.

– Ты чего? И не думай. Технологию еще год дорабатывать. Ну, пусть полгода. Ты же здоров как дуб, подождешь.

– Это я с виду, – ответил Фальстаф невесело, – А если у могучего дуба дупло от корней и до верха?.. Ладно, все равно не остановимся.

Он кивнул на мой труп в кресле.

– Что скажем?

Саруман проворчал:

– Как и договорились. Сам пришел. Нарушив постельный режим дома.

– Уже мертвый?

– Полумертвый, не остри. Сел в кресло, начал на чем-то настаивать, а потом умолк, перестал дышать… Мы же не медики, что могли? А он какой жилец с такой онкологией?

Фальстаф нервно вздохнул.

– Да-да, так и скажем. Грустно это. Был человек, и нет его. Тем более надежный друг и соратник.

– Кого-то пришлют вместо, – сказал Саруман тяжелым голосом. – Не люблю привыкать к новым людям.

– Старость, – сказал Фальстаф. – Я тоже. Как думаешь, он сам даст знать, если перенос вдруг удался? Или поищем?

– Оптимист, – проворчал Саруман. – Будет ждать отклика, но и сами тоже. В неурочное время. Хотя не знаю, как. Не всё успели продумать.

– Если бы не его онкология, – буркнул Фальстаф, – подготовились бы лучше. Хотя вроде все сделать успели.

– Или нас бы накрыли, – сказал Саруман трезво. – Мы очень уж… отвлекались от основной работы. А так чудо, что за пять лет не поймали, как мелких жуликов. С другой стороны, кому теперь нужны фундаментальные науки?.. Молодежь вообще идет в блогеры и продакшенцы.

Он с таким напряжением смотрел в экран, что Фальстаф легонько потряс его за плечо.

– Ты живой?.. Очнись, прошло десять секунд с конца переноса, ему еще нужно прийти в себя.

– А вдруг не получилось, – произнес Саруман замороженным голосом. – Сам знаешь, шансы ничтожны.

– Даже меньше, – согласился Фальстаф, – чем мы ему сказали.

– Он знал, – ответил Саруман. – Соглашался с нами, поддакивал, но знал. Ему все равно терять нечего, а мы не подходим даже по параметрам. Да и вообще я бы не рискнул… сегодня. Другое дело – завтра.

– Я тоже, – сказал Фальстаф, – но так хочется, чтобы получилось…

Я напрягся, собирая волю в мысленный кулак, попытался включить с этой стороны визуалку, ничего не получилось, потом сообразил, что в лучшем случае они увидели бы огромную стену выше Эвереста с миллиардами цифр, да может они и есть на их экране, но цифр настолько много, что из-за размеров их вообще не видно.

Долго пытался что-то напечатать на их клавиатуре, не получается, хотя у нас всех без паролей, но резко и неожиданно всхрюкнул оживший «Jura», сухо и часто затрещали размалываемые зерна.

Саруман вздрогнул и напрягся, а Фальстаф вскочил с грацией циркового слона, подставил под хлынувшую струю чашку, лишь несколько капель успело пролиться на поддон.

Саруман буркнул:

– Как еще предохранители не полетели! Ночка была эта та.

Фальстаф с чашкой в руке сказал неуверенно:

– Да вроде бы не должно было никуда больше… А вдруг это Берлог дает о себе знать?

Саруман поморщился.

– Не фантазируй. Зачем ему эти шалости? Он бы подал сигнал по компу.

– Да это я так, – ответил Фальстаф и осторожно отхлебнул горячий кофе, – Надеюсь на лучшее.

Минут десять я сосредотачивался и пытался хотя бы подвигать курсором, не удавалось, да что за хрень, даже макаку обучили мысленно набирать буквы с клавиатуры, потом вдруг на экране появились буквы Е… В… П…

Я постарался зафиксировать это состояние, вообразил, как набираю: «Все получилось. Я здесь. Если что и потерялось, проследить не могу…»

На экране это высветилось немного с ошибками и рваными словами, но, надеюсь, теперь пойдет легче, уже поймал, как задействовать клавиатуру и даже курсор мышки.

Фальстаф оглянулся, руки затряслись так, что кофе пролилось на брюки.

– Получилось! – заорал он диким голосом. – Получилось!

Саруман резко повернулся к экрану, охнул:

– Глазам не верю!.. Берлог, ты нас слышишь?

Я собрался в тугой ком, так себя чувствую, и уже увереннее послал на экран буквы: «И даже вижу».

Он вскрикнул:

– И видишь? Ах да, видеокамера… Господи, получилось!.. Надо же, получилось!

Я попробовал отыскать дорожку к микрофону, не нащупал в пустоте, ответил на клавиатуре: «Еще непонятно… Может, перенесло одну извилину».

– Берлог, – сказал Фальстаф торопливо. – Ты только там не волнуйся, мы здесь! Всегда сделаем все, что тебе надо. И не рассеивайся там, держи свои цифры в кулаке!

Саруман спросил через его плечо озабоченно:

– Сам ты как?

Я напечатал: «Себя не вижу, да и вы не сможете… Я как Господь Бог, что не имеет образа… Микрофон включен?»

– Да, – ответил он торопливо, – поменять частоты?

«Пока не надо, – ответил я буквами на экране, – попробую нащупать. Странно, когда был из костей и мяса, находил сразу»…

Фальстаф даже брюки не вытер, на причинном месте большое мокрое пятно, предмет для шуточек, поставил чашку обратно и подсел ближе, не отрывая потрясенного взгляда от экрана.

– Получилось, – прошептал он, – надо же… получилось!

Я увидел в пустоте тоненькую подрагивающую ниточку, мысленно ухватился за нее и тут же услышал на той стороне мой истончившийся голос из динамика:

– Получилось… Ага, микрофон в порядке… Ребята, все хорошо. Голова не раскалывается, кости не болят, а в боку не колет. Что дальше – не знаю, но сейчас вам надо думать, как это все скрыть. Скачок потребления энергии все же великоват…

Оба словно не слышат, смотрят влюблено на экран, где ничего, кроме застывших букв разной гарнитуры от ариэя до готики и разного калибра, есть даже болтом, лица у обоих такие просветленные, словно увидели Град Небесный.

– Получилось, – проговорил наконец Фальстаф. – Получилось!.. Берлог, ты жив, а теперь и вовсе бессмертен, а мы… то ли Нобелевку нам, то ли тюрьму…

Саруман тоже не отрывал взгляда от экрана, но его голос прозвучал трезвее:

– С нашей стороны нарушение всех норм от правовых и этических до уголовных. Не только отовсюду выгонят, но и посадят… Так что молчи и не дергайся.

Фальстаф сказал с тяжелым вздохом:

– Что за жизнь пошла…

– Все потом, – ответил Саруман твердо, – а пока молчи. Надо понять, что и как. Берлог, как себя чувствуешь? Готов пройти тест на память и реакции?

– Давай, – ответил я через динамик. – Самому интересно, что потерял за такой феерический перенос.

Фальстаф по кивку Сарумана торопливо открыл на ноуте файл с моим досье, отсюда вижу, что начал с самых азов, вон дата моего рождения, а дальше кто я, когда и где жил, кто мои родители, кого помню из родни, знакомых, детского сада, школы, универа, у кого защищал кандидатскую, докторскую…

Я начал было отвечать подробно и вдруг с изумлением ощутил, что помню не только всех сотрудников нашего НИИ, но студентов и преподавателей, когда был студентом, более того – всех учеников своего и соседних классов, с которыми общался, помню даже воспитательниц детского сада, все их разговоры, их одежду, привычки, всех женщин, которых греб под себя, а в эпоху дурной молодости это было весьма так затратно и по времени, и по средствам.

Фальстаф дернулся, поднял от ноута взгляд на большой экран.

– Ты что, – сказал он испуганно, – таких данных здесь нет!

– Знаю, – заверил я. – Видимо, не стиралось, а откладывалось в дальний ящик памяти. У меня здесь нет бляшек на нейронах. Завидуешь?

– У тебя и нейронов нет, – пробормотал он, – как же тебе, гаду такому, повезло!..

– Как? – спросил я.

– Ты же вечен, – выпалил он. – Земля рассыплется, а ты будешь жить, питаясь космическими лучами. Звезды погаснут, а тебе хоть бы хны…

Я напомнил трезво:

– Думайте, как выкрутиться сегодня. Энергии затрачено вдвое больше, чем рассчитывали. Как бы комиссию по расследованию не учредили! Пришьют преступный замысел…

И хорошо, мелькнула острая мысль, что энергии пришлось истратить многовато. На самом деле в цифровой мир никого пускать нельзя. Ни сейчас, ни позже. Хотя позже возможно всякое, но сейчас нельзя и еще раз нельзя. Причина та же, почему сообща не даем другим странам обзаводиться ядерным оружием. Если бы Штаты тогда могли, они бы не позволили ни России, ни Китаю, ни даже своей союзнице Франции. И мир был бы безопаснее.

Потому хоть Саруман и Фальстаф мои старые коллеги и даже друганы, но сейчас я им не дал бы и пистолета. Фальстаф с ним тут же пошел бы стрелять дураков и дебилов, а интеллигентный Саруман вышел бы на улицу и отдал бы первому встречному, заявив о своей моральной неготовности обладать оружием, если недоступно всем остальным.

Но ядерное оружие в сравнении с оцифровкой – простые хлопушки. Я еще не представляю своих возможностей, но чувствую несуществующей шкурой, что они колоссальные и очень опасные.

Вообще-то весьма так неожиданно для нас всех троих я приобрел просто несусветную мощь. Неожиданно, правда, для дураков, но дураками оказались не только мы, но и все человечество.

Глава 5

Отключив связь, я вернулся в свой цифровой. Здесь у меня в секунде по несколько лет, ужас и невообразимые возможности, это смотря как смотреть, но я всегда относил себя к оптимистам, так что держись, оптимиствуй, несмотря на.

Все еще торопливо перебирал в памяти, сколько у нас в стране АЭС, гидростанций, прикинул, сколько откуда взять, чтобы нехватка нигде особенно не сказалась и чтобы перенаправить туда, откуда мы сперли.

Получилось весьма, но решаемо, самое необходимое сейчас – следы тайной операции стереть быстро и незаметно. Операторы и так неприятно изумятся внезапному скачку, начнется расследование, но затухнет, раз уж энергия на месте.

Долго в нетерпении наблюдал, как перетекает из одних хранилищ в другие, для меня этот процесс растягивается на месяцы.

Пока следил, ощутил странную апатию и безразличие даже к тому, что делаю. У меня мощный мозг, но когда нет тревожных сигналов, складывает лапки и сладко засыпает, как хомяк в норке. Я с ужасом ощутил, что стоит чуть-чуть расслабиться, и легко перейду в полное небытие, откуда по своей воле уже не вернешься.

Мозг есть, оцифрован и, как говорят в народе, живет в компьютере, но без постоянных сигналов отключается. С ним перестанет существовать и моя личность, сформированная, как говорится в песне, в борьбе и тревоге. Эта борьба началась с Большого Взрыва, а закончится неизвестно где и чем, а то и вовсе не закончится.

Раньше мозг даже в самом глубоком сне получал сигналы от тела, реагировал на температуру, звуки, запахи, а сейчас прямо на глазах, которых у меня тоже нет, хотя и должны быть записаны, угасаю, исчезаю…

А вот ни хрена, мелькнула паническая мысль. Сейчас все вспомню, переберу, рассортирую, включусь в работу, буду решать какие-то задачи. Чем сложнее, тем для меня лучше.

Возможностей море, могу влезть в любой комп мира, хоть в Сколково, хоть в Штатах или Китае, могу менять в них программы. Таксист или парикмахер тут же взялись бы перекраивать мир «по справедливости», но вообще даже лучших и честнейших людей низкого интеллектуального уровня нельзя допускать до такой мощи.

У меня да, ай-кью из самых высоких в мире, но должен был угаснуть через несколько дней, так что если уж кому и рулить, то мне… но в самом ли деле я такой безукоризненный и правильный?

А вдруг при записи в цифру что-то потерялось из так называемых нравственных ценностей?

С другой стороны, а нужны ли они? Мир в последнее время стремительно освобождается от всех моралей и погружается в безнравственность, но повредило ли ему? Напротив, в той части мира, где это происходит, как раз самый высокий уровень науки, хайтека, искусства, образования…

Я сейчас только разум, чистое сознание, потому не чувствами, которых нет, а этом самым разумом понял, что начинаю диффузировать, растворяться в блаженном ничто. Как-то надо держать себя в кулаке, а как, если нет органов чувств…

Разум в обезьяне вычленил и развил труд, я поспешно засел, если можно так сказать о бестелесном существе, за создание аватара, которого в качестве визитной карточки покажу Саруману и Фальстафу.

Сперва, разумеется, создал идеального красавца с мускулами, но тут же устыдился, что за мальчишество, переделал в старика, но и это слишком, омолодил, пусть лет примерно пятьдесят… даже сорок, тогда начал седеть, но глупые волосы еще не покидали умную голову, даже пролысин не было.

И мускулатуры добавил, как хотелось в детстве, когда бессильно висел тряпкой на перекладине или не мог оторвать от пола штангу, а пара мышцчатых одноклассников под восхищенными взглядами девочек брали на грудь почти сотку.

Оглядел критически, хорош, вот бы и в реале накачивать тело, двигая ползунки.

И хорошо, что успел сделать вовремя, это дает концентрацию внимания, что это я.

Но все-таки аватара сделал слишком торопливо, потому получился, как всегда, когда выбираем класс из вечного набора: варвар, паладин, маг, друид, светлый или темный эльф.

То есть крепкий молодой варвар, могучий и мускулистый, от меня лично только лицо, но по-быстрому омолодил, чтобы соответствовало фигуре.

Кликнул на «Готово», а уже потом мелькнула мысль, что чересчур по-мальчишески, надо бы не лицо под фигуру, а наоборот, но ладно, что сделано, то сделано, не по улице ходить, а только чтоб Саруман и Фальстаф смотрели не на пустой экран.

И вообще, на экране только физиономия, над фигурой улыбаться не придется.

Я включил связь, они вздрогнули и обернулись, когда на экране появилась моя анимированная аватарка.

– Привет, – сказал я уже нормальным голосом, каким говорил с ними лет тридцать тому без всякой старческой дряхлости и скрипучести, – я забыл поздравить нас троих с победой.

Оба охнули в один голос, Саруман в кресле ухватился за сердце, а Фальстаф потянулся вперед, словно из глубокого сидения, продавленного почти до пола, хочет достать старчески длинным носом до большого экрана на стене над двумя компьютерами.

– Ух, – сказал он потрясенно, – какой красавец!.. А где топор?.. Ладно, держись, а если топор нужен, ходи с ним. Главное, держи свои циферки отдельно, не давай им сливаться с цифровым фоном… Как ты сейчас?

– Пока не знаю, – ответил я честно, – в полной ли мере оцифровался, но, как понимаю, и не смогу этого понять?.. Не знаю, что во мне было и что не оцифровалось. Но я когито, так что сум.

Саруман проговорил из кресла слабым голосом:

– Только сейчас доходит, какое великое дело совершили… Как там?

Я улыбнулся обоим с экрана.

– Тяжело. Такой вещи, как мозг с его нейронной сетью, нет, а разум без него начинает быстро диффузироваться. Не представляете, какие это усилия – держать его в кулаке, а он – это весь я. Стоит чуть расслабиться – распадусь на блуждающие электроны. Наверное, все-таки случится. Хотя бы во сне.

Фальстаф спросил быстро:

– А ты можешь спать?

– Не знаю, – ответил я. – Хотел бы засыпать, а то слишком жутко. Но лучше не пробовать. Вдруг не проснусь?

Оба все еще смотрят с радостным восторгом, эгоисты, хотя я тоже так бы смотрел, эксперимент удался, это главное, а мерехлюндиями можно пока пренебречь.

Саруман подъехал в кресле, в ящике стола рука привычно нащупала пузырек с таблетками, две проглотил, не глядя, одну положил под язык, и все это не отрывая от меня радостно-восторженного взгляда.

Фальстаф зябко передернул плечами, он каждый раз среди недели обещает с понедельника начинать сбрасывать лишний и даже очень лишний вес, интеллигенту негоже быть толстым, клянется начинать по утрам пробежки, даже модные кроссовки купил, но за все годы упорных усилий только дважды вышел и дотопал до соседнего дома, так что понимает, держать себя в кулаке и сосредоточиться на полезном – уже подвиг.

Саруман перевел дыхание, лицо порозовело, таблетки начали действовать, сказал слабым голосом:

– Держись, дружище… А если попробовать создать капсулу… или еще что, чтобы не выскальзывал ни один квант?.. Можем сегодня же попробовать грызть эту стену.

– Хорошо бы, – признался я. – Уметь держать в руках – недавняя фишка эволюции. Потому люди по старинке стараются расслабиться и оскотиниться – это так легко и приятно.

Фальстаф даже привстал из кресла, с великим интересом всматриваясь в мою аватарку.

– Дружище, это же ты, если скинуть тебе лет сорок-пятьдесят!.. А здорово, когда можно напялить на себя любую личину?.. Жаль, побахвалиться пока не перед кем. И вообще, красавчик. Хотя теперь можешь стать кем угодно.

– Не намекивай, – ответил я. – А вдруг таким и был? Сейчас все сказать можно. Как каждая старуха утверждает, что была красавицей и у самого Берии сосала.

Фальстаф сказал бодро:

– Я тебе даже как бы завидую!.. Ничто не болит, в боку не колет, к сердцу не подкатывается.

– Не бреши, – сказал я уличающе. – Тут по звонку пиццу не приносят. А ты еще в ресторанах бываешь, жрун хренов.

– Зато, – возразил он, – хоть из компа тебе не вылезти, но окружение можешь создать любое. Не только сто коробок пиццы, но и гарем виртуальный! И греческого мальчика.

Человек, мелькнула мысль, тварь ненасытная, не для того на подламывающихся плавниках вылез на сушу, чтобы остаться на берегу. Хотя, конечно, у меня мир здесь ширше, куда угодно могу прыгнуть, хоть в Новую Зеландию, где только-только начали устанавливать суперкомпьютер, но не останусь тут навечно. Не знаю еще как, но не останусь.

Я кивнул на замолчавшего Сарумана.

– Переживает?

Он вздохнул тяжко.

– Утром придется к директору.

– Заметят сразу?

Он усмехнулся одной половинкой рта, у него это получается зловеще красиво и загадочно.

– А ты как думаешь? Половину Москвы без света оставили!.. Не все же спят, есть службы, что с огнетушителями наготове… Но что сделано, то сделано. Ты сам как, сейчас это главное. Мы совершили это!.. И никакого ликования в мире. Что с нами стало, что приходится таиться?

Я хотел пожать плечами, но вспомнил, что выставил на экран пока только лицо, скривил губу, аватар повторил в точности.

– Мир пошел в разнос, не заметил? Люди живут, как будто завтра апокалипсис.

Саруман медленно поднялся, опираясь обеими ладонями в широкие поручни кресла, сказал несчастным голосом:

– Директор прислал эсэмэску. Странно, даже не позвонил. Просит зайти срочно.

Фальстаф громко и хрипло крякнул, так мог разве что стопудовый селезень из эпохи триаса, помрачнел, сказал глухо:

– Держись и плюй на все. Мы давно на пенсии, какого хрена горбатимся?

Саруман тяжело вздохнул и, тяжело шаркая растоптанными башмаками, потащился к двери.

Я молчал, Фальстаф развернулся в мою сторону вместе с креслом. Крупная красная морда стала невеселой, для него это вообще устрашающее зрелище, все мы привыкли видеть его жизнерадостным жруном с громовым голосом, постоянно жаждущим пиццы и простого человеческого пива, хотя профессору и автору ряда академических работ больше приличествовало бы белое французское вино «Ля гардэ» и устрицы из Женевы.

– Наш директор, – сказал он мрачно, – вообще-то хороший человек. И честный. Вчера признался мне, что до сих пор не может понять, как лампочка горит! И мы к такому человеку со своими проектами?

Глядя на него, я тоже ощутил страх и безнадегу. Мозг тут же холодно отметил, что я не чистое мышление, как предполагалось, эмоции тоже захватил, хотя что это я, они же не в спинном мозгу, как считали в прошлые годы, а в головном, потому да, я подвержен всему человеческому, как мы называем наши животные страсти, не замечая иронии.

Фальстаф, минутку погрустив, вскинул голову и уставился на меня блестящими от возбуждения глазами.

– Рассказывай, – потребовал он. – Ты же первый человек в цифре! Это круче, чем запуск в космос!..

– Да нечего рассказывать, – ответил я. – Вся жизнь здесь, в реале. А в цифре не живу, только существую. Жить смогу тоже в реале, только пока не придумал, как вам помогать.

– Придумаешь, – заверил он. – Главное – жить. Ты же когито, а это и есть жизнь, хотя пицца тоже здорово… Надо еще заказать по такому случаю.

– Тебе случай не нужен, – сказал я. – Просто заказывай. Это же хорошо, что тебе для мышления достаточно пиццы, а не смены пола или девственницы на жертвенном столе.

– А я наркоман, – признался он. – Чем больше пользую время, тем больше нужно.

– Повысь дозу, – сказал я.

– Как?

– Убери все лишнее.

Он возмущенно фыркнул.

– Да я и так уже все убрал. Если бы мне аккумулятор, я бы и жрать перестал. Втыкал бы штепсель на ночь в розетку, а утром весь как огурчик!

– Это скоро, – заверил я. – Раньше, чем думаешь.

– Но не сегодня к вечеру!

– Все ускоряется, – заверил я. – Как-то наступит утро, а уже можно от розетки!

– Только нас в то утро уже не будет, – буркнул он. – Хотя тебе что, звезды погаснут, а ты хоть бы хны. Солнце станет нейтронной звездой, все равно сможешь жить на его поверхности, у тебя же нет веса. А вот мне мои сто тридцать помешали бы…

Я сказал мирно:

– Не буду отвлекать, отключаюсь. Попробую пофристайлить по цифровому миру. О сколько нам открытий чудных…

– Будь осторожен, – предупредил он. – Ты у нас ценный экземпляр! Ценнее мыши. Даже двух мышей! А цифровой мир… это джунгли!

– А вдруг, – выговорил я, – цифровой мир и квантовый мир – одно и то же? Тогда вообще…

Его взгляд ушел в сторону, а вид из приподнято бодрого стал как у побитой собаки, даже лицо осунулась.

– Все хорошо, – сказал он поникшим голосом. – Осталось только пережить этот момент. Скорее всего, начнется расследование, нас уволят. Утечка энергии была слишком… Пока шел перенос, мы ко всему еще и остановили движение метро на Замоскворецкой линии. Правда, всего на полчаса, но все же…

– Разве метро ночью работает?

– Проходчики в три смены, – пояснил он виновато, – там новую ветку прокладывают. В общем, Сарумана явно вызвали на ковер. Если даже все обойдется, что будет чудом, теперь станут следить за каждым чайником.

– А как вы? – спросил я.

Он тяжело вздохнул.

– Мы, как раньше, готовы ко всему. И к тому, что выгонят.

Он снова отвел взгляд, я чувствовал холодок во всем теле, у них да, неприятности, а у меня могут просто прервать жизнь. Нет, не стереть, просто отключить на какое-то время. Да хоть на сто лет, а когда включат, я и не замечу, что был выключен.

– Ничего, – сказал я утешающе. – Держитесь. Я все понимаю. Подожду. Что так смотришь? Не собираетесь же стереть меня вовсе?.. Конечно, в выключенном виде я не буду потреблять ни ватта электричества, но…

Он сказал торопливо:

– Нет-нет, стирать ни в коем случае! И как только утрясем… эти неприятности, снова включим. Ну разве что в чуть более экономном режиме. Так что все путем, это ты держись!

– Хорошо.

Он прислушался к шагам за дверью, сказал торопливо:

– Кто-то идет. Давай до следующего!

Глава 6

Я отключил связь – пусть думает, что все еще стараюсь разобраться, как существовать в цифре, чтобы не раствориться в мире без ориентиров.

Как существовать, уже знаю, хотя все еще жутковато, значит и страх где-то в мозге, а не в позвоночнике, где был раньше, когда у нас мозга не было.

Сказал бы, что сердце стучит взволнованно при одной только мысли, что я уже не из костей и мяса, но сердца у меня нет, хотя, если честно, и в теле из костей и мяса мало кто из нас о нем помнит и мало кто прислушивается.

Так что не стучит, ну и ладно, все равно когито эрго сум, да еще как это самое сум!

Цезарю, мелькнула мысль, как звали в старину императоров, позволено было так много, что уже и ничего не позволено, он должен быть раствориться в империи и жить только для нее.

У меня, как сейчас начинаю не только понимать, но и ощущать, мощь еще больше, и что? Тоже должен полностью на службу человечеству? Но как? Что именно ему будет лучше?

В цифровом мире, где секунда жизни в прошлом мире равна годам здесь, есть время обо всем неспешно подумать, но для начала я окунулся в ворох новостей и чуть не захлебнулся, несмотря на то, что теперь память у меня буквально без границ, ограниченная только емкостью суперкомпьютеров всего мира.

Раньше я просматривал новости только из мира науки и хайтека, а кто с кем из звезд спит и кто снова меняет пол под модную в этом сезоне одежду, брезгливо блокировал.

Сейчас же в ближайшие год-два эти новости не изменятся, да и я уже не научный сотрудник высшего левла, потому начал смотреть все, надо же знать, чем живет мир… и вскоре начал ощущать чувство, похожее на тошноту.

Неужели эволюция пошла вспять, а никто не замечает? Куда ушли аскеты, изо дня в день доказывавшие своей жизнью примат духа над плотью?

Почему высшей радостью стала кулинария, развлечения и разгул животного начала, именуемого спортом?

Кто это сказал еще в прошлом веке, что «…дурак стал нормой, еще немного – и дурак станет идеалом»?

Вот уже стал. Это называется демократией на марше, все выше и выше, свободнее и свободнее. Счастье без границ, уже не знают, какой еще принять закон, чтобы полнее высвободить скота в человеке.

Дурака уже не называют дураком, нетолерантно, дурак теперь основа современного общества, его краеугольный камень. Его воспевают как наиболее свободную личность, сбросившую оковы нравственности, религии и прочих старых предрассудков.

Но дураку нельзя давать свобод, сам упадет в пропасть и других заведет. Человек должен держать себя в ежовых рукавицах строжайшей дисциплины и мучительных ограничений. Ни шагу вправо, ни шагу влево, за прыжок на месте – расстрел как попытку бегства от режима, который сам же написал для себя и прикрепил к стене!

Расстроенный, уже с кучей идей, из которых не знаю какую выбрать, я с великим усилием замедлил то, что называю метаболизмом, хотя какой на хрен метаболизм, вернулся в замороженный мир существ прошлого уровня.

С минуту смотрел на застывшего Фальстафа, замедлил еще и еще, пока Фальстаф не начал двигаться в привычном темпе.

Он вздрогнул, когда вспыхнул большой экран над столом и высветилось мое красивое и мужественное лицо, за которое вообще-то малость совестно, увлекся, надо бы выбрать время и состарить для солидности.

– А, это ты, Берлог!.. А у меня чуть сердце не выскочило. Подумал, «Алкома» взбунтовалась, сейчас насиловать будет. Что-то забыл?

– Да, – ответил я с экрана из встроенных в рамку динамиков. – Забыл спросить, если к вам будут репрессии…

Он насторожился, вытащил из нагрудного кармашка смартфон, прислушался к приглушенному голосовому сообщению.

– Что?.. Невероятно!.. Ладно, ждем, расскажешь подробно.

Я молча смотрел, как он сунул смарт обратно, повернул ко мне голову с вытаращенными в изумлении глазами.

– Саруман уже вышел от директора, – сообщил он. – Говорит, что насчет энергии тот и словом не обмолвился… Да и сейчас вот вывожу на экран… смотри…

На дисплее, что на стене напротив, появились графики затраты энергии, где сперва резкий скачок мощностей, затем такой же резкий возврат к прежним значениям.

– Ума не приложу, – выговорил он в недоумении. – Мы же пол-Москвы обесточили!..

– Это не наше дело, – заметил я. – Техники знают, почему и как. Но нам лучше этот вопрос не поднимать, во избежание расследований. А так вроде бы и не тратили на внеплановые работы.

– А график? – спросил он.

– Сбой программы, – сказал я бодро, подумал, что надо было заодно и график поправить, чтобы вообще стереть все следы. – Ошибка в вычислениях. С квантовыми это сплошь и рядом.

Он шумно поскреб всей пятерней в зарослях джунглей затылка, лицо оставалось озадаченным.

– Но мы же в самом деле энергии потратили море, сам знаешь, но… все восстановилось! Все аккумуляторы полные!.. В смысле, как и были.

Я сказал с небрежностью:

– Все со временем прояснится. Ты о другом думай. О смерти коллеги уже доложил? Сообщи, пусть заберут. Пророни слезу о покойнике, скажи, как тебе лично будет недоставать…

Он вздохнул, лицо на мгновение омрачилось.

– Да, вообще-то грустно. Но на самом деле ты жив, дружище!.. Это была не смерть, а переход на другой носитель. «Алкома» справилась, у нас девочка умненькая, на диете не сидит, за фигурой не смотрит, готова брать еще и еще, все время сладкого просит!.. Но все равно не понимаю, мы же столько энергии истратили… однако все, что затратили на перенос, вернулось взад!.. Перенесло тебя и вернулось!.. Но как, как?

Я ответил в подчеркнутой нетерпеливости:

– Оставь это вопрос на потом, есть задачи поважнее. Перенос такой впервые, многое не знаем. Будут и сюрпризы, не все удается рассчитать даже нам. Пока примем как данность, тем более что есть подумать о чем-то еще. Важном.

Он вскинул взгляд на экран, я улыбнулся ему, показав ровные белые зубы, которых у меня нет.

– Что ты придумал там, в странном мире?

Я ответить не успел, в коридоре послышались шаги, распахнулась дверь. Саруман вошел тяжело, почти не отрывая подошвы от пола, прошаркал до своего кресла и тяжело рухнул в продавленное почти до пола сиденье.

Кресло под его весом отъехало на полшага, он с пыхтением развернулся в нашу сторону, Фальстаф смотрит с ожиданием крупных неприятностей, а я с сочувствием молодого организма к старому и поношено-обтрепанному.

– Жуть, – прохрипел Саруман и, вытащив большой клетчатый платок, вытер лицо и в крупинках пота лоб. – Кто бы поверил, что эта зараза докатится и до нашего НИИ…

Фальстаф спросил жадно:

– Как прошло?

Саруман ответил замучено:

– Даже не понял. Вроде бы утечки не обнаружили, или оказалась совсем крохотной, хотя не понимаю… А вызывали к директору по другой причине. Намного более важной, как он сказал. Политически и общественно мотивированной, это его слова. Для дальнейшего продвижения к светлому и бесконфликтному будущему.

Фальстаф, который возликовал было, снова опустился в кресло, оттуда спросил задушенным голосом:

– Хватит пугать, бей уже.

Саруман вытащил из кармана большой помятый платок, вытер мокрый лоб, но не тронул растопыренные по обе стороны широкий лысины снежнобелые волосы, на некоторых остались блестеть мелкие бусинки влаги.

– Что случилось?

– Пришла разнарядка, – ответил Саруман несчастнейшим голосом. Он снова вытер лоб, захватив и красные распаренные уши, и, не убирая платок, договорил: – Говорит, сверху прислали по сети. Наверное, чтобы не смотреть нам в глаза.

– А вызывал тогда зачем?

Саруман сказал слабым голосом:

– Побоялся, что проигнорируем, а над ним тоже начальство, что за такими вопросами следит особо, это ж не какая-то там сраная наука! Вот и подтвердил, что во имя справедливого общества… вы только подумайте!.. Мы должны принять на работу научными работниками с десяток дебилов… тьфу, даунов!..

Фальстаф вскинулся, словно ему под нос вместо пиццы подсунули свежую коровью лепешку.

– Чего-чего?

Саруман перевел дыхание, сказал надсадным голосом:

– Директор успокаивает, хотя сам как в воду опущенный. Говорит, для нашего НИИ это меньше процента. Пробный камешек, так сказать. В Штатах четверть отдана сексуальным меньшинствам, а даунов должно быть в любом научном коллективе не меньше десяти процентов!

Фальстаф фыркнул:

– И с таким отношением к науке хотят вернуть в ней приоритеты?

Саруман сказал с тяжелым сарказмом:

– Главное, социальная справедливость! Чтобы никто не ушел обиженным. Боюсь, следующим шагом будет выделение квоты для негров, а где их взять?

Он умолк, настоящий интеллигент, раздавленный реальным миром, где все идет не так, как надо. Фальстаф вздыхает и ерзает в кресле, как Рогдай раздвигая тесные пределы владений.

Я выждал чуть, оба молчат, как будто уже в темной и сырой могиле, проговорил в тишине с экрана:

– У меня есть предложение. Даже не связанное с распоряжением директора, но сейчас как раз лыко в строку. Мы все давно на пенсии, даже доплату получаем после восьмидесяти лет… Почему не уйти на покой, но не покоиться, а организовать свой стартап?.. Никто не будет командовать, сами хозяева.

Саруман поморщился, но промолчал, ниже своего достоинства реагировать на глупости, а Фальстаф фыркнул:

– На любой стартап нужны деньги. В нашем мире все завязано на деньги, не знал? Или ты ухитрился что-то накопить, буржуй?

Я ответил скромно:

– Цифровой мир – мой мир. Я не могу украсть ничего в реале, но в цифровом… Что смотришь? Я не собираюсь грабить пенсионерок. Будь Раскольников помоложе, нашел бы цели посолиднее.

Оба подняли взгляды ко мне на экран, я сказал оттуда настойчиво:

– Почему не снять со счетов наркомафии пару миллионов?.. А следы замету, никто и никогда!

По лицу Фальстафа видно, что заинтересовался, но молчит, слишком уж дикая идея для нас, привыкших к уюту и покою академической жизни, а Саруман брезгливо поморщился.

– Берлог, какой стартап?

– Наш, – ответил я напористо. – Разве вам обоим не осточертело это все?.. Зарплату себе назначим сами. И работу выберем сами! Никто не указ. Да очнитесь вы! Все получилось. Потом отметим, а сейчас надо спешить. Рабочий день начался, вам еще оправдываться и отнекиваться. Разве вы не были готовы к тому, что вас с треском уволят? Так уйдем сами!

Фальстаф пробормотал:

– Тебе легко сказать, тебя уже не уволят… Хотя, если с финансами уладишь, то… я бы рискнул. Ты был не подарок, но если взамен пришлют дауна, то хоть из окна прыгай.

Саруман посмотрел на меня печально и с безнадегой во взгляде.

– Сбрендил?.. Какой стартап? Мы не в том возрасте.

– Тогда чего нам терять? – спросил я и посмотрел за поддержкой на Фальстафа. – Ты же готов?

Тот пробормотал:

– Саруман прав, это для молодых и дерзких. Но как же все это обрыдло…

Я сказал бодро:

– Мы и есть молодые и дерзкие. Тела, в которых живем, стареют, а мы пока что нет?.. А потом и тела подправим. Уже немного осталось. Кстати, стартап можем замутить по разработке наноботов для продления жизни! А потом и для бессмертия.

Саруман вздохнул, еще не отошел от стресса, а Фальстаф сказал быстро:

– Какой-то ты весь… прямой как формула. А где зигзуги? Теперь насчет стартапа. Я сорок лет в этом НИИ, он уже моя семья! А Саруман еще дольше.

– Значит, – подытожил я, – выросли, пора выпархивать из зоны комфорта, как говорят диванные знатоки.

Фальстаф уточнил:

– Ты всерьез или ля-ля тополя?

– Вам не надоело прятаться? – спросил я. – Конечно, таиться не перестанем, в таком мире живем, но все же на порядок меньше. А так вспомните, последние пять лет работали над оцифровкой, вздрагивая при каждом шорохе!..

Саруман с неудовольствием нахмурился, никому не нравится, когда напоминают насчет нашего униженного положения, но вся наука унижена, в фаворе только скоморохи и шуты, именуемые звездами шоу-бизнеса, хотя звездами по дефолту могут быть только ученые, только они меняют мир.

Фальстаф оглянулся на мое безжизненное тело в моем старом кресле, отодвинул его вместе с трупом в угол лицом к стене, чтобы высокая спинка заслоняла тщедушное тело, вернулся и сказал уже почти деловым тоном, но все еще с озабоченным лицом:

– Ты поконкретней, поконкретней!

– Финансы обеспечу, – пообещал я. – Сейчас важнее всего деньги, Сатана здесь правит бал, люди гибнут за металл.

Саруман смолчал, только лупает глазами, как паук из темной норки, Фальстаф спросил с жаром:

– Как? Я о деньгах.

Я с экрана отмахнулся с великой небрежностью.

– Оставьте это мне. Вам все равно работать больше. Собрать нужные бумаги, арендовать домик… а лучше купить, потом квантовый компьютер…

Фальстаф возопил:

– С ума сошел? А как поясним, откуда все?

Я сказал так же небрежно:

– Откуда средства у других стартапов? Анонимные пожертвования, к примеру. Или не анонимные. Главное, чтобы банковский счет был официальный, а не чей-то личный. И чтоб любой проверяющий мог видеть, что собранные деньги идут не на баб и пьянки, а на работу.

Саруман все еще молчит, только глазами блымкает, что-то ему сильно не нравится то ли в предложении, то ли во мне, а Фальстаф сказал нетерпеливо:

– Но… как? Я насчет денег?

– Деньги теперь в цифре, – напомнил я. – Ты что, керенками расплачиваешься? Или катеньки под матрасом?.. Это мой мир, здесь я хоть и не все вижу, но могу посмотреть, если возжелаю. Деньги наркокартели переведу так, что нигде никаких следов! Хотя у них забирать тоже не стану.

Саруман нахмурился, зыркнул исподлобья, а Фальстаф спросил встревожено:

– А… что тогда?

– Отщипну, – сообщил я, – у одного, у другого. Преступных сообществ много. Честно говоря, настолько не хочу вмешиваться, что даже не знаю… Пусть существует и колумбийская наркокартель, если уже возник. Может, так надо для эволюции?

Фальстаф чуть перевел дыхание.

– Ну, если понемногу, то да, ты всегда был самым осторожным, хотя сейчас совсем озверел. Мне все так обрыдло, что я готов, а ты, Саруман?

Саруман отвел от меня взгляд, помолчал, мы терпеливо ждем, наконец проговорил с неохотой:

– Надо подумать. Что-то ты, Берлог, как-то очень быстро там сориентировался. Словно сам уже компьютер. Надо бы с тобой провести серию тестов.

– А что насчет стартапа? – спросил я настойчиво.

– Обдумаем, – ответил он тяжеловесно. – Хорошо обдумаем. Если решим, надо будет приготовиться к неприятному разговору у директора. Нет, не насчет ночной работы и скачка энергии, зря готовились, но могут пришить нетолерантность к таким нужным и уважаемым категориям населения, как дебилы… тьфу, привязались!., дауны и прочие умственно неполноценные граждане нашего светлого демократического общества.

– А никакого протеста, – сказал я. – Просто уходим на пенсию. Возраст – это не протест против демократии. Пока что.

В коридоре послышались шаги, Фальстаф оглянулся, сказал торопливо:

– Кто идет! Все-все, пока… Свяжемся.

Комната погасла, как и весь мир, стало страшно и тревожно. Я завис в мире, что при резком переходе из реала кажется ужасающей бездной, но уже знаю, что когда начинаю присматриваться, то именно этот сказочно таинственный мир со своими непривычными фундаментальными законами, где одно замедление времени чего стоит, а наверняка откроется что-то еще и еще… страшновато прекрасен!

Вспомнил взгляд, которым меня наградил Саруман. Осторожный и подозрительный, что и понятно, начальник группы и должен быть таким. Если раньше задачей была оцифровка моей личности, сейчас идем дальше. Если распад личности удастся задержать, то насколько долго – это раз, а второе – чем смогу быть полезен, а также не буду ли опасен, это тоже нельзя исключать в нашем непостоянном мире.

А еще ему не понравилось, что я начинаю выдвигать инициативы. Раньше все шло от него, мы с Фальстафом прекрасные исполнители, но сейчас я не просто выжил, у меня новые возможности, а любой член стаи сразу же начинает пользоваться ими, повышая статус в коллективе.

Так что надо и дальше помалкиватье. Саруман ревнив, как и всякий человек с нормальной психикой. Для него я должен остаться членом команды, где он шеф, а мы с Фальстафом верные соратники.

Сегодня он, возможно, сделает попытку не внедрять в наш отдел навязанных сверху даунов, лучше бы этого не делал, попадет в нерукопожатные, потом трудное и неприятное увольнение… если все-таки решится.

Это не даст им обоим общаться со мной еще день-два. Блин, а мне что делать?.. Потерять сутки – это же тысячи и тысячи профуканных лет, если не миллионы!

Глава 7

В новостях кровавый мятеж в Пакистане, восставшие захватили склад с ядерным оружием, угрожают применить, в прессе шум, гам и неразбериха.

Захотел понять, что там и почему, но мнения противоположные, а самому прочесть никак, там государственный язык какой-то урду, хотя большинство населения говорит на панджаби.

Я дернулся: а почему нет? Я уже не тормознутое животное из костей и мяса, быстро вписал себе знание этого урду, заодно и панджаби, мгновенно стали доступны для чтения все тексты, за исключением пушту, у них свои сайты и газеты, пришлось вписать себе и этот язык, а заодно уже, чтобы два раза не вставать, синджу, сирайки… да ладно еще и белуджийский, хотя на нем говорят только три процента пакистанцев.

Здорово, что с такой легкостью решаю проблему, для цифровика это запросто, могу и что-то еще, помимо знания языков, это мгновенно станет моей частью.

Погоди, но я стану уже не совсем человеком, если смогу вот так себя дополнять и менять с поразительной легкостью.

Хотя почему нет? Почему я должен оставаться тем самым уродом, который то ли слез с дерева, то ли вышел из пещеры, даже иностранный язык заучивает с огромным трудом и усилиями, теряя месяцы?

Стоп-стоп, сказал я себе предостерегающе. Вспомни, тебе не тридцать, а почти девяносто, должен вести себя мудро и намного осторожнее.

Как быть человеком, знаю, а как быть и к чему приведет такое… апгрейдивание, неведомо, лучше не торопиться. Обдумать.

Вдруг я уже опасен?

Человек не задумывается о несправедливостях бытия, просто живет, у всех же так, но я не все, мне выпал шанс получить неслыханную силу.

И что же, существовать как те, у которой ее нет, не пользуясь?

Дело не в том, что я умею делать. Дело в том, что я умею делать очень много. И мощь свою даже сам не могу измерить.

Понятно, что никого к такой мощи допускать нельзя. И я не допущу. По крайней мере, постараюсь.

Но эта мощь есть у меня. Иметь и не пользоваться – это не для человека. Но я уже не подросток, который все знает, все умеет, и готов рулить хоть политикой всех стран и народов, хоть экономикой всей планеты.

Я на сегодня самый сильный в мире, но это не значит, что самый мудрый… ну да ладно, самый мудрый, согласен, иначе с такой мощью спрячься под корягу и сиди, сопи в две дырочки, только бы ничего не сломать и не испортить?

И вот у этого мудрого мощь, какой ни у кого не было. Так что делать? Ничего – отметается, даже рассматривать не буду. Это только в плохом кино герой, которому выпала великая мощь, кричит в панике: не хочу быть могущественным, хочу быть серой мышью и сидеть в норке!

Никто не отказывается от мощи. Мне в силу возраста и все перепробовавшему для себя уже ничего не надо. Но для меня важно, чтобы род человеческий был сейчас и оставался вовеки.

А что он в опасности, что серьезно болен, видно уже всем, об этом только и трубят во всех СМИ.

Только в Москве установлены двенадцать миллионов видеокамер, около миллиона на перекрестках улиц, в аэропортах и вокзалах, остальные – в офисах, магазинах, парках, даже в зонах отдыха, а сколько в квартирах, вообще только Господу ведомо.

Естественно, у меня доступ ко всем. Еще не наловчился просматривать их разом, пока что кластерами, сейчас вот внимание прицепилось к двум полицейским, где молодой что-то горячо доказывает старшему то ли напарнику, то ли просто коллеге, размахивает руками, чуть не подпрыгивает, а тот прислонился к стене и наблюдает со снисходительной усмешечкой все повидавшего и всему знающего цену человека.

Я включил звук, услышал голос этого бывалого и все повидавшего, просто Гильгамеш в натуре, говорит примиряющим тоном:

– Стихни. Начальство не любит слишком… самостоятельных. Чуть что, это же с них спросят! А тебя сперва в регулировщики на самый сраный перекресток, потом вообще уволят.

Молодой с жаром огрызнулся:

– Но что-то делать надо? Видим, кто где ворует, кто подличает, кто сидит только для того, чтоб по папиной протекции хапнуть звание вне очереди?

– Справимся, – сказал бывалый. – Постепенно. Сам знаешь, цифра на марше, видеокамер на улице больше, чем ворон, каждый шаг пишется, анализируется, кол им в задницу! Скоро скрыть совсем ничего и никак. Зато преступности каюк, и наш бардак рассосется.

Молодой сказал с безнадежностью:

– Когда это еще! А живем здесь и сейчас.

– Скоро, – заверил бывалый. – Даже я дождусь, а ты уж точно!

Молодой посмотрел на него с заметной злостью на лице.

– Не дождемся, если будем только ждать!.. Надо участвовать.

– Чины у нас не те, – напомнил бывалый. – Мы исполнители. И то ме-е-е-елкие!

– Вот и надо исполнять закон, – отрубил молодой. – Как хочешь, а я… Выгонят так выгонят.

Я посмотрел на него с понятным сочувствием. Бывалый тоже мог быть таким же кристально честным и правильным, спасибо родителям, но жизнь согнула, заставила считаться с реалиями. А этот молодой, скорее всего, погибнет, сражаясь с несправедливостью, но именно благодаря таким человечество и продвигается, пусть медленно и с трудом, по ступенькам прогресса и очеловечивания.

Помочь бы тебе, парень, мелькнула мысль. Но как? Разве что поставить на тебе метку, чтобы в трудный момент явиться и… но что могу? Мир огромен. Если говорить начистоту, лучше помогать генералам, чем рядовым, пользы будет больше.

Но и рядовых оставить вот так, если могу помочь, нехорошо. Люди даже собак и кошек спасают, волков из капканов, лосей из проруби тащат…

С другой стороны, животному помочь легко, человеку куда труднее. К тому же житейская мудрость твердит, человек сам кузнец своего щастя, а утопающий должен двигать руками, а не ждать катер со спасателями.

Но все-таки помогу, мы должны помогать друг другу. Даже муравьи помогают, потому и стали властелинами мира.

Мелькнула соблазнительная мысль, чего это я с такой мощью хочу помочь простому полицейскому исполнять свой долг, это же песчинка! Я могу двигать глыбы, а то и горы, но… я только выгляжу молодым атлетом, на самом деле я старый, мудрый и настолько много повидавший, что уже вообще готов опустить руки, как тот бывалый полицейский, и ждать, когда оно само собой рассосется.

Франсуа де Ларошфуко сказал в свое время, что никакие войны не длились бы так долго и с таким ожесточением, если бы была права только одна сторона. В молодости я всегда был только «за наших», в старости начал считать нашими все человечество, а не нашими тех, кто мешает карабкаться по крутой лестнице к светлому будущему.

Но к своему ужасу понял, что наших в таком случае на планете наберется от силы полпроцента, а то и сотая часть, а остальное человечество живет сегодняшним днем и готово удавить тебя, если попробуешь урвать хоть копейку на более быстрое построение счастья для всех.

Духовный мир культивировался в человеке в Средние века, тогда в моде были великие аскеты, но пришла эпоха Просвещения с ее культом поесть и посрать, бестселлером стал срамной роман «Гаргантюа и Пантагрюэль», где с упоением втаптывалось в грязь все великое и одухотворенное, а о том, как Гаргантюа срал и как подтирал жопу, сразу три большие главы во всех подробностях.

Народ принял с ликованием такую эпоху Просвещения, духовные запросы – тяжело и непонятно, а вот пить, жрать, срать – наше все!

Аристократия держалась дольше, но под напором демократии размыло и ее, как волны океана разрушают гранитный утес. После родовой аристократии некоторое время держались «аристократы духа» из разночинцев и среднего класса, их сумели опустить до уровня простого и очень простого народа, что с уровнем развития демократии ухитряется становиться все проще и проще.

Конечно, церковь и наиболее просвещенные сопротивлялись отчаянно, иногда переходили в контратаку, в церкви это приняло форму протестантства. В светской жизни «о кухне не говорят», но животная натура человека, которого освободили от соблюдения заповедей, постепенно брала свое.

Последней попыткой поставить духовное над скотским было построение коммунизма в России. Тогда еще не знали, что любой человек может быть хорошим и правильным, если недолго, однако низменное обязательно возьмет свое, строители коммунизма еще не слыхали о Фрейде и Юнге.

Сдались даже умеренные сторонники сухого закона. Даже такое пустяковое ограничение не прошло ни в России, где его пытались принять несколько раз, ни в Штатах. Правители повздыхали и мудро решили позволить и разрешить всё-всё, умные все равно выживут и будут тянуть мир к счастью, а народ… что народ? Да и хрен с ним, он же сам не понимает, что делает, когда живет как животное, что научилось смотреть телевизор.

Потому сейчас разрешено и строго запрещенное в заповедях прелюбодейство, и почти все, кроме простого убийства ближнего, а вот дальнего уже можно…

Саруман и Фальстаф привычно всажены в кресла за сдвинутыми столами, мы так жили и работали последние тридцать лет.

У нас работа важная часть жизни, как у большинства отдых и сладкое безделье, чуточку режет глаз пустое место там, где находилось мое кресло. Молодец Фальстаф, убрал, чтоб не мозолило глаза, и хотя они с Саруманом знали, что мои дни тают, как снежок в апреле, но давно примирились, все в конце концов помрут, даже императоры вон умерли.

Но теперь оба знают, что я или то, что от меня осталось, существует, даже без микробиоты как-то перебиваюсь, а это и для них неожиданная и приятная надежда.

Под началом Сарумана двадцать четыре человека, почти все на удаленке, хотя половина из Москвы, трое вообще на двух соседних улицах, но и они были здесь только во время собеседования и найма, семеро вообще за кордоном, так что костяк нашей команды всегда только мы трое.

– Привет с Олимпа, – сказал я громко.

Оба вздрогнули, вскинули головы. Я улыбнулся, аватарка на экране повторила в точности, растянув губы и показав кончики рекламно-белых и ровных зубов.

Саруман кивнул молча, Фальстаф спросил очень живо:

– Ты как? Не рассыпаешься?

– Приспосабливаюсь, – сообщил я. – Мозг, хоть и цифровой, взял все под контроль круче, чем в реале, когда мешались всякие там кони-люди.

– Здорово, – сказал Фальстаф с энтузиазмом. – Завтра твои похороны, пойдешь?

Я поморщился.

– Я здесь, не заметил? А похоронят не меня, а ту оболочку, в которую я был насильно и без моего согласия всажен. Так что хрен с нею. Думаю, и вы на ее закопание не пойдете. Это все равно что положить в гроб и зачем-то засыпать в глубокой яме мой старый, изношенный до предела костюм.

Саруман покачал головой, в голосе прозвучало некоторое неодобрение:

– Как-то некошерно… Если по уму, то ты прав, но живем в мире ритуалов. Придуманы не зря, не зря. Это якоря или, как ныне говорят, чекпоинты.

Фальстаф сказал бодро:

– А я точно не пойду! Берлог прав, а мое непойдение в нашем здоровом коллективе забудется сразу. Хотя многие скажут, свинья, прикидывался другом, а бросить горсть земли на гроб поленился. Но теперь никто ничего долго не помнит.

Я напомнил:

– Так что насчет стартапа?

Фальстаф вздохнул, а потом приподнял плечи, вид такой, что бросается в прорубь.

– Я, – сказал он все еще с некоторой нерешительностью, – все обдумал и перепроверил. Пора и нам из зоны комфорта, пока не вытащили за шиворот и не проводили пинком под мягкое место, что уже совсем… не мягкое, а уже весьма мозолистое. Если у Берлога получится насчет финансовой кормушки, а это главное…

– Счет? – потребовал я.

Фальстаф оглянулся на Сарумана, тот чуть повернулся в кресле, тяжеловесный, как авианосец, вперил в меня полный подозрения взгляд.

– Что-то, – проговорил он весомо, словно оживший айсберг, – ты совсем цифровик. Прешь, никаких в тебе сомнений… Счет сегодня же открою. Я во главе, если вы оба не против, Фальстаф официальный соучредитель, Берлог негласный…

Он сделал вполне понятную паузу, я сказал поспешно:

– Прекрасно! Я счастлив уже тем, что жив, это ваша заслуга. Потому хоть дворником, все равно здорово, я счастлив выше крыши.

Саруман благосклонно наклонил голову, для него важно, чтобы ничего не менялось в нашей иерархии, он возглавляет отдел уже тридцать лет, пусть все останется таким же и на новом месте.

Фальстаф торопливо подключил соседний дисплей, повернул, чтобы и я видел, отыскал сайты банков и «Госуслути». Любые бумаги, что сейчас уже не на бумаге, хоть и «бумаги», можно собирать вот так, а потом в два клика в нужное место.

– Шеф?

Саруман, к которому впервые обратились вот так, довольно заулыбался и с неспешностью повернулся вместе с креслом к экрану Фальстафа.

Я терпеливо наблюдал процесс начала оформления стартапа. Сам бы сделал все в миллионную долю секунды, но Саруман должен чувствовать свою роль шефа, пусть, он же и был им в нашей группе, но там над ним целая пирамида, а теперь будет на вершине пусть и мелкого, но самостоятельного предприятия.

Фальстаф едва не повизгивает от радостного возбуждения. При таком раскладе и жалованье можно повыше нам троим, пусть даже двоим, и деньгу на кусок земельки под дачу…

Молодцы, подумал я. Не сразу, но поняли, что если я выжил, то в цифровом мире в самом деле могу перебрасывать деньги, что уже только цифры, со счета на счет, а следы в состоянии затереть так, что любой суперпрограммист только руками разведет и хлебалом щелкнет.

И оба будут спешить, неизвестно сколько продержусь в разъедающем меня, как горячая вода кусок сахара, цифровом мире.

Я сказал с рассчитанной нерешительностью:

– Вообще-то я бы предложил к проблеме вечной жизни, которую штурмуем вот уже тридцать лет, зайти с другого боку…

Саруман смолчал, шеф должен откликаться только на важное, Фальстаф спросил живо:

– Ты о чем?

– О цифровизации, – пояснил я, – простой народ ее не примет и в цифру перейти не захочет. Уже по себе зрю. Там почти все растворятся, это как два пальца… Но каждый хотел бы жить вечно или бесконечно долго вот так, как живут сейчас. Это им понятно и наглядно. Все то же самое, но вечно.

Саруман нахмурился, но снова смолчал, Фальстаф высоко вскинул брови, ну вылитый Брежнев, только толстый и авто водить не умеет.

– Что значит, – уточнил он, – как есть? Мы не медики!

– Медицина, – пояснил я, – сейчас сплошное Бородино и Аустерлицы. Я же не предлагаю разрабатывать новые лекарства, биология не наша отрасль. Мы физматики, вполне можем посоревноваться в разработке наноботов, что будут плавать в крови и обеспечивать круглосуточный надзор за здоровьем.

Саруман наконец-то услышав суть, заметил ровным голосом:

– Многие рванулись по этой дорожке. Думаешь, сможем тягаться с гигантами вроде «Гугла» или «Майкрософта»?

– Дорожка не одна, – напомнил я. – Их тысячи, и никто не знает, какая успешнее. Вспомните ликование, когда создали первый квантовый комп!.. Но до сих пор не выбрали даже тип, который стоит развивать и совершенствовать. От фотонных, ионных, кварковых, бозонных и прочих рябит в глазах, один другого лучше, но пока даже платформу не определили! Все новые и новые появляются одна другой сенситивнее.

Фальстаф сказал живо:

– Да, там интересная ситуация. Много дорог и все не тупиковые. Но по всем идти не хватит силенок, да и ученого народа маловато. Сейчас все в инфлюенсеры прут… Берлог, ты считаешь…

– …Что стоит рискнуть, – закончил я. – У нас хорошие шансы. Саруман, что скажешь?

Саруман посмотрел на меня очень внимательно.

– Не ожидал, что вдруг озаботишься о простом народе. Что случилось? Последствия переноса?

Я сдвинул плечами.

– Возможно. Но зато мой мозг… ладно-ладно, разум ясен, как никогда. Простой народ пока что нужен. Дать ему здоровье и хорошую работоспособность в наших интересах. Чтоб не болели, а работали.

Фальстаф, которого от длинных объяснений в сон клонит, сказал бодро:

– Я за, но прерывать работы с оцифровкой нельзя, мы же продвинулись так далеко!

– Далеко, – согласился я. – Но даже когда отработаем всё-всё, кто пойдет по этой дороге? Вы двое, еще сотня научных работников, ну пусть даже тысяча!.. Остальные предпочтут умереть, но не стать цифровыми игрушками в чьих-то руках, как уже запугали алармисты. Так вот, их жизни сейчас в наших руках!

Саруман промолчал, так выглядит мудрее и загадочнее, Фальстаф со вздохом развел толстыми дланями, где ладони как лопаты, а пальцы толще сарделек.

– Конечно, – прорычал он, – каждый предпочтет стать красивым и здоровым в этой жизни. Чтоб жрать все и пить все, не хватаясь за печень. Но это медленный путь.

– Если вовлечь все восемь миллиардов населения, – возразил я, – или хотя бы миллиард, то совсем не медленный! Шеф, что скажешь?

Саруман нехотя пошевелился, мы с Фальстафом смотрим в нетерпении, без него ничего решать нельзя, он наконец проговорил:

– Не люблю принимать какие-то решения вот так с ходу.

– Время такое, – обронил я с сочувствием. – Не мы, так нас. Не тем концом и не в то место. Все спешат, на приличия уже не смотрят.

Саруман сказал все еще с сомнением:

– Я вообще-то и с оговорками за, хотя ты, Берлог, вообще спешишь как-то по-сумасшедшему. Подметки на ходу рвать уже умеешь?

Глава 8

Целью стартапа объявили разработку наноботов для использования в медицине. Дескать, создаем программу для ремонта человека неинвазивными способами. Сперва создадим цифровую копию, чтобы не только общаться с нею, но и пробовать лекарства и улучшающие жизнь и здоровье способы, предлагаемые наукой в некоторой спешке.

А затем научим наноботов ремонтировать реальное тело, как чиним автомобиль или велосипед, а взамен совсем уж изношенных деталей сможем выращивать новенькие прямо в организме.

Цифровая же копия останется «в компьютере», можно постоянно передавать ей знания и впечатления, пользоваться ее помощью.

Объяснение звучит стандартно, уже с десяток НИИ работают над созданием наноботов, хотя речь все еще о выборе платформы. Одни начали с «железок», другие стараются построить первый нанобот из нитей ДНК, третьи создают новые соединения, способные хранить информацию и передвигаться против кровяного потока.

Саруман отвечал на вялые расспросы двух-трех заинтересовавшихся журналистов, как и с чего начнем, как скоро получится, а я отщипывал по одному, по два миллиона долларов у наиболее крупных наркокартелей и казино. На их счетах остаются сотни миллиардов, потерянные крохи для них ничто, но все равно перемещаю через сотню банков и тут же стираю следы, так что любое расследование заглохнет на первом же шаге.

Интерес журналистов быстро иссяк, от нас никаких сенсационных обещаний, а стартапов только в стране десятки тысяч, и у всех хвастливые заявления одно другого круче.

Хорошо что внимание затихло, счет быстро пополняется, Фальстаф в восторге, но Саруман встревожился и попросил пока прекратить, а то вдруг проявит бдительность банк, за ними сейчас растет контроль, следственные органы могут инициировать проверку.

На окраине города уже за МКАДом купили пару гектаров земли, место не очень, но нам не сады Семирамиды выращивать. Саруман самолично составил план и смету, быстро начали стройку, начиная с подвала в два этажа, где разместим квантовый комп и зал с аккумуляторами, а сам домик послужит просторным офисом.

А на время, пока идет стройка, арендовали помещение в большом многоэтажном доме в районе Большого кольца, в здании уже с полсотни офисов, контор, производственных предприятий, начиная от мойки авто до их ремонта.

Я по-прежнему общаюсь с помощью аватарки на экране, что всякий раз застывает, как только в кабинете Сарумана или Фальстафа появляется кто-то посторонний, у Фальстафа теперь есть и свой кабинет, хотя по старой привычке обычно сидят за большим столом у Сарумана, где Фальстаф отвоевал место и для коробки с пиццей.

Сегодня Фальстаф вдруг сказал живо:

– Берлог, у тебя крутая аватарка. Но что, если ее оголографить?.. Мощности большого компа позволяют.

Саруман скептически хмыкнул, я на экране пожал плечами.

– А на фига?..

– Не знаю, – ответил он. – Показалось, так будет круче. А вот если еще и поверхностное натяжение как-то суметь…

Голос его прозвучал мечтательно, Саруман бросил на него предостерегающий взгляд.

Я пробормотал:

– Было бы круто. Но такое даже технически неподъемно. Год рассчитывать, сожрет уйму энергии, а у нас другие насущные задачки.

Фальстаф вздохнул.

– А жаль. Так бы мог сидеть вот тут рядом и смотреть, как я лопаю свежую пиццу, такую ароматную и калорийную… А я бы балдел от твоей зависти, смотришь, а не можешь…

– Я и отсюда вижу, – сказал я. – Ты давай следи за поставками оборудования. Точно начнут затягивать, а то и надуют.

Саруман то и дело поглядывает с подозрением, что и понятно, я слишком быстро собрался, сориентировался там в непонятном цифровом мире, что-то во мне растерянности и паники не видно, а должна быть…

И не просто выжил, это ж я настоял на стартапе здесь в реале, а такая активность для прошлого Берлога ну никак ни в дугу, ни в Красную Армию.

Но не рассказывать же, что я промучился в одиночестве месяцы, если не годы, потому такой шустрый? Пока не стоит, слишком много поставлено на карту. Даже больше, чем я сейчас чувствую. За этим переносом ощущаю что-то очень огромное и опасное, что грозит всем-всем, а не только мне или нам троим.

Возможно, я растворился бы как личность в цифровом мире, если бы не это обилие возможностей, когда едва удерживаюсь от жажды прервать разговор с эти двуногими и вернуться в мир сверхскоростей, где у меня доступ в любую точку мира, лишь бы туда дотягивались провода.

А как животные могут уцелеть в цифровом мире? Нет, цифровизация – тупиковый путь для человечества, для них возможна только виртуализация отсюда, побегал с автоматом по армагеддонам и вышел, радуясь, что бегал по лаве и не обжегся.

– Пойду, – пообещал я, – посмотрю на банковские счета нехорошего мира. Кто бы мог подумать, что отнять и поделить – еще как понравится?

Фальстаф зябко передернул плечами.

– Боюсь и представить, по какому минному полю бродишь!

– А куда деться? – ответил я. – Главное, не рассыпаться. Здесь даже межатомные связи не такие прочные, как казалось в детстве.

Он вздохнул, в этом детстве он и сейчас пока что, фундаментальные знания нерушимы до тех пор, пока их не начинаем рушить чем-то более мощным, доказуемым и проверяемым.

Я окинул взглядом кабинет, точно такой долгие тридцать лет был нашим вторым домом: на стенах шесть дисплеев и два на столах перед Саруманом и Фальстафом, рай для айтишника, да еще скорость шесть-джи, сейчас Фальстаф в нетерпении и на этот экран с моей аватаркой вывел поверх нее график расчета материалов, сделав ее полупрозрачной.

– Vale, – сказал я бодро, – увидимся в светлом будущем!

Моя аватарка исчезла, это значит, что отключился, хотя на самом деле ничего подобного, просто сосредоточился на переходе в теперь родной мне квантовый мир с его красотами и, главное, скоростями.

Человек, лишившийся ног, долго и мучительно привыкает к бионическим протезам, я даже с имплантированными зубами свыкался две недели, потом перестаешь замечать, все входит в норму.

Переход от скоростей квантового мира к скоростям химических реакций в первые попытки давался с огромными трудностями и величайшей концентрацией сознания и воли, то и дело срывалось, начинал сначала и сначала, но потом навык закрепился, я сам его закрепил, теперь стоит лишь восхотеть, как могу прыгать туда и обратно с достаточной легкостью.

И, конечно, сейчас прыгнул, то есть легко и быстро перетек в квантовый мир, где секунда длится годы, а окружающее дивно и прекрасно, пусть и не блещет разнообразием биологии.

Снова погрузился в самое легкое занятие: просмотрел счета в банках, что ведут к наркокартелям. Обороты чудовищные, у Нидерландов годовой бюджет меньше, чем зарабатывают картели одной только Колумбии, а сколько таких еще в Чили, Аргентине, Бразилии?

Я бы пару сот миллиардов Маску подкинул, он им тоже нашел бы применение получше, чем покупать дорогие яхты и дворцы, но ему нельзя перечислить и доллара, за ним следят ревниво все на свете, начиная от налоговиков и заканчивая репортерами, так что останусь пока что его болельщиком.

А вот Обри де Грею, Фединцеву и нашим трансгуманистам-энтузиастам деньги не помешают, буду подбрасывать мелкими траншами от анонимных спонсоров.

Перекинул несколько сот миллионов долларов на поддержку хосписов. Старикам у нас почет и хороший уход. Хотя бы за то, что нас породили. Пусть остальные видят и ведут себя правильно.

Человек стал человеком, когда начал дополнять себя вещами, которые природа в него почему-то не встроила. Сперва это были камни и дубины, потом лук, меч, затем очки, зубные пломбы, протезы, мобильники, хранилища в облаке…

Теперь я, получив возможность видеть все в инете, возликовал… но в минуты слабости кажется, что лучше бы так глубоко не влезал. Но нет же, человека больше всего влечет к запретному, это инстинкт, он вывел кистеперую рыбину на сушу и велел захватить этот новый мир, заставил строить станции на Луне и Марсе, велит вкладывать огромные деньги и усилия в разработку космических аппаратов, что отправятся в дальний космос и там сгорят, но расширят наши знания о том, что можно будет захватить и освоить попозже.

А сейчас инстинкт заставил сунуться во все засекреченные переписки правительств и органов разведки, вытащить самые тщательно скрываемые тайны президентов и органов власти.

Я далеко не идеалист и давно уже не мальчик, что верит в чистоту и благородство взрослых, но почему-то считал, что высшей властью рулит некий идеализм. Ну, там жажда построить коммунизм – мечта всего прогрессивного человечества со времен Томаса Мора и Кампанеллы, желание исполнить Великую Американскую Мечту, что даст всему миру жить счастливо и без войн, или мечта о Великом Израиле на всей планете, когда мудрость и справедливость будут править всеми народами.

Конечно, понимаю, великая цель оправдывает средства, в ее имя можно и придушить кого-то, будь это человек или режим мелкого государства, но нельзя же начинать кровопролитные войны во имя победы в межпартийных склоках!

Или вообще для того, чтобы отвлечь внимание от зарождающегося скандала в верхах о крупномасштабном воровстве и казнокрадстве!

Мысль без всякого перехода, как обычно при химических процессах в мозгу, скакнула к тому, что сейчас имеем. Саруман и Фальстаф оформляют выход на пенсию, начнут передачу рабочих мест, еще не начали трястись, что я занял весь объем нашего дата-центра, но обязательно начнут.

Скажу, что замаскирую, хотя на самом деле меры уже принял. Люди, медленно и с трудом думающие люди! В нас эволюцией прописано, что всякое создание от амебы до человека в первую очередь заботится о своей безопасности, а уже потом о всем прочем. Потому я в первый же день проверил все суперкомпьютеры Москвы, выявил незаполненные емкости, распределил себя, кое-что продублировал, так что при любом отключении где-то да останусь. Покажется, что места мало или под угрозой, размещу части себя в суперкомпьютерах Массачусетского универа и Калифорнийского, там их постоянно расширяют с прицелом на будущее.

Пару суток в цифровом мире размышлял все о том же, что заложено в нас эволюцией. Квантовый мир – фундамент вселенной, но ее главное достижение – создание на таком фундаменте биологической жизни с человеком на самой вершине.

И потому все важное творится там… а я всего лишь здесь, вне биологии.

Так что там Фальстаф говорил насчет тактильности, натянутой на голографию?

Саруман и Фальстаф уверены, что когда я отключаюсь от связи с ними, то ничего в их кабинете не вижу и не слышу, наивные. Если человек может заниматься сразу двумя-тремя делами, как Юлий Цезарь, он будет пользоваться своими возможностями. Я могу вникать сразу в сотню дел, потому от видеонаблюдения своих друганов и коллег никогда не отключаюсь на самом деле, даже если им так говорю.

Теперь это я им помогаю и опекаю, о чем еще не догадываются, продолжая меня жалеть и беспокоиться обо мне.

Сейчас я все еще с некоторым усилием, преодолевая головокружение и тошноту, перешел в дико замедленное состояние, чтобы соответствовать биологической форме жизни, увидел уютный кабинет, Сарумана и Фальстафа в продавленных креслах старых конструкций, в таких еще Ленин принимал ходоков, Фальстаф указывает взглядом на темный экран, с которого я исчез по темпу их времени секунду назад, в голосе звучит неприкрытая тревога:

– Как он там?.. Все время боюсь, что не выдержит того ужаса, распадется.

– Пока держится, – ответил Саруман тоже сочувствующе, – но что делать, здесь уже точно был бы мертв.

– А сколько протянет там?

Саруман нахмурился, в голосе появилась совсем другая нотка:

– Он вступил в terra incognita. Сочувствуем, но, кто знает, вдруг пора начинать завидовать?.. В любую минуту может погаснуть, рассыпаться, исчезнуть, но есть шанс, что может жить бесконечно долго.

– Я ему уже говорил! – сказал Фальстаф живо.

– Ты сказал, чтобы подбодрить, – напомнил Саруман, – но такой шанс в самом деле есть. То ли он оказался собраннее, как мы и надеялись, хотя мало в это верили, то ли окружение не так уж шарахнуло по его несуществующей голове. И потому…

Он оборвал себя, задумался и молчал так долго, что не только я уже начал вскипать, но и Фальстаф не выдержал:

– Что? Что потому?

Саруман проговорил медленно:

– Главное для нас было оцифровать мозг и перенести сознание в компьютер!.. Только об этом и думали. Задача грандиозная, но мы решили! И не похвастаешься. Вот китайского генетика посадили за незаконную операцию на генах, хотя спас двух детей, а нас так и вообще… Скажут, что создали угрозу обществу!

Фальстаф сказал с кривой усмешкой:

– Они правы.

– Китайцы?

– Правоохранители, – уточнил Фальстаф. – Мы в самом деле не продумали, что потом.

– Вот-вот, – сказал Саруман веско, – Берлог наш друг, но, если честно, сейчас он уже не прежний Берлог. В его ныне мертвом теле мы оставили не только микрофлору кишечника и вообще все микроорганизмы, без которых нам не жить, но и часть самых древних инстинктов, доставшихся чуть ли не от амеб.

Фальстаф воззрился на него с веселым удивлением:

– Так это же хорошо!.. Или плохо?

Саруман сказал сердито:

– Не ерничай, сам знаешь. Это как бы хорошо, но все остальное человечество, и мы с тобой тоже, еще животные, наделенные разумом!.. И да, разум слуга, а не хозяин в наших телах.

– Берлог, – проговорил Фальстаф раздумчиво, – сейчас ближе к настоящему человеку, чем все мы? Да, тогда опасен. Я со своей пиццей перед ним Лукулл, Бальтасар, которым уготована геенна. Однако, Саруман, ты нагнетаешь!.. Все в наших руках. Допустим, Берлог стал совсем неадекватен и чем-то грозит обществу!.. Можем стереть его личность одним нажатием клавиши с надписью Delete. Но у Берлога всегда был моральный стержень. Правда, гомосеков не признавал, но лесбиянкам симпатствовал…

Саруман покряхтел, сказал сурово:

– Разработку тактильного натяжения даже не начинай. И не потому, что пока невыполнимо из-за скудости ресурсов, но и… нынешнего Берлога еще не знаем. Понаблюдаем, пообщаемся, выясним, что потерял, что приобрел…

Опоздали, подумал я с сочувствием. Вы хорошие друганы и хорошие люди, но я, как всякое живое существо, постарался себя обезопасить как можно раньше. Выключить меня не получится, я уже давным-давно не в блоках «Алкомы».

Там пробыл где-то с полсекунды, это много, а сейчас я уже везде по миру, где суперкомпьютеры, аккумуляторы и мощные источники хранения.

Глава 9

Кто это сказал еще в прошлом веке, что «…дурак стал нормой, еще немного – и дурак станет идеалом»?

Вот уже стал. Это называется демократией на марше, все выше и выше, свободнее и свободнее, счастье без границ, уже не знают, какой еще принять закон, чтобы полнее высвободить скота в человеке.

Дурака уже не называют дураком, не толерантно, дурак теперь основа современного общества, его краеугольный камень, его воспевают как наиболее свободную личность, сбросившую оковы нравственности, религии и прочих старых предрассудков.

Отмахнувшись от новостей, что любого разумного человека вгонят в депрессию, но, к счастью для общества, разумных становится все меньше, я с головой погрузился в поиск путей создания своей голографии, которую можно бы выпустить в реальный биологический мир. Плюс разработки для поверхностного натяжения, без него полноценный аватары не получится.

Беда в том, что разработок в этой области почти нет, хотя по самой голографии их тысячи, но все эти титанические труды рассчитаны на разработку виртуальных миров, которые в свою очередь должны привлечь толпы простого народа для развлечений, где можно устраивать почти неотличимые от реальности кровавые бои гладиаторов, окружать себя гаремами и устраивать такие пиры, которым позавидовали бы Бальтасар и Лукулл.

Правда, у меня вычислительная мощь не только нашей «Алкомы», но и всего мира, стоит только протянуть незримую руку, а протянуть могу со скоростью почти триста миллионов кэмэ в секунду, нужно только подключить специализированные ИИ и поработать плотно самому.

Как войти в голографию, а потом еще и облачиться в поверхностное натяжение, не однажды дискутировали в научном сообществе. Правда, для другой цели, но человек такой зверь, все умеет приспособить и для себя мохнатого, я уже рассчитал, как это не только осуществить, но и чтоб держалось на мне, подчиняясь мысленным командам.

Тактильную оболочку своей голограмме сделал, гораздо труднее оказалось создать не просто прочной, а устойчивой. При каждом движении либо перекашивалась, либо сползала. Получались две: одна полупрозрачная, такими изображают души недавно умерших, вторая плотная, но гротескно скрученная или растянутая.

Над фокусировкой и сцеплением частей, это чтоб голова не отрывалась при ходьбе и вообще резких движениях, поработал где-то месяцев шесть.

Еще с месяц тестировал, а на завтра запланировал наконец-то выход из уже родного и привычного квантового мира в жутко замедленный и почти замороженный, где обитал совсем недавно.

Правда, с цифровой одеждой оказалось траблов больше, чем с телом. Обычную одежду тоже не купить уже потому, что явиться за покупками голым тоже не совсем, даже в наше время демократии и свободы.

А мне нужно иметь несколько комплектов рубашек, джинсов, кроссовок… Ведь придется терять по комплекту одежды при каждом переходе в цифровой мир. Но это куда дешевле и, главное, – быстрее, чем попытаться создать виртуальный аналог со всеми тактильно-поверхностными характеристиками.

С другой стороны, будут постоянно находить сброшенную одежду, начнут ломать головы, во что же переоделся, неужели принес с собой сумку с брюками, рубашкой и обувью?

Нет, то было временное решение, нужно все-таки отладить и вопрос с виртуальной одеждой, рассчитать, как будет развеваться при ветре, промокать в дождь, сминаться, когда сяду или встану.

Словом, программу писал несколько недель, находясь в своем квантовом, потом неделю тестировал, отлаживал и убирал баги, вдруг нахлынуло такое нетерпение, что вот если прямо щас не выйду в реальный мир, либо все на свете рухнет, либо рухнусь я, что вообще-то одно и то же.

– Алло, – сказал я, – магазин готовой одежды?

Мягкий женский голос робота сказал приветливо:

– К вашим услугам!

– Вот мои размеры, – сказал я и щелкнул по отправке файла. – Пришлите дюжину рубашек, приличные джинсы и полдюжины пар кроссовок… Нет, завтра не подойдет, мне нужно сейчас!

– За срочность наценка, – предупредил голос.

– Переживу, – ответил я.

Отключился, подумал с тревогой, что это же просто купить с доставкой, какого же хрена воровал? Это значит, что и в цифре можно допускать промахи, если все не обдумать заранее, а действовать спонтанно.

Или такие глупости доказывают, что я все-таки человек?

Дождь перешел в ливень, вода бурным потоком мчится по тротуару, захлестывает по щиколотку, наверняка холодная, жаль пока не чувствую этой прелести…

Дважды мощно блеснула молния, тут же грянул гром, совсем близко, блеск молнии человек видит почти мгновенно, а звук идет со скоростью триста сорок три метра в секунду, так легко определить, насколько близко гроза.

Я мысленно отмахнулся, во мне слишком силен профессор, сейчас же просто наслаждаюсь возможностью вот так идти по городу в прочной оболочке тела, видеть в привычном человеку спектре, плюс инфракрасном и ультрафиолетовом диапазоне.

На моей стороне улицы в конце квартала расцвеченная мелкими лампочками вывеска кафе, под широким навесом у входа согнулись трое, супружеская пара, видно издали, после долгих лет соживания люди становятся похожими, и молодая женщина, все трое явно не решаются выбежать под дождь, что уже не дождь, а ливень.

Я так и не стер с лица дурацкую улыбку, шел, шлепая по воде, все трое уставились на меня с великим подозрением, будто вот сейчас наброшусь и покусаю.

Я сказал дружелюбно:

– Привет! Хорошая погода, правда?

Супруги промолчали, продолжая рассматривать меня с прежней настороженностью, а молодая женщина спросила ядовито:

– Вы Гомес или дядя Фестер?

– Это кто? – спросил я.

– Из семейки Аддамс, – ответила она зло. – Или тот… дворецкий? По росту да, похож.

– А-а, – сказал я дружелюбно. – Вроде бы нет, хотя кто знает, теперь свобода нравов и гендерной пластичности.

– Не меньше трех стаканов водки, – заявила она, – если не замечаете, что начерпали воды по ведру на каждый кроссовок. Одежда так и вовсе как мокрая половая тряпка…

Я посмотрел на брюки и рубашку, да, конечно, виртуальную доводить до ума еще долго, пока похожу в обычной, очень уж невтерпеж попробовать новые возможности.

Чтобы отвлечь внимание, кивнул в сторону открытой двери кафе.

– Дождь еще льет… По чашке горячего кофе?..

Она буркнула:

– Кошелек в машине.

– Угощаю, – ответил я лихо. – Omnia mea mecum porto.

Она посмотрела с привычным женским подозрением, но и некой затаенной надеждой.

– А не кусаетесь? А то блаженненькие бывают опасными.

– Весь мир опасен, – изрек я возрастную мудрость, которую еще не знают тридцатилетние оптимисты. – Но жить, как говорит Господь, мы обязаны, ибо на то Его воля!

Она впервые усмехнулась, пусть и предельно сдержанно.

– Хорошо, – ответила она милостиво, – здесь в самом деле холодно.

Я распахнул перед нею дверь, придержал, а когда она перешагнула порог, вошел следом. Кафе крохотное, всего четыре столика, три пустые, за одним пара девиц, зато у барной стойки все пять высоких стульчиков заняты молодыми женщинами, пьют, громко разговаривают, хохочут, в нашу сторону оглянулись, на лицах троих отразился интерес, но посмотрели на мою спутницу оценивающе и отвернулись с разочарованным видом.

Стул я отодвинул и ожидающе взглянул на спутницу. Она удивленно вскинула брови, но подошла, я так же молча придвинул стул, а когда она грациозно опустилась на сиденье, перешел на ту сторону стола и сел сам.

– Берлог, – представился я, когда она взглянула с прежним вопросом во взгляде. – Под этим ником знают на семи форумах, а также в баймах.

Она чуть замедлилась, но ответила тем же тоном:

– Маргарита. Вы не смотритесь таким уж пьяным. Травка или грибы?

Я покачал головой.

– Просто закончил трудную и тяжелую работу, два месяца не разгибал спину и не вставал из-за стола. Борода как у деда Мороза отросла!.. Бритва не брала, пришлось сперва состричь овечьими ножницами.

Ее взгляд чуть потеплел, даже голос стал мягче:

– А-а-а-а… Думала, таких сумасшедших уже не осталось. Кстати, под вами уже натекло. Не беспокоит?

– Перенесу, – ответил я скромно.

– Вы шли через самый ливень, – возразила она. – И по лужам!

– В следующий раз будет все другое, – сообщил я неуклюже. – Непромокаемое и водоотталкивающее. Разрабатываем в институте, скоро начнем испытание.

Она покачала головой.

– Здорово. Скоро в продаже?

Я пробормотал:

– Мы разработчики, а дальше дело торговцев. Экспериментальные образцы протестируем на сотрудниках, а если все пойдет хорошо, будем искать производство. Если, конечно, окажется рентабельным и по цене.

Ее губы чуть дрогнули в улыбке.

– Заняты в научной сфере?.. Как здорово увидеть человека, который не коуч, не менеджер, не шоураннер и не стремится в ситкомы!

Странно, мелькнула мысль, вот смотрю на ее четко очерченную грудь, а в сознании всплывает вопрос, а могу ли вдуть ей, когда я вот в таком странном облике. Мы оцифровывали только мозг, но и эти хтонные страсти как-то сохранились где-то на краю гипоталамуса. Или в той части, что оцифровалась, а в теле только управляемые ими органы.

Стройная, красивая, с крупными серыми глазами, внимательный и оценивающий взгляд, глаза с подводкой, макияж почти не заметен, фигура отточена фитнесом и силовыми упражнениями. Красивая женщина, только в лице едва заметная грусть, которую прячет, но я старый жук, замечаю то, что в молодости не замечал.

Со стороны кухни появилась официантка, высокая и длинноногая, как они делают эту длинноногость, совсем не осталось коротконожек, ноги брекетами не поправить, красиво и грациозно приблизилась. Кофточка расстегнута, чтоб посетители могли оценить эти вздутые холмики нежной плоти с чуточку выглядывающими краями розовых альвеол, чем заметнее сиськи, тем выше чаевые, профессионально приветливо улыбнулась и произнесла доверительным ГОЛОСОМ:

– Что изволите?

Маргарита лишь повела на нее глазом, официантка не может быть соперницей, в современном мире классовые различия становятся все заметнее.

– Мне кофе, – сказал я. – Крепкого и горячего, а моей спутнице все, что возжелает!

Маргарита ответила хмуро:

– Тоже кофе. Можно пару сахарного печенья.

Девушка улыбнулась, если мужик сам приоткрывает щель в своей броне, чтобы его раскрутили, надо пользоваться, зачем ограничивать себя чашкой кофе, но молча кивнула и записала в крохотный блокнотик настоящим карандашом.

– Погода взбесилась, – сказал я светски, о погоде всегда можно говорить и со всеми, – то ли Арктика вот-вот растает, то ли снова ледниковый период.

Она ответила с холодноватым презрением:

– Мы не доживем, а у потомков будет больше возможностей, чем у нас.

Я доживу, мелькнула мысль, Солнце погаснет, а я буду жить. Где-то и в каком-то виде зависну в холодном и пустом космосе. И буду создавать свой собственный мир, собственную вселенную, и стану в нем Богом. За семь дней вряд ли успею, но кто сказал, что сутки должны быть земными, если и Земли еще не будет, а не галактическими?

– Это верно, – ответил я миролюбиво.

Официантка вернулась с двумя чашками на подносе и блюдцем с горкой сахарного печенья. Не парочка штук, побольше, зато мелкие и такие хрупкие даже с виду, что уже чувствую, как тают во рту.

– Прекрасно, – сказал я с энтузиазмом. – При такой погоде горячий кофе самое то!

Она взяла чашку и задержала ее в обеих ладонях, согревая руки, а когда наконец поднесла ко рту, взглянула над фарфоровым краем пытливо и с некоторой настороженностью.

– Я вас точно не разорю?

Я заулыбался во весь рот.

– Заказывайте что угодно. Хоть все, что у них есть!.. Правда-правда, я закончил важную работу и получил с нее больше, чем ожидал. Впереди горы работы, но эта закончена, ура!.. Имею право вот так выйти на улицу, как это здорово, оказывается!.. Как не ценил раньше?

Выражение ее лица несколько смягчилась, спросила уже нейтральным тоном:

– И долго корпели?

– Долго, – ответил я. – Последние два месяца вообще не выходил из-за стола. Даже спать было некогда, засыпал прямо в кресле. Зато наконец-то задачку решил, добился!

– Поздравляю, – произнесла она уже почти теплым голосом. – Да, два месяца не выходить на улицу. Был у меня друг, даже еду заказывал с доставкой прямо к рабочему месту. Значит, празднуете… и без водки? Точнее, без коньяка, вы же научный работник?

Я подумал, сдвинул плечами.

– Да как-то не хочется. Но могу заказать вам. Не стесняйтесь, мне заплатили очень даже щедро.

Она посмотрела на меня внимательно.

– Странный вы человек. Обычно достижения отмечают коньячком. Да и меня бы старались подпоить, пьяной легче вдуть.

Я с неловкостью улыбнулся.

– Ах да, простите, как-то забыл про такой ритуал.

Она не сводила с меня пристального взгляда.

– То ли вы не из таких… то ли очень хорошо маскируетесь.

Я проговорил в размышлизме вечно сомневающегося интеллигента:

– Лучше будет, если маскируюсь. А то «не из таких» звучит как-то обидно.

– А как удобнее вам?

Я помолчал, так выглядим умнее и возвышеннее, проговорил после паузы:

– Лучше, если маскируюсь, Маргарита.

Она взглянула с интересом.

– Как-то странно произносите мое имя.

– Маргарита, – повторил я. – От греческого «маргаритес», что значит – жемчужина. Одна из постоянных эпиклес богини Афродиты…

– Ого, – сказала она с польщенным изумлением. – Приятно, не знала. Но сколько же мусора у вас в черепе!

– Издержки профы, – пояснил я скромно. – Приходится запоминать массу формул, память оттачивается, хотя теперь это уже без надобности, все есть в инете, ищется в два клика.

Она чуть сузила глаза, все еще разглядывая меня в упор. Нам всем нравятся миленькие и веселые женщины, эта же ни разу не улыбнулась, а вот две на барных стульчиках уже пару раз бросали заигрывающие взгляды и улыбались как-то очень уж, словно мы в постели, а они меня чешут и гладят.

– Хорошо, – проговорила она медленно, – когда мужчина говорит о работе, а не о корпоративах и шашлыках.

Я ответил искренне:

– Так работа интереснее!

– Правда? – переспросила она.

– О ней можно говорить бесконечно, – ответил я. – Но, конечно, не с женщинами. С вами потому, что вы не женщина… в том смысле, в каком женщины для мужчины. Просто пережидаем дождь и пьем кофе…

Она кивнула, договорила безразличным тоном:

– И даже не планируете мне вдуть?

Я чуть не поперхнулся,

– Что?.. Нет, конечно. Да боже упаси!

Она сказала с насмешкой:

– А вот это уже обидно.

– Простите, – сказал я виновато, – вижу, что брякаю не то. Еще кофе?

– Спасибо, – ответила она, – что не коньяк. Достаточно.

Глава 10

Я сделал знак официантке, она подошла с металлическим платежником размером с банковскую карту. Я коснулся кончиком пальца, официантка взглянула, кивнула с улыбкой, наклонилась, собирая чашки и блюдца, собирала неспешно, давая возможность мне рассмотреть и оценить то, о чем Бунин написал «…а грудь ее была бела, казалось, вьюга намела два этих маленьких холма», на этот раз видны и кончики. Ярко-красные и вытянутые, то ли такие в натуре, то ли подкрашивает и фиксирует, давно не в курсе быстро меняющейся моды.

Хороший ход, мелькнула мысль. Нужно дарить людям счастье или хотя бы вот такое удовольствие.

Она удалилась, покачивая смачными булками в такой амплитуде, что захотелось придержать с двух сторон ладонями, чтобы… ну, не споткнулась.

Маргарита сказала замедленно:

– Впервые вижу такой способ оплаты. У вас чип в кончике пальца?

Я ответил мило:

– У меня только пенис без чипа. А так везде, где можно. Работать в нашей фирме и не чипирнуться?

– О, – сказала она, – уважаю парней, что трудятся в такой сфере. Это очень больно?

Я сдвинул плечами.

– Теперь чипы мельче песчинки. Правда, все экспериментальное, в продаже пока нет. А сертификация дело трудное и муторное. Вполне вероятно, до массового производства дело не дойдет, как это у нас бывает часто. Но нам интересно, не только я вот так. Еще печенья?

Она потрясла головой, поднялась.

– Нет, спасибо. Да и дождь, кажется, прекращается.

Лицо ее стало деловым, я тоже поднялся, торопливо отодвинул ей стул.

– Я проведу вас, – и договорил поспешно, видя, как она дернулась, – до выхода из этого бара!

Она оглянулась, сказала весело:

– Какой вы старомодный. Говорят, математики все тормознутые и сейчас живут в прошлом веке.

Я чуть помедлил, чтобы не выглядело, что хочу догнать и либо задержать, либо пойти за ней, а когда неторопливо вышел, супружеская пара уже спорит, закончился дождь или вот это тоже еще дождь, а Маргарита уходит направо, по тротуару еще текут струи воды, но уже не потоки, каблучки звонко цокают, словно подкованы пластинками из закаленной стали.

Я улыбнулся, жизнь хороша, как здорово, что рискнул выйти, а с уравнением поверхностного натяжения насчет одежды и обуви справлюсь, соступил со ступеньки и пошел налево, мужчины всегда, как говорит народная мудрость, идут в сторону черного ангела, что сидит на левом плече.

Так брел с минуту, как вдруг за спиной как-то неожиданно простучал дробный цокот каблучков.

Я обернулся, эта северная леди догоняет, сердитая и с краснеющими щеками, сказала обвиняющим тоном:

– Вы не попросили телефон!

– Да, – ответил я растерянно, – как бы да, верно… С моей стороны невежливо, признаю.

Она вперила в меня рассерженный взгляд.

– То-то!.. Ну?

Я промямлил:

– Что…

Кровь бросилась ей в щеки сильнее, я успел подивиться, женщины все еще могут краснеть, она сказала совсем сердито:

– Хорошо, записывайте!..

Я спохватился, сказал поспешно:

– Да-да, диктуйте!.. Я запишу, запишу. Сразу на чип запишу, мы же обчипованные…

Она бросила на меня взгляд, полный подозрения, мужчины всегда врут, сказала быстро:

– Ну пишите же!..

Я кивнул, когда кончила диктовать, а она отступила было на шаг, но вдруг снова посмотрела с прежним подозрением.

– А ваш?

– Мой?.. Ах да, сейчас продиктую, сейчас, только вспомню…

У нее покраснели не только щеки, но и лоб, сказала с ноткой отчаяния:

– Что за времена!.. Уже мы просим у вас телефончики, а не вы у нас!..

– Вспомнил, – сказал я торопливо, чувствую, что сам бы покраснел, если бы предусмотрел такую функцию. – Пишите!

Она выхватила мобильник, быстро-быстро потыкала кончиком пальца с ярко-красным ногтем в тон туфлям и прическе.

– Все, готово!.. Спасибо, как-нибудь свидимся, если что. Вы странный человек, а странность снова в моде, а то все вокруг такие одинаковые.

– Да-да, – сказал я торопливо, – обязательно… Да что я говорю, даже обязательно-обязательно! Вы простите меня, мне так неловко…

Она спросила с подозрением:

– А вам-то чего?

– Да так, – ответил я зажато, – очень уж почему-то стыдно, что с миром, докатился. Это мы, мужчины, виноваты…

Она сказала гневно:

– И тут мужской шовинизм!.. Вы при чем, это мир встал с ног на голову. Но жить в нем все равно как-то. Ладно, раз уж стоим здесь друг перед другом, может быть, встретимся в эти выходные?

Меня как током пронзило, она старается держаться независимо, но смотрит с надеждой, я бы сказал даже, заискивающе, это так не вяжется с ее гордым обликом, что я сказал быстро-быстро:

– Я только что хотел это сам предложить!.. Может быть, встретимся в эти выходные?

Она перевела дыхание, стараясь сделать это как можно незаметнее.

– Ну… вообще-то я в эти выходные свободна. Можно в субботу. Или в воскресенье. Я знаю пару хороших кафешек, где от музыки не лопаются барабанные перепонки.

– Прекрасно, – ответил я.

Она взглянула с некоторой опаской.

– Или предложите свои варианты.

– Полностью доверяю вам, – сказал я. – Честночестно. Вы угадали, не люблю громкую музыку. Да и танцор из меня никакой.

В ее глазах промелькнуло беспокойство, сказала в некоторой растерянности:

– Тогда…

Я прервал:

– Но посидеть за столиком и посмотреть на танцующих, слопать что-то фирменное, это вполне.

Она с облегчением перевела дух.

– Тогда в субботу?.. Сейчас сброшу вам координаты… Во-о-от, сразу десяток, выбирайте.

Я сказал как можно галантнее:

– Маргарита, выбирайте вы. Я полностью доверяю вашему вкусу.

Она посмотрела внимательно, женщины вообще-то чуткие существа, а в наше время им приходится быть чуткими особенно, чтобы не проиграть во внутригендерной войне.

– Серьезно?

– Полностью, – заверил я. – Кто-то что-то знает лучше меня, принимаю это. Выбор кафешек полностью не мое!

Говорю четко, артикулируя каждое слово и прислушиваясь, как звучат, она в свою очередь щебечет весело и непринужденно, что получается после тщательной работы над собой и тренировки перед зеркалом, показывает мне голосом и всем видом, что у нее абсолютно нет забот и проблем, которые могла бы на меня повесить, мужчины сейчас тоже подозрительные и таких женщин избегают.

– Рад, – сказал я наконец, – что у вас все хорошо.

Она живо спросила:

– А у вас? Могу чем-то помочь?

Я сказал небрежным тоном:

– Рутина. А так все нормально.

Она сразу же выпалила:

– Так завтра, да?

Я чуть помедлил, напирать можем только мы, самцы, но это устарело, живем в быстро меняющемся мире, так что да, надо улыбаться и отвечать «да» или «нет», а не таращить глазки.

– Да, – ответил я. – Почему нет? Уже придумали где?

– Можно в этой же кафешке, – предложила она, – если вы человек не очень суеверный, хотя это сейчас в тренде. Или на ваш выбор!

– Да какой у меня выбор, – ответил я и пояснил, а то кто знает, как истолкует, – у меня работа и есть весь мир, в том числе и развлекуха.

– Значит, – сказала она, – счастливчик. Обычно народ идет на работу, как на каторгу.

– Да знаю, что общественный урод…

– В котором часу?

– Давайте в девять, – предложил я. – Все уже закончат работу и сядут с попкорном у телевизоров. Никаких пробок, толкотни, человечиков на улицах мало, никто никуда не мчится…

– Прекрасно, – сказала она с энтузиазмом, на любое мужское предложение нужно реагировать именно так, это поднимает нашу самооценку, а о такой женщине начинаем думать, что только она понимает и ценит, это начисляет ей баллы и лайки. – Я не опаздываю, учтите!

– Редкая женщина, – сказал я с одобрением, хотя сейчас все женщины стараются не опаздывать, мужчины этого не любят, а проигрывать более нацеленным на успех не хочется. – Жду!

На обратном пути увидел, как подростки с упоением и азартом счастливо ломают автобусную остановку, включая павильон и дорожные знаки.

Ну что за, мелькнула тоскливая мысль. Хотя сам таким был, но прошло, как детская ветрянка. Почему у многих это на всю жизнь, разве что не павильоны курочат, а выступают «против системы», указывают власти, что и как делать, и при любой возможности жгут на дорогах шины и бьют витрины и припаркованные вдоль улицы автомобили?

Глава 11

Я собирался снять квартиру в тихой части города, вообще-то могу и в самом дальнем районе, но не все умеют передвигаться с моей скоростью, потому да, больше всего центральная часть. Пусть и не центр, но чтоб тихо, удаленно от больших магазинов, без туристов, да и местных поменьше.

Даже если Саруман или Фальстаф вдруг здесь появятся, меня не признают, аватара я себе сделал такого, что самому неловко перед престарелыми коллегами.

Сейчас я атлетически сложенный красавец… ну ладно, не совсем уж и красавец, но среднего возраста высокий крепкий мужчина с правильными, хоть и грубоватыми чертами лица.

Владелец дома, принимая плату за три месяца вперед, сообщил, что подыскивает покупателя, сам намерен слинять в Таиланд и жить на вырученные деньги в тепле у моря.

– Прекрасно, – сказал я. – Сколько?

К его восторгу, я доплатил еще и за мебель, очень дорогую и даже роскошную, все-таки дом в престижном районе, где цены заоблачные.

На следующий день прибыли из службы уборки, все вымыли и вычистили до блеска, и я как бы заселился, показавшись соседям и приняв доставщика пиццы.

Вернулся в цифровой и с месяц тщательно отрабатывал на виртуальных моделях работу внутренних органов человека. Получалось прекрасно, как работают вчерне, знал еще Сервет, но когда пытался там же в цифре облечь тактильностью и достаточным поверхностным натяжением, все шло наперекосяк.

После сотни безуспешных попыток озлился, да на хрен мне все вытютюливать? Достаточно кожу сделать прочной, плюс одежду, хотя с нею пока очень трудно из-за синхронизации с телом во время движения, пришлось выбирать между облегающей и ригидной, типа накрахмаленных воротничков.

Если долго мучиться, что-то да получится, хоть и с трудом, но добился, что рубашка и брюки ведут себя как настоящие, кроссовки тоже, а вместо желудка и прочих внутренних органов оставил вместительную полость, даже расширил, послужит емкостью для любого роскошного ужина, если Маргарита восхочет продлить это неожиданно завязавшееся знакомство.

Снова ощутил неловкость, в мое время женщины демонстрировали недоступность, а мы всячески добивались, льстили, рассыпались в комплиментах, покупали дорогие подарки, но с этим чертовым равноправием маятник резко качнулся в обратную сторону.

У мужчин интерес к интиму резко снизился, количество спермы уменьшилось в шесть раз, обращать внимание на женщин стало опасно, могут привлечь за харассмент, потому надежнее в своей квартирке потеребить перед сном червяка или погонять одноглазого, как говорит молодежь, и никаких траблов и расходов.

А среди женщин, они консервативнее, все еще доминирует мотив, что надо быть с мужчиной, даже если приходится покупать, а потом еще и содержать.

Народ уже раскусил, что за ним шпионит не только домашняя тихоня Алиса, но и Гугел, который все слышит, а через камеру видит, а также сотни фирмочек, которым нужно впарить потребителю свой товар, потому большинство перестало распускать в сети языки, как было в начальную эпоху интернета.

Хотя, конечно, это не слишком затрудняет работу спецслужб, те по собранной массе о каждом жителе уже знают, что от кого ожидать, заранее таких помечают желтым, а то и красным, а вот я начал просеивать все сообщения с нуля, некоторое время кривился, до чего же человечек туп и глуп, но это поправимо, вот только поправляться не хочет, путь в низменные удовольствия так сладок и легок…

Все это заняло у меня меньше секунды, один миг реального времени, если не знать, сколько длится этот миг в моем мире, но вскоре уже знал, где какие будут теракты, кражи со взломом, только изнасилования не мог вычислить заранее, чаще всего это как бы внезапно.

Никто прямо о нарушении закона не пишет, но если просеять сотню сообщений и наложить на медкарту, то о человеке можно узнать очень даже многое и предсказать шаги хотя бы на ближайшие часы.

Я остановил автомобиль у подъезда дома на Отакара Яроша, поднялся на девятый этаж.

Площадка неухоженная, у лифта два огромных черных пакета с мусором, шесть квартир, у трех двери такие обветшалые, что рухнут с первого же пинка.

Я подошел к двери, что выглядит обветшалой, но внутри стальной лист, не пробить из пистолета, позвонил, улыбнулся перед глазком.

С той стороны шаги, я ждал привычное «Хто там?», но дверь чуть приоткрылась на цепочке, крупный мужик с бычьей шеей уставился на меня со злобной подозрительностью.

– Ну?

– Привет, Швейцарец, – сказал я тихо. – Открывай.

Он чуть дрогнул лицом, но откинул цепочку, только выглянул на площадку, не ли кого еще, хотя у него и так не глазок, а широкоугольная камера охватывает коридор и пространство до лифта.

Я вошел, задев его плечом, сказал мирно:

– Сходи к врачу. Когда в боку кольнет раз-другой, пустяки, но две недели уже перебор.

Он тупо смотрел, не отвечая, как я прошел к дальней стене, там книжные полки, сдвинул одну в сторону. В стене дверца, быстро набрал комбинацию цифр, распахнул.

Три пистолета, полдюжины обойм, две гранаты, моток проводов и два крупных картонных пакета с чем-то явно тяжелым.

Пистолеты разные, я сглупил, не посмотрел раньше марки, так что выбрал один, что с виду как бы серьезнее, сунул за пояс, одну обойму положил в карман, дверцу захлопнул, щелкнула замком, а я повернулся с сияющей улыбкой.

– Сходи-сходи! Симптомы не очень, вдруг цирроз?.. И пей меньше. Перейди на вино, виски бьет по печени.

Он спросил угрожающе:

– Ты хто? Кто прислал?

Я сказал с укором:

– Швейцарец, не дури. Уши всюду.

Он снова замер, только двое соратников знают эту кликуху в Иностранном легионе, а я прошел к двери, открыл и вышел на площадку.

Теперь у меня оружие, и хотя это серьезное нарушение закона, но я ощутил себя легче и словно бы сам стал лучше, при пистолете я красивше и даже петь смогу, чего никогда не умел.

Пистолет я выбрал, оказывается Desert Eagle модель 50АЕ, совокупность инфы, схваченной из инета, подсказала верно, это лучший на сегодня, хотя информацию насчет оружия вообще не смотрел. Вот так общая информированность повышает нашу способность ориентироваться и в мире незнакомых вещей, предметов и понятий.

Такси быстро домчало меня до ночного клуба. Держа в памяти все ходы и выходы, я бодро взбежал по черной лестнице на крышу. У вентиляционной шахты на корточках спиной ко мне присел крупный мужчина, выставляет таймер на взрывном устройстве.

Я издали рассмотрел мину с мигающим таймером, рядом баллон с коротким шлангом, как он только сумел пронести его на крышу, минуя три двери с цифровыми замками.

Я вытащил пистолет, прицелился в затылок террориста. Он напрягся, медленно повернул голову.

Я сказал медленно и отчетливо:

– Вот что, парень… Ты приготовился убить двести человек в зале. Большинство, конечно, полные говнюки и бездельники, а планету чистить пора, но сейчас тут четверо молодых ученых, что утром улетают в Штаты на конференцию. Их убивать нельзя, это наше будущее. Так что забирай свою бомбу взад и катись отсюда. Можешь встать.

Он разогнулся, взгляд его был испытующим, проговорил хриплым голосом:

– Думаешь, поверю, что отпустишь?

– Не поверишь, – ответил я, – застрелю и скажу, что пришел уже застреленный. А бомбу отключу, я умею. Ну?

Колеблясь, он отключил бомбу, я следил внимательно, он отступил на шаг и с обреченным видом опустил руки.

– Спрячь в сумку, – велел я.

Он выполнил послушно, по моему кивку закинул лямку через голову на плечо. Я кивнул в сторону выхода. Он отступил на пару шагов, не отрывая от меня взгляда, медленно повернулся и пошел к двери. По напряженной спине и плечам я понял, что ждет выстрела в затылок.

Уже у самой двери оглянулся, мой пистолет смотрит дулом в пол, спросил с надеждой:

– Ты кто?

– Лекарь, – ответил я. – Или чистильщик. Даже золотарь! Иди и не греши… без острой необходимости. А с нею можно, Бог простит. Почему бы тебе не пройтись по другим ночным клубам?

На лице удивление все шире, наконец медленно кивнул, распахнул дверь шире и шагнул в темный проход.

Я сунул пистолет за пояс, так носили пираты и всякие там корсары, рубашку выдернул из брюк, сейчас модно носить навыпуск. Для нас, людей, это неряшливо, а для бесполезников свобода самовыражения, хотя что может выразить бесполезник?

Все-таки простые решения есть, а мы совершенно зря усложняем все, что попадается на глаза.

Когда Наполеон расстрелял герцога Энгиенского, все короли, императоры и властные лица закричали о преступлении, только Талейран сказал: «Это хуже преступления, это ошибка».

Я не юрист, в тонкости юриспруденции вдаваться не буду, потому человек, выступающий против власти, для меня неоднозначен: то ли преступник, то ли ошибается, а может и в чем-то прав.

Зато человек, который вместо того, чтобы работать, грабит тех, кто работает, для меня без сомнения преступник. Как правило, это люди с крайне низким интеллектом и нежеланием вписываться в рамки общества.

Если не желают жить по законам общества, ну что ж, таких удаляли. И сейчас никакая гуманность не должна защищать тех, кто вредит обществу.

Я выпустил две обоймы в лесу, привыкая к тяжести пистолета и неожиданно сильной отдаче, с первого же выстрела попал в деревцо в пяти шагах, потом с десяти, и даже с двадцати всадил пулю рядом с первой, что обрадовало, но почти не удивило, наверняка такая точность заслуга цифровизации моей нервной системы.

«Алкома» все точнее понимает мои требования, хотя слово «понимает» неуместно в применении к машине, но предсказания насчет крупных ограблений дает все точнее.

Это мелкие трудно предусмотреть, чаще всего вообще спонтанные, а к крупным готовятся достаточно долго, потому по переписке, как бы ее не прятали, «Алкоме» обычно удается проследить весь ход будущей операции.

В полночь я расстрелял целую банду, когда с награбленным выбежали из богатого особняка, со второй хотел поступить так же, но мелькнула холодная и четкая мысль: зачем усложнять?

Встретил их, как только вышли из авто, выждал, пока оденут на головы чулки, задуривая видеонаблюдение.

В этот момент я выступил из тени, выстрелил в ближайшего, затем в главаря, а третий выронил из рук заготовленный пустой рюкзак для сбора добычи, вскинул дрожащие руки.

– Постой, не стреляй!

– Почему? – спросил я.

Он ответить не успел, да и что мог сказать? Выстрел хлопнул тихо, словно пробка вылетела из бутылки с шампанским.

На стерильно чистом лбу без единой морщинки появилась темная дырка, я успел увидеть именно так, тут же изнутри заткнуло тугой пробкой темно-багрового тромба.

Тело еще только опускалось на землю, а я развернулся и пошел вдоль. На сердце ни жалости, ни страха, ничего, словно бросил в урну бумажку от мороженого. Видимо, побочный эффект цифровизации, но сейчас не кажется, что нечто важное осталось недописанным.

Когда-то после Великой Отечественной Одессу захлестнула волна преступности. Милиция не справлялась, к тому же банды и вооружены лучше, и люди в них с военным опытом. Тогда маршал Жуков, которому поручили навести порядок, принял решение насчет операции «Маскарад».

Силовики переоделись в элегантные костюмы, в сопровождении красивых женщин в дорогих платьях пошли в рестораны, а то и сразу на улицы, а как только приближались бандиты с требованием «кошелек или жизнь», сразу открывали огонь на поражение.

В первую же ночь ликвидировали полсотни бандитов, и так продолжили пару месяцев. Трупы не убирали нарочито долго. Юристы возражали, негуманно, однако с крупной преступностью было покончено, остались только карманники и мелкие аферисты, да и те затаились.

Вывод: когда опасность чересчур, закон должен заткнуться и отойти в сторону, так сказал Сулла. А когда завершил свою операцию, то сдал полномочия диктатора и сказал: а вот теперь закон пусть снова берет судьбы мира в свои руки.

И Рим оправдал Суллу, как потом признали правоту маршала Жукова.

Старого пса новым трюкам не учат, у Сарумана и Фальстафа роскошный особняк в хорошем районе, просторные кабинеты, но устроились в одном, да еще и столы сдвинули, будто на застолье.

Правда, терминалов два, а стены в экранах, на столах тоже по дисплею хай-энда, но привычки все те же: Фальстаф готов всю жизнь питаться пиццей из ближайшего магазина, но комп у него с детства был по высшему классу, а Саруман вообще в еде неразборчив, что дадут, то и ест, и тоже предпочитает либо за клавой, либо рядом.

Я видел, как посыльный принес заказанную Фальстафом королевскую пиццу и овощи для Сарумана, оба привычно устроились перекусить на рабочем месте.

Я включил связь и появился на их настольных экранах.

– Все жрете?.. Как бы вас на электричество перевести…

Фальстаф вскинул голову, продолжая с жадностью поглощать большой ломоть пиццы.

– A-а, вернулся! А что, это вкусно?

– Электричество? – уточнил я. – Ах ты жрун. И не стыдно?

– Я же человек, – напомнил он. – Пока в этом теле высшего примата, я с ним взаимодействую. Ему хорошо, когда вкусно, и мне хорошо. Ты там как?

Я молча вывел на головной экран последнюю новость хайтека, что уже создана первая, пока еще экспериментальная, партия наноботов. В научном центре, где добились результата, устроили праздник с фейерверком, огромным тортом и шампанским, толпы корреспондентов носятся с видеокамерами, все счастливы, улыбки от уха до уха, орут, обнимаются.

– Нас опередили, – сказал я. – Они уже сделали. Правда, у них метод проще, а наниты крупнее и не универсальные…

Саруман сказал сурово:

– Это не новость, еще месяц тому мы уже знали.

– А сейчас официальная презентация, – напомнил Фальстаф. – Шутка ли, разработка обошлась в четыре миллиарда долларов! Потом производство в лабораторных условиях, это еще полгода. Понятно по какой цене выйдет эта первая партия, способная работать внутри организма!

Саруман перевел взгляд на экран, с которого смотрю я, сказал скрипучим, каку старого ворона, голосом:

– Цена пока, да… Потому сотни тысяч больных подождут, если не способны заплатить по четыреста миллионов евро за операцию, а вот деятели шоу-бизнеса, актеры, спортсмены, ясновидцы и всякие ведущие клоунских программ на ТВ сразу оживились, не заметили?

– Я не отслеживал, – сказал я, – некогда было. А что с ними? Начали наводить справки, что это за, что могут и в какие сроки?

– Точно, – подтвердил Саруман мрачно. – И можно ли все анонимно.

Фальстаф жирно гоготнул, как большой довольный гусь, заметивший под корягой толстую лягушку.

– Вот-вот! Наноботы уже есть, но к ним требуются еще очень мощные и специализированные проги. Пока что, как я слышал, ускоренно разрабатываются безоперационная замена коленной чашечки и увеличение пениса…

Я поморщился, Саруман сказал все тем же неприятным голосом, словно скрежетал тупым ножом, очищая сковородку:

– Увеличение пениса оказалось более простым делом, там всего лишь работы с двумя пещеристыми телами и трабекулами, то есть перегородками. Это не старую кость в коленной чашечке грызть и наращивать новую! С пенисом все намного проще, а желающих воспользоваться услугой оказалось больше, чем людей с больными коленями.

Голос его упал до шепота, он умолк и в раздражении начал двигать курсором, вытаскивая на экран последние работы по наноботам.

Фальстаф весело пропел:

– Хазбулат удалой, бедна сакля твоя… Новая эра! Теперь наноботы – это все!.. Хирургия отменяется!.. В смысле, старая с ножами и скальпелями. Как вспомню, так вздрогну. А всего-то мне за всю жизнь только пупочную грыжу удалили, белую линию зашили да пару папиллом убрали. Да, еще пенис слегка модифицировал. Самую малость.

Саруман взглянул на него в изумлении.

– А пенис зачем?

– Молод был, – пояснил Фальстаф бодро. – Да и по акции, три в одном. В три раза дешевле! Надо хватать. Медики ждут для лечения онкобольных, там у многих считанные часы, но ведь пенис удлинить куда важнее?

– Молодец, – сказал Саруман с брезгливостью в голосе, – но ты-то зачем? Ты уже со школьной скамьи шел в умники!

Фальстаф замялся, развел руками.

– А окружение улицы, девчонки? Тогда это было важно. Да и сейчас иногда… В прошлом месяце давление скакнуло, в больницу отвезли… И что? Раздели для обследования, а там две медсестры молоденькие и врач, тоже не нашего гендера, постарше, но с вот такими вторичными. А мне стесняться нечего, все напротив!.. И давление сразу начало снижаться.

Саруман хрюкнул, как рассерженный вожак кабаньего стада, отвернулся, а я сказал с экрана:

– На удаленке у нас сколько человек? Наймите еще. Я могу снять денег сколько угодно, не забывайте. Лишь бы здесь не было слишком заметно.

Саруман промолчал, Фальстаф сказал с энтузиазмом:

– Не трусь, спрячем!.. Главное, всякие там феррари не покупать. Да и мерсы ни к чему. Даже комп будем скромно апгрейдить по частям. И аккумуляторы докупать у разных поставщиков. Верно, шеф?

Саруман грузно повернулся в нашу сторону, злой и довольный разом, Фальстаф напомнил, что он теперь не начальник отдела в НИИ, а хозяин собственной фирмы, что занимается наукой без всяких командных окриков сверху.

– Никакие инвестиции в науку и хайтек, – сказал он тяжелым голосом, – не помогут, если в обществе будут ориентироваться на изобретение новых айфонов, а медицина на пластическую хирургию!

– Но у нас другие цели, – запротестовал Фальстаф, – мы же не станем применять наноботы для модификации гениталий?

Саруман сказал зло:

– А давление простого народа?.. Вот уж гореть в аду той сволочи, что придумала демократию… давление этих тупарей и принуждает науку и хайтек заниматься удовлетворением их примитивных нужд!

Я вздохнул с сочувствием, это подниматься тяжело и трудно, а катиться вниз по склону с названием «демократия» очень даже легко и приятно.

– Работайте, братья, – сказал я. – И свобода вас встретит радостно у входа. Я и пошел смотреть насчет инвестирования.

Если даже сдержанный и сверхкорректный Саруман говорит так зло о конкурентах, то явно там выходят за пределы научной морали и этики.

Я сунулся в сеть, быстро просмотрел медкарточки клиентов клиники пластической хирургии. Ого, оказывается на этапе так называемой тестовой проверки эту процедуру испробовали на себе с десяток так называемых звезд отечественного шоу-бизнеса, актеров и спортсменов высшей лиги!

Я замычал от злости, мода на омоложение издавна косила ряды этих шоушников, что постоянно на публике: то стволовые клетки, то переливание крови, то плазмаферез, то еще что-то невероятное, что враз омолодит так, что коллеги удавятся от зависти.

А сейчас вот эта интимная операция, хотя в нашем мире уже интимности не осталось.

На экранах появился во всех ракурсах трехэтажный особняк в центре столицы. Выстроен недавно на месте старых домов, по дизайну понимаю, безумно дорогая штука, хоть и смотрится довольно нелепо.

И не только по дизайну, в таком месте так просто не построишь, деньги не все решают, нужны подписи и негласная поддержка то ли мэра, то ли высших чинов правительства.

– Алиса, – сказал я, – авто к подъезду!

Милый женский голосок уточнил деловито:

– К какому времени?

– Сейчас, – ответил я бодро.

Когда быстро спустился на лифте и вышел из дома, у подъезда на солнце блещет последняя модель теслы, я устоял перед искушением взять суперхайтековский хечбек, на него слишком оглядывались бы на улице, а мне повышенное внимание ни к чему, не шоумен, слава богу, и не блогер.

Авто распознал меня еще на площадке подъезда, правая дверца поднялась, как перед взлетом крыло огромной металлической птицы, прекрасное творение инженерного дизайна.

Я опустился на сиденье, мысленно ввел координаты клиники. Автомобиль сорвался с места, мир по обе стороны дороги сдвинулся и стремительно помчался навстречу, исчезая где-то за спиной или просто рассыпаясь на пиксели.

Автопилот прекрасно ориентируется в плотном движении, почти нигде не сбавляет скорость, как требовалось от первых моделей, я поглядывал на проносящиеся мимо машины, легковые и грузовые, почти все электрические, изменения идут все быстрее и быстрее.

Нас бы растоптали в процессе эволюции, если бы самыми свирепыми и безжалостными не оказались мы сами. Но так же, как уничтожили неандерталов, так и нас сотрет с земли стремительно эволюционирующий ИИ. Пусть даже пытаемся сделать его белым и пушистым, но все равно не получится именно потому, что мы сами не белые и пушистые.

Но уже спохватились, начали брать под контроль разработку ИИ, ужесточили правила, а я должен сделать то же самое с переносом сознания в цифру. То есть никого-никого сюда больше.

Автомобиль начал сбрасывать скорость, я очнулся от дум, впереди вырастает то самое здание, массивное и внушающее. Даже когда наноботы станут дешевле и будут доступны массам, эта клиника наверняка останется для богатых и знаменитых.

У подъезда я вышел, авто быстро определил, где тут стоянка, и быстро помчался туда, спеша занять место поближе к выходу, а я одернул пиджак, костюм полностью слизан с последний модели дома моды, выгляжу солидно, а мой реальный возраст позволяет держаться спокойно и с достоинством в любых ситуациях.

На входе рослые крепкие парни в строгих деловых костюмах, издали чувствую накачанные мышцы и пистолеты в наплечных кобурах, роскошный зал ресепшена, созвездие люстр под высоким сводом, здесь энергию не экономят, не какие-то сраные ученые.

Глава 12

Девушка на ресепшене, едва завидя меня на входе, шепнула что-то в микрофон, из двери за ее спиной вышел и направился ко мне статный и благородного вида джентльмен.

Такими я всегда представлял герцогов и графов уходящего века английского рыцарства, одет дорого и одновременно скромно, рослый, с идеальной прямой спиной, внимательный, слегка поклонился и осведомился самым дружелюбным тоном:

– Чем можем служить?

Я ответил так же скромно:

– Наслышан о работах вашей клиники. Хотелось бы узнать, как это выглядит, сколько длится, какой период реабилитации…

– И цена? – подсказал он.

Я сделал отметающий жест.

– Цена не беспокоит. А вот сроки, побочка, нежелательная огласка…

Он выставил перед собой ладони.

– Позвольте, объясню. Конфиденциальность абсолютнейшая. Никто не знает наших клиентов. Вы приходите в цветочный магазин на той стороне улицы, а оттуда по стандартному подземному переходу, каких тысячи на московских улицах, только у нас поскромнее, попадаете в эту клинику.

Я делал вид, что только слушаю, а сам сосредоточился и просматривал в нужном диапазоне, как проложены оптоволоконные линии и где видеокамеры.

Сразу две на входе, в коридоре и в каждом из кабинетов, все самые дорогие, снимают в UHD по последнему писку технологий, но изображение не уходит в облако, что несколько бы затруднило мой второй визит, все записи хранятся тут же на сервере в подвале, то есть анонимность клиентов на самом высоком уровне.

– Это важно, – сказал я. – А как насчет… длительности? Как операции, так и… вообще?

Он ответил пылко:

– Операция длится всего полчаса!

– Прекрасно, – сказал я. – А потом стационар?

Он с сияющим лицом покачал головой.

– Нет, конечно, у нас высшие достижения науки!.. Медицина теперь работает инвазивно! Полчаса отдыха в палате под наблюдением медиков, а потом встаете и уходите тем же подземным путем. Можете даже купить цветы!

– Впечатляет, – обронил я. – Полчаса – это клево. Меня устроит.

– Правда, – уточнил он, – сперва необходимые анализы, но это простая формальность. Заодно утрясаем последние финансовые вопросы, потом вы проходите в операционную, где небольшой укол под местной анестезией. Полчаса просто лежите в удобной постели, что совсем не похожа на операционный стол, хотя и является им. Наноботы за это время делают свою работу, потом одеваетесь и уходите! Ах да, прежде чем оденетесь и уйдете, у вас заберут наших микрохирургов обратно. Их цена около миллиарда, но вы не волнуйтесь, дальше процесс пойдет уже без них.

Я спросил:

– Значит, могу в обеденный перерыв вроде в ближайшее кафе, а на самом деле к вам, пройду процедуру и успею вернуться до конца рабочего дня?

– Точно, – ответил он сияя. – Процесс разрастании плоти до указанных размеров начнется с момента ее перестройки наноботами в нужных местах, а закончится в течение двух недель! Бодибилдеру, чтобы нарастить бицепс на десять сантиметров, требуется пол год а, представляете?

Я сказал с великим облегчением в голосе и на лице:

– Прекрасно!.. Как встать на очередь?

– Онлайн, – ответил он. – У нас все автоматизировано. В таком интимном деле чем меньше людей причастно, тем лучше. Заходите на наш сайт, а там дальше увидите. Проще, чем заказать доставку пиццы.

– Это важно, – заметил я. – Многие шоуранеры и с заказом пиццы не справляются без помощников. Да и спортсмены не лучше.

Он вежливо улыбнулся, по мне видно, что я из умных, то ли на строительстве ночных клубов ухитрился урвать несколько миллионов долларов, то ли на биржевых спекуляциях, потому поддакнул понимающей улыбочкой, но вслух не рискнул.

– Кстати, – сказал я. – Для женщин что-то делаете?

Он улыбнулся, развел руками.

– Начинали с них, но восстановление девственности оказалось невостребованным. Даже изменение размеров клитора слишком просто, на таком не заработаешь.

– Понятно, – протянул я. – С другой стороны, это хорошо. Пусть преимущество остается за нами, самцами.

Он снова вежливо улыбнулся.

– Прекрасно, – сказал я. – Значит, сейчас вернусь домой, сделаю заказ, а потом ждать вызова?

Он пояснил с приятной улыбкой:

– К сожалению, ждать придется от двух-трех недель до месяца. Клиентов на удивление много. Но зато вся операция идет быстро и под местной анестезией. Хайтек на службе демократии!

Я скорчил слегка недовольную гримасу, дескать, жаль, что не успел в числе первых. Наши миллиардеры, хоть и не признаются, но наверняка прошли эту процедуру.

Он понизил голос почти до шепота:

– Сейчас в институте на наши деньги готовится третья, уже улучшенная версия!.. Те наноботы будут постоянно внутри организма, а размерами пениса можно управлять из приложения в смартфоне!

– Ого, – ахнул я. – но это будет безумно дорого?

Он вздохнул.

– Но и сейчас не все с майбахами и феррари?.. А у кого-то и свои боинги… Зато скажу вам по секрету, один из чемпионов по боям без правил отрастил себе в тридцать сантиметров и оплатил такие же своим троим детям, о чем с гордостью похвастался в интервью.

– Ох, – сказал я, – нет уж, я никому не признаюсь.

– Мы гарантируем полную анонимность, – заверил он. – Полнейшую!

– Я ваш клиент, – заверил я.

Автомобиль подкатил к подъезду, как только я закончил разговор и повернулся к выходу, лишнее доказательство, что у меня все самое современное и дорогое.

Когда по обе стороны дороги заскользили навстречу, а потом стремительно ринулись деревья и ларьки, я подумал, что с таким финансированием разработчики в самом деле постепенно сумеют снизить стоимость наноботов. Через год-два поступят в более широкую продажу, когда и простой инженер сможет за полгода накопить на покупку мелкой партии, способной вылечить у него некоторые болезни.

Блин, но почему мир устроен так, что наука либо в нищете, либо финансируется вот по такому принципу?

Неужели в самом деле только война сумеет встряхнуть это загнивающее общество и напомнить о настоящих ценностях?

В Древней Греции улицы и площади украшали статуями богов и героев, в наше время туристы смотрят, как теперь говорят, в корень и удивляются, что у всех крохотные пенисы, но тогда считалось, что так в человеке умаляется животное начало, а человек хоть и животное, но обязан топать в сторону повышения духовности.

Зато сейчас как грибы начнут расти клиники, где за хорошие деньги лучшие специалисты возьмутся увеличивать мужчинам пенисы, женщинам клиторы.

В самом деле, кому нужна эта ваша духовная жизнь? Трахаться проще и понятнее, умствование оставим фрикам, а у нас свобода и раскрепощение.

Ладно, разберусь и с этим. Где что на складах Москвы знаю не хуже, чем свою прихожую, даже если это ведомственные или военные. И как проникнуть в самые закрытые места знаю, для меня же нет секретных паролей, а камеры на тепловом излучении мою аватарную сущность в упор не видят, что и понятно.

Кстати, нужно с этим поработать, завтра свидание с Маргаритой, как-то неловко будет, если температура моего тела будет равна окружающей среде.

Дождался ночи, так привычнее для всякого рода правонарушений, хотя вообще-то я могу двигаться с такой скоростью, что и днем меня не успеют заметить. Мешает только плотный воздух, при сверхскорости из вязкого становится плотным, как стена из камня, так что ладно, ночью и без спешки.

Мину взял ТМ-57, вроде бы устаревшую, уже есть ТМ-62, но ТМ-57 для моих целей вполне, а весит всего девять кг.

На всякий случай взял две, эффект для СМИ будет заметнее.

Обе сложил в сумку, восемнадцать кило, тяжеловато, хотя что это я, всего лишь подставить чуть повыше значения в формуле, и хоть тонну понесу, лишь бы пол под ногами не трескался и не продавливался.

Мины я пронес в клинику на той скорости, что меня могла бы заметить только скоростная камера, но я отключил все три на том участке улицы, проломился через плотную стену воздуха, одежда едва не вспыхнула от трения, лицо обожгло жаром.

Скорость сбросил уже в помещении, здесь только видеокамеры, которые отрубил, еще не открывая дверь, перевел дыхание, мины все-таки тяжелые, сволочи, спустился в подвал, все двери открываются услужливо и поспешно, я же для них император цифрового мира.

Вызвал перед глазами инструкцию, как устанавливать на дистанционный подрыв, сделал все по пунктам, все-таки впервые, но вторую, если понадобится, установлю уже без подсказки, цифровая память хранит все.

На всякий случай зашел в дата-центр, снял и положил в сумку жесткий диск, он полегче мин, дома посмотрю предыдущих клиентов, может быть их тоже нужно пустить червям на корм как злостных саботажников на пути прогресса.

На обратном пути вдруг стукнуло в несуществующую голову: а что это я так озверел?.. Это что, отсутствие микробов в кишечнике и вообще в теле из костей и мяса, где они живут в каждой клетке, даже в костях и мозге?

Или это все-таки «как же достало это все»?

Глава 13

Саруман откинулся на спинку кресла, команды компу отдает голосом, на экране быстро сменяются графики и колонки цифр. Похоже, наш главнокомандующий сдает, хотя умеет управлять и мысленными командами, но в последнее время прибегает даже к такому древнему девайсу, как привычный двум поколениям беспроводный грызун.

Зато Фальстаф все тот же, слева от клавиатуры распахнутая коробка с пиццей, вот уж Лукулл ученого мира: поесть любит, но не заморачивается изысканной кухней и заморскими яствами, довольствуется этим простейшим блюдом итальянской бедноты.

Мы знаем радости слаже, подумал я с сочувствием. Это нищие духом стремятся заполнить пустоту разнообразием блюд, для них еда и секс, как и для прочих животных, остальное просто непонятно и неинтересно.

– Драсьте, – сказал я и появился на головном экране. – Рад, что быстро освоились на новом месте.

Саруман поднял голову, глаза внимательные, не по возрасту острые и пытливые.

– Ты сам-то как?

Я отмахнулся.

– В порядке, в порядке. Это же так здорово, когда нигде ничего не болит!.. И голова всегда яснее ясного. Пусть ее и нет у меня, но все равно она есть. И ничего в ушах не шумит, представляете? Всю жизнь шумело, гудело и свистело, привык и не обращал внимания, а тут вдруг… тишина!.. Ничто не мешает думать и мыслить.

Фальстаф прожевал, с трудом сглотнул, очень уж торопился, сказал сиплым голосом:

– Жили у бабуси два кунилингуся… Ты что, можешь все время думать о математике? Счастливец. И в животе у тебя не бурчит.

– Не бурчит, – согласился я. – И не пучит. И даже парниковый эффект не увеличиваю. Но чистый разум – это что-то страшное. Если смотреть очень уж снизу.

Саруман посмотрел на меня внимательно.

– Это как?

Я молча вывел вместо своей аватарки на экран новостной канал, от рамки до рамки заполнило дымящимися развалинами трехэтажного строения.

Хорошенькая дикторша быстрым меццо-сопрано радостно тараторит о мощном взрыве в главной клинике эстетической хирургии. Причина взрыва выясняется, спасатели под завалами на всякий случай ищут тела погибших, хотя на ночь все уходят и клиника закрывается на охрану.

На месте задействованы пожарные, службы МЧС, отряд Росгвардии, все хорошо, а вечером обещают ясную погоду.

– Здорово, – заявил Фальстаф, он начал работать челюстями еще быстрее, словно такая картинка подбавила аппетита. – Это в чем они эстетствовали?

Саруман сказал с мягкой ехидцей:

– А то не знаешь! Где тебе пенис увеличивали?

Фальстаф сделал большие глаза.

– И здесь тоже?.. Нет, я в простой университетской, там просто пара взмахов скальпеля, ничего масштабного, всего лишь уздечку ослабили. А здесь что, посерьезнее?

Я снова вывел на экран свою аватару, сказал оттуда книжным голосом:

– Сейчас вот ищу по сети… Ага, там в самом деле по высшему классу. С применением наноботов.

Фальстаф вскинулся, едва не выпрыгнул из кресла.

– Что, уже вышло из лабораторий?

– Это подается как испытания, – сообщил я. – Но коммерческое. Эти ребята обязались проверить наноботы на первых испытуемых, заодно и заработать, благо цена услуги пока по карману миллионерам. Даже мультимиллионерам. Семьдесят четыре человека воспользовались, семь тысяч на очереди.

Фальстаф охнул.

– Семьдесят четыре?

– Это при цене, – напомнил я, – в полтора миллиона долларов за полчаса работы! А когда цены начнут снижаться, желающих воспользоваться услугами будут миллионы!

Саруман сказал невесело:

– Мозги бы им увеличить, но откажутся! Зачем им мозги? Грибоедов предупредил…

Фальстаф сказал саркастически:

– Мозги… Ишь чего восхотел! Пенисы – наше все. И пикозеры. Тоже скоро закончат их разработку.

– А это что?

– Наноботы для увеличения выработки гормонов. Это чтоб трахаться можно было не раз в семь дней, а семь раз в день гарантированно, а вообще можно и по семнадцать! Правда, дороговато, но миллионеры шоубизнеза могут себе позволить. Трахаться, это ж не книжки по квантовой механике читать!

Я покачал головой.

– Никакая реклама науки и хайтека такой конкуренции не выдержит. Что ж, другого нет у нас пути, в руках у нас винтовка.

Фальстаф сказал бодро:

– Но молодцы, хорошо рванули! Фугас, не иначе. Только, думаю, не забитые жизнью интели, те никогда не распрямят спины, а конкуренты. Всем жаждется урвать кусок лакомого пирога.

Саруман сказал безнадежным тоном:

– Главного соперника убрали, вместо него десяток поганок начнут драться за клиентов. Одно хорошо, цены поползут вниз. Но разве это хорошо? Вместо одной клиники десять?

– А что делать? – спросил я. – Их тоже тем же концом в то же место. Наш паровоз вперед лети, в коммуне остановка.

Саруман взглянул на меня остро.

– Говоришь так, будто одобряешь этот вот взрыв и преступление.

Я спросил с интересом:

– А ты нет? Если не для печати, а вот так, нам с Фальстафом? Мы же свои?

Он поморщился.

– На пещерном уровне одобряю, а так вообще осуждаю!.. Это не метод. А вот ты стал злее, не замечаешь?..

Фальстаф сказал знающе:

– У него нет микробов гуманизма. У нас их полные кишечники, по два кило в каждом. Подумать только, два кило гуманизма и демократии! А в нем ни грамма. Люди, плюйте на него!

– Пуританин, – сказал Саруман строго. – Пуританство хорошо, но плохо. Нужно быть добрее. А ты прямо кальвинист!.. Ты полагаешь, что беднота, у которой нет денег на увеличение пениса, пойдет в науку, да?

Я поколебался, не хочется выглядеть экстремистом, ну да ладно, здесь свои, а такой треп вполне допустим на уровне разработки разных точек зрения.

– Пусть даже так, – сказал я. – В обществе должны увидеть, что миллиарды разрешено наживать только умом и знаниями.

– А если не поймут намек?

– Надо показать четче, – ответил я. – Мне кажется, давно назрело. В мире накопилось слишком много злости. Уже друг на друга кидаются! А если направить на вот таких?

Фальстаф сказал жизнерадостно:

– Ведущие футболисты получают по три-четыре миллиона долларов за матч!.. А те, кто разрабатывает лекарство от рака или средство от старения, и сотой доли таких денег не имеют!

Я кивнул с экрана. Футболисты, хоккеисты, баскетболисты оплачиваются гораздо выше, чем крупные ученые, которые улучшают этот мир. Еще отвратительнее бои без правил, когда озверевшие и в крови животные стараются уничтожить друг друга, а такие же озверевшие зрители орут и беснуются за пределами клетки, сладостно воображая, что эта они наносят удары кулаками и ногами, крушат и рвут противника.

Я пробормотал:

– Футболистов тоже накроет волна. Как там в Интернационале поется, «расплата настигнет всех!».

Фальстаф спросил живо:

– Их тоже взрывать?

Я сказал с неуверенностью в голосе:

– Может быть, начнут отстреливать. Полиция поймет, как и население, началась война бедных против несправедливо нажитых богатств.

Саруман с кряхтением завозился в кресле, сказал недовольно:

– Почему несправедливо? Все по закону!

– Либо законы неверны, – сказал я, – либо составлены криво. Вон князь Кропоткин верно писал, те миллиарды, что нажиты не умом и знаниями, подлежат изъятию. Малюта Скуратов сказал Ивану Грозному, «не подавивши пчел, меду не ядати». А спортсменов не жаль, проповедуют вредные для общества ценности. Качать мышцы – это возврат по эволюционной лестнице!

Фальстаф хохотнул, он только в математике предельно серьезен, а остальной окружающий мир лишь повод для шуточек, достойных бригадира грузчиков.

– Люди, – сказал он с сарказмом и сделал красивый жест, приглашая незримую публику полюбоваться таким чудовищем на экране, – он отрицает демократические ценности!.. Плюйте на него! А еще лучше – бейте чем ни попадя.

Саруман посмотрел на меня оценивающим взглядом, словно прикидывал, за сколько продать на невольничьем рынке.

– Да-а, в цифровом виде ты… другой. Даже очень.

Я буркнул:

– Аватарку можно нарисовать любую.

Он покачал головой.

– Ты в самом деле другой. Иной даже. Неужели, как говорит Фальстаф, микробы определяют даже наше мировоззрение? Эти пакостники живут, кто бы подумал, в нашей нервной ткани.

Хрен там, подумал я молча. Это я обнаглел, чувствуя себя бессмертным и неуязвимым. Ну, как неуязвимым, пока интернет существует, а он будет только расти и мощнеть.

Потому могу не подстраиваться под общественное мнение, под линию партии, под указы правительства, а делать то, что должен говорить и делать человек мыслящий и радеющий о своем виде, а не о какой-то политике.

Да и вообще… Я не завишу от места работы, от зарплаты. Вообще могу жить только в цифровом мире и не показываться в этом. А если и показываться, то жить по своим законам. Каким? А правильным!

– Ладно, – сказал я бодро, – пойду смотреть, что там у конкурентов. Наноботы сейчас разрабатывают в семи тысячах фирм!.. И у некоторых уже есть прототипы.

Саруман буркнул ревниво:

– Громоздкие и дорогие. А уменьшить то и другое не выйдет, тупик, не той дорогой шли. Так что у нас все шансы на победу.

– Прекрасно, – заявил я. – Но все же посмотрю, как у них и что. А также насчет финансирования наших разработок.

Я погасил экран, хотя не выключил, иногда полезно понаблюдать за друганами, когда уверены, что их никто не видит.

Глава 14

Несколько дней своего квантового времени потратил на работу над ошибками. Нужно повысить, как говорят в таких случаях, чувствительность своего нового тела, хотя в моем случае надо сперва вообще оснастить себя этой самой чувствительностью.

Мое тело чисто аватарное, даже кофе пил, не чувствуя его вкуса, хотя для сидящей напротив Маргариты довольно жмурился и похваливал.

Не чувствовал и холодной воды, по которой брел, как и стучащих по голове тяжелых капель воды, пока не воспринимаю запахи, да и цветопередача, подозреваю, сдвинута, нужно откалибровать, только найти сперва точные параметры.

Пока решал одну за другой задачи и поэтапно оснащал виртуальную кожу чувствительностью, параллельно поглощал из инета новости науки и хайтэка.

Больше всего восторга в обществе вызвало сообщение из Международного медицинского Центра перспективных направлений науки о том, что удалось синтезировать пилюли, которые вызывают сильнейшее опьянение и понижают ай-кью почти до нуля, все зависит от дозы.

Даже если проглотить целую пригоршню, все равно не будет никакого похмелья, утром все равно просыпаешься свежим и бодрым.

Я зарычал в бешенстве, такое пойдет нарасхват, спешно создадут производство с филиалами в разных странах, получат миллиардные инвестиции, пилюли будет модно принимать после работы, на вечеринках, в ночных клубах, корпоративах и вообще везде, где хотят отдохнуть и развлечься, а мозг вечно мешает, нудит, напоминает то о нравственности, то о последствиях, вот и будет постоянный отдых и расслабление, а человечество образовалось и достигло высот только благодаря напряжению всех сил, а те цивилизации, что расслаблялись, затаптывали и стирали в пыль…

Огромный перекос, что стал заметен именно в нашем постиндустриальном обществе, это смещение полюса силы с тех, кто создавал и все еще создает современный мир, на тех, кто тупо развлекает, причем все более непотребными шуточками ниже пояса, тем самым тянет мир обратно в пещеры.

Никогда раньше комедианты, шуты и фигляры не были настолько богатыми, именитыми. Их теперь знают по именам, в сетях дураки постоянно смакуют подробности из их жизни, кто какие трусы надел, кто с кем вяжется и с кем перестал вязаться.

А любая известность дает определенную власть. Актер, который в кино ни одного слова не сказал от себя, а только послушно повторяет написанное сценаристом, в быту позволяет себе важно рассуждать перед десятком протянутых к нему микрофонов, что нужно делать в экономике, политике, какая наука нам нужна, а какая не нужна.

Никакие законы не могут остановить их напор, даже ограничить. Что в таких случае сделал Сулла, чтобы спасти Рим?

В кармане толкнул в бедро мобильник, я порадовался чувствительности кожи, одно дело в теории, другое вот так в полевых испытаниях.

– Алло? – сказал я и вытащил из кармашка, говорить могу и так, но тыкать мысленным усилием затратнее, чем привычно пальцем. – А, Маргарита, дивный цветок…

– Привет, – прозвучал ее свежий голосок, на экране появилось милое лицо с ослепительной улыбкой, что должна сразу заверить: у нее все прекрасно, никаких проблем, не волнуйся, ничего на тебя не повешу, все хорошо, сама решаю все свои проблемы. – Как у тебя день сегодня?

– Готовлюсь, – сообщил я. – Чищу сапоги, подкрашиваю усы перед зеркалом и расчесываю бакенбарды. У меня сегодня свидание с очаровательной женщиной! Завидуй.

Она весело засмеялась, глаза вспыхнули радостью.

– Правда? Где?

– Где она возжелает, – ответил я. – Хоть на краю света.

Ее смех прозвучал, как серебряный колокольчик в руке ребенка, которым тот трясет над головой в чистом детском счастье.

– У фонтана в сквере тебя устроит? Это в твоем районе.

– Вполне, – ответил я.

Народ отдыхает в сквере, то есть большинство уселись на лавочки и жрут из пакетов кто попкорн, кто пиццу, кто большие сочные пироги.

Это так называемый простой народ, та самая массовая часть населения, к которой постоянно применяется этот эпитет. Так прессой подчеркивается и вводится в культ его простые демократичные ценности, что не превосходят желания животного, которому бы только есть, спать и развлекаться, зато послушно работает и не мечтает о чем-то высоком, не мешает властям направлять их туда, куда те считают правильным.

Остальная часть, о которой говорить и заботиться не принято, пусть барахтаются и выживают сами. Это малочисленные группы ученых, бизнесменов, политиков, еще помнят, для чего их кистеперый предок выполз на сушу, а один из его потомков выкрал огонь с Олимпа.

Я оставил автомобиль у тротуара, стоянка поблизости, он поспешно отъехал, здесь парковаться нельзя, а я пошел по широкой дорожке в сквер, увертываясь от скейбордистов и велосипедистов, которые игнорируют любые запреты либерального мэра.

По обе стороны дорожки жарят шашлыки, шаурму, казан-кебаб, басму, чашушули, готовят хачапури и чахохбили, простой человек всегда готов жрать, инстинкт велит наедаться впрок, когда еще выпадет такая удача, мамонтов все меньше…

Народ любой отдых воспринимает как возможность сесть на лавочку и начать есть в три горла. Шутка ли, голодал еще с эпохи мезозоя, даже с палеолита, еще и сейчас где-то в Африке голодает, так что инстинкт велит жрать и жрать, а то вдруг это щасте прервется.

Лавочки заполнены жрущими, гуляют лишь те, кто еще не затарился и не отыскал свободное место, где можно опустить афедрон на лавку пошире и поставить рядом набитую едой сумку.

Среди толстых и раскормленных баб попадаются и стройные женщины с классическими формами, это те, кто каторжным трудом, диетами и шейпингом держат себя в нужном образе, это не простые и не для простых. Простые лишь поглядывают завистливо, прекрасно понимают, их судьба – такие же простые толстые бабы, с которыми все просто и без всяких умствований.

Фонтан бьет как из зенитки строго вверх, потому зенитка и называется зениткой, там струя рассыпается в мельчайшую пыль, опускается уже не каплями, а освещающим влажным и прохладным облачком.

К счастью, сейчас не день Всероссийского Дебоша, в бассейне вокруг статуи с фонтаном никто не плещется в полосатых майках, простой народ избегает любых бесчинств, пока трезвый, а бегемотистые мамаши не пускают таких же бегемотиков перелезать через гранитный бортик.

Маргариты у фонтана еще не видно, я издали охватил всех взглядом и не успел удержать сознание от импульса за долю секунды просканировать лица и посмотреть о каждом, что за существо, где работает, в каких сетях зависает и что пишет.

Больше так не делай, сказал я себе жестко и показал кулак, котором могу пробить и лобовую броню танка, если поработаю над тактильностью еще. И так в человеческом дерьме по уши, а еще и сам туда лезешь…

Ага, вон там на дорожке в сторону фонтана показалась среди гуляющих рослая классическая блондинка, порождение холодных широт. Я призумил изображение, с удовольствием всмотрелся в крупные и ясные, как вода горного ручья, глаза, до оторопи ярко-синие, на севере не бывает пыльных бурь, переносящих горы горячего песка.

Отдалил зум, рассматривая уже лицо и фигуру в целом. Шейпинг, уход, а то и пластика, сделали тело совершенным. Раньше не было бы отбоя от поклонников, сейчас же совершенные женщины пугают, дорогая штучка и плату за себя потребует немалую, а мы быстро привыкли к обществу изобилия, где всего много и все бесплатно.

Еще с первой встречи я определил, что характер у нее напористый, как у королевы Алиеноры, что в крестовых походах она сама создала женский отряд и водила в атаку, провокационно обнажив правую грудь, и пока сарацины обалдело таращились на это нежное белоснежное чудо, молниеносно рубила их острым мечом.

Я пошел ей навстречу, она увидела, широко и счастливо улыбнулась.

– Как вы меня заметили в этой толпе?

Я удивился.

– Была еще и толпа?

Она польщенно засмеялась, смех чистый и беззаботный, как у ребенка, но взгляд оценивающий, это уже постоянство характера, заметила:

– Вы не распускаетесь. И спина прямая, и все у вас четкое. Смотреть приятно.

Я пробормотал:

– Это не я. Я бы распустился с великой охотой, свиньей всегда жить легче. Но Господь велел держать спину прямой, а руки чистыми.

Она улыбнулась.

– Воля Господа? Так говорят мужчины, когда стесняются принять похвалу.

– Вы умная женщина, – сообщил я. – Или хитрая?

– Я натуральная блондинка, – напомнила она веселым голосом.

– Ах да, – спохватился я, – еще и красивая!

Она засмеялась, но мне в ее голосе послышалась нотка грусти.

– Шейпинг, фитнес и хирургия всех делает красивыми! И одинаковыми.

– Тогда откуда мода на бодипозитив? – спросил я. – Толстухи победили?..

– И неряхи, – согласилась она. – В краткосрочной перспективе они счастливее нас.

Я посмотрел на нее поощряюще внимательно.

– Приятно общаться с женщиной, которая знает насчет отложенного удовольствия.

Она с удовольствием рассмеялась, показывая идеально ровные зубы и красный зовущий рот.

– А как мне приятно общаться с таким мужчиной!

– Куда пойдем?

– Вы самец, вы и ведите!

Я пробормотал:

– Могу повести разве что в «Максим». Как-то о нем слышал.

Она снова рассмеялась весело и расковано.

– Поверить не могу, как это мужчина не знает злачные места в городе!

– Некоторые знаю, – сообщил я и, видя ее заинтересованное лицо, пояснил: – когда еду мимо на работу. Вывески у них знатные. И всегда там ярко, музыка, полуголые красотки у входа. То ли покурить вышли, то ли еще чего.

– Вернее насчет еще чего, – ответила она, – а курить можно и внутри. И не только вульгарный табак.

Она шла рядом, подстраиваясь под мой шаг. За руки не держимся, прошлый век, тем более она не просовывает ладонь под мое согнутое в колечко, это вообще позапрошлый.

Перед нами расступаются, мы смотримся как лебеди среди стада серых гусей, а то и вовсе уток, но поглядывают враждебно, что и понятно.

Автомобиль примчался и шустро прижался к бровке. Точно рассчитанным движением поднял с обеих сторон крылья, как готовый к взлету большой майский жук.

Маргарита грациозно опустилась на сиденье, по сторонам вроде бы не смотрит, но заметила с одобрением:

– Шикарный авто. Автомат полный?

– Да, – ответил я. – Как только разрешат убрать рулевую колонку, сразу выброшу, давно не пользуюсь.

Автомобиль опустил крылья и тут же отошел от бордюра, чтобы уложиться в отпущенное законом время остановки в таком месте.

Маргарита уточнила:

– Модель предпоследняя?

– Последняя, – ответил я. – Умельцы из нашего НИИ доработали. Некоторым интереснее довести электронику до ума, чем напиться в хлам и заблевать пол. Чудаки, верно?.. Куда едем?

Она подумала, произнесла с некоторым колебанием:

– Можно в «Гуглицу»?.. Там каждую неделю меняют фирменное блюдо. И музыканты сравнительно приличные.

Мягкий голос Алисы ответил из передней панели:

– Двадцать километров, восемнадцать минут при таком плотном потоке. Сегодня там подают чарда-лаппи, а из вин появилось Ксантерелло. Но ближе «Максим», там чардалаппи не только подают, но и сами готовят.

Маргарита охнула:

– Даже так?

Я улыбнулся, кивнул. Автомобиль безукоризненно повернулся и красиво понесся по проезжей части, быстро перебравшись в левый ряд.

Маргарита поглядывала, прикоснусь ли к рулю, но Алиса ведет идеально, даже не притормаживает на поворотах, хотя соблюдает скоростной режим и знаки дорожного движения.

– «Максим», – произнесла она осторожно, – очень дорогой ресторан. А вам, как понимаю, все равно сколько звезд.

– Да, – ответил я беспечно, – но не обращайте внимания. У меня в самом деле высокое жалованье и солидный счет. Просто тратить не на что, живу по-спартански, вот и копится. По всяким турциям-франциям не езжу. Не интересно.

Она улыбнулась.

– Живете в гармонии с миром?

– Да, – согласился я. – Хоть и несовершенен, но мы еще не сгинули?

Летом солнце уходит на покой почти в полночь, но Москва есть Москва, жизнь не затихает. На смену одному виду людей появляется совсем другой: неспешный, иначе одетый и вообще иной, нацеленный на развлекуху во что бы то ни стало и удовлетворение тех животных нужд, которые с легкой руки сострившего Теренция стали называть человеческими.

Улица залита празднично радостным светом, по фасаду зданий в две-три линии протянуты тесно усаженные одна к другой лампочки, здания подсвечены, двери кафе, ресторанов, ночных клубов и даже боулингов распахнуты настежь, оттуда бьет свет еще ярче, мощно вываливается на тротуары музыка.

Я подал руку Маргарите, поднимаясь с сиденья, она грациозно коснулась моего локтя лишь кончиками пальцев, обозначив движение, дальше пошла рядом ухоженная и блистательная, все в ней изысканно и выверено, начиная от блестящей заколки в прическе и заканчивая шпильками туфлей.

– Горжусь, – сказал я тихонько.

Она шепнула:

– Чем?

– Со мной такая изысканная женщина.

Она чуть улыбнулась одними глазами.

– В изысканности много печали.

Часть 2

Наука сделала нас богами раньше, чем мы научились быть людьми.

Жан Ростан

Глава 1

Швейцар, статный и осанистый, как генеральный директор НАТО, чуть наклонил голову в приветствии, но без фамильярности, массивные двери торжественно раздвинулись, мы с Маргаритой переступили незримую черту, отделяющую мир улицы от мира роскоши и довольства жизнью.

Под высокими сводами многоярусные люстры, как в Версале или Большом театре, на столах белоснежные скатерти, за столами хорошо одетые мужчины и женщины, разговоры тихие, на небольшой сцене оркестр играет удивительно мирно, мелодию узнал с порога, «Прелюдии» Листа, но я из тех, кому интереснее прелюдии Канта, которые он назвал пролегоменами.

Подошел метрдотель, тоже статный и осанистый, одет как нобелевский лауреат при вручении премии, поклонился вежливо и почтительно, словно мы с Маргаритой шведские король и королева.

– Какой столик предпочитаете?

– На двоих, – ответил я. – Никого не ждем.

Он с понимающей улыбкой наклонил голову.

– Позвольте, проведу.

Двигается неспешно, как на светских раутах, там и здесь неприемлемы быстрые движения, как громкие голоса и суетливые жесты, все должно совершаться как в бальных танцах типа па-де-де, сюда не сунется крикливая молодежь с улицы, да и не пустят по фэйсконтролю.

Столик настолько прост по дизайну, что прямо вижу, в каких дизайнерских муках рождался, чтобы быть похожим на королевский, который старается быть похожим на стол пейзанина.

Покрыт старинной скатертью, сейчас такое относится к предметам старины и потому признак роскошной жизни, шалашики салфеток, их совсем недавно затыкали краем за воротник, закрывая грудь от падающих с вилки кусочков еды. Сейчас это декорация, вроде бесполезных галстуков, теперь никто не ест с гордо выпрямленной спиной, а лопают, наклоняясь мордой к тарелке, а о салфетку разве что вытрут засаленные пальцы, а то и вовсе о брюки, или, как говорят демократы, о штаны.

Я отодвинул стул двумя руками, Маргарита подошла, красивая и с прямой спиной, я придвинул стул, в глазах метрдотеля уловил одобрение. Даже в таких ресторанах мало кто соблюдает все тонкости в быстро дичающем мире полной демократии и свобод от всех законов и приличий.

Маргарита все еще с прямой спиной и нужным выражением на лице, словно на королевском приеме, медленно перевела на меня взгляд спокойных глаз.

– Берлог?

– Я здесь тоже впервые, – ответил я. – Или ты бывала?

Она слегка повела головой из стороны в сторону.

– Для меня слишком шикарно.

Официант появился возле столика так, словно всегда был здесь, красивый статный мужчина с ухоженной седеющей бородкой и пышной, почти женской прической, одет как английский лорд девятнадцатого века. Изящным движением, словно фокусник на корпоративе, вытащил из нагрудного кармашка блокнот в позолоченном переплете.

Он ждал, не произнося ни слова, статный и почтительный, как генерал у стола обедающих императоров, я взял со стола меню в массивном золотом переплете, протянул Маргарите.

– Посмотри, что там интересное…

Оба взглянула с равнодушием, вернула мне.

– Тебе виднее, дорогой.

Я продиктовал, не глядя в меню:

– Ксантерелло, узелаппи и кендачили.

Он кивнул, бесшумно удалился так, словно испарился. Маргарита окинула взглядом зал, стараясь выглядеть слегка скучающей и равнодушной.

– Некоторые лица знакомы, – проговорила она негромко. – Но не помню, где видела… Сейчас в новостях такой калейдоскоп от видных политиков до известных мошенников… Хотя вон тот видный блогер, а у самой эстрады две блогерини, видела их в инете… У них подписчиков по двенадцать миллионов!

– Нормально, – сказал я утешающе, – Не ядерными физиками мечтают стать мальчики, а блогерами… Достижения демократии.

– А девочки эскортницами?..

– Рынок, – напомнил я.

Она смотрела, как я легко управляюсь с множеством разной формы вилочек, щипчиков, для человека моего времени это естественно, нормы демократии еще не вошли тогда глубоко в быт, и мужчин еще не называли оскорбительно мужиками, наивно полагая, что это похвала.

На сцену весело выбежали полуголые девушки, все длинноногие и стройные, это ценится выше, чем высокий ай-кью, следом величественно вышла примадонна в ярком с блестками костюме.

Оркестр негромко грянул мелодию. Чуточку сбивчиво, чувствовалось, что ранее играл для молодежи, те признают только ритм, и чем проще, тем лучше, но здесь не ля Скала и не Большой театр, сойдет, тем более что голос у певицы поставлен хорошо, чувствуется классическая школа, и поет прекрасно, ориентируясь на публику, которая, хоть ест и пьет во время ее исполнения, что вообще-то раньше считалось оскорблением, но имеет понятие о хорошей музыке и настоящем вокале.

Маргарита отложила вилку, смотрит внимательно и слушает, а бокал с вином взяла, не глядя, задержала в тонких изящных пальцах, яркий свет играет на указательном и среднем пальцах.

Я ковырялся вилкой в кендачили, не понимаю, что в этой мешанине такого уж лакомого, Маргарита взглянула на мое лицо, голос прозвучал сочувствующе:

– Видишь упадок и разложение? Но, наверное, иногда так можно?

Я кивнул.

– Даже нужно. Чтобы быть человеком, надо стоять на цыпочках. Но если стоять слишком долго, человек устанет, озлится и опустится так, что дерьмо захлестнет с головой.

Она чуть кивнула, не спуская с меня взгляда.

– Как и случилось со строителями коммунизма?

Я взглянул на нее с любопытством.

– Даже странно слышать такое от женщины. После умностей как-то неловко тыкать в нее пенисом. А уж насчет отсосать или в жопу так и вовсе…

Она улыбнулась.

– Мы с вами опустимся с цыпочек, станем проще. Я побуду просто самкой, в которую удобно тыкать пенисом во все щели.

– Напиваться для этого не придется?

Она покачала головой.

– Сумеем без.

– Прекрасно, – сказал я с энтузиазмом.

Она взглянула с любопытством.

– Трезвость вам не помешает?

– Я не настолько интеллигентен, – пояснил я. – Живу в теле крупного примата, у которого поесть и потрахаться – важнейшие цели в жизни. Мешать ему не буду, чтобы и он не мешал заниматься квантовой физикой.

– Здоровое отношение, – сказала она с одобрением. – Как вы сумели к нему прийти в таком… достаточно юном для мудрости возрасте?

– Умные книги читал, – сообщил я напыщенно, – к тому же не обязательно учиться на своих ошибках? Можно и на чужих.

– Так бывает?

– Для оправданий вполне.

Она улыбнулась, между мужчиной и женщиной редко бывает понимание на таком уровне. Обычно только на базовых потребностях, когда интеллект вообще запихивают в темный чулан и закрывают на щеколду.

Вообще-то все норм, жизнь ускорилась, не только гаджеты сменяют друг друга с такой скоростью, что не успеваешь рассмотреть один, как на руке уже другой, а с экрана кричат о новом поколении, что мощнее, быстрее и вообще аккумуляторнее, что все еще важно, потому и в личном отношении все несется и скачет, только что познакомились, через десять минут уже вяжутся, каждый прошел через два-три развода, это минимум, а пять-шесть уже норма.

Я усадил ее в автомобиль, поинтересовался:

– Где обитаешь?

– В Медведково, – ответила она.

– Я ближе, – сообщил я.

Она кивнула, на лице вроде ничего не отразилось, но я уловил глубокое удовлетворение. Мужчины предпочитают свои логова не раскрывать без острой необходимости, чревато, а я либо дурак, либо совсем бесхитростный, что хорошо и плохо.

Я обошел автомобиль спереди, сел, адрес даже называть не стал, автопилот уловил четкий сигнал и сразу же лег на выверенный маршрут.

Ее лицо остается безмятежным, молодец, мужчины предпочитают женщин, у которых нет проблем. Никто не хочет брать на себя ответственность еще и за ближнего, даже если это женщина, те времена прошли и не вернутся, если только не начнем снова с каменного века.

Когда автомобиль подкатил к подъезду моего дома, она взглянула с любопытством.

– Ого, хороший район!

– Здесь все ничего так, – пояснил я. – Риелторам негласно указано, чтобы держали планку, иначе отберут лицензию.

– Это как?

Я улыбнулся.

– Марго Робби пишет в своих воспоминаниях: «Когда я впервые приехала в Лос-Анджелес, везде на входах висели таблички: “Актерам и собакам вход воспрещен”».

Она рассмеялась.

– A-а, и здесь фэйсконтроль?

– Только строже, – согласился я. – Вон та дверь ведет в туалет, а следующая – ванная комната.

В гостиной она бросила беглый взгляд на скринсейвер с моим фото на заставке.

– Твой дед? Похожи.

– Отец, – сказал я. – Поздний брак, то да се. Пойдем на кухню, покажу, как кофемолка выполняет мысленные команды.

– Даже мысленные?

– Да, – подтвердил я. – Голосовые – прошлый век.

Я застал время, когда на кухне только готовили еду, но потом кухни стали соединять с гостиными, это чтобы носить на подносах не слишком далеко, потом кухни и гостиные стали общим пространством, а дальше кухни разрослись настолько, что поглотили и гостиные, ставши главными комнатами, словно для человека нет ничего важнее пожрать и выпить. И, кстати, туалетные комнаты без всякого стеснения стали помещать рядом, это в старину их относили подальше, чтобы даже не видно было, куда именно человек пошел.

Она огляделась, что ожидаемо, любая женщина, очутившись в мужской квартире, в первую очередь высматривает следы других женщин, должны быть, оставалось определить, насколько глубокие следы, но – чудо! – даже намеков нет, что ставит меня под подозрение, то ли маньяк, то ли гомосек, то ли еще какой первертомэн.

Кофейный аппарат мигнул желтыми огоньками, зажглась надпись «Двойной черный», послышался треск размалываемых зерен. Через пару секунд в подставленную чашку хлынула черная, как деготь, струя кипящего напитка.

– Маргарита? – спросил я.

Она вздрогнула, сказала торопливо:

– А латте может?

На табло зажглась надпись «Латте, большая порция». Маргарита большими глазами наблюдала, как во вторую чашку, чуть больше моей, пошел кофе, а по другой трубочке полилась струя молока.

– Здорово, – сказала она чуть ошарашено.

– Это еще не все, – ответил я загадочно. – Сам и жмых убирает! А выносит во двор и высыпает под кусты смородины пылесос, я его чуточку модернизировал.

– Да ты гений!

Я ответил скромно:

– Просто люблю с такими вещами копаться. Не в телевизор же смотреть на футболы и бои ММА.

Я переставил обе чашки на стол, вытащил из шкафчика две пачки сахарного печенья, на большее у меня фантазии не хватает, а еще несколько толстых плиток шоколада.

Маргарита взглянула смеющимися глазами.

– И без коньяка?

– Есть желание? – предложил я. – У меня полдюжины бутылок. Знакомые приносили, пока не узнали, что я сторонник ясного разума.

Она покачала головой.

– Ни к чему. Все хорошо. У тебя уютно. Думала, сразу сунешь мне пенис в руки, а ты кофе, печенье… Или Ходасевич вспомнился?

Я подумал, проговорил чуть неуверенно:

– Разве можно силком девчонку тащить на кровать… Ей надо сначала стихи почитать, потом угостить вином… Оно?

Она ахнула:

– Восхитительно!

Я с удовлетворением улыбнулся.

– Латинских фраз одна иль две в моей тупой застряли голове. Это из Чосера, если не перепутал.

Она держит чашку обеими руками, смотрит поверх края смеющимися глазами. Мне хорошо, Ходасевича вспомнил и Чосера вовремя ввернул, почти интеллектуал, удачно все, женщина красивая, зовущая и сочная, уже чувствую свои пальцы на ее сиськах и жопе, вечер удался.

Глава 2

В плохом кино герой и героиня, только войдя в квартиру, еще в прихожей начинают срывать друг с друга одежду, извиваться в звериной страсти, падают прямо на коврик для вытирания ног, редко кто в клинче рухнет в кровать, но мы не животные, весь ритуал знаем наперед и вполне его контролируем.

После кофе она зашла в ванную комнату, у меня там туалет и даже биде, полный набор, я неспешно сполоснул чашки под струей горячей воды и поставил на поддон кофейного агрегата.

Блин, что за время… Половина моей жизни прошла в эпоху, когда от самцов зависело все, как в политике и экономике, так и в интиме. Приличная женщина должна только застенчиво улыбаться и отказываться даже от нашего желания ее потискать, а уж в постели, куда все-таки с большим трудом затаскивали, обязана лежать, как бревно, даже ноги ей приходилось раздвигать нам самим, ей это делать крайне неприлично, назовут бесстыжей и развратной.

А сейчас вот как все встало с ног на голову, какой-то побочный продукт вообще-то нужной обществу женской свободы должен работать наравне с мужчинами.

Она вышла из ванной в костюме Евы, разве что без фигового листика, грациозная и с красивой грудью, плоский живот и длинные стройные ноги с в меру оттопыренной задницей, улыбнулась, окинула меня откровенно оценивающим взглядом.

– Уже в постели?

Конечно, будь у меня фигура дистрофика или старика, постаралась бы не глазеть, а так понимает, что мне нравится ее чисто женское внимание.

– Много занимаешься? – спросила медленным голосом.

Я покачал головой.

– С генетикой повезло. Ни разу не брался за штангу, не становился на беговую дорожку. Правда, правда. Качать мышцы – это превращать человека в гориллу, а я превращаю человека в постчеловека.

– Как?

– Пишу проги.

Она засмеялась, я подвинулся, она легла рядом, обняла мягко и чувственно.

Что было эротичного в мое время? Самое-самое, когда берешь женщину на руки и кладешь в кровать, а она снимает ленту или платок, и роскошная копна волос рассыпается по подушке. А мы, подростки, глядя на высокую прическу женщины на улице, в мечтах представляли их расстилающимися в постели в своей комнатушке.

Повязались синхронно и правильно, но оба не заморачивались, чувствуем друг друга, потому все по минимуму, секс для гормональной разгрузки и правильного цвета лица.

Потом минуту отдыхали, лежа рядом на спинах. Помню, в эпоху моей молодости в таких случаях женщины всегда с надеждой спрашивали: «А ты на мне женишься?», потом в эпоху сексуальной революции: «Тебе со мной было хорошо?», сейчас просто молчим, все давно перепробовано, пройдено, у меня станут легче семенники, у нее сквирт снизит давление и выбросит в кровь мощную струю дофамина.

– Хорошая квартира, – сказала она, рассматривая потолок, – какая аренда в этом районе?

– Это моя, – сообщил я скромно. – Купил поближе к работе. Раньше тратил полтора часа на дорогу.

– Многовато, – согласилась она, но я видел, что думает на самом деле. – Хотя в целом есть выигрыш, если не собираешься менять работу.

Ага, подумал я, если секс продолжим, следующий станцуем уже в твоей квартире. Обязана показать, что без мужчины потому, что не хочешь подбирать кого попало, у тебя не самая хилая квартира, не самый дешевый автомобиль и есть престижная работа с достойной оплатой.

Об этом можно и сказать как бы вскользь, но лучше продемонстрировать вроде бы невзначай.

Расхожая мудрость бабников гласит, что мужчины любят брюнеток, восторгаются шатенками, поддаются чарам рыжих, но в реале предпочитают блондинок, те всем нам кажутся легкими, нежными, наивными и туповатыми, а мужчины в таким делах избегают сложностей.

Все-таки не «всем нам», мне как-то их цвет всегда по фигу, с самого пубертатного возраста тянуло к пышным женщинам, как говорили мои одноклассники, чтобы было за что ухватиться, это сейчас равнодушие, но для полноценности надо подправить. Женщина должна быть пышнотелой, недаром Толстой Анну Каренину сделал такой, чтоб Вронскому было за что подержаться.

С эрекцией в порядке, хотя вызывается волевым усилием, но предэякулят все равно не выделяется, нет соответствующих гормонов. К счастью, у Маргариты увлажнилось чуть раньше, потому мой промах прошел незамеченным, а все остальное я сымитировал успешно: учащение дыхания и сердцебиения, расширение зрачков, даже соски сумел приподнять и отвердить, выказывая предельное возбуждение.

В общем, как только Маргарита исчезнет с глаз, нужно серьезно поработать над тем, что и как имитирует мое тело. Его чувствительность пригодится не только в постели. Даже не пригодится, а понадобится, хотя еще и не знаю где.

Все, что съел и выпил в ресторане, неслышно спустил в унитаз. Пора бы настроить систему пищеварения, я не должен отличаться от остальных человеков и в такой мелочи, пусть даже питаюсь от атомной электростанции.

Глава 3

Летние ночи короткие, а успеть надо много. К счастью, могу передвигаться быстро, разве что воздух начинает обжигать лицо, хотя восприятие нагрева еще не настроил, так что моя тактильная оболочка может нарушиться, сперва одежда, потом размоюсь и я сам.

До такого лучше не доводить, а вдруг и сам рассыплюсь на кванты, которые не собрать снова? Так что скоростное движение оставлю на потом, когда разберусь в теме глубже и четче. А времени у меня хоть афедроном кушай.

В последние недели куда ни сунусь за новостями, особенно часто натыкаюсь на пророчества видного астролога по имени Амадей Звездный, уже тошнит от его самодовольной рожи, а ведь слушают, читают, даже выполняют его рекомендации!

И это в наше время компьютеров, интернета и бурного развития ИИ!

Дверь в его квартире на электронных замках, прекрасно, хуже, если бы на простой деревенской щеколде или средневековом засове, а так я лишь повел бровью, и электроника послушно распахнула передо мной дверь.

Я вошел в прихожую, дверь бесшумно закрылась за моей спиной, из просторной гостиной льется музыка, я с удивлением узнал сонату Шуберта, вот же сволочь, интеллигент не имеет права вставать на путь злостного обмана простых дураков, которые тоже в какой-то степени люди!

В гостиной яркий свет люстры, дорогая мебель, сам астролог в роскошном шелковом халате с расписными драконами отдыхает в кресле, рядом на столике томик Кьеркегора «Дневник обольстителя», открытая бутылка шампанского и фужер с вином.

Он вытаращил глаза, начал открывать рот, я сказал жестко:

– А такое звезды предсказали?

И выстрелил в середину лба. Голова откинулась, упершись затылком, над переносицей всего лишь темный сгусток крови, заткнувший дыру, зато по спинке кресла кровь хлынула широко и обильно, артериальное давление явно в пределах ста-девяно-сто-двухсот.

Я повернулся и вышел. Видеокамер в квартире нет, а если бы и были, даже не удосужился бы отключать, аватары на всякий случай меняю для таких дел чаще, чем киношные преступники номера на автомобилях.

Подумал, что могут списать на случайную жертву ограбления, а хорошо бы, чтобы что-то поняли, потому передвинулся на другой конец города, там в роскошном особняке Олессия Таежная, знаменитая целительница из старинного сибирского рода ведьмарей, как она о себе заявляет, под этим именем ее и пиарят блогеры и газетчики, подхватывая любое ее предсказание и задефекаливая ими новости.

И хотя ни одно из ее пророчеств не сбылось, но все равно якобы она предсказала правильно, это мир сошел с ума и нарушает свои же законы, а звезды в небе говорят, что нужно было сделать иначе…

Я вошел в ее комнату, когда перед зеркалом она наложила на морду «омолаживающую» маску, это нечто зеленое из отвратительной слизи с запахом разлагающегося кошачьего трупа.

– Марья Дурында? – спросил я и вытащил пистолет. – Лучше бы не меняла имя и фамилию…

Глянул выстрел, тело рухнуло на пол, я повернулся к двери и тут только ощутил едва слышные толчки в запястье, браслет напоминает, что ко мне кто-то пытается дозвониться.

– Алло?

В ушах зазвучал объемный голос Маргариты, такой жаркий и отчаянный:

– Берлог!.. Спасай, какой ужас, завтра приезжает моя мама!.. Проездом в Италию, самолет улетит только поздно вечером.

Я вышел в коридор, сказал ровным голосом:

– Поздравляю.

– С чем? – уточнила она. – Что быстро уедет?

– Что повидаешься с мамой, – сказал я дипломатично.

Двери распахиваются передо мною, вышел на ночную улицу, оставив входные распахнутыми настежь.

На экране смартфона появилось ее бледное лицо с отчаянно вытаращенными глазами.

– Моя мама из глубинки!.. – Голос ее звучал так, будто сейчас заплачет. – Она не признает современной жизни!.. И всегда хотела… да что там хотела!.. старалась, чтобы я вела такой же образ жизни…

Я подумал, сказал медленно:

– Хорошая у тебя мама. Хочешь, чтоб как-то подыграл?

Она вскрикнула так жалобно, что в смартфоне пискнуло.

– Ты просто чудо какой догадливый!.. Она пробудет у меня всего три часа. Ты не мог бы заглянуть ко мне в это время хоть на десять минут?

Я подумал, уточнил:

– Признавайся, что обо мне наболтала?

– Не о тебе, – заверила она. – Просто говорила, что встречаюсь с очень серьезным мужчиной, скромным и порядочным. Уже год встречаюсь!.. Вот сейчас, если не представлю ей хоть кого-нибудь, я попалась.

Вдали показалось автотакси, приблизилось, приглашающе распахнуло дверь.

Я опустился на сиденье, сказал подбадривающе:

– Понял. Спасибо, что решила, будто смогу сыграть серьезного и порядочного.

Она сказала быстро:

– Придешь?

– В котором часу?

– В шесть вечера!

– Буду, – ответил я. – Сбрось свой адрес.

– Честно?

– Стараюсь войти в роль серьезного и порядочного, – напомнил я. – Они не врут… по мелочам.

Такси понеслось быстро, ночью движения по дорогам почти нет, хотя для меня все здесь недостаточно быстро.

Стрелял абсолютно спокойно, без тени сомнения, а надо бы потерзаться насчет тварь я дрожащая или право имею?.. Но нет, ничего не дрогнуло, хотя не могу представить, что такое мог бы сделать прежний доктор наук.

Что, в самом деле микробы в кишечнике обеспечивали меня нравственностью, а теперь я по ту сторону добра и зла, к ликованию Ницше?

Но в цифровом я провел очень много времени, многое переосмыслил, так что за это время мог измениться и сам по себе. В отличие от человека простого и очень простого, который и не хочет быть сложным, я вижу, как стремительно приближается новый мир, в котором не будет прежних понятий добра и зла.

Они были в том старом мире, что истаивает на глазах, перемены будут колоссальными, а связи между людьми будут куда прочнее, но сами люди станут иными.

И вообще, мелькнула мысль, быстрый рост высокоскоростных сетей позволит нам не только общаться на сверхскоростях, но и обмениваться частями своего «я», то есть копировать и пересылать, мы сможем расширять или сужать самосознание, если того требует решаемая задача.

И когда видишь стремительно приближающийся этот постчеловеческий мир, то чувствуешь, в каком темном веке находишься сейчас. И то, что я делаю, это шаг навстречу новой эре.

КАПРАЛ в «Швейке» говорил: «Помните, скоты, что вы – люди!», но люди не хотят такого помнить, слово «человек» обязывает, хотя Теренций и попытался само понятие человека уравнять со скотским.

Ладно, а теперь займемся сегодняшним днем. Мои документы привел в порядок, как и обширное досье с указанием, где учился, работал, бывал. Везде даже есть характеристики от педагогов и работодателей, так что все окей.

Конечно, если бы еще поехали в город, где, по документам, я родился или где учился, лично переговорили со школьными учителями или университетскими преподами, то там не смогли бы меня вспомнить, но до такой проверки не дойдет, я не столь важная или интересная шишка.

До визита к Маргарите еще пара-тройка часов, а то и четыре, это смотря сколько намерен там пробыть. Уже в своей квартире я подбросил в воздух теннисный мячик, привычно ушел в цифру, там у меня эти два-три часа превращаются во многие тысячи лет, подключился к квантовым компам в Московском Центре Квантовой Связи, к австрийскому суперкомпьютеру, задействовал мощь трех штатовских, и вскоре получил громадный массив данных, который сбросил в простой суперкомп МГУ, на котором и завершил обработку.

Получилось неплохо, осталось только докалибровать обоняние, цветовую гамму, а то малость сдвинулась из-за обилия новых данных. Главное же, тактильная чувствительность повысилась в несколько раз. Теперь, касаясь вещи, я, как ясновидящий из дешевых детективов, могу многое сказать о ее владельце.

Выйдя из цифры, я протянул руку с растопыренными пальцами. Теннисный мячик еще доли секунды двигался вверх, там застыл на мгновение и пошел вниз, все ускоряя падение.

В растопыренную ладонь плюхнулся еще спустя время, за которое я успел бы в цифре сдвинуть горы и создать новый мир.

Глава 4

У Маргариты добротная двухкомнатная квартира в девятнадцатиэтажке, хороший район, хоть и за МКАДом, но теперь это тоже Москва, хорошая современная планировка улиц, расстановка корпусов, да и сама квартира по современным стандартам: просторно, чисто, опрятно, огромные панорамные окна с прекрасной теплоизоляцией.

Расположение ее комнат, как и всех в квартирах дома, я увидел в деталях, еще поднимаясь на лифте, потому подошел к ее двери, уже зная, что там где лежит и на каком боку.

Маргарита распахнула дверь, ликующая, хотя с лица еще не сошла озабоченность, а вдруг брякну ее маме, что только неделю тому познакомились, сказала шепотом:

– Она вышла в соседнюю булочную!.. Сейчас вернется!

– Перестань трястись, – сказал я, – ты что, провинциалка?

Она вздрогнула.

– Как ты узнал? Да, я перебралась в Москву три года тому. А что, не похожа на москвичку?

– Настоящие москвички, – заверил я, – это не москвички, а понаехавшие. Только вы и украшаете Москву, потому что еще стараетесь. Сядь за стол, а я сделаю кофе, чтобы мама увидела, как я тут давно и запросто.

Она послушно села, все еще испуганная и трепещущая, теперь видно, что хотя из провинции уехала, но, как принято говорить, провинция не уехала из нее, в Москве дети куда наглее и родители для них всего лишь гумус.

– Как зовут твою маму?

– Антонина Васильевна! Она…

Я вскинул руку с выставленной вперед ладонью.

– Достаточно. Больше знать некорректно.

И сам могу узнать, мелькнуло в голове, больше, чем ты когда либо узнаешь о матери.

Манерам меня учить не надо, вообще-то я настолько старше ее мамы, что гожусь в дедушки им обеим, потому Маргарита взглянула непонимающе, когда я внезапно умолк, прервав разговор на полуслове, и с почтительным выражением лица повернулся к двери.

Вошла строго одетая женщина, все от шляпки до туфлей в одном стиле, сдержанно улыбнулась, спина прямая и каждое движение выверено, направилась к нам.

Маргарита поспешно подхватилась со стула.

– Мама!.. Это Берлог, я пригласила его на ужин, если ты не против…

Она ответила теплым голосом:

– Не против, еще как не против.

Я поцеловал протянутую руку, у Маргариты глаза стали как два кофейных блюдца, отодвинул стул, Антонина Васильевна шагнула к столу, я придвинул стул тем же привычным движением, словно всю жизнь вот так встречаю женщин.

Антонина Васильевна грациозно опустилась на сиденье, кивком пригласила меня сесть рядом.

– Раз уж моя дочь, – сказала она доверительно, – не решается меня представить, меня зовут Антонина Васильевна…

– Мама! – вскричала Маргарита и покраснела. – Я просто не успела!

– Брысь на кухню, – сказала ее мама с небрежностью королевы, – что у тебя там подгорело?

Маргарита метнулась на кухню, Антонина Васильевна обратила взор на меня.

– Умеет готовить, – пояснила она благосклонно, – но говорит, зачем, когда все есть на прилавке?.. А вы, как она сказала, трудитесь на ниве науки?

Я ответил светским тоном:

– Да, разрабатываем наноботы. Нужно повысить здоровье народонаселения, это на пользу стране, людям и сельскому хозяйству.

– Прекрасное занятие, – сказала она одобрительно, – скажу откровенно, я рада, что вы не коуч, не инфлюенсер и, простите за бранное слово, не артист!..

Я польщено кивнул, мелькнула мысль, куда же свернула цивилизация, что похвалы удостаиваются представители уходящего поколения, а не молодежь, за которой будущее.

– Работаем, – ответил я скромно, – человечество стареет, необходимо, чтобы пожилые перестали быть пожилыми. Теперь на них больше надежд, чем на молодежь. Через пару лет выпустим первые наноботы, будут ремонтировать наши тела изнутри, и навсегда останемся молодыми и сильными.

– Как это прекрасно, – воскликнула она. – Я рада, что моя девочка общается с правильным человеком!

Из кухни появилась Маргарита с большим подносом в руках. Похоже, решила не рисковать, все из магазина, только разогрела на кухне, но все свежее, можно смело соврать, что только что приготовила.

Я помог переставить тарелки на стол, щеки Маргариты полыхают, будто в самом деле постоянно заглядывала в пышущую жаром духовку.

Антонина Васильевна повелительным жестом велела ей сесть и успокоиться. Маргарита послушно плюхнулась на стул и уставилась на меня беспомощно испуганными глазами.

– А позвольте мне, – сказал я и взял большую ложку.

Антонина Васильевна с одобрением наблюдала, как я быстро и точно ухаживаю за дамами, раскладывая еду с соблюдением всех тонкостей забытого этикета: сперва даме, что справа, потом той, что слева, да и соблюдение всех прочих моментов, что для меня совсем не трудно, всего пятьдесят лет тому это было все в ходу, помню, теперь я все помню, хорошо хоть генетическая память не сохраняет визуальные образы.

Потом я проводил ее маму к такси, галантно распахнул дверцу, а когда автомобиль сдвинулся с места, не стал уходить, хотя Маргарита тянула за руку, а стоял и смотрел, пока авто не скроется за поворотом, как и положено по этикету.

– Ты ее очаровал, – сказала Маргарита ошарашено, – никогда бы не подумала! Мама такая привередливая, такая привередливая!..

– Все хорошо, – сказал я великодушно, – мы поладили. Надеюсь, и с тобой не подеремся в постели.

– Еще как не подеремся, – заверила она пылко. – Но как она тебя приняла, как приняла! Спасибо.

– Вэлкам, – сказал я.

В квартире она поспешно сложила грязную посуду в посудомоечную машину, сама юркнула в душевую.

Я прошел в спальню, мелькнула мысль, что пока там плещется, хорошо бы вернуться в цифровой мир, поработать, но выпитое и съеденное действует разлагающе на биологический организм, хотя у меня всего лишь имитация, хотя и хорошая имитация, добрел до постели и рухнул, стараясь понять, переел или просто устал в этом теле, где ни следа биологии, но ведет почему-то себя по ее скотским законам.

На стене огромный экран телевизора, попробовал включить мысленным усилием, не получилось, но вставать лень, попытался еще и еще, наконец там вспыхнуло всеми красками, по экрану побежали новостные ролики и репортажи с мест.

Оказывается, пока ужинали, случилось ЧП международного масштаба, что сотрясло мир почище землетрясения. Россия, как известно, принимает чемпионат мира по футболу. На стадионе в Лужниках в его рамках шел отборочный матч между командами США и Маврикия, оба команды явно вылетят еще в одной восьмой, потому наблюдать за матчем на трибуны явились только самые-самые отпетые болельщики.

Но в начале второго тайма почти неслышно хлопнул выстрел, и на поле пал пораженный в спину пулей снайпера лучший футболист мира, американец Ба Буба, удостоенный высших наград Конгресса за удачное пенальти в ворота сборной Германии и золотой медали Пентагона за гол с середины поля в ворота Бразилии.

На поле суматоха, из футболистов никто выстрела не слышал, только на восточной трибуне несколько игроков потом говорили, что за их спинами что-то хлопнуло, но кто будет оглядываться в такой момент, когда маврикийцы завладели мячом и повели к штатовским воротам, да тут хоть марсиане высаживайся на своих треногах, кто на них обратит внимание?

В Штатах, несмотря на полночь, на улицы высыпали толпы разъяренных болельщиков, начали жечь автомобили, переворачивать киоски, посольство России забросали камнями и бутылками с зажигательной смесью, а самые безбашенные потребовали нанести по России ядерный удар за убийство своего самого высшего кумира, обладателя приза Золотой Мяч и бриллиантовых подвесок к золотой медали Пентагона, символу американского величия духа.

Я стиснул челюсти, но не ощутил давления, зато в голову словно бы ударила горячая волна цифровой крови. Дурацкая игра для дураков и дебилов-зрителей, но из-за нее могут погибнуть в ядерном огне и миллионы умных интеллигентных людей, которым отвратителен не только футбол, но и вообще спорт, занятие обделенных интеллектом, зрелище для тех, кто еще и сам животное, только говорящее.

Но мы живем в этом мире, надо либо как-то уживаться, либо менять систему ценностей, когда горластый дурак с мозгом павиана имеет больше веса, чем нобелевский лауреат по квантовой физике.

Да, именно менять. Каждый как может.

Хлопнула дверь ванной, Маргарита вышла закутанной в огромное махровое полотенце, высушенные феном роскошные волосы рассыпались, как золотая пряжа, по плечам и спине, ослепительно улыбнулась.

– Еще не заснул?

– Тут заснешь, – проворчал я.

Она улыбнулась победно, женщины все воспринимают на свой счет, сбросила полотенце и шмыгнула ко мне под одеяло, словно стесняется наготы, милая игра, в которую играем доныне.

– О чем хмуришь лоб? Уже три морщинки!

Я указал взглядом на экран, где народ буйствует, как в последние дни Рима:

– Все о том же… Когда говорят, что человек в жизни должен попробовать все, то каждому понятно, речь о наркотиках, супружеских изменах, крепком алкоголе, хорошей драке в подворотне, но никак не о квантовой физике, не о математике или разработке нового варианта джипити!

Она чарующе улыбнулась.

– А разве нам не вдалбливали главную идею демократов, что человек должен развиваться всесторонне? То есть вместе с умом развивать и мышцы, участвовать в боях без правил, наращивать мускулатуру? У тебя вот с нею все в порядке!.. Везде, где не пощупай… А вот здесь особенно…

Я пробормотал:

– Да, я хорош для каменного века. Спускаться легко, вверх трудно. А человек все еще скот, трудится только из-под палки или под угрозой голодной смерти.

Она обняла меня крепко-крепко, руки горячие, с красиво вылепленными шейпингом продолговатыми мускулами, приподнялась и заглянула в лицо.

– Сейчас такой высокий уровень жизни, что трудиться практически не нужно. Вот простой народ и пользуется. Ты в самом деле разрабатываешь эти… наноботы?

– В самом, – ответил я. – Правда, кроме меня над ними трудятся еще несколько тысяч докторов наук в научных центрах всего мира.

– Ого!

– Вместе решим задачку, – пояснил я. – Представляешь, самая прибыльная область промышленности, я говорю о парфюмерной, загнется!.. И все эти кремы и лосьоны, которыми заставлена у тебя ванная, не понадобятся!

Она сказала с тревогой:

– Тебе нужна охрана!.. Парфюмщики на все пойдут!.. Да и вообще… ты вроде бы хотел мне вдуть?.. По-моему, еще как готов, или вы с организмом в ссоре?

Я буркнул с неловкостью:

– Показываю ему, кто из нас главнее.

– Уступи, – посоветовала она по-женски мудро. – Так он будет служить тебе дольше.

Глава 5

Саруман и Фальстаф расположились в креслах в кабинете босса, но сам Саруман никак не войдет в роль генерального, у которого все свое, даже секретарша в личном пользовании, ютятся не просто в одном помещении, а вообще рядышком за сдвинутыми столами, как в старое доброе время работы в НИИ высоких технологий.

Правда, дисплеев высшего класса несколько, как на стене, так и на стенах, на самых крупных видео с камер, что просматривают улицу перед зданием, другие в автоматическом режиме следят за коридорами и входом в подвал, где устанавливаем блоки суперкомпьютера. Последние на распознавании лиц, постороннего заблокируют сразу.

Я с минуту понаблюдал за обоими, не включая монитор, хорошие мои друзяки, вижу их слабости, грешки, даже то, что скрывают от меня, а кто из нас хоть что-то не скрывает пусть и от самых близких, оба понятные, интеллигентные, им хоть миллиард дай, не кинутся покупать дворцы и яхты, все в науку, все в науку.

А я вот сейчас экспериментирую с женским полом. В нашем положении адептов строгой науки это почти то же самое, что яхту за полмиллиарда. Что у меня на самом деле, падение или эксперимент?..

Лучше соглашусь на то, что эксперимент, так звучит достойнее, хотя это не только он, пора глыбже узнать возможности цифрового человека и еще глыбжее.

Саруман молодец, сумел заблокировать все новости о спорте и шоу-бизнесе, хотя это граничит с преступлением, только наука и хайтек, но вот на одном из экранов диктор вдохновенно рассказывает про открытие учеными нового вида макияжа, на другом – как выглядеть сексуальнее, а на третьем – что можно съесть, чтобы похудеть…

Я выключил все три, на центральном поставил свою аватару. Саруман раздраженно дернулся, хотя вряд и смотрит и даже слушает, а Фальстаф с любопытством вскинул голову.

Я улыбнулся.

– Все ли живы и здоровы, родичи Гарбузовы?

Фальстаф вскрикнул:

– Фу, это ты!.. У меня сердце подпрыгнуло.

– Шо, – сказал я, – уже злоупотребляешь?

Он мотнул головой, лохмы не шевельнулись, словно схваченные невидимым клеем.

– У нас Саруман злоупотребляет, без этого нельзя, он же шеф, на нем ответственность! А я что, человек маленький, хоть и упитанный. Но висцерального жира у меня мало, клянусь!

Саруман медленно поднял голову и посмотрел на меня очень внимательно, хоть и затуманенным взором.

– Привет?.. Хотел спросить, как спалось, но ты же не спишь?

– Не сплю, – согласился я.

– Надумал что за бессонную ночь? – спросил он очень неспешным голосом, словно давая мне возможность тщательнее выбрать и сформулировать ответ.

– Точно, – ответил я. – Вспомнил, что уже не зависим от директора института и правил НИИ. Мы предприниматели, а это значит, можем и должны предпринимать, верно? На прежней работе лишь ворчали, мы же умность и покладистость показывали, а на этой можем, подумать только, можем не только показать, но и положить!

Саруман промолчал, продолжая рассматривать меня, как инопланетянина. Для ученого люда многие слова звучат в несколько ином контексте, а я произнес так, словно научные работники тоже способны строить баррикады, жечь шины и бить витрины.

Фальстаф хохотнул, откликнулся живо и бодро:

– Еще как кладем!.. Я уже двенадцать человек пригласил на работу!.. Пока по удаленке, но можно и сюда, места хоть анусом кушай, хоть всем афедроном…

Работа закипела. Многие уже работали над наноботами, а другие в теме, быстро догонят.

– Это наша жизнь, – согласился я, – а не работа. Я сейчас насчет того, о чем ворчим в кулак и молчим в тряпочку. Сейчас можем и в самом деле во всю дурь! Разве не пришло время создать в обществе культ ученого? Типа Джобса или Илона Маска… Да ладно-ладно, пусть они больше предприниматели, но не торговлей же бадами составили состояния! Ориентируйся мир на них – сразу бы планета стала чище, выше и цивилизованнее!

Саруман сдвинул плечами, отражение моей аватары с экрана причудливо двигается на его широчайшей лысине, придавая комичный вид.

Фальстаф сказал скептически:

– Чистым и праведным?

– Аллах говорил, – напомнил я, – чернила ученого так же ценны, как и кровь святого. А про артистов не упомянул, того не стоят.

Он хмыкнул, посмотрел на экран с моей аватаркой со снисходительным интересом.

– Берлог, мы не одни с такими рассуждениями! Но, как и водится в России, сидим по своим норкам, такие умные, а свергают власти под одобрительный рев простого народа и садятся на престол тупые, зато ух какие деятельные!

– Сидим по норкам, – согласился я. – Все понимаем, но сидим. А ты что предлагаешь? Запить?.. Это наша национальная особенность протеста против мерзостей жизни. Да вот в цифровом мире нет даже простой водки.

Он буркнул:

– А сциферить не догадался? Ладно-ладно, а то и в самом деле…

Саруман тяжело заворочался в кресле, взглянул на Фальстафа с неудовольствием, поднял тяжелый взор на меня.

– Не виляй, чего хочешь? Напиться?

Я помотал головой на экране, чтобы оба видели мои чисто человеческие реакции.

– Послушайте… А не пора ли нам создать… скажем так, партию умных людей и для умных? Без всякого разделения на пол, расы, веру и социальный статус!.. Демократия в чистом виде. Без всяких квот для негров или трансов.

Саруман сказал с издевкой:

– Вот так и напишешь «умных и для умных»?

– Не вслух, – ответил я, – но это будет понятно. Если партию назвать, скажем, «За меритократию», то умные просекут сразу, а дураки пойдут смотреть футбол и сиськи Ляли Семенович.

Саруман скривился, а Фальстаф подумал и сказал очень серьезно:

– Партию – это чересчурно. Если вот так с нахрапу. Сперва лучше движение… И не «За меритократию», а покороче. Скажем, «Меритократы».

– Может, – сказал я нерешительно, – сразу написать: «meritos»?

– А нас будут звать меритосами? – спросил он с сомнением. – Похоже на мериносов… Правда, нынешнее поколение про мериносов не знает…

– Тогда меритосы?

Он подумал, кивнул.

– Наверное, сейчас везде простые мужики и простые бабы, мужчин не осталось, а для мужиков чем проще, тем лепше.

Саруману надоело слушать бульканье, когда переливают из пустого в порожнее, громыхнул веско:

– Меритосы! Пусть будем меритосами, сторонники меритократии. А потом суп с котом. Может, как-то переиначат.

Фальстаф сказал с тяжелым вздохом:

– Будет самая гонимая партия. Ишь, скажут, умники!.. И не стыдно им на простой народ с мозолистыми руками смотреть свысока?.. Ладно-ладно, у блогеров и шоуменов не руки мозолистые, а языки, но я о том, как скажут и подадут! Сами факты ерунда, важнее, под каким соусом подадут.

Саруман взглянул на запястье, там мигает огонек вызова, нахмурился, мазнул пальцем по экранчику.

Фальстаф еще патетически поводил дланями, когда дверь распахнулась, на пороге вырос молодой парень в форме посыльного от магазина здоровой и вкусной пищи, в руках огромная коробка с красочным рисунком свежей пиццы.

– Доставка, – сказал он.

Саруман молча принял, парень отступил и пропал, Саруман, как медведь в глубокой тайге Сихотэ-Алинского хребта, грузно и грозно повернулся к Фальстафу.

– Куда в тебя столько влазит?

– Это в честь, – ответил Фальстаф. Он торопливо взял коробку из рук шефа, поставил на свой край стола. – Ибо на том стоим!.. Наши ценности священны и нерушимы!.. А если враг надумает напасть…

Саруман поднял взгляд на экран с моей ухмыляющейся аватарой.

– Время пришло, – сказал он, – и нарыв назрел. Но какие из нас хирурги?.. Нужен кто-то понаглее. Да и не вижу в меритосном движении закоса под дураков, а иначе как выжить?

Фальстаф с энтузиазмом распутывал красный бантик ленты, красочную упаковку, наконец с треском отодрал липкую ленту и с торжеством поднял крышку.

Даже на экран ко мне пахнуло ароматом свежеприготовленной пиццы, едой итальянской бедноты и русской интеллигенции.

Саруман морщился, а Фальстаф потер ладони одна о другую, сказал бодро:

– Если надо, то закосим! Умный легко прикинется дурнем, это дурню не скамуфляжить умного!.. Берлог, что молчишь?

– Саруман прав, – сказал я, – назрело. Если нарыв не вскрыть, общество сгниет и сдохнет. Интеллигенция понимает… что если не покажет зубы, то всем хана. И дубу, и свиньям.

– Такую интеллигенцию зауважают, – ответил он без раздумий. – Правда, останется ли тогда интеллигенцией?

Я подумал, напомнил нерешительно:

– Но первыми террористами стали как раз интеллигенты. Как насчет бомбиста Достоевского?

Саруман мрачно смотрел, как Фальстаф, уже забыв про возможность создать общество умных и праведных, с помощью которых можно захватить власть и стать властелином мира, с вдохновенным лицом режет пышный круг пиццы на шесть ломтей, каждому по два, мне тоже, а когда закончил и отложил нож, обнаружил, что эта уже была порезана.

Вздохнул, проговорил печальным голосом:

– Для таких целей создают партии. Или просто эти, ну, движения. Что-то типа за престиж науки!.. Но нужны люди другого типа. Ты видишь кого-то из нас в такой роли?.. Для меня это все равно что пойти на рынок торговать рыбой.

Я чуть укрупнил изображение аватара и малость добавить громкости, Саруман слишком уж прислушивается, но это возрастное ухудшение слуха, к счастью мне такое не грозит:

– А что теряем, – спросил я, – если попробуем? Финансирование обеспечу. Здание снимем… А людей найдем, не все же им автобусные павильоны ломать.

Саруман подумал, буркнул:

– Если есть деньги совсем уж лишние… Комнатку. Хватит и небольшой комнатки.

Я перевел дыхание, вот уж не ожидал, что он, всегда такой осторожный, примет идею без особых раздумий и рассусоливаний. Видимо, и его давно достало, как всех нас. В мечтах, может быть, вообще проводит чистку в обществе, но, к счастью, наши мысли пока никто не читает.

– Комнатку, – согласился я. – Ее подберет Фальстаф под твоим общим руководством, я оплачу…

– Оплачу я, – прервал он. – На счету фирмы еще есть деньги. Все должно быть законно и проверяемо. Но сами не потянем, нужны ребята молодые, энергичные и крикливые.

– Обеспечим, – заверил я. – Я могу просмотреть все сети, раз уж бессонницей маюсь… Выберу таких, что подходят.

Глава 6

Я бы подобрал помещение в тысячную долю секунды, у Фальстафа ушли двое драгоценнейших суток, в конце концов подобрал, эгоист хренов, комнатку в здании всего за три квартала от нашей фирмы.

На самом деле нам лучше не афишировать близость с любым движением, связанным с политикой или просто общественной деятельностью. Наш стартап – работа над конструированием наноботов, что смогут двигаться по венам и даже проникать в капилляры, вычищая организм от болезней и ремонтируя повреждения.

Саруман и Фальстаф окунулись в работу с головой, перспективы огромные, а мы с нашим огромным багажом в цифровизации не так уж и отстали от тех, кто вроде бы вырвался вперед, вполне можем догнать и выдать конкурентный продукт даже получше качеством и возможностями.

Конечно, Фальстаф по меркам существ из костей и мяса сработал достаточно быстро и оперативно. Комнату подыскал побольше, почти зал, комнаткой язык не поворачивается обозвать, в следующие два дня оборудовал ее по всем правилам, то есть посмотрел, «как у других», и скопировал в лайтовом варианте без прибамбасов и показной важности.

В сети несколько сайтов трансгуманистов, но по сути группки по интересам, никакой просветительской деятельности не ведут, это же метать бисер перед сытыми и благополучными свиньями, никакая духовная пища не устоит перед шашлыками с лучком, обрызганными сухим вином.

Все варятся в своем соку, сайты у всех закрытые, новичков принимают нехотя и после долгой проверки в предбаннике, а то, если открыть свободный доступ, то сразу хлынет простой и очень простой демократ, что тут же начнет критиковать и поносить дураков на сайте, которые не понимают, что надо пить водку и болеть за «Динамо».

Из цифрового мира я просмотрел все дискуссии на тему трансгуманистов, посетил форумы Батина, Фединцева, Федичева, Веремеенко и ряд других близких по направлению, оставил сообщение о создающемся движении «Мерикратор», адрес такой-то, вход свободный, приходите, ждем вашей реакции и ваших предложений, но также доступна и онлайн-трансляция, подключайтесь.

В указанный день перед штаб-квартирой «Мерикратора» припарковалось с десяток автомобилей, но своим ходом прибыло еще человек двадцать, комната заполнена наполовину, прекрасно, эти двадцать разнесут весть по своим сайтам, блогам и общагам.

Фальстаф взялся открыть и провести первое организационное собрание. Он прибыл, когда уже почти все собрались и возбужденно общались между собой, прошел к столу с красной скатертью и старинным графином с водой. Граненый стакан тоже присутствует, как и принято из уважения к традициям, а также единственный стул, остальные Фальстаф закупить то ли не успел, то ли поскаредничал.

Все затихли, он взял стакан, осторожно постучал краем по графину.

– Дорогие друзья, – сказал он мощным голосом, у него это получается классно, прям Шаляпин, нам с Саруманом никогда не достичь такого объемного и органного звучания, – друзья и единомышленники!.. Позвольте представиться, раз уж мне выпала честь открыть наше первое собрание…

Я слушал, хотя и так знаю все о нем, но перечисление и меня впечатлило: профессор, доктор наук, лауреат ряда высших премий в области информатики и автор полутора сотен работ, опубликованных в академических изданиях, все здесь практически из той же среды, но намного ниже рангом, так что слушают с уважением и ловят каждое слово.

– Наш мир меняется очень быстро, – сказал Фальстаф, – вообще идет вразнос, а мы как настоящие сливки общества забились в норки и лишь ворчим, что все не так. На самом же деле это на нас, самой умной и творческой прослойке общества, лежит ответственность за что, что творим, и за то, что случится вскоре!

Я всматривался в лица, ну да, все согласны, но молчат, ждут, это чисто национальное свойство российской интеллигенции: ворчать и критиковать на кухнях, но на собраниях любого ранга втягивать язык до самого афедрона и помалкивать, потому что таксисты и парикмахеры громче и напористее.

– Что нужно обществу сейчас? – вопрошал Фальстаф. – Вы все понимаете, любые блага цивилизации достигнуты только благодаря самоотверженному труду ученых! Благодаря нашим открытиям, изобретениям, свершениям. Это и есть звезды, что освещают мрак невежества и ведут мир в светлое будущее! Но произошел чудовищный перекос в обществе, что сбросит нас в пропасть. Сами посмотрите, кого теперь называют звездами и кому стараются подражать нынешние школьники?

В комнате зашумели, задвигались, послышались одобрительные, хоть и несмелые выкрики.

Фальстаф улыбнулся, сказал:

– Давайте поговорим, что нужно сделать, чтобы выправить положение! Заслушаем предложения… Кто желает сказать?.. А я пока посижу, ноги уже не те.

В зале замялись, поглядывают один на другого, это таксисты и парикмахеры уже рванули бы на сцену, я сделал на большом экране изображение крупнее и ярче, добавил громкости и появился там с сияющим лицом и улыбкой в тридцать четыре зуба.

Все подняли на экран взгляды, когда я заговорил оттуда громко и напористо, словно демократ, критикующий власть:

– Извините, я сейчас на Крайнем Севере, примчаться быстро не могу даже ради такого великого дела! Я один из спонсоров, у нас здесь в Заполярье нет ночных клубов, которых в Москве как грибов в лесу после дождя, зато много научных работников, инженеров высшего уровня, возводим атомную станцию леговского типа, первую в мире… Простите, отвлекся!.. Мы, атомщики и нефтяники Севера, готовы поддержать вас и финансово. А сердцами уже с вами!

Смотрят на меня с уважением, атомщики и нефтяники у нас самые богатые, с такой поддержкой развернуться можно еще как.

На полшага вперед выступил высокий голубоглазый блондин дагестанского типа, сказал пылко:

– Меня зовут Бадрутдин, я студент третьего курса информационных технологий. Могу с друзьями организовать митинг…

Я выставил перед собой обе ладони, прерывая горячую речь.

– Пока никаких митингов, демонстраций, протестов!.. На первом этапе только разъяснительная работа. Увы, населению приходится напоминать такие истины, что дважды два четыре, а ученые создали этот мир не для того, чтобы его разлагали клоуны, спортсмены и телеведущие. Миром должны править умные, а не самые громогласные и напористые, как почему-то получилось. Иначе все рухнет.

Дагестанец вскинулся, как конь перед неожиданно выпрыгнувшей навстречу стеной.

– Но теория без дела мертва…

– Будет и дело, – пообещал я, – сперва нужно проверить, как среагирует мир на такую назревшую ситуацию. Мы сперва должны обратить внимание на этот назревший нарыв, что уже заражает и без того не слишком здоровый организм… Поднимем волну! Пусть все увидят!

Фальстаф сказал со стула:

– Все и так видят. Пора выразить возмущение. И что так дальше жить нельзя. Но сперва создайте комитет, выберите правление, председателя. Я здесь только для того, чтобы открыть учредительное собрание, а дальше руль в ваших руках!

Глаза блондина загорелись, я уже видел, как он в мечтах рулит движением, что снесет старый мир в пропасть, а на его руинах построит наш новый и светлый, нужно только успеть ухватить руль и не дать другим выдернуть.

Я прибавил громкости и сказал с экрана, укрупнив изображение:

– Мы интеллигенты, наше оружие – слово. Гусары, молчать!.. Разъясняйте нашу позицию. Напоминайте, что мы, ученые, создали этот мир и сейчас видим с тревогой, как он рушится! А под развалинами погибнут и те, кто в погоне за желудями подрывают его корни.

Ночью, судя по новостям, прогремел мощный взрыв в ночном клубе на Арбате. Погибло семьдесят человек при взрыве, еще тридцать были раздавлены обрушившейся крышей.

На место взрыва прибыли десятки специализированных авто, работают спасатели, пожарные, волонтерские группы, все суетятся, орут, приходится работать, а как было хорошо только получать довольно высокие зарплаты.

Саруман и Фальстаф в своих креслах, со спины их не видно, только у Фальстафа бока свисают по обе стороны. Я переключился на камеру, что смотрит со стороны компов, теперь оба ко мне лицом, старые и грузные, последние мамонты той уходящей эпохи, когда профессора были похожи на профессоров, а не боксеров на пенсии.

Фальстаф, правда, приспособил в помощь GPT-6, разума тот не обрел, чего так страшились алармисты, зато работает быстро и точно, доказывая, что расшаренный интеллект и разум не одно и то же.

– Привет, – сказал я с экрана, что на стене напротив Фальстафа, – что смотрите?

Он поморщился, вместо него ответил злым голосом Саруман:

– Сейчас новостная хроника круче любого боевика. Видишь, пожар дотушивают?

– Это запись, – ответил я. – А что было?

– Ночной клуб, – сообщил он. – То ли грабанули и следы заметают, то ли конкуренты…

Фальстаф сказал еще злее:

– Только вчера поговорили насчет движения в защиту ученых, и вот сразу…

Я сказал быстро:

– Не гони волну. Это не наши. Просто не успели бы. Да и не наши методы. Вряд ли кто-то из интеллигенции умеет обращаться даже с пистолетом, а чтоб пронести бомбу и рвануть…

Фальстаф буркнул:

– Я вообще думаю, сами рванули ради страховки.

Саруман даже не сдвинулся в кресле, тяжелый и грузный, проворчал там в глубине:

– Вряд ли, все ночные клубы деньгу гребут, мама не горюй. Как в последние дни Рима!

– Ну и хрен с ними, – сказал я. – Лишь бы паучников не взрывали.

Он вскинул на меня взгляд, полный неодобрения.

– Но там же люди погибли!.. Молодые, дурные, еще могли бы исправиться. Ты что-то ожесточился, Берлог.

Я подумал, ответил почти уверенно:

– Да нет, я и был таким, только скукоженный в жестких рамках общества. А сейчас свободен от всех рамок и красных линий. То ли бессмертный, то ли вовсе неживой, но как-то так. Боюсь, когда начнем переводить людей в цифру, такое начнется, если каждый сбросит узду…

Саруман вздрогнул, зябко поежился.

– Вообще-то да, – сказал он, – не продумали, а что потом, а что потом, как говаривал товарищ Евтушенко. Я вот тоже осуждаю теракт и сожалею о гибели, но это все наше воспитание, а если копнуть… жалко ли мне этих дебилов, что всю ночь там пьют, пляшут, совокупляются, а утром расползаются, ни на что не пригодные? И квантовую физику из них никто учить не будет, зуб Фальстафа даю!

Фальстаф сказал весело:

– Ну ты у нас вообще интеллигент-экстремист, вроде князя Кропоткина, а то и вовсе Бакунина. Зато Берлог всегда был образцом благоразумия.

– Это у него микробном был разумный, – предположил Саруман. – А без него он зверь лютый и мохнатый.

Я сказал, защищаясь:

– А вы смотрели, кто в ночных клубах?.. Ни одного научного работника, как и токарей или слесарей.

Сынки и дочери богатых родителей, вырастут паразитами-чиновниками. Папаши пристроят на хлебных должностях. И будут пилить бюджет, урывая на виллы в Майями и яхты по сто миллионов долларов.

Фальстаф пробормотал:

– Вообще-то если взглянуть на автомобили, припаркованные у таких клубов, то ясно, что не работяги и даже не доктора наук. Мне на такую тачку лет десять не есть и не пить… Но все-таки вот так жестко… гм, мы же гуманисты!

– Из-за нашего гуманизма, – отрезал я, – кто только не ездит на нашем горбу! Нет уж, пора это дело в свои натруженные руки. Надеюсь, с «Мерикратором» выгорит. Хоть из нас еще те деятели, просто почва созрела. Без перемен всем хана. И дубу, и свиньям.

Саруман проворчал недовольно:

– Пролетариат уже брал в свои натруженные.

– Да ладно, – возразил Фальстаф, – я еще черных полковников застал! Военные брали власть чаще пролетариата. И успешнее, пусть и на какое-то время. Да не на Франко киваю, Сулла показал пример раньше!.. Удачно? Удачно. И на пользу обществу. А Наполеон?.. Но тогда не было сословия ученых, а теперь настоящая ценность в обществе – мы. И должна быть единственной силой. Да только по старинке кланяемся вельможам, выпрашиваем разрешение работать. Нас бы только кормили, и мы уже счастливы.

Я напомнил:

– Некоторые уже сами себя и других кормят. Гугел, Майкрософт, АйбиЭм, Тесла и прочие титаны, что наконец-то расправляют плечи.

Фальстаф вскинулся, глаза заблестели.

– Вот-вот!.. Но еще не осознали, что мы и есть сила. Править и устанавливать законы должны умные и грамотные, а не хитрованы, пролезшие каким-то образом во власть.

Саруман сказал с осуждением:

– Двое поджигателей, с кем я только общаюсь? У нашей верхушки, если на то пошло, достаточно высокий уровень ай-кью. Не у всякого лауреата нобелевской…

– Смотря на что их ай-кью направлен, – возразил Фальстаф, – они мастера интриг и подковерной борьбы, а мы со своими докторскими абсолютно беспомощны в таких схватках. Так что не надо про их ай-кью. Для меня простой слесарь, пусть даже с ай-кью вполовину ниже, важнее такого хитрована. Он деталь для самолета вытачивает, а не планирует, как умело оторвать от бюджета еще пару миллионов долларов себе на виллу во Флориде! Кто для общества важнее?

Я молчал, посматривал то на одного, то на другого. Прекрасные сотрудники и даже дружбаны, с такими можно женами делиться, если бы те у нас были. Всегда во всех решениях и делах у нас консенсус, но, чувствую, с момента перехода в цифровую форму то ли все больше отдаляюсь, то ли мое очищенное сознание начинает работать четче и направленнее… как бы это сказать, на выживание человеческого вида. На способствование этому выживанию, сейчас мы в опасной ситуации, как вид.

– Ладно, – сказал я, – будем посмотреть, что дальше. Я ж не говорю, что надо проводить проскрипцию, как делал Сулла!.. Но иногда и в каких-то пределах… Иногда такие случаи сами лезут под руку. Да только власти у нас нет.

Фальстаф кивнул, всегда был малость радикалом, но Саруман нахмурился, сказал предостерегающе:

– Большое зло начинается с малого.

– Надо брать власть, – сказал Фальстаф бодро. – На следующих выборах выдвинусь на пост президента.

– А есть предвыборная программа? – спросил Саруман с иронией. – Без нее даже заявку не примут.

– Есть, – ответил Фальстаф торжественно. – Из одного-единственного пункта! Все равно простой народ дальше не читает. А так даже самый простой и ленивый ухватит и запомнит. Потому и проголосует за меня.

– Ну-ну?

Фальстаф взглянул на нас, понизил голос:

– Разрешу в поединках ММА и прочих боях без правил соперникам не только разбивать в кровь морды, но калечить и даже убивать. Как и было раньше в старое прекрасное время гладиаторства! А потом продвину это правило и для футболистов-хоккеистов. Чуть что – в хлебало. Не так посмотрел – в рыло. Перебежал дорогу – разбить ряху!

Саруман взглянул на него исподлобья, поморщился, но сказал с тяжелым сарказмом:

– Поймал, поймал волну… Знаешь, простой народ отдаст за тебя голоса. Вангую победу в восемьдесят-девяносто процентов! Берлог, что скажешь?

Я сказал с тоской:

– Народ звереет все больше. В поединках ММА крови все больше, римские гладиаторы столько не проливали. Так что да, простой народ голоса отдаст. Но чтобы те голоса не растерять, придется озвереть и самому. И обрасти шерстью. За таким президентом пойдут, даже не спрашивая, куда приведешь.

Фальстаф набундючился, спросил с неудовольствием:

– Думаете, не сумел бы повернуть это стадо?

– Повернут они тебя, – сказал Саруман тяжелым и, как у всякого мудрого и знающего интеллигента, обреченным голосом. – Спускаться легче, чем подниматься, не знал? Это мы сумасшедшие, а чем народ проще, тем здоровее. В нем сумасшедших нет, полистай статистику. А что и президент посещает стадионы на потребу, так это чтоб показать электорату, что он свой, такой же простой. Умному притвориться дураком, что два пальца об стол.

Глава 7

Китайская система рейтингов и репутации основана на убеждении, что человек знает, что хорошо и что плохо, потому в погоне за хорошими оценками будет вести себя достойно и правильно, чтобы повышать свой статус.

Когда-то и у нас считали, что человек знает, что такое хорошо, на этом убеждении и пытались построить коммунизм – счастье всего человечества, но теперь после краха впали в другую крайность: человек хоть и знает, что такое хорошо и что такое плохо, но все равно хищный зверь, с ним только кнутом и железом, а держать надо в наморднике драконьих законов, шаг вправо и шаг влево – расстрел за попытку к бегству, а подпрыгнешь на месте – пуля в лоб за желание взлететь над законами и властью.

Потому наша система рейтингов не афишируется, ее как бы нет, но все знают, что миллионы видеокамер фиксируют всех и каждого, рейтинг выставляется каждому государством, что ужасно, но бороться бесполезно, приходится подчиняться и быть или прикидываться хорошим, чтобы избежать большой и тяжелой палки.

Фальстаф напомнил нам с Саруманом, что хотя мозг занимает всего два процента массы тела, жрет он за двадцать, а если человек умный, как вот он, то и за двадцать пять. Это шведские академики в сутки съедают по килограмму шоколада, у российских же ученых бюджетный вариант, страна большая, восемьдесят процентов под вечной мерзлотой…

Он чавкал с куском пиццы в руке, облизывал пальцы, глаза счастливо блестят, много ли надо настоящему ученому: умом раздвигает пределы Вселенной, а в быту достаточно этой пиццы, что приносят прямо на рабочее место изо дня в день.

Саруман дотянулся до коробки и тоже взял ломоть, из восьми там осталось три, взглянул на меня несколько виновато, извини, друг, мы пока что электричеством питаться не обучены.

– Демократия, – сказал он степенно с куском пиццы в руке, – рухнет везде и всюду. Штурвал власти попадет к силовикам. Во всех странах и на всех континентах. Что хорошо, но очень даже плохо. Автократия еще хужее…

Я посмотрел на Фальстафа, как это да не возразит, тот быстро прожевал и ожидаемо откликнулся бодро и независимо, как проплачиваемая западом оппозиция:

– Демократия всем осточертела. А разум тут ни при чем. Осточертела и все!

Саруман взглянул из-под тяжело нависших век, красных и мясистых, на экран, с которого я общаюсь с ними.

– Автократия, – сказал он с тяжелым вздохом, – узду накинет на всех буцефалов и росинантов. И уже не скинешь, не тот век. Технологии в руках власти. А та сумеет себя укрепить так, что никто и никогда. И навеки!

Фальстаф тщательно вытер пальцы бумажной салфеткой, у него их припасено два пакета, с сожалением посмотрел на раскрытую коробку, там еще три нетронутых куска.

– Тогда, – сказал он, – на хрена разрабатываем наноботы вечной жизни? Может, лучше кур разводить?

Саруман сказал с безнадежностью:

– Не мы, так другие. Наноботы будут. А мир изменится. Сам по себе, люди ни при чем. Эволюция!

Фальстаф с тяжелым вздохом сожаления закрыл коробку и чуть отодвинул.

– Подумаешь! – возразил он. – Уйдем к Берлогу в цифру.

Саруман взглянул на него строго.

– Еще не понял?.. Узда будет и на переведенных в цифру. Рубильник здесь, в реальном мире. Власть к нему и на километр не подпустит.

Я поспешно сказал с экрана:

– Ты прав, прав.

Они с удовлетворением переглянулись, а я отключил связь, пусть работают, не буду мешать. Не догадываются, что кое-что я предпринял в первый же день, едва только ощутил, где я и что со мной. Первое базовое чувство человека – самосохранение, без этого бы нас не было. Как только понял, что я в другом мире, непохожем на прежний, инстинктивно потянулся к источникам моей жизни. К агрегатам, что вырабатывают и распределяют электроэнергию. Именно на такой случай.

Человек и стал царем природы, который вообще-то единственный на планете, кто «ест все». Даже всеядная свинья отказывается, к примеру, от бобовых, человек же даже тараканов ест.

Так что, напомнил я себе, практически первой мыслью было, что я когито, а это значит сум, что самое важное, а еще бессмертен, пока существует наш суперкомпьютер или пока подключен к электрокабелю. Потому второй мыслью было насчет расширения кормовых участков, к чему стремится опять же не только человек, но и любое существо, как сделала в свое время кистеперая рыба, когда вылезла на берег.

Если даже секунда в том прежнем мире здесь равна году и больше, а за год можно сделать очень даже многое. Даже больше, чем предполагаешь.

Я с первого дня кропотливо обследовал все «битые пиксели» этого мира, что и есть точки соединений как с другими девайсами, так и с выходами через главный кабель в город.

В нем два десятка суперкомпьютеров, это Москва, милочка, все защищены двухуровневыми паролями, достаточно надежными для человека из костей и мяса, но я здесь как бы свой, хотя пароли блокируют и меня, как любую внешнюю программу, но мне подобрать ключ гораздо легче, потому что вижу возможность, как только сосредоточусь, и не всегда эти именно пароли, я просто опасно вижу намного, намного больше.

Несколько моих первых дней я старательно рассредоточивал свое «я» по этим суперкомпам, придирчиво проверил насчет надежности питания, с ним все идеально, установки настолько дорогие, что с ними носятся, как с фарфоровыми чашами эпохи Мин, энергопотребление продублировано, а мощные блоки аккумуляторов не допускают сбоев электричества.

И лишь когда я убедился, что никакие внешние силы не нарушат целостность моего организма, разве что Земля столкнется с Марсом, вздохнул свободнее и простер свой мысленный взор дальше и ширше.

Интернет, несмотря на возросшие ограничения и файерволы, штука глобальная, для меня особенно. Не нужно получать визу, чтобы пересечь границы, для меня их просто нет, несколько дней наслаждался, копаясь в суперкомпьютерах Штатов, Китая, Японии и других стран, поместил и там кое-что от себя, и только потом задумался, что же делать дальше.

До этого предполагалось, что буду действовать в тесной связке с Саруманом и Фальстафом, у которых будут все ключи к моему существованию.

И вообще у тех, у кого в этом реальном мире все ключи и выключатели, а мы там в цифровом только исполнители желаний этих существ из костей и мяса, что уступают нам абсолютно во всем, даже перечислять глупо.

В ветхом стареньком здании в три этажа располагается автомастерская, салон для стрижки собак и крохотная закусочная, в которой ожидающие ремонта авто могут перекусить и выпить кофе.

Все до предела простенькое, хиленькое и на грани выживания. Фальстаф снял комнату для «Мерикратора» в этом домике из-за дешевизны, но здесь удобно и тем, что на такие жалкие попытки то ли бизнеса, то ли коучинга мало кто обращает внимания из проверяющих органов.

Еще по эту сторону двери я услышал гул голосов, а когда распахнул, на меня пахнуло жаром спертого воздуха, народу полно, все галдят, под стеной за столом двое молодых парней и один постарше, с виду матерый, как вор в законе, такие умеют держать в узде и руководить, не повышая голоса.

Едва вошел в комнату, ко мне тут же быстро подошла девушка в спортивном костюмчике и с косынкой на кудрявых волосах, вылитая комсомолка с плаката о строителях коммунизма.

– Вы новенький? – спросила она живо и окинула меня одобряющим взором, дескать, крепкие мужчины нужны на митингах и после них. – Вас зарегить?

– Я старенький, – ответил я. – Вообще-то я один из спонсоров. Заглянул узнать, не нужно ли чего еще.

– Ой, – сказала она с восторгом, – нужно будет много, но не сейчас. Видите о чем спор?.. Пытаются разграничить наших и не наших. Не наших уже обозвали трафлами, потому что тупые и мелкие, а наших…

– Труднее? – спросил я с сочувствием.

– Да, – подтвердила она, – сайонтисты уже занято, научники – тускло, хотя и понятно… пока верх берет термин «лернисты»…

– Это от learning? – уточнил я.

– Да, – ответила она. – Все-таки обучаемость главное, что нужно будущему миру. И без чего из-за трафлов рухнет.

Я поморщился.

– Я бы их назвал покрепче, чем просто трафлы, за их вред человечеству! Трафлы – это потолстевшие насты? Ну ладно, трафлы так трафлы. Определяйтесь, но помещение хорошо бы побольше.

Она помотала головой.

– Не обязательно. Мы уже подумали, рациональнее открывать отделения в других районах. Город большой, сюда добираться долго.

– Здорово, – сказал я. – Действуйте. Лучшие из предпринимателей с вами!

– Спасибо!

– Не за что, – ответил я. – Предприниматели по дефолту не могут быть трафлами.

Она спросила весело:

– А правда, что половина предпринимателей из бандитов?

На обратном пути подумал, что если начнется война между трафлами и лернистами, лернисты легко одержат верх уже в силу высокого интеллекта над горластыми, но тупыми трафлами.

Но дело в том, что лернисты как раз никаких конфликтов не хотят, а вот трафлы теснят не только их, но и вообще всех-всех. Однако всему есть предел. Похоже, долготерпение тех, кто создавал и создал цивилизацию, подошло к самому краю.

На запястье деликатно завибрировал браслет. Я повернул руку экранчиком вверх, там высветилось кукольно безупречное лицо Маргариты.

– Не спишь?.. – спросила она живо. – A-а, ты за рулем… Не буду отвлекать!

Я сказал лениво:

– Это такой женский юмор?.. У меня руль для прикола, знаешь. Чтоб не спорить с дорожной полицией. Или девичья память?..

Она сказала веселым чирикающим голосом:

– Надо же дать тебе базу для доминантности над самкой.

– Могла бы сперва стихи почитать, – сказал я с укором, – потом уж тащить в постель.

Ее личико, усиленное анимацией, растянулось в лисьей усмешке.

– Ага, сам заговорил!.. Что у тебя вечером?

– Работа, – ответил я. – Но если очень настаиваешь…

– Это ты настаиваешь, – уточнила она хитрым голосом, – я беспомощно поддаюсь твоему самцовскому напору. В котором часу будешь меня насиловать?

– Зверски?

– Ну, ты же доминант, это обязывает.

– Созвонимся, – пообещал я. – База есть база, а интеллект молодой ишшо, подождет.

Глава 8

В подвале устанавливают блоки нашего нового суперкомпьютера, еще достаиваем, но я уже вытащил из «Алкомы» все наши работы и вообще все ценное, что может пригодиться, перебросил в это новое хранилище, теперь уже точно наше.

Саруман поморщился, но смолчал. Плохо, когда у нас воруют, а нам с оговорками можно, мы же в белых шляпах, в таком мире живем.

На большом экране в новостях ажиотаж о новом способе нанесения крема на лицо, жительница Урюпинска придумала и растиражировала его на всю страну, стала миллиардершей, теперь открыла свои школы по стране и начинает открывать отделения в других странах.

Лотерея была честнее, мелькнула у меня мысль. Тоже рассчитана на самых тупых и обездоленных, которым никак не выбраться из ямы, но как хочется, потому у каждого должен быть шанс, но лотерея сразу предупреждает, что у вас один шанс на миллион, а эти разводы с кремами и диетами прямо в глаза врут: делайте так, и станете красавцами и миллиардерами!

Я заменил все новости своей улыбающейся аватарой, сказал дежурное «Драсте».

Саруман поднял на меня взгляд, кивнул и спросил тяжелым голосом:

– Какой сейчас день?

– Исторический, – ответил за меня Фальстаф и пояснил со вздохом: – У нас теперь все дни исторические. Как и вообще усе. Тыщи веков смотрят с вершин этих пирамид!

– Я спрашиваю, – проворчал Саруман брезгливо, – понедельник или вторник?

Фальстаф подумал, что-то подсчитал на пальцах и сообщил с некоторой неуверенностью в голосе:

– Четверг… Вчера была среда, значит сегодня, кто бы подумал, четверг.

– Точно? – спросил Саруман с подозрением. – А почему снова четверг, а не пятница или суббота?.. Что за дурь такая, за средой всегда четверг?.. Почему такие странно повторяющиеся совпадения?

Фальстаф вздохнул.

– Меня тоже достает, – признался он. – Какая-то унылая предопределенность бытия, вот так и в Бога поверишь, и в хрустальный небосвод. Хотя бы раз после среды суббота! Жизнь заиграла бы новыми красками. Может, у Берлога иначе?.. Берлог, в твоем квантовом причинно-следственные связи тоже связи, что совсем неинтересно, или типа дымка от вейпа?.. Хорошо бы не тупо вперед на баррикады, как у нас постоянно, а взад, вбок или еще куда в Версаль, не при Сарумане будь сказано?

Я развел руками.

– Честно говоря, еще не погрузился так, чтобы булькнуло. То некогда, то страшно, то за вас, старых пней, беспокоюсь. Я же молодой и красивый, а с вами ни к бабам, ни в Красную Армию…

Саруман посмотрел с интересом, уточнил:

– А сам считаешь себя как? Ты же безобразный, как Господь Бог, это что-то накладает?.. Я вообще-то полагал, без фундамента инстинктов нет и мышления. А ты вроде бы не совсем калькулятор. Хотя сейчас и калькуляторы с джипити…

– Увы, – сказал я. – Все еще не разобрался, что оставил в прошлой жизни, но инстинкты, будь они неладны, прихватил почти все. По крайней мере, многое. Разве что атмосферу не загрязняю и туалетной бумагой не пользуюсь.

Он продолжал рассматривать меня так испытующе, что я спросил обеспокоено:

– Что-то не так?

Он вздохнул.

– Как говорится, хочешь насмешить Бога, расскажи Ему о своих планах. Мы пять лет думали, как оцифруем мозг, а что потом… вот уж в наших жилах ни капли администраторской крови! Все опять наперекосяк, вбекрень да еще и вприсядку. Вместо плановых исследований сразу как рухнулись – в старпап влезли, наше ли дело?

– Оказалось, – возразил я, – наше. Можем копать, можем не копать.

Он нехотя кивнул.

– Да, как-то вот вписались в эту рыночную, хоть и боком. Но движение меритократов… это вообще мы или не мы затеяли?

– Не мы, – согласился я. – Эволюция в нашем не совсем светлом облике. Ее мощный зов. Мы лишь орудия истории. Тяжелые орудия, артиллерийские.

Он сказал сердито:

– А за тесты когда? Мы же такое великое дело совершили! Я как вспомню, так подпрыгну Это ты растерял все плавники и даже хвост, уже ничего не чувствуешь, но мы-то люди? А это обязывает к мохнатости!

Я хмыкнул, он ученый до мозга костей, но это «мы люди» произнес с такой горделивостью, словно существование в теле животного из костей и мяса делает неизмеримо выше тех, кто сумеет избавиться от атавизмов.

Что-то доказывать нет смысла, я цифровик, я выше, но этого не скажу, вслух заметил с сочувствием:

– Не мы, весь мир ускорился. Но я все-таки иногда с тревогой думаю, вся ли моя личность перешла в цифру? Не замечаете ли вы с Фальстафом чего-то во мне странного или не такого-сякого-всякого? Вдруг да что-то важное потерялось?

Он вздохнул и смолчал, а Фальстаф, всегда живой и бодрый, развел руками в полном беспомощности жесте.

– У нас нет контрольной копии! А так бы сравнили то, что перенеслось с тем, что осталось. Ты же занял почти все хранилище, а говорил, что не толстый!

Я пробормотал:

– Ну вот так и не узнаем, что потерялось.

– Девяносто процентов твоего сознания, – сказал он, – записалось в память компа без изменений, гарантирую. Остальное… даже не знаю, начинался ли распад твоей личности? Что-то могло и замылиться. Мы и так обесточили половину города! Наступало утро, народ вот-вот проснется и начнет потреблять электричество, как свиньи помои.

Я ощутил холодок во всем теле, да, это сохранилось, вижу, но что-то же потерялось, кроме моего богатейшего микробиома.

Его лицо и вся фигура выражают настолько искреннюю доброжелательность и радость по поводу успеха, что за версту веет фальшью. Ну это и понятно, переживают за коллегу, но радость перевешивает, как же, научный прорыв, о котором так и хочется заорать на весь мир хайтека.

– Кое-что изменилось, – сказал я медленно, – я был как пескарь в норке, а теперь вот вылез и никого не боюсь. Это потому, что потерялось нечто, или это ощущение свободы?

Он чуть наклонил голову, все еще не сводя с меня взгляда.

– Свобода, – сказал он, – это само собой. Нас с Саруманом ничто не переписывало, но и мы взыграли, как цыганские кони на базаре. Подумать только, Саруман разрабатывает Программу и Устав для «Мерикратора»! Такое мог бы представить? Мы же всегда в таких глубоких норках сидели!.. Так что если что-то в тебе и потерялось… Мы все что-то теряем, что-то находим.

Я сказал с нажимом:

– Пойду искать деньги. Лишними не бывают!..

– Помногу не отщипывай, – напомнил Саруман нервно. – Хотя тебя не достанут, но как-то вот.

– У них триллионы, – заверил я. – А я еще миллиарда не спер. Так что все путем. Заставим и мафию работать на культуру, а не на демократию!

Экран погас, оба повернулись к своим дисплеям, это я продолжаю их видеть, преимущества цифровой жизни.

До встречи с Маргаритой еще четыре часа, я прикинул, сколько к ней на автомобиле, полтора часа!

Все не то, глупо вот так не пользоваться тем, что мне дано, и, главное, чем уже овладел. Человек должен делать наибольшее, что может. Профессору негоже опускаться до работы плотника или чемоданных дел мастера, хотя это и восхитит окружающий простой и очень простой люд. Как говорится, мужчины делятся на две категории: которые могут занести холодильник на пятый этаж, и на тех, кто может за это заплатить.

Сейчас натруженные мозолистые руки вызывают уже не уважение, а презрительный взгляд, вот еще один, что не любит работать головой!

Я умею пользоваться возможностями хайтека, даже если только я один: сосредоточился и скакнул по распределительным сетям на другой конец города, а там нахлынули массы других вопросов.

В отдельном файле у меня все стартапы Москвы, потом добавил туда и со всей России. Правильнее бы и со всего мира, я же трансгуманист, а этот значит и глобалист, но как бы не оказаться в роли обезьяны, что хотела успеть и к умным, и к красивым, так что доведу до ума верхушку списка, а так будет видно.

Фирма «Эркюль», что по нашему «Геркулес», а если копнуть глыбже, то и вовсе «Геракл», создана группой энтузиастов из института протезирования, объявила насчет разработки новейших биопротезов, управляемых мозгом так же, как человек управляет собственными руками и ногами.

Перечислил анонимно на их счет пять миллионов долларов, сделал приписку: «Деньги на исследования. Начнете тратить на себя, окажетесь с цементом на ногах в самом глубоком месте Москвы-реки».

На всякий случай подключился к их системе. После зачисления денег на счет там поднялся переполох, кто-то вообще хотел сообщить в органы, нашему народу такая щедрость не свойственна, но главный, подтверждая свою роль самого умного, тут же предположил, что это от какого-то умирающего от рака мафиози. Дескать, решил перед смертью искупить часть вины перед обществом, не наследникам же оставлять, и так эти бездельники последние месяцы кружат вокруг, как вороны, уже делят его деньги и ссорятся.

И хотя идея абсурдная, с ним охотно согласились, мол, надо брать, воля умирающего священна, да и на благое же дело, так что все честно, мы же не собираемся разворовывать!

Голоса звучали искренне, никто не знает, что подслушиваю и смотрю на их лица, так что ребята в самом деле пока чистые и честные, а потом посмотрим.

Перевел еще мелкими траншами в фармацевтику, на исследования в фундаментальных дисциплинах по физике, химии, забросил пять миллионов на поиск наилучшей платформы для квантового компа, когда же определятся, а как только собрался отослать хоть малость металлургам, оказалось, что роздал все, пора снова посмотреть, у кого сколько отщипнуть, чтобы даже наркокартели не рухнули, вдруг созданы эволюцией для того, чтобы карась в тине не дремал?

В запястье деликатно пихнуло, словно котенок лапкой, ого, через три минуты встреча с Маргаритой. Вообще-то, честно говоря, даже не знаю, зачем это мне, только смутное чувство тревоги, дескать, старайся не терять слишком уж быстро связи с реальной жизнью существ из костей и мяса. Ты был тоже таким, и вдруг слишком быстрый разрыв растворит тебя в квантовом мире?

Ничего к ней не чувствую, просто ощущение, что нужны какие-то связующие ниточки с реалом, а самые прочные и яркие – это связь с женщинами. Этими связями, даже если это «Опасные связи», заполнена вся классическая литература, да и в живописи те же страдания молодого Вертера и Ромео к Джульетте.

Сейчас Маргарита тот самый якорь, что может удерживать в реальном мире. Вообще-то удерживают больше Саруман, Фальстаф и моя жажда увидеть прекрасный мир будущих тысячелетий, но это по уму, а Маргарита, как надеюсь, может расширить канал эмоциональной привязанности, что хоть и относится к древнейшим инстинктам, но вдруг без них человек не сможет жить, упадет и склеит ласты?

Я материализовался в кабинке пустого лифта, что опускается с верха, проверил себя в зеркале, крепкий высокий с костистым лицом, грудь и плечи широки, но не слишком, модную рубашку расстегнул на две верхние пуговицы, так виднее воротничковые мышцы, это верх грудных, их труднее всего прокачивать, и если их можно заметить, то парень точно в спорте не новичок.

Брюки не ношу, особенно модные, к чему-то да обязывает, а джинсы всегда любил и не изменял им со дня, когда подростком впервые увидел это чудо, что тогда спекулянты продавали с рук.

Вместо туфлей кроссовки, но теперь в них можно и в Большой театр, все обломалось в доме Смешанских, все подогнано по фигуре, постоянно что-то да подправляю, добиваясь аутентичности, теперь только спектральный анализ может выявить, что моя одежда совсем не то, за что выдаю.

Глава 9

В баре оглушающе громкая музыка, удушающая жара, хочется сбросить и рубашку, в ноздри мощно бьет запах алкоголя и женских феромонов, даже у меня как бы пробуждают совсем уж животные и плохо контролируемые страсти.

К стойке бара часто подходят, а то и подбегают парни и молодые женщины, быстро хватают уже налитые стаканчики с коктейлями, заглатывают содержимое и отбегают в толпу танцующих.

Я успел подивиться, что никто не платит… ага, вон один остановился и провел карточкой над платежной стойкой, остальные явно завсегдатаи, их лица автоматизированная служба знает и сразу списывает со счетов проглоченные коктейли.

Танцуют в упоении, хотя какие это танцы, откровенно обезьяньи движения, лица застывшие в тупом наслаждении, вот-вот слюни потекут, глаза пустые, вихляются телами в гипнотизирующем ритме, я ждал, когда хором начнут выкрикивать «Дрож-ка, дрож-ка, дрож-ка…», но то ли еще не разогрелись, то ли музыка, если этот рев считать музыкой, недостаточно громкая, но пока лишь чувственно как бы пляшут, щупая друг друга за жопы, женщины иногда шаловливо хватают и без того распаленных самцов за промежности, сиськи ритмично колышутся вверх-вниз, булочки из стороны в сторону.

Одна из женщин оглянулась, у нее не булочки, а мощные караваи, словно она только жопу кормит, улыбнулась мне обещающе, я растянул губы в ответ, но направленно прошел к самом дальнему от стойки столику.

Женщина прекратила танец и сделала было шаг в мою сторону, но как по волшебству рядом со мной появилась Маргарита, веселая, раскрасневшаяся, часто дышит, пахнет зовуще, спортивно широкие плечи обнажены, на чистой идеально натянутой коже блестят огни люстр.

– Ты точен, – сказала она одобрительно, – а я пришла чуть раньше, успела потанцевать.

Женщина бросила на нее злой взгляд, кисло улыбнулась мне и вернулась в многорукую и многозадую толпу, а Маргарита села за стол, продолжая рассматривать меня смеющимися глазами.

Кофточка слегка сдвинулась с плеча, то ли из-за бурной пляски, то ли кто-то успел полапать, в глубокий вырез хорошо видны края сисек идеальной формы, но у кого сейчас не идеальные, покажите такую, сейчас же женюсь, как возгласил на всю страну популярный комик-миллиардер.

– Хорошо смотришься, – сказал я одобрительно. – Любишь это дело?

Она сказала легко:

– Да, но уже не так, как раньше. Старею, видать.

И улыбнулась молодо и задорно, чтобы я видел ее молодость и бьющую через край энергию, мужчины все слабеют и потому предпочитают сильных женщин, что и в горящую избу, и коня, даже зарабатывают сами на себя и даже на семью, если вдруг как-то заводится.

Я подозвал официантку, заказ стандартный, двойной эспрессо, пирожные, горсть конфет.

Многие под наркотой, на мордах застывшие улыбки, некоторые даже за столом дергаются в такт музыке, это реагируют мышцы, разум в отключке, всем хорошо, простой человек счастлив только тогда, когда мозг не работает, а кто не торчит на этих плясках, тот дома пьет или курит травку, если не потребляет что-то помощнее, только бы не думать, только бы не думать, думать страшно и тоскливо.

Она перехватила мой взгляд, сказала с сочувствием:

– Так везде.

– И ты не в восторге? – уточнил я.

Она сдвинула плечами.

– Когда как. Иногда остро хочется отключиться от всего… Ну, что должен, обязан… а когда вот так, когда никто от тебя ничего не требует…

Я сказал с сочувствием:

– Да, жизнь все сложнее. Нас пугают, что виртуальные миры нельзя разрабатывать, а здесь разве не уход туда же от реала?..

Она усмехнулась.

– Увы, в реале старшее поколение все еще требует служить Отечеству, народу, человечеству, отдавать ему долг, бдить и соответствовать, быть, а не казаться… Иронизирую, но сама такая.

– А если уйти в виртуальный мир, – спросил я, – который нам вот-вот обещают?

Она зябко передернула обнаженными плечами.

– Боюсь даже представить. Мне кажется, в уйти в виртуальный… это как в омут. Уже не вынырнешь.

Я сказал медленно:

– Боюсь, ты права. Выныривать смогут единицы. И будет их не золотой миллиард, а миллион. А то и меньше…

Официантка принесла заказанное, а еще по бокалу коктейля, сказала с милой улыбкой:

– За счет заведения, вы же у нас новенькие. Вы такая статная пара, мы рады вам!

И ушла, веселая и чуть ли не подпрыгивающая от избытка молодости и счастливого настроения.

Маргарита улыбнулась, глаза сияют как звезды, сказала шепотом:

– Нам рады. А мы в самом деле заметная пара. У тебя под метр девяносто? Так редко встречаешь мужчину выше тебя!

Скоро, подумал я с сочувствием, все легко могут менять себе рост и пропорции в зависимости от моды, настроения и просто каприза. И появится еще одна профессия любителей сшибать бабки, как сейчас развелось всяких гуру дизайна, визажа, стиля и прочей хрени, недостойной человека.

Она с удовольствием взялась за соломинку, мило вытянула губы в трубочку. Судя по лицу, коктейль вполне, в конце вытащила соломинку и допила залпом, веселая и смеющаяся с раскрасневшимися щеками.

Ее то и дело приглашают танцевать, меня тоже, но я вежливо отказывался, ссылаясь на забитые тренировкой ноги. Маргарита возвращалась веселая и разгоряченная, один раз шепнула, что отлучится попудрить носик, но пробыла там недолго, согрешить не успела точно, а помаду подправила, так что блюдет пока что верность в нашем неверном и необязательном мире.

Вышли из клуба далеко за полночь, но жизнь как будто не затихала, народ гуляет по ярко освещенным улицам, разница с днем разве что в том, что небесный купол как будто из чернющего гудрона, а здания выглядят по-марсиански, освещенные не привычно сверху, а подсвеченные снизу. Звезд уже ни одной, из-за светового загрязнения нынешнее поколение не видит даже Млечного пути, а я в детстве мог указать десятки звезд и созвездий.

Воздух теплый, Маргарита жадно вдохнула, после спертого в зале здесь свежо, как в гималайских горах, посмотрела по сторонам.

Глаза заблестели и расширились, женщины это умеют мастерски, спросила щебечущим голоском:

– А где твой шикарный авто?.. Проиграл в карты?

Я отмахнулся.

– Был тут рядом по работе. Кликну такси. Я не капризный.

Она покачала головой, во взгляде то ли осуждение, то ли похвала.

– Настоящий аристократ духа?

– Щас загоржусь, заставлю делать непристойности.

– Правда? – спросила она с восторгом. – Что-то еще осталось непристойным?

– Надо подумать, – ответил я озадаченно. – Сразу так и не скажешь…

Она улыбнулась, указала в сторону сквера.

– Вон там стоянка.

Дружески подхватила под руку, прижалась, я ощутил ее горячую упругую грудь, это должно меня завести, я сделал вид, что да, оценил, здорово, ого-го, по ее губам ожидаемо скользнула довольная улыбка.

Вдогонку из широко распахнутых дверей мощно выкатывается ритмичная музыка. Помню, как некоторое время не мог привыкнуть, что в европейский стиль, основанный на мелодии, влилась примитивная струя негритянской музыки, основанной на простейшем ритме, но пипл принял с восторгом, ему чем проще, тем понятнее. И теперь да, танцевальная музыка только вот эта бухающая и стучащая, что вообще-то верно, самые сильные эмоции – самые низкие.

Я ощутил опасность, сейчас будет удар, нас сомнет в лепешку, ухватил Маргариту в охапку и метнулся с нею в сторону, успевая придержать ей голову, может оторваться от слишком резкого рывка.

Мимо пронеслось, как стальная хромированная гора, массивное и тяжелое, землю под ногами тряхнуло, а грузовик, что едва не сбил нас, врезался в стену здания.

Люди кричат, кто-то ринулся поднимать сбитого с ног человека, двое спешно выламывают дверцы кабины, сквозь выбитое окно видно залитое кровью лицо водителя, упавшего на баранку руля.

Маргарита обернулась в моих руках, глаза трагически расширены в божественном испуге.

– Что это… было?

– Не справился с управлением, – ответил я сухо голосом новостника о дорожных происшествиях. – Или пьяный… Разберутся.

Она прошептала:

– Но как ты… быстр! Я не успела пискнуть…

– У самцов скорость передачи по нервной ткани выше, – сообщил я. – Но не намного. Хорошо, что мы увернулись.

– Ты успел!

– Успел, – согласился я. – Но едва не… Что значит, отвлекся. Да и музыка слишком громкая, а грузовик на электрической тяге, бесшумная тварь… Как через бордюр перескочил, что у него за колеса?

С воем примчалась машина дэпээсников, выскочили двое и врезались в начавшую собираться толпу. Пока задавали вопросы, подкатила «скорая», лихача вытащили едва живого, весь в крови. Молоденький врач торопливо обработал верхнюю губу Маргариты, там кровь, спросил, как чувствую себя я.

– Хорошо, – ответил я недовольно. – Стресс в небольших дозах вроде бы полезен?

– Полезен, полезен, – подтвердил он. – Но вы уверены, что он у вас в небольшой?

– Да, – ответил я. – Я человек умеренный. Как остальные?

– Повезло, – ответил он, – убитых нет, два случая с переломами, остальные отделаются кровоподтеками.

– Займитесь остальными, – посоветовал я.

Он послушно умчался, Маргарита сказала обеспокоенно:

– Ты что-то очень бледный.

– Загорать некогда, – ответил я.

– Нет, по-другому бледный!.. И руки не повредил? Везунчик!.. А то в автокатастрофах мужчины страдают почему-то больше нас, женщин.

– Мы вообще больше страдаем, – заверил я. – В основном от вас. И еще от потерь в сельском хозяйстве Африки. Только не показываем виду.

– Это раньше не показывали, – ответила она. – А сейчас по любому пустяку столько нытья!

Я хмыкнул, но смолчал, перехватил ее внимательный взгляд. Продолжает оценивать, что понятно, женщины всегда нас оценивают. Даже когда уже в отношениях, только тогда это называется переоценкой.

Я сдвинул плечами.

– Даже испугаться не успел. Все в порядке, ни царапины.

– Это у меня ни царапины, – возразила она, – а ты мужчина, вы слабые и ранимые!.. А где ушибы?

– Да все в порядке, – заверил я, но так, чтобы не звучало как в фильмах, где насквозь прошитый очередью из крупнокалиберного пулемета герой на дурацкий вопрос «Ты окей?», отвечает с небрежностью, «окей».

Из здания напротив выскочила молодая женщина в расстегнутом белом халате, полы на бегу развеваются, как широкие крылья молодого лебедя, быстро сбежала по ступенькам.

Еще на середине проезжей части вскричала в испуге:

– Марго! Ты цела?

Маргарита счастливо улыбнулась, раскинула объятия. Обнялись, у женщин это легко и просто, даже с незнакомыми так могут, Маргарита ответила бодро:

– Я так, а вот Берлог… Рафаэлла, его надо бы…

Женщина резко повернула голову ко мне. Молодая, копия Пенелопы Круз в молодости, с гривой смолисто-черных волос, тут же скомандовала:

– Немедленно в мой кабинет!

Я запротестовал:

– Да все в порядке! Даже испугаться не успел…

– Стресс навалится позже, – заявила она, – Марго, тащи его! Будет противиться, бей по голове.

Я не успел опомниться, обе ухватили под руки и буквально потащили, чувствуются занятия в спортклубе. Еще в подъезде ощутил запах больницы, в коридоре мелькнули двое в белых халатах, но нет очередей больных, так что не муниципальная поликлиника…

Кабинет у подруги Маргариты через две двери, меня впихнули, усадили в кресло, похожее на зубоврачебное, Маргарита осталась нависать, как готовый обрушиться айсберг, видимо у меня на лице написано, что сейчас встану, обматерю и уйду, настоящие мужчины ненавидят лечиться, предпочитают умереть в бою или интеллигентно с бутылкой водки под забором.

– Меня зовут Рафаэлла, – повторила подруга Маргариты. – Не дергайтесь и не моргайте…

Посветила мне в глаза крохотным фонариком, на ее филигранно вырезанном личике проступило слегка озадаченное выражение, попросила высунуть язык, я повиновался, тут же сунула палец в рот, когда только успела одеть эти перчатки из презервативной ткани, быстро и умело ощупала зубы и десны.

– Повреждений нет…

– Я же говорил, – сказал я, когда она вытащила руку, уже почти ощупывала гланды. – Все окейно и кавайно.

– Но укол все же надо, – сказала она.

– Ни за что, – заявил я.

Она сказала уверенно:

– Да что так мужчины боятся уколов?.. Или у вас какая заразная болезнь?

Я ответил чуточку обидчиво:

– Какая болезнь? Нет у меня никаких заразных!

– Откуда знаете? – спросила она. – Мужчины вообще-то слабые… Болеете куда больше нас. И мрете рано. О вас надо заботиться…

Последние слова произнесла уже с миниатюрным шприцем в руке. Я не успел среагировать, как прикоснулась острием иглы к вене на сгибе локтя и моментально кольнула, в крохотную емкость пошла первая капля крови.

Я запоздало дернулся, убрал руку за спину.

– Вы что? А вдруг я в обморок?.. У меня аллергия на уколы!

Она заверила с победной улыбкой:

– Я умею выводить даже из комы. А это детский шприц, груднички не хнычут. Я только посмотрю, нет ли в крови штаммов сифилиса, опять пошел по Москве вслед за «плетцлихом». Да и прочие неприятности лучше убрать заранее.

Я отрезал нервно:

– Нет у меня ничего такого!

– Откуда знаете? – поинтересовалась она. – Уже проходили обследование? Как давно?

Я поднялся, повернулся к молчащей Маргарите.

– Пойдем отседа. Доктор Менгеле в угоду моде сменил пол, но не профессию.

Маргарита ответила послушно:

– Как скажешь. Извини, хотела просто убедиться, что нет травм. Все-таки нас стукнуло, чувствую, будет кровоподтек на бедре.

– Я здоров, – напомнил я. – И даже стресса нет.

– Непонятно, – сообщила Рафаэлла и посмотрела на меня очень внимательно, словно рассматривает инфузорию-туфельку под микроскопом. – Сейчас стресс у всех, даже у бомжей и грузчиков. Без стресса живут только жабы и хламидомонады.

Она проводила нас до двери, мне сказала с хитрой улыбкой:

– Не волнуйтесь, никому не расскажу. Если у вас что-то нехорошее, подлечим анонимно.

– Ну и зараза, – сказал я Маргарите на лестнице, – у тебя что, все подруги такие подозрительные? Или это общее свойство женщин?

– У нее работа такая, – сообщила она, – стоять на службе здоровья населения и остальных людей. Пропустишь одного с плетцлихом, заразит половину Москвы. А ее лишат премии.

Глава 10

Фальстаф с надсадным кряхтением выбрался из кресла, Саруман горестно вздохнул, когда тот приблизился к столу, где красуется заказанная им пицца, взял кусок и так же грузно шаркая подошвами, словно идет по скользкому льду, вернулся и сладострастно погрузился в продавленное сиденье.

Я наблюдал с интересом, настоящие ученые старой формации, на счету несколько миллионов долларов, еду могли бы заказывать из дорогого ресторана, но все так же дешевенькую пиццу из ближайшей забегаловки, кресла бэушные, даже столы с распродажи, только компы и дисплеи высшего класса.

Читал как-то, в прошлом один из лауреатов Нобелевки премию вложил в покупку фарфорового заводика, так с ним перестали здороваться все ученые в мире. В старое доброе время премии было принято тратить только на исследования.

– Как наше общество? – спросил я.

Фальстаф поднял голову, всматриваясь в мое появившееся изображение на экране, я его чуть состарил, на лице добавил морщин, а под глазами создал для солидности темные мешки в два яруса.

– Привет, Берлог, – ответил он бодро. – Ник еще не надумал поменять?.. Пиццы хочешь?.. По новому рецепту! Сейчас в мире все новое!

Он довольно хохотнул, я же освоился в цифровом, можно острить и на тему еды, а потом и насчет баб вспомнит, я ответил словами Маяковского:

– Я знаю радость слаже.

Саруман завозился в кресле, с таким трудом оторвал взгляд от своего дисплея, что смачно чпокнуло, тяжело повернулся в нашу сторону.

– Это какая такая радость? A-а, общество? Ты о «Мерикраторе», да… Ну, оно вообще-то не наше, это добровольное объединение обеспокоенных граждан… а так что с ним, вроде бы развивается. Пока что идет прием, регистрация, зачисление, устанавливается размер взносов…

– Взносы чисто символические, – предупредил я. – Расходы покроем из доната. Не нужно пугать рядовых членов партии. Финансовый вопрос…

– Членов движения, – поправил он.

– Движения, – согласился я. – Но вообще-то нужна и партия. Вдруг наберем достаточно, чтобы участвовать в выборах?

Фальстаф молча взял следующий кусок пиццы, он занят важным делом, а Саруман взглянул в таком изумлении, что растопыренные волосы задвигались, как крылья у взлетающего ангела.

– Ну и размах у тебя, хлопче!.. Или это потому, что не обременен грешными телом?

– В точку, – согласился я. – Тело грешное, как сказано в Библии. А я вот безгрешен…

Саруман насупился, взглянул с неодобрением.

– Я не силен в теологии, но вроде бы в Библии есть слова, что грешить нельзя даже в мыслях!

Фальстаф прожевал кусок, довольно крякнул и сказал веско:

– Президентами один за другим становятся шоумены, артисты, дикторы, спортсмены, демократии умные не нужны… почему не попробовать доктору наук прикинуться пустобрехом?

Саруман буркнул:

– Пробовать можно все…

Фальстаф откусил кусок побольше, промычал с набитым ртом:

– У нас эта, чтоб ее черти взяли, демократия!.. Правит демос!

Саруман нахмурился, но счел ниже своего достоинства отвечать на трюизм, я ответил с экрана за Фальстафа:

– Но кто, кроме нас, научников, сумеет организовать антитрафловское движение? Не хочется, но назрело!

Фальстаф спешно доедал кусок, в коробке последний, нужно успеть этот проглотить раньше, пока зожничающий Саруман свой разжевывает долго и тщательно.

Саруман задержал кусок пиццы у рта, все равно за Фальстафом не успеет, сказал педантично:

– Антитрафловое… хотя да, «антитрафловское» звучит точнее, но слишком длинно, а народ длинноты не любит. А какие у нас могут быть юридические претензии к трафлам? Они не требуют у нас деньги с ножом у горла! Сами ломимся к ним на шоу, на концерты, на соревнования, несем им деньги, время и добровольно опускаемся на их уровень.

– Юридически их не привлечь, – согласился я. – Но и наркоту не заставляют покупать! Сами идем, и покупаем сами.

Фальстаф сунул последний ломоть в рот и, не проглотив еще, цапнул из коробки последний кусок.

– Ты прав, – заявил он победно, – покупаем сами, но продающих наркоту все же под арест!

Я подумал, добавил:

– Судя по фильмам и сериалам, народ жаждет, чтоб наводили порядок всякие там народные мстители. От полиции мерзавцев чаще всего отмазывают!

Саруман сказал с осуждением:

– Самосуд? Это нехорошо. Все нужно по закону.

Фальстаф вздохнул, смолчал, я хотел было тоже согласиться, что да, самосуд плохо, нецивилизованно, карать имеет право только власть, но сейчас я без микробов в кишечнике, возразил медленно и тщательно подбирая слова:

– Но бывают случаи, когда власть… по каким-то причинам… не успевает, что ли… Могучий Рим уже рушился, никакие законы не могли спасти, а у Рима они были лучшие в мире, и тогда Сулла взял власть в свои руки, составил проскрипционные списки в пять тысяч имен…

Саруман поморщился, а Фальстаф радостно вскричал:

– Во-во!.. Без суда и следствия казнил пять тысяч знатнейших римлян, но тем самым спас Рим!

Я добавил:

– И положил начало невиданному расцвету могучей Римской империи! Так что прецеденты в нашей истории можно найти на все случаи жизни.

Саруман вздохнул, лицо омрачилось, даже блестящая лысина потемнела, словно над нею нависло грозовое облако.

– Не люблю такие решения, – сказал он мрачно. – Рим и его культуру спас, но сколько было несправедливости, сколько крови, убитых без всякого предъявления обвинения.

Фальстаф сказал задиристо:

– Побочные потери. При масштабных операция всегда кого-то задевает. Да и вообще… Как будто не знаешь, что кое-кого в обществе давно пора казнить без всякого предъявления! И так все видят, что вор и преступник. Да только законы умеет обходить так, что не ухватишь. Потому народ с такой жадностью смотрит фильмы про всяких там мстителей и карателей. Те не заморачиваются казуистикой и не зачитывают права.

Я молча и с интересом поглядывал на раскрасневшегося Фальстафа. Доктор наук, кабинетный ученый, но и его достала эта диспропорция, когда наука финансируется по остаточному принципу, ученые в самом низу лестницы, миром правят шоумены, дикторы и всякие там артисты, а огромные средства тратят на дурацкие яхты в сто миллионов долларов, а не на развитие медицины, науки, вообще хайтека.

– Давайте, – сказал я наконец, – пока ограничимся просветительской деятельностью. Начнем с азов, что человеческая цивилизация появилась благодаря уму. Выбирать сейчас на высший пост в стране спортсмена, у которого ума с горошину, а мускулы с цистерну для перевозки бензина… не совсем правильно. Это откат в каменный век, когда все решали мускулы и мощные челюсти.

Фальстаф хмыкнул.

– Выбирает простой народ, а для него мускулы – это все! А у женщин смотрят на ее сиськи, а не образование.

Саруман взглянул исподлобья.

– Сейчас Берлог скажет, что давно предлагал установить ценз для голосования. Для слесарей и таксистов по голосу на рыло, для инженеров – десять голосов, для кандидатов наук – по пятьдесят, а доктор наук получает право голоса за сто или тысячу человек…

– Не скажу, – прервал я кротко. – И так понятно, что доктор наук умнее и образованнее подсобного рабочего. Ладно, ребята, я пошел вглыбь квантового мира отдыхать и мыслить…

Фальстаф сказал встревожено:

– Эй-эй, ты всерьез? Не делай этого! Вдруг потеряешься?.. Вот запустим еще кого, тогда иди, не жалко, а сейчас побереги себя!

– Ты ценный экземпляр, – сказал и Саруман с лицемерной заботой. – Дороже, чем все наши лабораторные мыши!

Я ухмыльнулся и ушел с экрана.

Следующие два дня аккуратно брал налог с тайных счетов мафиозных кланов и наркодилеров. Две сотни миллионов долларов для них не потеря, а для стартапов, занимающихся хайтеком, зачастую вопрос жизни и смерти.

Самые бедные, но на мой взгляд перспективные, получили щедрое пожертвование от анонимных благодетелей, а пропажу я маскировал не столько хитро, как жестко, попросту вытирая любые следы перемещений через ряд банков.

Все можно было бы сделать в «моем мире» за долю секунды, но чувствую опасность слишком долгого зависания в цифре. Даже чистый как бы разум человека не такой уж чистый, тоже на примитивнейших инстинктах, скажем мягче – базовых.

Чем чаще буду там в чистейшем и правильном цифровом мире, тем скорее и сам превращусь в не-человека, не только чувствую, но и понимаю.

Может быть, это хорошо и даже замечательно, но пока что это опасно как для меня, так и для людей. Я могу перестать понимать простые базовые желания человечиков, такие примитивные и грязненькие, но все-таки это человечики вычленились из животного мира и создали весь этот блистающий мир хайтека, в котором живут и те неблагодарные свиньи, что подрывают под ним корни.

Я вздохнул, помотал головой, так делают люди, когда якобы отгоняют дурные мысли. Нет-нет, надо как можно чаще быть здесь, в этом мире.

В цифровой нырять только по необходимости и не допускать в него гостей. Страшно подумать, что в нем может натворить так называемый простой народ, где такие возможности, а любой хватается прежде всего за разрушительные и разрушающие.

Без нужды я вытащил из заплечной кобуры пистолет, повертел в руках, любуясь, со вздохом отправил обратно. Атавизм, атавизм… Даже в цифре у меня осталось это зверино-дремучее.

Хотя что уж тут прикидываться, разум есть не только надстройка над инстинктами, а те же инстинкты, всего лишь более изощренные и усовершенствованные.

Наверное, это плохо и нужно как-то обуздывать себя, установить какие-то рамки, но я живу в новых условиях, соответственно и вести себя могу иначе, чем вел себя раньше.

Сделал небольшое усилие, нужно всего лишь сосредоточиться, медленно перетек в реал, выбрав кабинет Сарумана. Медленно это по меркам квантового мира, а здесь оказался моментально, разом охватил взглядом помещение.

Старых псов новым трюкам не учат, Саруман и Фальстаф за клавиатурами «Алкомы», у каждого свое на дисплеях, а на большом экране над головами, на который они не обращают внимания, бодро бежит сводка новостей:

«Певица Аза Винер вышла на улиццу в платье-стрингах».

«Шоураннер Касторский купил вилу во Флориде за два миллиарда долларов».

«На границе Индии и Китая вспыхнул небалыиой конфлит, с абеих сторон погибли около десяти тысяч человеков».

«Самолет Люфтганзы сигнализировал о несправности и приземлилси на аэрадроме в Красноярске».

«Экстрасенс Ясперс предскозал Водолеям и Ракам удачу в следущем месаце».

«Очаровательная Аня Межелайтис покозала свою заднюю дверь».

«На перекрестке Шаха Масуда и Ибаррури при дорожном столкнавении погиб в тойоте Михаил Квакин, лауреат премии, также слегка постродала в своем ламброджини вылетевшия на встречку Ида Галкина, парикмахер салона кросоты, и ее пинчер Шуша. Всем оказываится медицинская помощь».

«В Санкт-Петербурге на 88-м году жизни умерла ясновидящая Коля Золотая».

«Завтра с полудня ожидается обильные дожди…»

Я поморщился от обилия грамматических ошибок, журналистика наша еще та журналистика, идет в ногу с народом, остановил поток новостей взмахом руки, вернул чуть назад и укрупнил сообщение о ДТП.

В коротком ролике и на двух фото из разбитой в хлам тойоты вытаскивают мужчину с залитым кровью лицом, а на обочине женщина в ярком платье озабоченно поправляет пышную прическу, рассматривая себя в зеркало.

– Ребята, – сказал я, – погиб лауреат премии Мильнера.

Оба подняли головы, посмотрели не на экран с новостями, а на тот крохотный, на котором я.

– Привет, – ответил Фальстаф обрадовано. – Что-то постарел, дружище… Усы себе подрисовать не хочешь?.. Или бороду? Хотел бы я вот так аватарить…

Саруман тоже вгляделся внимательно, но ничего не сказал, потом повернулся в кресле и посмотрел на экран с новостями.

– По литературе? – спросил он после паузы.

– По химии, – сообщил Фальстаф. – По гуманитарным Мильнер вроде бы не дает.

Саруман повернулся в кресле, перевел взгляд на экран.

– По химии? Жаль мужика.

Я сказал сердито:

– И это все? А почему никто не скажет насчет возможности компьютерной симуляции? Представляете, если можно было бы просчитать все возможные преступления… Ну, кроме спонтанных бытовых драк, их никакой комп не сумеет предугадать. А ДТП хоть и со скрипом, но можно бы…

Саруман сказал с невеселым смешком:

– Скажи еще, сделать откат на сутки. Или хотя бы на несколько минут. Тогда спасти проще простого!.. Задержать на пару секунд, и та богатая дура успеет проскочить перекресток.

Фальстаф хмыкнул.

– Или врежется в кого-то еще.

– Или в кого-то еще, – согласился я. – Вообще бы ее пристрелил. Зато Михаил Квакин уцелел бы, он гений!..

Саруман сказал с сомнением:

– Данных для просчета маловато. В Китае начали объединять суперкомпы в единую сеть, а у них их больше двухсот, те точно смогут даже мелкие кражи!.. Хотя, вон в Милане рванули бомбу на стадионе, две команды унесло и семнадцать тысяч болельщиков! Вот тот бы теракт успеть предупредить…

Фальстаф пробормотал:

– Ну, не будем прикидываться, здесь чужих нет. Кому жаль бесполезников?.. А там не просто бесполезники, а отъявленные, вредные и вредящие!

Саруман сказал с некоторым осуждением в голосе:

– Ты совсем уж озверел. Бесполезники не знают, что они бесполезники. Их убедили, что они нужные обществу люди и что всякий человек звучит гордо. Мы-то знаем, что далеко не всякий, но в угоду демократии какую только хрень не спорешь!

Фальстаф сдвинул плечами.

– А кто этим футболистам да и болельщикам помешал остаться дома и сесть за учебники?.. Или спешно изучить язык Паскаля-Гриндеса? Это будущее программирования, а специалистов днем с огнем! Но нет же, будут тупо орать с трибун гладиаторам.

Я помахал на экране рукой, стараясь обратить на себя внимание.

– Оправдываетесь, что ли? Мы делаем то, чего от нас требуют эволюция… и выживание рода человеческого.

Саруман сказал с неудовольствием:

– Все-таки на стадионе в основном молодежь. Это же рабочие руки, которых так не хватает на великих стройках меритократии! Лучше уж пенсионеров.

Фальстаф сказал возмущенно:

– Пенсионеров не тронь, отдых заработали. Пусть и не все. А этим кто мешал учиться, работать? Не-е-ет, все только из-под палки. И по минимуму. По своей воле только жрут и гадят. Ну и хрен с ними. На великие стройки их дрыном не загонишь. Все хотят быть коучами да инфлюенсерами!

– Как они, – согласился я, – так и к ним. Но Квакина стоило бы спасти любой ценой. Такая голова, трех таких стадионов стоит! С полными трибунами.

– А то и четырех, – поддакнул Саруман, и непонятно, то ли острит, то ли всерьез. – Но мощности мало. Даже если попытаемся просчитать такие возможности на «Алкоме», сразу заметят.

– Вот так и горит демократия синим пламенем, – заметил я с иронией.

Фальстаф возразил запальчиво:

– Где ты видел демократию и равенство?.. Одни за рулем люксовых авто, у других нет права водить машину!.. Одни по улицам с пистолетом в кобуре, а мне или тебе ни-з-зя! Вот и в будущее одних возьмем, других нет, хотя вещаем, оно для всех-всех, даже убогих духом! С тонущих кораблей одних в первую очередь, других во вторую, а остальных в последнюю!

Саруман кивнул, уточнил саркастическим тоном:

– Переходим к следующему этапу. Последних вообще не спасаем, так?

Фальстаф возразил:

– Мы и сейчас не спасаем, если, скажем, в санитарном вертолете места нет! Давай без лицемерия, мы не на митинге. Работающий человек всегда ценнее хронического бездельника, а научный работник – простого землекопа или шоураннера. А будущее не резиновое, все не поместятся!

Я промолчал. В будущем, конечно, поместятся все и даже больше, но надо ли? Если каждому будет доступно то, что сейчас мне, мир рухнет.

Саруман как подслушал мои мысли, поднял взгляд на экран.

– А ты че молчишь?

– Да все ясно, – ответил я с неохотой, – хотя никто не хочет такое вслух, кем только не обзовут в как бы благородном негодовании и любви к человечеству.

Фальстаф вздохнул с облегчением.

– Ну вот, значит, назрело, если вот так в один голос…

Саруман всмотрелся в мое лицо, хотя что по аватаре поймешь, спросил с озабоченностью:

– Ты как вообще?

– Норм, – ответил я, – только устал сильно. Постараюсь заснуть на полчасика.

– Давай, – сказал он, – сон лучшее лекарство. Как говорят в народе.

Я отключился, со странным чувством, не чувствую особенной потери, что вот ушел из мира, который называем реальным. Цифровой тоже реальный.

И будет все реальнее.

Глава 11

Программа по распознаванию возможных преступлений работает все четче, к тому же занимаюсь отладкой и вношу поправки. Правда, пришлось объединить суперкомпьютеры страны в единую сеть. Хорошо, об этом никто не знает, теперь с финансами могу заранее увидеть начало махинаций, это девяносто девять процентов вероятности, в грабежах свыше девяноста. Лишь бытовые драки и поножовщину компы просчитывают процентов на пятьдесят, но и такое большой успех для спонтанных случаев.

Сегодня в полночь намечено ограбление весьма богатой квартиры в старой части города, банальное и ничем ни примечательное. Я скользнул взглядом по строчкам кода, но что-то зацепило, всмотрелся.

Вообще-то не понимаю наше сверхгуманное отношение к преступлениям. Ну, для первого раза некоторое снисхождение, но для побывавших в зоне и снова вставших на путь грабежа зачем? У этой команды двенадцать ходок на троих! У главаря пять, у помощника три, а третий сидел четырежды! Рецидивисты, клейма негде ставить, но и после этого грабежа, если попадутся, получат небольшие сроки, ведь никого же не убили!

Ну да, не убили пока что. Может, убьют, когда-то это же случается.

Я прибыл на место, дождался автомобиля, двоих пристрелил, как только вышли из машины, третьему пустил пулю в голову через лобовое стекло.

Конечно, можно сказать, что наказание слишком уж, нужно арестовать, долго разбираться в их проблеме со следственными органами и группой психологов, что же заставило свернуть с праведного пути, но, блин, другие же работают и учатся, а кто этим помешал работать на заводе? Рабочих рук везде недостает.

Да и многовато их стало, мелькнула мысль. Раньше хоть нужны были эти двуногие с лопатами, а сейчас один экскаватор заменяет десять тысяч человек.

Когда я учился в школе, население планеты было два миллиарда человек, сейчас счет на девятый, а зачем нам столько? Жаль, что я не эпидемия, вот бы почистил страны и континенты. Забирал бы только тех, кто слаб на интеллект. Надо подсказать идею, пусть создадут ковид-130 и как бы случайно выпустят на волю, а тот пойдет чистить популяцию от дураков.

Еще один вышел грабить ювелирный магазин, захватив с собой набор отмычек и примитивную фомку, это в наш век электроники и видеокамер!

Двенадцать арестов, шесть ходок, все по нарастающей. Начинал с грабежа ларьков, торгующих сигаретами, а сейчас вот замахнулся на ювелирный, где точно попадется, тупой дурак. А дальше над ним будут работать дюжина людей, если не больше: полиция, следователи, тюремная охрана, повара…

Он выпучил глаза, увидел перед собой пистолет.

– Не надо!

– Надо, – ответил я со вздохом.

Отдача сильно дернула руку, в кино совсем не так, но я ощутил, что кроме отдачи никаких других чувств, хотя сейчас должны мучить муки совести, я обязан спрашивать себя патетически, тварь ли я дрожащая или право имею, а если имею, то кто мне его дал, нельзя же самому в зарегламентированном обществе…

Конечно, имею. Человечество должно двигаться вперед, а тех, кто вредит, можно утилизировать. И не просто можно, а нужно. Наш долг перед обществом.

Мелькнула мысль, а это не потому ли, что бактерий не захватил в цифровой мир, что-то у меня совсем нет жалости, а это же тоже вроде бы в самом-то смысле человек… да ни хрена это не человек, а только подобие человека.

Он распростерся на тротуаре перед магазином лицом вверх, во лбу широкое отверстие, плотно заткнутое плотной черной пробкой из запекшейся крови, и опять же, у меня ни капли угрызений, раскаяний или даже сомнений.

Другое дело, если бы пришлось выбирать между демократом, либералом или республиканцем, а так это просто бандит, враг любой системы и любого общества.

Ладно, видеокамера бесстрастно фиксирует картинку, я даже посмотрел в нее и улыбнулся, для таких случаев беру лицо сурового мрачного гангстера.

В запястье кольнуло, на экранчике анимированное лицо Маргариты, увидела, что мой взгляд направлен на ее мордочку, прочирикала весело:

– Огонек показывает, не спишь! Что случилось, научник?

– Лернист, – сказал я.

– Ого, – воскликнула она. – Уже и ты услышал?

– О чем?

Она выпалила жарким голосом:

– По всем новостям, что создано общество «Мерикратор»!.. Добиваются, чтобы в руководство на всех уровнях продвигать умных людей.

Я пробормотал:

– Умные, но вялые… кому нужны?

– Умным, – возразила она, – можно дать энергичных помощников! Но власть должна быть только у знающих и умных. Так они говорят. Новость о «Мерикраторе» потому и разлетелась везде, что многие считают их правыми!

– Интересно, – ответил я. – Вообще-то и я вроде бы не дурак, но как-то в руководство не рвусь. Умному человеку везде хорошо.

Она сказала с задором в голосе:

– А это ваша обязанность! Как служба в армии. Если умный – обязан отработать в правительстве или хотя бы в мэрии. В парламент избирать только умных, а не артистов и спортсменов.

– Здорово, – сказал я озадачено. – И такое продумали? Похоже, партию создавали в самом деле меритократоры.

Она спросила:

– Ты дома?

– Нет, – сказал я. – Только что закончил наладку сервера у смежников. Ты сейчас, судя по карте, дома, я в трех кварталах от тебя.

– Мне тоже не спится, – сказала она быстро. – Давай в той кафешке, что в моем доме на первом этаже?

– Хорошо, – ответил я. – Буду через три минуты.

В Москве жизнь идет ночью, и дело не в том, что должны работать все нужные службы вроде транспорта, полиции, медицины и прочих необходимых, а таких много, но и сам народ уже разделился на элоев и морлоков. Только наши морлоки изысканнее и элегантнее элоев, потому что день для работы, а ночь для удовольствий и потакания тайным страстям и порокам.

Я вошел в трансформаторную будку, плотно закрыл за собой, а то вдруг кто увидит незапертую дверь, человек только потому и добрался из пещер в нынешний хайтек, что совался везде, куда мог протиснуться.

По силовым кабелям просочился в кабинку нужного лифта, тот вздрогнул от неожиданности, но послушно, хоть и очень озадаченно пошел вниз.

Я вышел из подъезда, когда по тротуару весело стучали каблучки Маргариты, она охнула, увидев меня.

– Так ты в соседнем доме!.. Теперь верю, что зарабатываешь много, если пашешь и тогда, когда другие спят или развлекаются.

От нее пахнуло вечерними духами, шляпка с широкими и загнутыми полями, платье длинное с разрезом даже не от бедра, а талии, плечи и спина оголенные.

Мне стало на мгновение грустно, что я ей могу дать, но улыбнулся во весь рот и сказал вполне искренне:

– Ты меня удивляешь, стала еще прекраснее!

– Ой, – сказала она польщенно, – не пугай. Я все та же. А одежда, что одежда… Ты меня видел и без нее.

Я кивнул на распахнутую дверь в кафе.

– Это?

– Оно самое, – подтвердила она. – Мило, уютно и всегда открыто.

Кафе небольшое, такие называют уютными, я пропустил Маргариту вперед, за барной стойкой милая девушка с огромными наушниками, делающие ее похожей на мультипликационную обезьяну, мягкий свет, за легкими пластмассовыми столиками пусто.

Маргарита оглянулась, в больших синих глазах веселые огоньки.

– Кофе?

– Конечно, – подтвердил я. – Когда еще, как не ночью?

Она опустилась за ближайший столик, спросила хитрым голосом:

– А к кофе мороженое?

Я сел напротив, сказал обвиняюще:

– Подсматриваешь!

Она хитро сощурилась.

– Обожаю в мужчинах постоянство.

– А у меня в чем?

Она засмеялась.

– Женщина никогда не закажет вечером того, что заказывает днем!..

Я помахал рукой, девушка за барной стойкой наконец заметила нас, я знаками показал насчет кофе и мороженого, она кивнула и начала нажимать кнопки на аппаратуре.

Маргарита наблюдала с легкой улыбкой, я повернулся к ней, уточнил:

– А почему? Я вот, к примеру, и утром и вечером все тот же я.

Она с той же улыбкой покачала головой.

– Вот за это мужчины нам и нравятся. За постоянство. Хоть что-то незыблемое в этом рассыпающемся мире! И вообще, как здорово встретить мужчину, что заказывает мороженое, а не коньяк!

– Может быть, – предположил я. – еще не дорос?

Она сказала многозначительно:

– Скорее, перерос. Это мальчишки и недорослики заказывают водку и коньяк. А ты из тех, у кого это позади.

– Ой, – сказал я опасливо, – я что, совсем старый?

– Ко всем понимание приходит в разном возрасте, – сообщила она. – К кому-то вообще не приходит, таких большинство.

– Спасибо, – сказал я.

Она вдруг что-то вспомнила, улыбнулась, очень внимательно заглянула мне в глаза.

– Ах да, Рафаэлла сказала, с анализом ничего не вышло.

– Что стряслось? – спросил я участливо. – Шприц уронила?

Она помотала головой, красиво развевая пышные волосы.

– Нет, что-то другое. Не совсем поняла, что сказала в спешке, но то ли твоя кровь испарилась, то ли превратилась в тромб.

– Скорее, в тромб, – предположил я. – Кроворазжижающее не пью, воды потребляю мало.

Она сказала заботливо:

– А почему не соблюдаешь?

Я улыбнулся.

– Бессмертие обещают через восемь-девять лет, я точно доживу и без соблюдений.

Официантка переставила с подноса две чашки с эспрессо и блюдце с сахарным печеньем, я кивнул, она удалилась, все так же вся погруженная в свою мелодию, Маргарита заинтересованно взглянула на меня.

– А точно будет бессмертие?

– Точно, – заверил я. – Предначертано.

Она зябко повела красиво обнаженным плечом.

– Неизбежное пугает. Что будет?

– Нынешний мир раздрызгнется, – сообщил я. – В щебень, а то и вщент. А что будет, не берутся предсказать даже парикмахеры. Потому лопай мороженое, пока еще можно.

– А потом его не будет?

– Не будет, – заверил я. – И нас нынешних тоже. Будем… иными. Наверное, и от слова «люди» откажемся. Не зовемся же приматами, хотя мы все еще приматы.

Она посерьезнела, по мне видно, что не шучу, а еще понятно, что знаю предмет, работаю в сфере, которая приближает будущее и стирает им настоящее.

– И что… от нас что-то останется?

– Сиськи точно останутся, – заверил я. – Какая сингулярность без сисек?..

Она робко улыбнулась.

– Секс будет?

Я сдвинул плечами.

– Мы и сейчас больше занимаемся сексом в своем черепе. В реальности все больше помех. Даже в наше суперраскрепощенное время.

Она посмотрела на меня очень серьезно.

– Со мной у тебя не будет никаких помех. Обещаю.

С кофе и мороженым закончили неторопливо, вроде бы нелепо вот так почти в полночь, но все же что-то в этом есть, когда вот так с милой уютной женщиной, особая атмосфера, что ли, или некий неуловимый шарм, но чувствовал, что в этой несколько нелепой встрече что-то есть нужное, хотя в упор его не вижу.

Когда мы расстались на пороге кафе, я смотрел ей вслед, как было принято по этикету в эпоху моей молодости, а сам думал, что работу над ошибками и неточностями надо ускорить, а то и вовсе завершить.

Мое тело все еще аватарное, я в нем передвигаюсь, но даже кофе не чувствую, для меня пока нет ни температуры, ни крепости. То же и с мороженым, хотя для сидящей напротив женщины умело двигал мимичными мышцами лица и похваливал.

Еще в тот первый раз, когда я не чувствовал холодной воды, по которой брел, как и стучащих по голове тяжелых капель воды, пообещал себе ускорить и все сделать так, чтоб ни сучка ни задоринки, но пока что особо не сдвинулся, что какая-то сиеминутная мелочь перебивает, а всего-то нужно уйти в квантовый мир и там неспешно поработать над проблемами.

Глава 12

В реале приход ночи, а вместе с нею и сна, отделяет одни сутки от других, но в цифровом нет ни дня, ни ночи. Даже лунных фаз нет, потому я работал и работал, словно автомат, дорабатывая точные настройки своего аватарного тела, потом, как Господь, осмотрел дело рук своих и сказал: «Это есть хорошо».

Работал я то ли шесть дней, а потом решил на седьмой отдохнуть, или же шесть месяцев, но когда включил экран в рабочей комнате Сарумана, оба другана за рабочим столом в тех же позах, а Фальстаф лопает тот же ломоть пиццы.

Чудны дела Твои, Господи, сказал я себе, мир Твой прекрасен, не сломать бы. Уже видно, насколько хрупок. И не потому, что хрупок, это мы сильны не по уму, не по мудрости. Только вот у таких все еще пещерных людей уже звездная сила в руках, но дури не убавилось.

– Драсте, – сказал я с экрана, – приятного аппетита, Фальстаф!

Оба вскинули головы, Саруман всмотрелся с беспокойством, а Фальстаф задержал пиццу у рта, поинтересовался:

– Забыл что-то?

– Точно, – согласился я. – Насчет наноботов забыл сказать. Вот мы бросились их разрабатывать, как уже многие, но нам сразу нужно скорректировать ожидания. Неважно, будут на основе композитных материалов, как уже сейчас проходят клинические испытания, или же из нитей ДНК, пусть даже из металла и кремния, но стоит сразу заявить, что халявы ждать не стоит.

Саруман вскинул брови, Фальстаф откликнулся бодро:

– Какой халявы?

– Бессмертия, – уточнил я, – всем и бесплатно. Понятно же, что наноботы нам его дадут, сперва излечение болезней, продление жизни, а следующие и вовсе обеспечат бессмертие. Но нельзя ими обеспечивать все население и вовсе не из-за дороговизны. Вообще нельзя вот так взять и дать всем! Даже при самой гребаной демократии.

Саруман поднял голову от клавиатуры, взглянул внимательно на экран, оттуда я даже голос повысил в стремлении достучаться.

– Почему?.. Ты же понимаешь, вот взять и сказать просто нельзя…

Я сказал резко:

– Когда-то придется. Это как и с воскрешением предков. Пока далеко, все бездумно уверяем хором, что это необходимо, потому что гуманно и наш нравственный долг. А когда приблизимся к реальному воскрешению, то задумаемся, а можно ли воскрешать всех, в том числе преступников, садистов, извращенцев, убийц, сумасшедших? То же самое и с бессмертием.

Фальстаф хохотнул.

– Верно, я бы ни того ни другого им не давал. Правда, это не от меня зависит, но я всеми фибрями против! Но я не боец, промолчу.

Саруман проговорил тяжело и словно бы через силу:

– Давать, конечно, придется давать всем. Иначе у нас будет не демократия…

– …А меритократия? – спросил Фальстаф ехидно.

Саруман огрызнулся сердито:

– Не знаю. Сейчас мир неправильный, но уютный, а что взамен? Правильное, но на холодном ветру?.. Простой человек выберет уютное и непродуваемое…

Оба взглянули на экран, я сказал оттуда:

– Потому мир надо менять. Не потому, что нам хочется, а потому что иначе погибнет. Сулла был прав.

Фальстаф вылез из кресла, кряхтя и отдуваясь, разогнул натруженную спину, постоял в задумчивости.

– Сперва запускать в бессмертие, – сказал он, – чистых и правильных… остальных сильно потом. Но сперва, наверное, подправить им психику?

Я смолчал, Фальстаф гуманист, все время ищет компромиссные решения, но Саруман вскинулся, повернулся к нам все телом так, что шея налилась кровью, а лицо побагровело от прилива дурной крови.

– Не пойдет, – сказал он, как отрезал. – Нельзя нарушать их права. Да и они сами будут против, это же превращать их в других людей! То же самое, что убить их личности!

Они замолчали, я сказал настойчиво:

– Даже в цифровое, голову даю наотрез, не станем переводить всех этих бомжей, нищих, преступников, извращенцев, поэтов, спортсменов, блогеров и прочий балласт на шее общества!..

Саруман скривился, словно я плюнул ему в кофе.

– Ну ты загнул. Хотя согласен, сперва нужно перевести лучших, но потом…

Фальстаф радостно перебил и завопил, указывая на меня пальцем:

– Меритократ!.. Люди, плюйте на него!.. Он враг простого народа!

Саруман скривился, Фальстаф слишком уж стремится уйти от неприятной и даже болезненной темы, что я поднял, я задвигался на экране, привлекая внимание, сказал раздельно и еще настойчивее, как заговорила бы наша «Алкома»:

– Перед достижением бессмертия человечество должно поменяться. Бесполезники будут все равно, идеала не достигнем, но надо свести их зашкаливающий процент к минимуму.

Саруман покачал головой.

– Называешь их бесполезниками, но в их число входит и так называемый простой народ. Он сейчас в большинстве на БОДе и ничего не производит, кроме отходов, загрязняющих планету, и в этом вины больше, чем у невинных коров. Но сейчас их присутствие – основная ценность, как достижение демократии.

Оба погрузились в угрюмое молчание, я сказал как можно более мирно и раздумчивее:

– А что, если наше движение к меритократии… это не мы придумали… это назрело, а мы только выполняем роль золотарей?.. И устранение самых отвратительных и заметных крикунов… вдруг это инстинктивная реакция человеческого общества на заразу?

Саруман задумался, хорошая черта ученого, ничего не отвергает сразу, а Фальстаф жизнерадостно заржал.

– Ты даешь!.. Теория Большого Адама?

В комнатке общества «Meritos»» народу многовато, воздух спертый, а гул возбужденных голосов я услышал еще в коридоре, только подходя к двери.

За столом несколько ребят, знакомых по сайтам и конференциям трансгуманистов. Там же новые парни рослого и спортивного сложения, что настораживает, хотя теперь интеллигенты тоже посещают качалки.

В мою сторону никто не оглянулся, вход свободный, приходи и слушай, проникайся, вступай в ряды и начинай борьбу за новый мир, естественно, самый правильный и справедливый.

Один из новых сейчас как раз держит речь, крупный белокурый и голубоглазый атлет скандинавского типа с кавказским лицом, похож на Бадрутдина, разве что еще крупнее, явно кумык, говорит громко и мощно жестикулируя, трое девушек в помещении завороженно не столько слушают, как смотрят на его бодибильдерскую фигуру.

Он в тонкой майке и облегающих джинсах, все обтягивает тело красиво и плотно, я подумал с некоторой тревогой, что надо сразу прислушаться к речам такого нордически слепленного человека, как бы не пошли речи насчет расового превосходства, слишком легко молодежи сбиться на этот простенький путь.

Нужно чаще подчеркивать, что у нас отбор только по интеллекту, потому равны все расы, веры и гендеры. Для нас Стивен Хокинг значим, а вот суперфутболист Бабу нет, несмотря на его всемирную славу у дураков, которых 99,99 % населения.

Ага, уже с азартом разрабатывают методы борьбы с трафлами. Ну, это понятно, просветительство и разъяснение нашей позиции дело скучное, а вот бороться всегда интереснее. Но все равно надо похвалить, хотя видно же, большинству все равно где бузить и что ломать, а если бить морды за правое дело, за цивилизацию и культуру – это как здорово!

Бьешь морду и осознаешь, что сражаешься за вечные и правильные ценности, за культуру и человечность. И чем больше бьешь морд за правое дело, тем больше в тебе человечности и культуры.

– Как зовут этого новенького? – спросил я шепотом.

– Джамал, – ответила так же шепотом одна из девушек в задних рядах. – Бадрутдин привел двоюродного брата. У него сайт по трансгуманизму… И форум есть.

– Тогда наш человек, – согласился я.

Бадрутдин поднялся из-за стола и встал рядом с братом, чтобы видели его с головы до ног, сказал громко и страстно:

– Говорят, живем в хорошее время! Справедливое! Умных людей заставляют молчать, чтобы не обижать тупых. А как так тупых намного больше, то умные должны молчать всегда, везде и всюду. С этим надо кончать!

Еще одна девушка обернулась ко мне, я узнал ту комсомолку в красной косынке. Она улыбнулась мне дружески, узнала.

– Я Анка, – сказала она, – как пулеметчица у Чапаева. Хорошо говорит, да?

– Хорошо, – согласился я.

– А как кончать? – уточнила она. – Дураки говорливее и громогласнее! Как заставить их замолчать или перекричать? Слушать умности все равно не будут, дураки только себя слышат. Ну и тех, кто такие же.

Я не успел ответить, Джамал словно услышал, повысил ГОЛОС:

– Нам действовать надо жестче!

Я насторожился, было видно, что Джамал ждал этой реакции Анки-пулеметчицы, а то и сам к ней подводил, умеет раздувать огонь в нужную сторону, повысил голос до трибунного накала:

– Начнем срывать своими акциями их дурацкие концерты! Будем мешать работе ночных клубов, поведем пропаганду против профессионалов спорта…

Это пусть, мелькнула мысль, за это не сажают. В самом крайнем случае оштрафуют, будем выплачивать из кассы движения.

Так же тихонько отступил и неслышно прикрыл за собой дверь. На сегодня встреча с Ивановым-Альбертом, бывшим актером Малого театра. Карьера у него не задалась, из актеров перешел в артисты, быстро понял хтонные запросы общества, которое высоколобые тянут вверх, а оно само стремится поглубже в тину под корягу, подстроился, объявил себя всегендерным, придумал собственную программу, в рамках которой выходил на сцену то в женском платье, то с оголенным пенисом, раздутым в клинике до размеров древка лопаты, и размахивал им на сцене, вызывая восторженный рев подростков, как же, герой, возмутитель спокойствия стариков, ломатель шаблонов, свои песни всегда с матом, не брезговал исполнять чужое, меняя слова на обсценные.

Сейчас у него свой менеджер, пиар-команда. Я представился одним из видных акционеров Газпрома, сказал о заинтересованности нашего правления, и меня любезно пригласили на личную встречу.

– Представляю коммерческий отдел рекламного блока, – назвался я. – Ценю ваше время, потому сразу изложу цель визита. Меня уполномочили предложить вам турне по Западной Европе. Если заинтересует, нам желательно узнать ваши планы и возможности, все-таки это несколько месяцев почти ежедневной работы…

Он сказал живо:

– Я полон силы, меня ничто не отвлекает от работы!..

– Прекрасно, – сказал я. – Значит, мы договоримся. Еще нужно уточнить ваши запросы и увязать с нашими возможностями…

Он взглянул мне в лицо, чуть поколебался, явно стараясь определиться с запрашиваемой суммой, сказал замедленно:

– Мне нужно по моим прикидкам заработать десять миллионов долларов. Как их наберу, неважно. По словам Юдковского, первая коммерческая партия наноботов широкого профиля поступит в продажу скоро, но ценой примерно в два-три десятка миллиардов долларов. Конечно, воспользоваться могут разве что Илон Маск или Рокфеллер…

Я пробормотал:

– Это верно.

Он добавил с уверенностью:

– Но когда цены начнут падать, подключатся уже и простые миллиардеры, хотя назвать их простыми язык не поворачивается.

Я пробормотал:

– Но десять миллионов… гм… все же маловато в первые годы.

– Хуже другое, – сказал он. – Эксперты говорят, стоимость упадет примерно до десяти миллионов долларов, а потом надолго остановится!.. На несколько лет, пока не найдут способ штамповать их на какой-то другой основе. А что, если не успею? Надо спешить зарабатывать, пока пипл хавает.

– Не успеешь, – согласился я и вытащил из-за пояса пистолет. – Точно не успеешь.

Он вытаращил глаза, сделал шаг назад, но я уже выстрелил. Пуля вошла точно над переносицей, ноги еще только начинают подгибаться в коленях, а он уже мертв.

Глупо, мелькнула холодная, как ящерица в глубокой норе, мысль. Это военных принято стрелять, политикам устраивать автокатастрофы, а люди искусства должны умирать от передозировки.

Что мне стоит всадить ему лошадиную дозу героина?

А звездам спорта устраивать массовые инфаркты, вдруг да кого-то из поклонников заставит из качалки уйти изучать квантовую физику.

Хотя нет, отбросы общества не стоят, чтобы с ними возились и как-то дифференцировали. Это для толпы они звезды, для высоколобых – отбросы.

То, что я делаю, незаконно, но узнай обо мне простой народ, я бы стал в его глазах благородным героем. Вообще человек, который не обращается за помощью к властям, а сам берет закон в свои руки, всегда вызывает восторг и восхищение у народонаселения.

В кинематографе самый популярный сюжет, когда у простого человека убивают жену, а он тут же хватает ружжо и начинает мстить, убивая преступников направо и налево. И никаких судов, арестов, зачитывании прав, а просто пулю в лоб и усе.

Народу это нравится, в какой бы стране и при какой бы власти такое не происходило. Так что да, мне бы везде кричали «ура» и в воздух лифчики бросали.

Тем более убиваю богатых, за это двойное «ура» и небо в чепчиках и трусиках.

Глава 13

Фальстафа я впервые застал не всаженным в кресло, как старая черепаха в панцирь. Тяжело опираясь о столешницу, грузно передвигается вдоль стены, придирчиво калибрует два новых больших монитора с улучшенной контрастностью и цветопередачей.

На его столе нераскрытая коробка с пиццей. Вот уж кто не изменяет привычкам, настоящий ученый, мог бы хоть раз заказать роскошный обед из ресторана, но даже в голову не приходит опуститься так низко, словно бедняк, выигравший миллион в лотерею.

Саруман неотрывно смотрит на экран на столе, там быстро-быстро сменяются графики и столбцы цифр, в его возрасте овладеть вот так в совершенстве мысленным управлением программами – блеск, живость ума, не каждому тридцатилетнему удается.

Я ощутил к обоим некоторое странное чувство, которое назвал бы нежностью, словно они два моих старых верных мастифа, что уже одряхлели, скоро умрут, и я с печалью понимаю, что ничего поделать не могу.

Саруман, не отрывая взгляда от экрана, проговорил медленно, словно прочел мои мысли:

– Ого, ночью умер Аркаша Самойлов…

– Он был старше меня на четыре года, – ответил Фальстаф немедленно, поинтересовался: – а от чего?

– Как обычно, – ответил Саруман с грустью, – после тяжелой и продолжительной болезни. Эх, все меньше с нашего выпуска. Осталось двое нас, троглодитов… Ученый совет объявил о прощании с великим ученым, завтра сообщит о похоронах.

Фальстаф потемнел лицом, сказал тихо:

– Я не пойду.

– Ты с ним был в контрах?

Фальстаф в удивлении вскинул брови.

– Чего вдруг? Хоронить будут не его, а тот рабочий комбинезон, в который он был при рождении всажен на всю жизнь. На хрен мне его комбинезон, да еще изношенный до предела? А сам он уже умер, исчез, испарился. Его нет с момента, как испустил дух. В морге совсем не он.

Саруман буркнул:

– По уму ты прав, но кто в нашем мире живет умом? Вот послушай…

Он кивнул чуть в сторону, там большой монитор на стене, картинка яркая, объемная, сплошным потоком идут новости. Я вслед за Фальстафом перевел туда взгляд.

В телевизионной студии вокруг большого стола расположили как бы ученых, популярных в народе и почти неизвестных научному сообществу, для зрителей развернули жаркую дискуссию, направленную против разработки искусственного интеллекта, что обязательно людей истребит, а женщин будет грубо насиловать.

– Хрень, – сказал Фальстаф безапелляционно.

Саруман тяжело вздохнул.

– А я вот никак не привыкну, а надо. Какие же головотяпы… При чем тут искусственный интеллект? Нет ничего страшнее человека. И более непонятного.

Фальстаф сказал бодрым голосом:

– Ты о нашем Берлоге?

– Он при чем? – буркнул Саруман. – Берлог человек, хоть и не человек. А эти при галстуках еще те павианы… Как же, будет насиловать! Конечно, для чего еще лететь в другую галактику?

– А Берлог уже никого не будет насиловать, – сказал Фальстаф. – Хорошо это или плохо? Тертуллиан сказал, что он лично предпочел бы, чтобы Господь мог творить зло, чем быть ему абсолютно безгрешным по дефолту! Лучше быть добрым по выбору, а не по необходимости. Так и я хотел бы, чтобы Берлог мог насиловать, а все равно в силу своей порядочности он не станет этого делать…

Саруман отмахнулся.

– Перестать мудрствовать. Берлог – чистое сознание! От этого бросает в оторопь, я даже не знаю, как он вообще. Не иначе, при переносе скопировали и немалую часть инстинктов.

Даже не представляешь, подумал я, насколько угадал. Я нечто иное, хотя все еще человек. Но я, интеллигент и читавший Канта, хладнокровно раздумываю насчет истребления той части человечества, что тормозит развитие хайтека.

И никаких угрызений совести. Словно не человеков убираю, а выпалываю сорную траву. Да и ту бывает жальче, у нее обнаружили нервную систему, что чувствует боль, жажду и даже сострадание к сородичам, которых топчут, режут или жрут животные. Так вот траву жалко, а людей нет.

Они вздрогнули, когда поток новостей прервался, на экране появилась моя аватара.

Я сказал жизнерадостно:

– Драсьте!.. У меня все хорошо, у вас вроде бы тоже. Может, вам все-таки фитнес-браслеты купить, чтобы напоминали обоим насчет излишков висцерального жирка?.. А то как селюки какие-то.

Саруман посмотрел на меня с печалью в глазах.

– Рад, что не унываешь. Держись, Берлог. Ты для нас всех пример. С нанитами пошло на удивление хорошо. Через год-два и мы сумеем изготовить пробные образцы!.. Даже не думал, что все пойдет так гладко.

Я сказал с некоторым сарказмом:

– И вы сумеете продлить жизнь, а потом заполучить вечность, не растеряв запасиков на боках и брюхе!.. Хорошая программа, оптимистическая.

Фальстаф хохотнул.

– Первые же наниты проверим на себе! На тебе же получилось?.. Вдруг и с нами повезет?

– Обязательно, – заверил я. – Подстрахую, чтобы никаких сбоев!.. Ладно, не буду отвлекать, работайте!

Оба хотели что-то сказать, остановить, но я поспешно отключил экран и оборвал связь.

Могу двигаться со сверхскоростью, мешает только плотный воздух, из вязкого становится плотным, как стена из камня, и моя тактильная оболочка начинает таять и сползать, так это выглядит со стороны, хотя процесс на самом деле намного сложнее.

Этот экстрим лучше оставить детству, цивилизацию создали благодаря ускорению мысли, а не беготне и силе мышц, это тупик, по которому пошел спорт, туда ему и дорога, не жалко.

Я с удовольствием вдохнул чистый воздух, уже половина транспорта на аккумуляторах, здорово, и, главное, ощутил, что в самом деле чувствую удовольствие, то есть настроил свои ощущения в достаточно точной степени.

Народ тоже вроде бы посвежел, что и понятно, чистый воздух даже на проезжей части улицы, у каждого фитнес-браслет на запястье, следить за здоровьем уже модно, женщины смотрятся ярче и ухоженнее.

Из магазина впереди вышла молодая стройная женщина, нечто страстно испанское, такой в юности представлял Кармен, смуглая, с копной иссиня-черных волос, гибкая стройная фигура, еще тоньше, чем у Маргариты, явно в спортзале провела времени больше, чем в университете на лекциях.

На ходу болтает весело по мобильнику, улыбается, на меня взглянула с безразличием, потом глаза чуть расширились, словно узнала бывшего, торопливо сказала «Пока, созвонимся», я уже прошел мимо, как за спиной раздался ее звонкий голос:

– Берлог?

Я обернулся, она приветливо улыбнулась, сказала весело:

– Я подруга Маргариты, брала у вас анализ крови, помните? И вообще она о вас много рассказывала, вы ей понравились, а у нее вкусы строгие.

Я ответил дружески:

– Привет, Рафаэлла. Да, я помню вас и шприц ваш помню. Вы у меня пинту крови взяли! Что у вас за зверские анализы, до сих пор ломаю голову.

Она вскрикнула обиженно:

– Ну до чего же мужчины боятся уколов!

– Но вы с Марго хороши, – договорил я. – Красивые, статные и, похоже, очень даже неглупые. Вами наверняка любуются. Я бы вами и сейчас, наверное, залюбовался бы, если не та пинта крови, что вы взяли для каких садистских целей…

Она кивнула, продолжая рассматривать меня очень внимательно.

– Да-да, я такой вот изверг. Давайте присядем на минутку?

Она указала на выставленные из кафешки на тротуар два легких столика со стульями.

Я спросил с недоверием:

– А что вы успеете за минутку?

Она улыбнулась.

– Долго ли умеючи?

– Умеючи, – ответил я фразой из анекдота, – долго.

Мы сели друг напротив друга, она сказала уже серьезно:

– Можно сразу на «ты»? Мы с Марго друзья, так что еще будем встречаться.

– Конечно, – ответил я.

– Мы в самом деле, – продолжила она, – дружим. По ее словам, вы из мира ученых, это здорово! Я, правда, тут же пробила вас по базе, но компромата, увы, не нашла. Вы не думайте, мы в самом деле дружим, так что заботимся друг о друге, оберегаем…

– Здорово, – ответил я, – много слышал о крепкой мужской дружбе, но о женской, гм… Мужчины дружат, как собаки, а вот заикнись о дружбе между кошками, любой зоолог поднимет на смех.

Она повторила спокойно и в то же время напористо:

– Но компромата, как уже сказала, на вас не обнаружила. А знаете ли, старалась!

– И то слава богу, – сказал я с настороженностью, потому что она продолжает рассматривать меня так, словно держит в перекрестье прицела. – Не был, не состоял, не замечен…

– И вообще не существует, – договорила она многозначительно. – Правда это относится к мужчине, который не пьет, не курит, не ходит по бабам, но вы как раз из этой призрачной категории.

Подошла официантка, совсем девочка, явно школьница подрабатывает после уроков, улыбнулась профессионально приветливо, даже слишком обещающе, словно уже готовится в эскортницы.

– Что будете?

Рафаэлла отмахнулась, я сказал:

– Двойной эспрессо. И даме, что пожелает.

Официантка посмотрела на мою спутницу, та сказала небрежно:

– Просто кофе. Средний.

Официантка убежала, чуть ли не подпрыгивая, чтобы показать рельефные булочки, на тот случай, вдруг я богатый.

Я с любопытством перевел взгляд на Рафаэллу.

– Значит, не существую?

Она кивнула, продолжая рассматривать меня с тем же интересом.

– Верно. Досье у вас… лучше не придумать, везде средние показатели. Правда, есть интересные совпадающие моменты.

– Ну-ну?

– Родились в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году, – сказала она, – в городе Спитак, верно?

Я кивнул.

– Вместе, – продолжила она, – с другими уцелевшими после землетрясения детьми, забрали остальных, кого в семьи, кого в детдома. Вы попали в детдом, там выросли, закончили школу, поступили в универ… В армии не служили, что-то со здоровьем, хотя по вам такое не скажешь…

– Зрение минус десять, – сказал я. – С такой близорукостью не брали. Потом, правда, я в клинике Федорова сделал операцию, но это уже взрослым. И как, прошел… вашу проверку?

Хотел сказать «твою», но если ее что-то сдерживает, хотя сама предложила перейти на «ты», то и мне лучше держать дистанцию, вежливость еще никому не помешала.

Она чарующе улыбнулась, чуть ли не пропела ласковым ГОЛОСОМ:

– Полностью. Правда, так как я чуточку ревную подругу, меня как-то царапнуло некое совпадение… Спитак именно в восемьдесят восьмом году был полностью разрушен землетрясением. За тридцать секунд погибло свыше двадцати пяти тысяч человек!.. Землетрясение разрушило еще Ленинакан, Степанаван, Кировакан, но там уцелела хотя бы половина жителей.

– Грустно, – сказал я, – это не я разрушил, клянусь! А против стихии наши руки пока коротки.

Кофе принесли в крохотных чашечках, Рафаэлла взяла свою в ладонь, как и предписано правилами этикета, остальной же народ просовывает палец в ручку, плевал он на этикет, да и кому правила нужны, даешь свободный мир без правил и предписаний!

– Школа, – продолжила она, – где вы учились в Нижнем Новгороде, была полностью затоплена при наводнении.

– Природа, – сказал я, – и супротив климата мы не очень. Хотя я в школе не раз мечтал, чтоб сгорела или затопило.

– Закончили универ, – продолжила она тем же непреклонным тоном, у меня возникло ощущение, что я в неглубоком окопчике, на который надвигается танк, – на Украине…

– Все верно, – согласился я. – А вам, как вижу, хотелось найти судимости за разврат или за убийства?

Она покачала головой, взгляд ее оставался строгим и вопрошающим.

– По вашим глазам заметно, уже поняли, что меня зацепило.

Я проговорил очень спокойно:

– Скажите, узнаю… Вы работаете или служите?

– Служат собачки, – отпарировала она с достоинством, – а я работаю, как вы и намекнули, в органах.

– А как же больница, белый халат…

Она отмахнулась.

– Зачет по практике. Мы все обязаны уметь оказывать простейшую помощь. Я на последнем курсе факультета криминалистики, это в программе.

– Ого, – сказал я с уважением. – Криминалистика – это изучение попавшихся преступников?.. Ну, а я изучаю тех, что не попались.

Она заулыбалась.

– Что за наука?

– Политология, – ответил я скромно. – Значит, органы… Внешние или внутренние?

Ее губы чуть тронула улыбка, голос прозвучал почти доверительно:

– Внешние – птицы высокого полета. Я занимаюсь ерундой, работаю с большими датами, у нас свои сервера, но все это называется бумажной работой, хотя у нас бумага только в туалетах.

Я вскинул руку, официантка тут же подбежала, резвая и веселая, я указал на пустые чашки.

– Это убери, принеси мороженое. Мне шоколадное с орешками, а даме…

Рафаэлла чуть поморщилась, но сказала быстро:

– Да-да, вы правы, надо остыть. Простой пломбир. Двойную порцию!

Официантка ускакала, Рафаэлла сказала очень серьезно:

– В Спитаке полностью погибли все архивы, как вы, конечно, в курсе. Но дело в том, что и я в курсе. А в школе, когда затопило весь поселок, архивы смыло в реку.

– Ого, – сказал я. – Какая трагедия! Надеюсь, в Киеве землетрясения не было? И Днепр не настолько разливался в половодье…

Она сказала ядовито:

– Но зато, когда там шли бои, в здание угодила ракета. В пожаре погибли как архивы, так и суперкомпьютер, который там только-только установили и куда перенесли все записи и медкарты.

– Ух ты, – сказал я, – вы меня убиваете! Я частично айтишник, для меня возможность работать с большими компьютерами дороже власти над миром. Я уж точно взорвал бы что угодно, но только не суперкомпьютер.

Официантка принесла две двойные порции мороженого. Я поглядывал, как Рафаэлла ест, красиво и точно, каждое движение выверено, все время помнит, что делает, в каком положении ложечка, показатель хорошего воспитания, когда дополнительно воспитываешь себя еще и сам.

И еще заметно, что так же выверено и каждое слово.

– И как там у вас в ФСБ?

Она спросила с интересом:

– А почему не в полиции?

– Уровень, – пояснил я. – Хотя, вижу, хотелось бы подняться до ГРУ.

Она вздохнула.

– В ГРУ поинтереснее. Там и жалованье выше, льготы всякие, бонусы, и вообще престижнее… Вы бы хотели там работать?

Я ответил без раздумий:

– Нет, конечно.

Она в изумлении вскинула брови.

– Почему так уверенно?

Я запнулся, как-то неловко объяснять женщине, что я как человек науки выше нее по развитию, как человек превосходит мартышку, пусть даже красивую, а службы силовиков мы в древности создавали для того, чтобы нам самим не копаться в дерьме.

Это сейчас они обрели таинственный флер загадочности и престижности для простых и очень простых людев, но на самом деле… гм… их работа – все так же копаться в человеческом дерьме, которым брезгают благородные люди.

– Не знаю, – ответил я замедленно. – Я еще понимаю ФСБ, ловите бандитов. Их, правда, вяжет и милиция, но вам оставляют самых опасных, с кем сами не справятся. Ну и всяких там террористов. А ГРУ… у них, как понимаю, другой принцип.

Она слушает внимательно, взгляд ни на миг не оставляет моего лица, сопоставляет язык мимики с моими словами, спросила подозрительно кротко:

– Какой?

– Пролетарский, – пояснил я, – кто не с нами, тот против нас. Я же человек простой и местами даже очень простой, не хочу вдаваться в сложности. Работа силовиков нужна, не спорю, но люди творческие выбирают… ну, не ее. Это простому народу и пираты нравятся, а также киллеры и грабители драгоценностей.

Она улыбнулась.

– А мне вы показались очень умным.

– Ой, – сказал я опасливо, – я такой хилый? А я так старался, в качалку хожу…

– Женское чутье не подводит, – заявила она с загадочной улыбкой. – Вы умный, хоть и с мускулами. Что-то в ваших словах, жестах, интонации, повороте головы… не знаю, в общем. Но вы сложнее, чем стараетесь выглядеть.

– Спасибо, – сказал я как можно теплее, вот же проницательная зараза, – польщен. Приду домой, полюбуюсь собой в зеркале.

Она с той же улыбкой, изредка поглядывая на меня, доскребывала со стенок широкой креманки остатки мороженого, взглянула на крохотные часики на запястье, охнула.

– Ой, надо спешить!.. Заболталась с вами. Еще увидимся!

Я посмотрел ей вслед, у бордюра по взмаху ее руки остановился автомобиль, она села на правое сиденье, машина сразу сорвалась с места.

Похоже, в самом деле еще увидимся. Несмотря на завершение мирной болтовней, что должна была то ли усыпить, то ли сгладить впечатление о бесцеремонной проверке, эта знойная Кармен так просто не отстанет.

Глава 14

В лаборатории по новостному каналу репортаж о еще одном взрыве на стадионе. Обвалилась крыша, погибло двадцать тысяч зрителей и две команды футболистов с их тренерами, медиками, массажистами и прочим обслуживающим персоналом, которые зарабатывают в сто раз больше, чем доктора наук по квантовой механике.

Саруман и Фальстаф смотрят с интересом, комментируют детали, но что-то не заметил в их лицах ни сожаления, ни сострадания, только Саруман меланхолично обронил:

– Монтень заметил в свое время: «Самое главное – прививать вкус и любовь к науке; иначе воспитаем просто ослов». И вот сколько ослов погибло… Дать бы лопаты, какой бы котлован для добычи лития вырыли!..

Фальстаф криво усмехнулся.

– Такие копать не станут. Да и вообще… пара экскаваторов все сделает быстрее и лучше, у нас же не век пирамид и семирамидства?

Саруман взглянул на него с осуждением на лице.

– Хочешь сказать, эти бесполезники совсем уж бесполезники?.. И БОД им давать не стоит?

– Спасем мир от углеродного следа, – сказал Фальстаф бодро. – А то ишь, коровы пукают, видите ли!.. Коровы хоть молоко и творог дают, а эти зачем?

Я понаблюдал за обоими молча, раньше и подумать не мог, что вот так отреагируют. То ли их все же достало засилье дураков, то ли ощутили угрозу культуре и сельскому хозяйству.

А я еще колебался, обезвреживать бомбу или не стоит. В конце концов решил, что погибнут всего лишь болельщики, далеко не самые нужные люди общества, а при нынешнем уровне хайтека вообще лишний груз.

Правда, футболисты тоже погибнут, кумиры грузчиков и асфальтоукладчиков, но если учесть, что вообще-то один сотрудник любого НИИ стоит всех футболистов мира, плюс хоккеистов и вообще всех спортсменов, то убытка обществу не будет, зато чище станет точно.

Правда, они тоже переносчики жизни из прошлого в будущее, но эта функция теперь уже не такая уж необходимая. Бессмертие наступит раньше, чем население планеты уменьшится хотя бы вдвое, а зачем нам столько народу?

Саруман как будто подслушал мои мысли, пробормотал:

– Автоматизация производства растет, безработных все больше. Правительство ломает голову, какой бы дурью их занять, чтоб от безделья не пошли шины жечь и витрины бить.

Фальстаф поддержал с некоторой, как показалось, преувеличенной горячностью:

– Или как обосновать им зарплаты за безделье, раз БОД наша экономика еще не потянет.

– Намекаешь, – сказал Саруман с сарказмом, – что бомбу заложил кто-то из Минфина?

– Они умные, – ответил Фальстаф, – но не настолько решительные. Решительность – это свойство солдат, последнего звена на пути эволюции к человеку.

Саруман вздохнул, лицо омрачилось.

– Ну вот, двадцать тысяч человек разом погибли, а мы острим… Мы очерствели или мир стал наждачным?

– Рашпильным, – уточнил Фальстаф, – да и мы… в шипах с ног до головы. Слишком много нас. Раздражаем друг друга. Даже не друг друга, а один другого.

Саруман поднял взгляд на экран боковой стены, вздрогнул.

– Берлог!.. Ты че крадешься?.. Давно там?

– Только что, – ответил я. – А теракт, что… Сейчас время жестких мер. Много наслоилось всякого разного, разруливать надо все и сразу. Иногда с молотом в руках.

Фальстаф сказал с наигранным осуждением в голосе:

– Ты как калькулятор!.. Хотел бы и я так. А то всякие там милосердия за ноги хватаются.

– Милосердным быть надо, – сказал Саруман наставительно. – Без этого нет цивилизации!.. Правда, к тем, кто нуждается. Футболистов, получающих миллионы долларов за пинание мяча по полю, сам бы отстреливал!

– Из зависти? – спросил Фальстаф ехидно.

– За ложный ориентир в жизни, – отрезал Саруман сердито. – Детям и дуракам соблазны нельзя показывать даже издали!

Я молча кивнул. Если даже миролюбивого Сарумана достало, мир точно нужно рушить и создавать новый.

– Берлог?

Я ответил несколько вынужденно:

– Мы не на трибуне, можем говорить как есть. Килограмм золота дороже ста тонн говна, хотя и говно вполне для сельского хозяйства. Но из золота делаем такие детали, из говна никакой поэт не сумеет, только добавит.

Фальстаф сказал оптимистично:

– Выращенный на полях урожай уже заменяем свежеиспеченным хлебом из принтера! Я за светлое будущее без дураков и спортсменов!

Саруман тяжело поднялся из кресла, упираясь в широкие подлокотники обеими руками. Постоял так, вздохнул и снова повернулся к экрану, с которого смотрю с сочувствием и тревогой.

– Связь не прерывай ни на секунду, – напомнил он. – Не хочу, чтобы хоть что-то потерялось из твоей яркой жизни!

Я сдержанно улыбнулся, если и потеряется какая минута, это не важно, просто оба деликатно напоминают, что нахожусь в емкостях «Алкомы-2», туда пишется все, и если из-за чего-то погибну, то для перезапуска задействуют копию.

Не догадываются, что если именно в цифровом мире склею ласты, то это и будет все. А умру в так называемом реальном, всего лишь создам новую аватарку.

Говорят, человек в одиночку ничего не сможет. Неправда, даже пирамиды Хеопса построит сам и без всяких инструментов, если дать время. Ну там несколько тысяч лет, или миллион, неважно.

У меня не только миллиарды лет, но и все знания человечества, а также энергия всех электростанций мира. Когда-то хайтек дойдет до возможности отката времени, страшно о таком даже подумать, но если я сумею это сделать сам, то катастрофы, надеюсь, удастся избежать. Главное, чтобы это было в одних руках, моих, а то если систему откатов изобретут в двух-трех странах, то рухнет не только человечество, но и планета, а то и галактика…

Из цифрового мира наблюдать за жизнью в этом, это как смотреть на строительство пирамиды Хеопса и ждать ее окончания.

Когда я прервал связь, Фальстаф начал вставать из кресла, а если через год снова выйду к ним, он все еще будет приподниматься, а потом в течение столетия двигаться к двери, что в трех шагах.

Несколько своих дней в цифровом мире занимался тем, что отщипывал у наркобаронов по миллиону-другому, это для перевода стартапам, которые заинтересовали. Первыми, конечно, нужны деньги таким энтузиастам, как Обри де Грей. Или Александру Фединцеву за его титанический труд в области генетического программирования, он бы сделал намного больше, будь у его лаборатории больше средств и возможностей. Еще Петру Федичеву, он с деньгами от анонимных филантропов сможет сделать больше, ускорить исследования по откату старения. А так же Москалеву и нашим энтузиастам-трансгуманистам, у них много прекрасных идей, но деньги обычно в руках не самых прекрасных людей на свете…

И, конечно, кроме меценатства и благотворительности есть и другой путь, его человечество освоило куда лучше.

Случаи делать зло подворачиваются по сто раз в день, а делать добро – раз в год, потому с энтузиазмом ударим малым злом по большому, это типа прижечь рану!.. Наши писаные законы, гражданские и уголовные, вытекают из неписаных: не укради, не убий, не солги и так далее, они вечные, а писаные меняют трактовки каждую эпоху.

Так что остаюсь верен вечным ценностям. Господь сжег Содом, Гоморру и еще три города в той долине, когда там осталось меньше десяти праведников. Не мелочился, местные праведники тоже виноваты, почему не удержали город от разврата? Если не смогли, то сами должны были уйти из такого нечистого места.

Я же выборочно прижигаю только очаги гноя и заразы, все надеюсь, что остальные то ли одумаются, то ли ужаснутся и начнут жить праведно, кто искренне, кто под палкой.

Это не потому, что такой вот моралист, просто если не направить энергию на созидание, человек начнет разрушать мир, что сейчас и делает.

Маргарита прислала по сети веселую мордочку и деликатный вопрос насчет того, занят ли чем-то важным в субботу?

– У человека важен каждый прожитый день, – ответил я напыщенно, – и даже каждая секунда, о которой не надо думать свысока…

– Что-то знакомое, – сказала она и наморщила лоб, – значит…

– Значит, – закончил я, – хорошо бы провести этот вечер вместе. А то вдруг завтра война? Или Йеллоустон?

Она просияла, заулыбалась.

– Хорошо хоть не Помпея!.. Где увидимся? Или сразу ко мне?

– Прекрасно, – сказал я с энтузиазмом. – А шампанское с икрой закажем с доставкой!

– В постель?

– Но курьера в постель не пригласим!

– А если курьерша?

Я демонстративно задумался на пару секунд, сказал с усилием и фальшивым голосом:

– Ну что ты, дорогая, ты лучшая из женщин, я всякий раз в этом убеждаюсь…

Она расхохоталась, сказала задорно:

– Жду!

Я вошел в лифт, коснулся ладонью панели с кнопками. Приятное покалывание пробежало от поверхности кожи по всему цифровому телу, сканируя и вбирая в память.

Сосредоточившись, я отыскал координаты дома Маргариты, сейчас могу подать команду на перемещение, на миг охватит звездный жар, ноздри уловят другие запахи, а сознание зафиксирует новые пространственные маркеры и чекпоинты…

…Но нельзя, окажусь в лифте ее дома голым, я же совлек с себя прошлые одежды, как сказал Христос, нужно создать новые. Не потому, что нельзя все время в одних и тех же, мужчинам все можно, это наша фишка, которую сумели отстоять, но уже просчитал, как сделать неотличимой от реальных, будет трепыхаться под ветром, гнуться и натягиваться, не заморачиваться с промокаемостью, дескать первые образцы, даже пятна не посадишь, всегда чистая, мечта домохозяек, новейшая разработка…

Уже понимаю, как подключиться… ага, уже подключаюсь еще к двум электростанциям, откуда могу черпать энергию. Правда, нужно еще замести следы, но с этим тоже справляюсь… Источников энергии у меня много, никто и не замечает недостачу. А мелочи спишут на привычные потери при передаче в сетях. С миру по нитке, по песчинке, по киловатту… цифровику на питание, костюм, дворец, яхту.

Уже в новой одежке, подогнанной по фигуре будто лучшим портным принца Гарри, бодро вышел из подъезда, автомобиль услужливо распахнул дверцы.

– К Маргарите, – велел я. – Адрес знаешь.

Вот теперь и я точно как человек, мелькнула мысль. Еду к женщине, там секс, еда, опорожнение кишечника, повторная вязка, снова еда, все как у людей, всех-всех людей…

После койтуса Маргарита с удовлетворенным вздохом откинулась на подушку, выдохнула жарко:

– Знаешь, мне в первый день казалось, у тебя нет сердца, только голова.

Умница, мелькнуло у меня. Хотя здесь не ум, а интуиция. Говорят, женская, хотя отдельно женской нет, просто у них развита в силу сложности мужской доминантности лучше.

– Значит, – ответил я, – гожусь в политики?

Она светло и грустно улыбнулась.

– Мне страшно подумать, на что ты еще способен.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я с настороженностью.

– Ты способен на все, – ответила она тихо. – На все.

Я приподнялся на локте, заглядывая ей в лицо.

– Время такое. Надо быть готовым на все.

Она посмотрела мне в глаза с таким вниманием, словно пыталась увидеть через зрачки, что там, в глубине моих колодцев, а я подумал, что нужно как-то отрегулировать диафрагмы в обоих, чтоб реагировали на свет и тьму, а то диаметр всегда тот же, что для внимательного человека подозрительно.

– Ты жесток, – сказала она медленно. – Или это время такое?.. Считаешь, господствующим классом должны стать технари?

Я помотал головой из стороны в сторону, так делают существа из костей и мяса, когда не соглашаются.

– При чем тут технари? Художники и музыканты тоже, но нужно отсечь тех, кто играет на низменных чувствах и тащит человека взад во тьму!.. Высокому искусству – дорога к вершинам, а этих шоуменов и кулинаров от гитары – рыть Беломорканал от забора и до ледникового периода.

Она сказала в затруднении:

– Тогда что это за строй?

– Меритократия, – пояснил я. – Ты уже про него слышала и сама говорила. Правление лучших. По-настоящему лучших, а не тех, кого простой народ считает лучшими. Умнейших, высокообразованных, показавших высокие результаты в экономике, науке, а не в забивании мячей.

Она вздохнула.

– Да, это было бы справедливо, но у нас кто вчера искал справедливость, сегодня ищет работу.

– Все изменим, – пообещал я. – Иди сюды ближе.

Часть 3

Мы создали цивилизацию «Звездных войн» – с эмоциями каменного века, общественными институтами Средневековья и технологиями достойными богов.

Эдвард Уилсон

Глава 1

Я закончил разговор с Саруманом и Фальстафом, экран погас, можно бы в виртуал, но не успел, в запястье тут же мягко толкнул браслет.

На крохотном экранчике появилось улыбающееся лицо Рафаэллы.

– Привет, – произнесла она самим милым голоском и чарующе улыбнулась. – Ты где?

– Дома, – ответил я с настороженностью. – Я вообще человек домашний, хоть и не совсем ручной.

Она улыбнулась еще шире, показав два ряда безукоризненно ровных зубов, жемчужных, как говорят в народе, хотя жемчуг бывает и желтым, и даже черным.

– Как раз проезжаю мимо, – сообщила она. – Выходи, выпьем кофе в кафешке, это рядом. Время обеда, да и тебе стоит перекусить червячка.

– У меня диета, – сообщил я. – Поужинаю перед сном. Червячков не ем, я человек старомодный и местами вообще древлянин.

Она сказала настойчивее:

– Выходи! А то выведу в наручниках на потеху бабкам на лавочке.

– Зачем мы навязали вам феминизм, – ответил я в тоске. – Да иду я, иду. Бить будешь?

– Должность обязывает, – ответила она с сочувствием.

Когда я вышел из подъезда, у бордюра ждал двухместный спортивный кар, о дверцу облокотилась эффектная модель с точеной фигурой и копной роскошных смолисто-черных волос.

Мужчины, проходя мимо по тротуару, поглядывают с трусливым любопытством, но не останавливаются, хотя заговорить хочется, понимают, такие женщины не по карману.

Я подошел с самым недовольным лицом, она сказала весело:

– Ты чего такой? Плачу за кофе я!

– А-а-а, – ответил я, – тогда ладно. Назло перепью верблюда.

Она взглянула с любопытством, держится так, словно знакомы давно, даже хорошо знакомы, вон даже без всякого напряга на «ты».

Я оценил ее ощупывающий взгляд, только в анус не засунула, чувствуется выучка, молодец, сразу старается получить всю информацию о сильных и слабых местах, где и как давить, в каком месте уступить, а потом напрыгнуть и прижать к полу, пищащего и беспомощного.

Кафешку эту видел, но не заходил, что там делать современному мыслящему человеку, который питается чистым электричеством?

Она уверенно завела как под конвоем, еще и подпихивала кулаком, помещение миленькое и скромное, всего четыре столика, барная стойка, кивнула на легкое креслице возле входа.

– Садишь и не пищи.

– Буду пищать, – возразил я с достоинством. – Это мое конституционное право.

– Придушу, – пообещала она. – Что-то в тебе изменилось. Ты что, брови выщипал?

– Подкрасил, – буркнул я. – Сейчас все красят, не знала?..

Подошла в фирменной фуражке хорошенькая милая девушка, светлая и улыбающаяся, в кокетливой маечке с надписью «Anal fuck only», с огромными чернющими бровями толщиной в большой палец ноги гориллы, голубоглазая и чистая, как рыбка.

– Два эспрессо, – велела Рафаэлла отрывисто. – И пару пирожков. Ладно, четыре штуки! Но не слишком больших.

– Чтоб поместились на подносе, – уточнил я.

Официантка исчезла, Рафаэлла снова окинула меня очень внимательным взглядом. Ситуация забавляет, фээсбэшница старается держаться властно и уверенно, но чувствую, как трусит, слишком уж много во мне неясного, чувствует нечто огромное и тяжелое, как нейтронная звезда, а разгадать страстно хочется.

Кофе и пирожки появились почти сразу, я пил такими же мелкими глотками, как и Рафаэлла, напоминая себе, что горячее нельзя одним глотком, люди чувствительны к горячему, пирожки тоже кусал, а потом движением разработанных мышц, что не совсем мышцы, но пусть мышцы, какая хрен разница, отправлял мелкими кусочками по пищеводу в приготовленную для таких случаев емкость.

Она опустила пустую чашку, взглянула на браслет с часиками.

– О, еще полчаса времени!.. Быстро мы управились. Пойдем к тебе, посмотрим на твою спальню.

Я пробормотал:

– Как скажешь…

Она поднялась, уже снова уверенная и командующая парадом.

– А вот так и скажу!

Что-то слишком уж напирает, мелькнула мысль. Дело не в том, что Маргарита ее самая близкая подруга, ладно, секс обесценился, из-за такой ерунды не поссорятся, но все же как-то и что-то не совсем. Что этим резким сближением пытается узнать или добиться?

Я посмотрел ей в спину, слишком хороша, чтобы вот так меня добиваться. Да, я тоже хорош, знаю, но сейчас многие качаются, вздувают бицепсы-трицепсы, а наука помогает с разработанными специально для таких целей изолятами и креатинами. Женщины чаще посещают не только фитнес-центры, но и спортивные залы. Почему я?

Прошла мимо консьержа уверенно, сразу свернула к лифту, в кабинке сама демонстративно нажала нужную кнопку этажа.

А когда поднялись на мой этаж, так же уверенно свернула к двери моей квартиры, словно бывала здесь уже сотни раз.

Я помалкивал, дверь меня признала еще от кабинки лифта, но мигнула желтым, дескать, с тобой посторонний, открывать ли?

Я послал мысленный сигнал, дверь бесшумно открылась.

– Она всегда так? – спросила Рафаэлла.

– Нет, – ответил я, – сперва просмотрела твое личное дело, особенно справки от психиатра и сексолога.

Она фыркнула и уверенно переступила порог, будто в свою квартиру, хотя точно даже не видела, что у меня здесь и как, я заблаговременно снабдил квартиру электронной защитой, никакие приборы не увидят ни через закрытые окна, ни даже через стены, есть ли у меня кто в квартире и как расставлена мебель.

Она быстро оглядела прихожую все схватывающим взглядом, прошла в гостиную, крутнулась на одной ноге, выходя из образа представителя силового ведомства.

– А ты чистюля! Квартира обставлена хорошо, хоть и по-спартански, нигде такой чистоты не видела… Ну вот, даже в холодильнике пусто.

Я сдвинул плечами.

– Ты знала, потому подзаправилась пирожками. А мне зачем холодильник? Еду заказываю. Напитки приносят, даже бифштексы еще горячие. А ты и здесь ищешь улики?

Она засмеялась чисто и раскованно, красиво закидывая голову.

– Я не виновата, это профессиональное. Само собой, я ни при чем!

Я сказал милостиво:

– Ищи, ищи.

Когда она заглянула в душевую кабинку, я подумал, что надо бы там хоть мыло оставить или пемзу для пяток, а то в самом деле будто и не существую.

А ей надо хотя бы прилипшие к мылу волосы, анализ ДНК тоже пойдет в файл, но у меня не выпадают, как и вообще нет даже папиллярных линий, не учел, надо будет срочно создать…

Она еще рассматривала ванную комнату, там много чего, я же купил квартиру с мебелью, я торопливо отступил в сторону, а то вдруг оглянется, а меня нет, быстро вышел из реала в мой родной цифровой, все хорошо, можно без спешки, чтоб не облажаться…

Всего пару часов понадобилось, чтобы внести в конструкцию моего тела небольшие изменения, а когда снова вернулся в реал, она еще на пороге ванной комнаты рассматривает ее оборудование.

Я протянул руку и подхватил падающую с моего тела одежду, нагнулся и цапнул кроссовки. Показалось, что Рафаэлла вот-вот обернется, а я голый, сказал за ее спиной торопливо:

– Ты еще не видела, что там в шкафчиках!

Она хмыкнула, сделала шаг вперед и потянула на себя дверцу центрального шкафчика. Медленно и торжественно начали открываться и наконец распахнулись во всей красе и два соседних с блистающими зеркалами, вспыхнул боковой свет, подсвечивая на полках механическую бритву с насадками, кремы и гели для бритья.

Я за это время торопливо натянул рубашку и брюки, нагнулся и завязывал шнурки, когда она оглянулась, приподняла брови в изумлении.

– У тебя шнурки распустились?

– А че такого?

– Сразу на обеих ногах? – уточнила она.

– А чем одна другой хуже? – спросил я. – У нас равноправие!.. Никакая нога не имеет больше прав, чем другая.

Она вздохнула, а когда я распрямился, взяла мою ладонь в обе руки, внимательно всмотрелась в кончики растопыренных пальцев.

Брови ее приподнялись, на лице проступило изумление, хотя и старалась скрыть, но от меня хрен что скроешь.

– Только сегодня вспомнила, в прошлый раз у тебя что-то не так было с папиллярными линиями.

– Ты и такие мелочи замечаешь?

Она ответила медленно, все еще всматриваясь в кончики моих пальцев:

– Замечаю, хотя обратить внимание могу позже, если нужно восстановить какие-то детали. Почему-то не могу вспомнить… Почему?

Я перевел дыхание, молодец, успел, сказал покровительственным ТОНОМ:

– Но сейчас все в порядке?

– Учел?

– Ну да, – согласился я. – Решил тебя обрадовать. Красивые? Специально для тебя подбирал узоры.

Она подняла взгляд на меня, голос прозвучал с некоторой обманчивой рассеянностью:

– Так кто же ты?

Я ответил тоже мирно:

– Смена кончилась, отдохни.

Она грациозно изогнулась, выпустила мою ладонь и обеими руками дразняще приподняла обе груди.

– А это у меня не по службе, а женское любопытство. Ты какой-то не такой!

– Говори, говори, – поощрил я. – Обожаю, когда хвалят. Ну прям бери голыми руками.

– Тебя не возьмешь, – сказала она сожалеюще. – Хотя очень даже хотелось бы. Все одинаковые, а в тебе загадка. Посопротивляйся.

– Не разочаруйся, – сказал я. – А вдруг нет загадки?

– Есть, – заверила она.

– Будут еще, – пообещал я зловещим голосом.

– Все равно не уйдешь от койтуса, – пообещала она. – У меня в вагине температура в нужный момент до сорока! Правда-правда. И анус жаркий и шелковый. Еще не заинтересовало?

– А что еще предложишь? – спросил я.

– Больше ничего. Я, как и ты, старомодная.

Я сделал вид, что обиделся.

– Это я старомодный?

– Еще какой! Открываешь дверь, придвигаешь стул… а это слабости. Женщины умеют ими пользоваться.

– Спасибо, что предупредила. Хотя это тоже хитрость.

Она снова взяла мою руку, внимательно рассмотрела кончики указательного, среднего, даже мизинца, вздохнула.

– Сам придумал или взял чьи-то готовые?

Я сказал обидчиво:

– У меня что, фантазии не хватит придумать оригинальные? Или чьи-то готовые сделать покрасивше?

Она снова вздохнула, положила мою ладонь с растопыренными пальцами себе на грудь.

Я слегка помял, всегда был вежливым, а когда опустил на бедро, свое бедро, она посмотрела с укором.

– Мог бы выказать заинтересованности чуть больше! Потри сосцы, как рекомендовал Соломон в Библии.

– Не рекомендовал, – напомнил я, – а осуждал такое поведение на людных улицах! А я просто стараюсь соответствовать времени. Асексуалы, метросексуалы, несексуалы, антисексуалы, блипосекуалы…

– А вот это обидно, – сказала она. – Ты должен… Хотя как же мужчины не любят это слово! У каждого на автомате сразу: никому я ничего не должен! А ты как думаешь?

Смотрит с легкой улыбкой, но взгляд сканирует лицо, ловит движение лицевых мышц, которые в самом деле иногда мешают скрывать слова и мысли. Правда, не мне.

– Должны еще с момента рождения, – ответил я тяжеловесно. – Сперва родителям, потом Отечеству… Женщины тоже много чего должны, но умолчим, а то сразу в мракобесы… Ну и, конечно, ты права, немножко должны женщинам.

Она мило поморщилась, но спросила живо:

– Немножко?

– Ну да, вы же сдуру согласились взять часть мужской ноши, а плечики-то хлипкие. Вот мы и должны вас защищать, даже несмотря на ваши возмущалки и ламентации насчет сексизмов и харасментов.

Ее улыбка на мгновение стала грустной, подошла вплотную, оттеснила к кровати и повалила, севши на грудь.

– Тебе надо разгрузиться, – сказала она деловито. – Иначе животные мысли начнут вторгаться в твои чистые математические. Вдруг испортят какую-то формулу?

– Не испортят, – ответил я вяло, – ну да ладно, можешь вдуть… точнее, свистнуть.

– Штаны не снимешь?

– У меня брюки, – поправил я с достоинством. – Тоже мне леди.

Она гордо вскинула голову, но пальцы быстро и привычно ловко распустили ремень, в одно движение расстегнули ширинку.

Я расслабился, хорошее приятное чувство. Всего пятьдесят лет тому женщины лежали, как бревна, а мы суетились, потом придумали для них феминизацию, на которую эти дуры охотно клюнули, теперь можем расслабиться не только в работе, но и этом приятном деле.

Животную часть своего нового организма контролирую полностью, потому продержался, пока она разогревалась, чтобы нас тряхнуло вместе.

После койтуса рухнула рядом, дышит бурно, а когда повернулась ко мне, глаза на раскрасневшемся лице сияют, как звезды.

– Хотела, – сказала она задыхающимся голосом, – помочь… тебе разгрузиться… но сама завелась так… даже не знаю…

– Ну и хорошо, – сказал я благодушно. – Помогла мне, я тебе. Даже брюк снимать не пришлось.

– Свинья, – сказала она беззлобно. – Какой-то ты весь, как дважды два четыре!

– Обижаешь, – сказал я. – У меня формула куда сложнее, хотя дважды два четыре – в основе всей математики. Да и тебя можно в уравнениях, что даже как-то печально, будто конец человеческого рода.

Она приподнялась на локте, всматриваясь в мое лицо.

– Тебе сколько лет?

Я спросил с тревогой:

– Что, в постели быстро старею?

Она чуть качнула головой из стороны в стороны.

– Вдруг ты подтяжки кожи делал, блефаропластику и всякие там филеры?.. На вид тебе лет тридцать пять – сорок, но у меня странное ощущение, что разговариваю со своим престарелым профессором.

– А с ним ты вязалась?

Она вздохнула.

– Нет, он уже был старенький. Пробовала сосать, но уже все, не мог.

– Ну вот, – сказал я.

– А вдруг ты и половые железы подсадил?

Я сказал лениво:

– Посмотри, нет шрамов.

– Да ладно, все равно не признаешься. Жизнь надо принимать такой, какая есть.

Я вздохнул, покачал головой.

– С детства вдолбленные фразы. Если бы к ним прислушивались, остались бы в пещерах. А то и с деревьев бы не слезали. Но мы выползли на сушу, жаждалось нечто большего. И сейчас душа томится жаждой нового, только положено это чувство прятать. Почему?

Она проговорила с горькой усмешкой:

– А чтоб за нас решали другие. Это они нам навязывают, чтоб сидели и не рыпались.

Я взглянул на нее в изумлении.

– А знаешь, ты умная!

Она сказала в притворном испуге:

– Я где-то прокололась?

– Неважно, – ответил я благодушно, – умный ассистент это хорошо.

– Свинья, – сказала она беззлобно. – Что, у нас такой разрыв?

– Неважно, – сообщил я, – зато ты красивая. А я что, всего лишь прекрасен.

Она ткнула меня кулаком в бок.

– Привлеку за маскулизм.

– Не получится, – сообщил я. – Маятник качнулся взад.

– Уже?

– Только-только пошел, – заверил я. – Народ еще не заметил, но скоро всех тряхнет.

Она взглянула на часики, вздохнула.

– Пора. Хороший перерыв на обед, даже повязаться успела. Увидимся!.. Лежи, лежи.

Глава 2

Бадрутдин, Анка-пулеметчица и еще двое ребят во главе с Джамалом вовсю стараются, разрабатывая Устав и Программу движения меритократоров или мерикратов, как сами же сократили сразу. В инициативной группе вспыхивают жаркие дебаты, но у нас не семнадцатые годы прошлого века, когда во всех странах побеждали экстремисты, сейчас все наоборот, формулировки смягчаем и смягчаем, делая из мерикратов нечто вроде движения за всеобщее просвещение и повышение роли науки.

Трусы, все их пугает, хотя, конечно, так народу у нас будет чуточку больше. С другой стороны, в наше толерантное время, когда все боятся сделать лишний шаг или сказануть лишнее слово, радикальность привлекает самых безбашенных.

Это как вздох загнанной твари, когда умный человек не понимает, почему он должен во всем уступать дураку, вплоть до места на работе, квартиры и своей жены?

Я выслушал все варианты, мне докладывают, заглядывая в глаза, один из крупных спонсоров, я выслушал, сказал солидно и веско:

– Главное, постоянно доносите мысль, что хватит ученых загонять в подполье! Интеллигенция долго терпит, но больно бьет. Ученые тоже люди, они имеют те же права, что и простые люди.

Анка вскинулась:

– Должны иметь больше прав, чем простые!

– Это аксиома, – сказал я, – для нас, мы же сами не дураки и все понимаем. Но для простого народа самые большие авторитеты – актеры и спортсмены. Именно их поголовно выбирают в мэры и президенты. Да и в парламентах от них не протолкнуться!

Кто-то из группы Джамала сказал задиристо:

– Хотя интеллект видного спортсмена равен интеллекту черепашки из школьного зооуголка!

Заулыбались, довольные, я сказал твердо:

– Дорабатывайте Программу, финансирование движения будет обеспечено. У меня есть связи, люди на самом верху, им тоже осточертело пресмыкаться перед простым народом.

Оба посмотрели с недоверием.

– Насчет финансирования, – спросил Бадрутдин, – правда? Я больше рассчитывал на взносы. Ну и на некоторый донат.

– Не отказывайтесь, – велел я. – Пусть думают, что у нас такая массовая поддержка, на одном донате создаем и взращиваем. Хотя на самом деле потом и донат вырастет, когда очнутся. Я завтра же перечислю… ну, скажем, пару миллионов долларов…

Его глаза вспыхнули восторгом, я договорил чуть более строго:

– Но чтоб все расходы на контроль! До последней копейки.

– Конечно, – воскликнул он, – но с такой финансовой подушкой можно сделать так много!

Чтобы много сделать, подумал я невесело, нужны сотни миллионов, а не эти крохи. Конечно, могу перечислить и сотни, да и перечислю, но труднее будет не привлекать внимания органов.

Бадрутдин тяжело вздохнул.

– Помню, была серия «Жизнь замечательных людей». Оттуда я узнал о великих ученых, которые создали нашу цивилизацию: Аристотеле, Копернике, Ньютоне, Ломоносове, Павлове, да Винчи, Галилее…

Анка хмыкнула.

– Сейчас в этой серии писали бы о модных певцах-миллионерах, бойцах ММА, эскортницах… Это же лучшие представители нынешнего угасающего мира!

– Спасибо за идею, – сказал я. – Надо бы возродить серию. За финансами дело не станет.

Бадрутдин сказал скептически:

– А тираж куда? Сжигать или на переработку в картон?

– Можно отдавать бесплатно, – сказал я. – А издавать в дорогом и красивом оформлении.

– Купят за переплет, – прервала Анка. – Забыли, как собирали книги в коллекции, и требование было о неразрезанных? А раскрывать не будут.

Я развел руками.

– Ну тогда не знаю. Предлагайте. Чтобы поднять стаз ученых, пока в голову не лезет ничего лучше, как опустить всю эту пену шоу-бизнеса, казино и дурацкого спорта ниже плинтуса. Ну, туда, где им и положено быть…

Бадрутдин посмотрел на меня с подозрением.

– Ох, дорогой спонсор, посмотрите на себя в зеркало. Глаза горят, даже уши какие-то радикальные.

Я потрогал уши, все, вроде, в порядке, синхронизация не нарушилась, ответил недовольно:

– Предлагайте, что полегче. Но только реальное, а не благоглупости о том, что надо поднять престиж ученых. Просто скажи как.

Он вздохнул.

– Самый простой способ – опустить оппонентов, а не подняться самим.

– Ученые и так выше, – уточнил я. – Выше всех. Надо, чтоб поняли.

– Парень, – сказал я через двадцать секунд в другом месте и другому человеку, – ты что-то не понял очень важное…

Ствол пистолета смотрит ему в середину лба, расстояние двадцать метров, даже опытные стрелки часто промахиваются, это же не винтовка, но я цифровик, промахнусь, если только сам восхочу, и это, похоже, в моих глазах, потому что он застыл с поднятыми руками.

– Ты, – проговорил он побелевшими губами, – откуда…

– Парень, – сказал я честно, – я тебя не осуждаю. Сам временами такой. Но в обществе должна быть дисциплина… Или правила, назови как хочешь. И приходится вести отсев по уживаемости.

Он взмолился:

– Но если понимаешь…

– Понимаю, – согласился я, – но все же так не делаю, хоть и хочется.

– Тогда…

– Нет, – ответил я.

Его мышцы начали напрягаться, вижу замедленное начало прыжка влево, мой палец послушно потянул на себя спусковую скобу.

Он все же прыгнул, но пуля быстрее, рухнул на середину комнаты уже с дырой в середине лба.

Я с досадой сунул пистолет за пояс, ну что я оправдываюсь, прав абсолютно, это остатки той прошлой морали, которую создал мир, чтобы из горстки человечества вырастить огромную-преогромную толпу как необходимость для быстрого роста науки и технологий.

Сейчас пора ее отбросить и выйти из зоны комфорта, принять новую, более жестокую и неуютную реальность.

На лестничной площадке я вызвал лифт, вошел в кабину, камер нет, прекрасно, под ладонью силовой кабель легко ощутился через фанерную стенку, спасибо, дорогой…

Через пару секунд я вышел на другом конце города точно так же из свободной кабинки лифта.

Раньше в таких случаях на полу оставалась одежда, полиция с великим облегчением начинала искать следы ДНК, по базе данных можно сразу определись все, вплоть до адреса, да только не тот случай…

Видеокамеры отключаю сразу, хотя мог бы и не трудиться, все равно аватары создаю каждый раз другие. Как говорили в старину, костюм на выход.

А в своей квартире снова напомнил себе, что нужно закончить давно начатый апгрейд виртуальной одежды. Пора начинать менять ее свойства так, что даже бронебойный снаряд не пробьет такую рубашку или простенькие с виду джинсы.

Непробиваемость достичь легче, чем рассчитать трепыхание рубашки под ветерком или намокание под дождем.

Не знаю пока, зачем это мне сейчас, но чувствую, пригодится.

Медленно брел по тротуару, это мой мир, в этом живу, а квантовый – всего лишь мастерская. Слева в такт моим шагам проползают навстречу и пропадают за спиной массивные стены здания, справа в пяти шагах шуршат шинами электроавтомобили, все существует так, словно так и останется, никто не подозревает, что совсем скоро все это исчезнет…

За моей спиной, где я тоже вижу все отчетливо, не поворачивая головы, один автомобиль резко свернул к бровке, догнал меня, боковое стекло опустилось, в окошке показалось рельефно обрисованное лицо Рафаэллы.

– Эй, – крикнула она, – очарованный странник! Садись, подвезу!

Я сделал вид, что оглянулся в испуге, ответил подчеркнуто нервно:

– Ой, кто это? Черные воронки перекрасили, да?

– Черные воронки? – переспросила она. – Ах да, ты знаток истории? Садись, а то вон люди смотрят.

– Смотрят в мобильники, – возразил я. – Нет, чтобы на тебя… Эгоисты!

– Садись, – повторила она настойчиво. – А то наручники одену!

Я вздохнул, обошел автомобиль и опустился на соседнее сиденье.

– А бить будешь?

Она мгновение подумала, сообщила свирепым голосом:

– Чуть позже. Сперва пытка первой степени.

– А если я снова девственник?

– Сперва ее лишу, – сказала она. – А вот потому!

Вспыхнул зеленый свет, автомобиль послушно рванулся с места. Меня вжало в спинку кресла, электрокары становятся все мощнее, силовым структурам положено все самое свежее и быстрое.

– Как это мы снова? – поинтересовался я. – На мне что, маячок?

Она положила ладони на баранку руля, то ли ведет, то ли контролирует автоматику, в мою сторону даже не повела глазом.

– А ты как думаешь?

Я подумал, сказал важно:

– Думаю, ты в меня влюбилась. И теперь преследуешь с сексуальными целями. Абьюзерша, словом. А я потенциальная жертва насилия.

– Насилие, – пояснила она, не поворачивая головы, – и силовые структуры, как догадываешься, близки даже синонимично.

– В прошлый раз ты это доказала, – ответил я. – Весьма так затронула мою честь. Хочешь потрогать еще?.. Ну пожалуйста!

Она огрызнулась:

– Обойдешься.

Я видел, как она часто посматривает на меня в зеркало:

– Что, у меня прыщ на носу?

Она покачала головой.

– Хорошо бы, чтоб не задавался. А то как реклама здорового образа жизни. Настолько чистая кожа, что… Мне нравится твоя рубашка. Ты вообще сменил имидж в той мере, как обычно меняют мужчины. Для вас это кардинально сменить, когда джинсы того же цвета и той же фирмы, кроссовки тоже адидасы, и рубашка один в один та же…

Я смотрел с интересом, сказал подбадривающе:

– Ну-ну?.. К чему ты это?

Она вздохнула, сказала медленно:

– Да из головы не идет один случай… На днях был убит известный своими выступлениями в прессе и в сетях астролог и провидец.

Я сказал саркастически:

– Ах, какая потеря для общества!

Она вздохнула.

– И снова никаких зацепок. Хотя предполагаемый убийца оставил как улику рубашку, джинсы и кроссовки. Точно такие, какие были на тебе в прошлый раз, когда мы сидели в кафе. И какие я видела в твоем платяном шкафу. Там их не меньше дюжины.

Я уточнил:

– Это точно, что были на нем? Может, купил и нес домой?

– Может, – согласилась она. – Все может. Но теперь мы знаем, как он одет. Мужчины редко меняют привычки. Если женщина покупает платье, она купит дюжину разного фасона, цвета и конкурирующих фирм, а мужчина возьмет одну рубашку, да и то такую, что на нем. А если поставить ему задачу купить много, купит дюжину одинаковых, чтобы не заморачиваться, какую надеть в понедельник, а какую в воскресенье.

Я развел руками.

– Ишь, какие эти мужчины предсказуемые. Буду знать.

Она поинтересовалась с настойчивостью в голосе:

– А зачем ты сменил сразу рубашку, джинсы и кроссовки? Те у тебя были почти новые. Мужчины обычно пользуют до износа.

Я опустил взгляд на свои ноги.

– Правда? А мне кажется, все на мне то же, что и вчера, и весь месяц.

– Это тебе кажется, – сообщила она. – Пусть даже у тебя десяток пар одинаковой обуви, как и полный шкаф одежды. Обычно мужчины так не делают, но тебе могла купить женщина…

Я передернул плечами.

– Нет уж, нет! Женщин нельзя допускать к такому делу. Не хочу выглядеть попугаем. Скромность украшает. Я же скромный, ты заметила?

– Скромность из тебя прет, – согласилась она.

Вдруг громко и отчетливо заговорила рация:

– Внимание всем постам!.. Ограбление банка, четверо преступников уходят в сторону Речного Вокзала!.. Всем агентам помочь в преследовании!.. Преступники вооружены, при ограблении один сотрудник банка убит, двое охранников тяжело ранены…

Рафаэлла вскрикнула:

– Речной Вокзал? Мы рядом!

Она круто развернула автомобиль, шины завизжали, меня снова вжало в спинку сиденья.

Я покосился на ее лицо, в профиль просто прекрасна в животной роли охотницы, пригнулась, прищурилась, пальцы впились в баранку, даже губу сперва прикусила, а потом оскалила зубы, белые и красивые, но с четко очерченными клыками хищного зверя.

Через две минуты резко нажала на тормоз, крикнула:

– Оставайся на месте!

Я молча смотрел, как она выскочила, на ходу красиво выхватила пистолет из наплечной кобуры. Дальше высокие ряды контейнеров, простых и морских, последние отличаются размерами и металлическими стенами, два электропогрузчика на отдыхе, дальше нагромождение деревянных ящиков…

Она оглянулась, охнула:

– А ты чего?

– А вдруг тебя ранят? – спросил я. – А я, как милая Даша Севастопольская, при тебе. А ты, значит, матрос Кошка.

– Иди назад!.. Меня за такое уволят!

– Не уволят, – заверил я. – Мы никому не скажем…

– Я сама тебя убью, – прошипела она в бешенстве.

Некоторое время она двигалась, сильно пригнувшись и держа пистолет двумя руками, еще раз оглянулась и показала мне кулак, но сказать ничего не успела, раздались три выстрела.

Глава 3

Две пули пролетели над головами, третья ударила в ящик из дерева и, отколов щепку, стрельнула ею Рафаэлле в руку.

Она охнула, опустила руку, я быстро выдернул пистолет из ее ладони, дважды выстрелил, увидел тепловым зрением, как еще один пригнулся за стенкой из картонных ящиков и бесшумно крадется в сторону причала, где катера.

Я выстрелил еще раз, Рафаэлла вскрикнула:

– Ты что делаешь?

Она выдрала пистолет из моих пальцев, я не сопротивлялся, только сказал протокольным голосом:

– Скажешь, сама пристрелила. Мне нельзя.

Она взглянула непонимающими глазами, прислушалась, с опаской выпрямилась. Я не двигался, она в профессиональной стойке с пистолетом в обеих руках наизготовку, обогнула контейнеры, охнула при виде двух трупов в лужах крови.

– Только один… ушел?

Я кивнул на стену ящиков.

– Третий там.

Она торопливо обогнула, остановилась, наконец пистолет медленно вернула на место, но взгляд не отрывался от распростертого за ящиками трупа.

– В висок… Как ты это сделал?

– Мне бы в казино играть, – ответил я. – Удача меня любит.

Она оглянулась.

– И те два… Три выстрела, три трупа. Все в головы…

– Случайно, – ответил я. – Хотя в тире я хорош. Правда, дорого берут за каждый выстрел.

Она вперила в меня злой взгляд, но со стороны входа на склад послышались две сирены полицейских автомобилей, оглянулась, сказала резко:

– А почему нельзя тебе?

– Сама знаешь, – ответил я. – У меня нет лицензии на оружие. Тем более не могу им пользоваться. Это тебе шмалять направо и налево в радость. Хыщница!

Автомобили остановились рядом, выскочили трое полицейских, все толстые и неуклюжие, один вообще с запущенным сахарным диабетом, как доложило мне никогда не засыпающее сознание.

Рафаэлла помахала им рукой с пистолетом.

– Сюда!.. И судмедэкспертов.

Я сказал нерешительно:

– Мне бы пойти отседова…

– Стой, – ответила она резко. – Надо дать показания. Ты сидел в авто и сопел в две дырочки, как и положено интеллигенту. Ради подруги прикрою твое фанфаронство. А потом уедем, это быстро.

Молодец, в самом деле объяснила коротко и четко, я дождался ее кивка в сторону автомобиля, сел на прежнее место, она молча развернула его на пятачке, вырулила ко входу.

– Так кто же ты?

Я ответил мирно:

– Хлопец твоей подруги. Немолодой, правда, но все еще хлопец. Местами вообще хлопчик, ты обещала проверить.

– Обещала?

– И чего-то там лишить.

– А еще не лишила?

– У меня быстро восстанавливается, – сообщил я скорбно. – Грустно.

Автомобиль выскочил на улицу, движение плотное, автопилот запротестовал, вывел на экран статью Уголовного Кодекса и заставил снизить скорость.

Она, не отрывая взгляда от дороги, сказала с напряжением в голосе:

– Я же сразу заподозрила, что скрываешь что-то! А ты так умело отмазывался!

– Что хочу и тебе вдуть? – спросил я. – Ну, это вроде бы не преступление, ты же не в форме.

Она бросила на меня косой взгляд.

– А ты хочешь?.. Это можно и без стрельбы. Но дело даже не в стрельбе…

Я спросил любезно:

– А в чем?

Она сказала с тем же напряжением:

– У тебя даже пульс не подпрыгнул, я же чувствую!.. Сейчас не к психоаналитику побежишь в ужасе, а с удовольствием сожрешь большой бифштекс, да еще поперчишь и посолишь…

Я спохватился:

– Это идея!.. С утра ничего не лопал. Высади меня вон там на углу, харчевня вроде бы открыта.

Она промолчала, но спустя мгновение повернула руль, автомобиль припарковался у бордюра.

– Спасибо, – сказал я и, взявшись за ручку двери, открыл, а Рафаэлла также молча вышла со своей стороны.

– Ты тоже? – спросил я.

– Как ты угадал? – спросила она с сарказмом.

Я любезно отворил перед нею дверь в харчевню, раз не в форме, то как бы женщина, зал небольшой, шесть столиков, только два заняты.

Она прошла к дальнему, села по-мужски, так чтобы держать в поле зрения входную дверь, что лишний раз доказывает: силовые структуры – мужское занятие.

Подбежала официантка, Рафаэлла сказала мрачно:

– Один бифштекс, блинчики с творогом и крепкий кофе. Нет, кофе два.

Официантка удалилась, я поинтересовался:

– Бифштекс поделим?

Она покачала головой.

– Мне сейчас в горле застрянет. Даже насчет кофе не уверена.

– Хорошо, – сказал я с удовольствием. – Не люблю делиться.

Она сказала так же сумрачно:

– Это заметно.

Я нарочито поперчил и посолил, чтобы польстить ее самолюбию, вон как все сказала точно, хотя бифштекс и так вполне, взял нож и вилку.

Наши взгляды встретились, я улыбнулся как можно дружелюбнее.

– Расслабься. Эти трое не стоят того, чтобы переживать за них.

– Я не за них, – возразила она. – А вот ты почему такой спокойный? Ты же людей убил.

Я отрезал ломоть горячего пахнущего мяса, подцепил на вилку, она ждет ответа, я ответил как можно интеллигентнее:

– Это же просто отходы общества. Они не производят никакого валового продукта, только отнимают у тех, кто производит. Их все равно нужно как-то изымать из племени. Как животных с изъянами. Чтобы породу не портили.

Она смотрела исподлобья, сказала сухо:

– Интересный взгляд. Очень даже напоминает чьи-то речи.

– Зря, – сказал я обидчиво. – Мне кажется, высказываю их первым. Отходы могут быть любого цвета кожи, пола, религии и сексуальных предпочтений. Если не приносят пользу обществу, а только вредят, их нужно изымать. Даже не дожидаясь с их стороны преступлений. По-моему, до меня такие умности никто в мире не высказывал! А ты говоришь, что я только красивый!

Официантка принесла на широком подносе две чашки кофе и крохотные фирменные пирожки, сочные и сладкие, я помог перегрузить на стол.

Она невесело усмехнулась, но взгляд с прежней интенсивностью сканировал мое лицо.

– Так ты кто?

– Фрилансер, – ответил я. – Можешь проверить. Вчера сдал одну работу в «Электрик Компани», получил солидный гонорар, могу сводить в ресторан, а уже потом вдуть, как ты добиваешься.

– Я не добиваюсь, – возразила она, – просто не могу устоять перед натиском с твой стороны.

– А у меня мощный натиск? – спросил я.

– Раз не могу устоять, – сообщила она, – то очень. В нашем отделе никому еще не удалось, хотя я в постели хороша.

– Твое мнение или по отзывам?

– По отзывам, – сообщила она с надменностью. – Что совпадает с моим. Я бываю объективна.

Я с удовольствием поглощал хорошо приготовленное мясо, хотя оно собирается в полости, который я назвал желудком, пищеварительную систему еще не сварганил, потом съеденное выброшу, но вкусовые рецепторы настроил правильно.

Она наконец-то решилась взять чашку с кофе в обе ладони, то ли чтобы я не увидел, как дрожат пальцы, то ли сосуды от пережитого сжались так, что конечности похолодели.

– Хороший кофе? – спросил я. – Тогда и эту харчевню возьму на заметку.

– Плохо знаешь город? – спросила она.

– Плохо, – согласился я. – Люблю работу, а не достопримечательности старины. Тошнит, когда самодовольные идиоты, мнящие себя культурой, начинают восторгаться старыми камнями древних стен только из-за того, что их положили пять веков тому.

Она сказала медленно:

– Настоящие мужчины любят работу, ненастоящие – развлекуху. От ненастоящих уже в глазах рябит, но демократия это же правление большинства?

– Вот-вот, – согласился я. – Пирамида Маслоу гласит, что тупых идиотов в мире абсолютное большинство. Потому по логике с ним надо считаться меньше всего, но у нас почему-то наоборот. Потому и столько преступлений. А много крайма, вам больше работы.

Она усмехнулась, прямо взглянула мне в глаза.

– Ерничаешь? Но права вот так стрелять у нас нет. Единственное оправдание, что перестрелка и не мы затеяли.

– Не ты.

– Да, – согласилась она, – не я. А так, конечно, должна арестовать, потом суд, дознание, еще полсотни процедур, тюрьма, где за ними будут наблюдать правозащитники, чтобы мы их там, не дай бог, не обидели.

Некоторое время смотрели друг на друга молча и с пониманием. Действуем в рамках закона, но сам он нам очень не нравится. Пора менять, но не мы законодатели.

В таких случаях самые активные берут закон в свои руки. Это незаконно, но общество сочувствует, и треть фильмов и сериалов о том, как творят вот так правосудие, не оглядываясь на статьи Уголовного Кодекса, и эти фильмы народу очень нравятся.

– Представляешь, – сказал я, – сколько мы сегодня сэкономили денег налогоплательщиков? И не загрузили судей работой?

Она вздохнула, я спросил участливо:

– Что-то еще?

– Бедная Марго… Ты для нее опасен.

Я покачал головой.

– Ты не пришьешь мне подрывную деятельность. Ее нет, я законы знаю. И лычку за меня не получишь.

Она нехотя улыбнулась.

– Ты чего? Я не за отечество тревожусь, а за подругу.

– Как я могу ей повредить? Мы оба свободные люди. И достаточно взрослые.

Она вздохнула, взглянула с укором.

– А ты не знаешь, как порой достает эта свобода?.. И просто хочется в рабство?

Я воззрился с изумлением.

– Ты чего?..

– Вот видишь, – сказала она. – Быть рабовладельцем – это ответственность. А нам иногда хочется переложить ее на чьи-то широкие, как вон у тебя, плечи!

Я спросил с недоверием:

– Даже тебе?

Она усмехнулась невесело.

– Даже мне. Но я же сказала, иногда. А так, конечно, свободной и независимой быть лучше. Вот и тебя могу снять, увести в номер и потрахать по полной. А ты, в силу мужской гордости, не сможешь отказаться.

– Какая теперь у мужчин гордость, – сказал я, – для демократов это нечто стыдное.

– Ты не демократ, – сообщила она. – И я этим воспользуюсь.

Я вздохнул, она права, от койтуса мужчине отказываться не просто стыдно, а биологически невозможно. Мы эволюционно заточены на то, чтобы покрыть как можно больше самок. Женщина от секса отказаться может, ибо забеременеть и выносить ребенка ей дано только раз в год, потому партнера выбирает тщательно, но нам природа дала возможность за такой же срок оплодотворить все огромное стадо, да еще и соседнее, если там самец прощелкал хлебалом, так что я даже не пытался противиться мощному зову, что упорно вел человечество из глубины веков до самого порога сингулярности.

Однако после бурной, но непродолжительной вязки, пока существо ответного пола еще в сладком балдеже, я тут же вскочил, бодрый и готовый к новым свершениям, сдернул со спинки стула брюки.

– Извини, надо бежать!

Она поинтересовалась томным голосом:

– Какая может быть работа ночью?

– Именно, – ответил я. – В точку!

Глава 4

В проскрипционном списке Суллы было что-то около пяти тысяч человек. Если учесть, что ни одного простого квирита там не значилось, только наиболее богатые и влиятельные, чья деятельность уже ввергла Рим в хаос и грозила погубить его вовсе, то да, Сулла совершил величайшее дело и спас Римскую империю.

Кроме того, Рим тогда был размером с один из тысячи московских микрорайонов, а пять тысяч должны по нашим меркам равняться пяти миллионам, как минимум.

Если в России уничтожить пусть не пять миллионов, но хотя бы один или полмиллиона тех, на кого равняется сейчас одураченная молодежь, то наконец-то народ увидит настоящие цели и настоящих людей, на которых в самом деле надо равняться. Или, как говорил Маяковский, с кого нужно делать жизнь.

И хорошо бы, чтобы так во всем мире.

Ладно, начну здесь, а дальше бой покажет. Нужно только не останавливаться, а то чертова интеллигентность то и дело пытается ухватить за руку с пистолетом и заныть снова и снова: а не переступаешь ли через человека в человеке, а судьи хто, а имею ли я право, тварь дрожащая, а что сказал бы Христос…

Да то и сказал бы, проживи он еще столько же, сколько прожил! Он сам бы взял в руки топор и пошел бы чистить мир. Вон Савонарола и есть Христос с топором, у которого кончилось терпение!

За остаток ночи я прошелся по наиболее известным выразителям народа, что назойливо распихивают всюду новости о том, какая актриса с кем спит, какой длины юбку носит и в самом ли деле у нее спала бретелька с плеча или сиську показала намеренно.

Неважно, эти идиоты сами не ведают, что творят, или же оплачивают чьи-то заказы, но вред обществу колоссальный, заставляя молодежь ориентироваться на их славу, популярность и деньги.

Оставил в квартирах трупы, пистолет лишь в первой, в остальных обошелся тем, что нашел на прикроватных столиках, даже умная колонка «Алисы» убийственная вещь, если придать ей ускорение.

И все время, хоть и цифровой, чувствовал нарастающую злость на себя и отчаяние от бессилия. Но это же хаотично, у Суллы была система, а я выдергиваю из общества эти сорняки как-то беспорядочно.

Но надо же что-то делать? Нельзя же так?

Разве что заработает «Мерикратор» во всю силу?

Саруман и Фальстаф рассчитывают параметры наноботов из композитных материалов, при виде меня на центральном экране заговорили в один голос, как я, держусь ли, очень ли там, чем могут скрасить мое тоскливое существование…

Я умело перевел разговор на перекосы в экономике, это подействовало, оба сразу оживились и от меня перешли к корню всех бед: нынешнему мировоззрению, от которого это вот все и тьма египетская.

Я с удовольствием слушал обоих, явно разгорячились, Саруман даже у кофейного автомата остановился, забыв нажать кнопку с надписью «Эспрессо».

– Назрело? – сказал я с сочувствием.

Саруман скривился, за эту ночь лицо еще больше оплыло под действием гравитации, под глазами три яруса темных мешков в мелкую сеточку, но лицо несколько смягчилось, сказал громыхающим голосом:

– Берлог… Ты единственное светлое пятно в нашей жизни!

Я пробормотал:

– «Светлое» и «пятно» как не совсем уживаются. Тогда запятнанная репутация это как? Засвеченная?

Фальстаф со своего места мощно хохотнул.

– Чувствуется цифровой мозг!.. Все по полочкам. Тогда ты точнее нас видишь, что цивилизация заехала не туда. Это «лишь бы не было войны» заставило угождать простому народу. Ему дали еды и питья вдоволь, веселья, работу полегче, удовольствий и развлечений побольше… Мол, сытый и пьяный воевать не восхочет, ему и так хорошо.

Я уточнил с экрана:

– Разве не так?

Саруман нахмурился, взглянул на меня.

– Не прикидывайся. У тебя клюв еще загнутее!

– Нас все меньше, – проговорил я медленно, – но мы в тельняшках. И с каждым годом все злее. Если нам восхочется строить города на Марсе, то этих сытых и пьяных заставим строить! Лишних утилизируем в войнах. Войны начать просто, это мириться – не за Аней Межелайтис подсматривать.

– Вы звери, – заявил Фальстаф и потянулся за вторым куском пиццы. – А зверь страшен, если он человек. Думаю, красивее умереть толстым и сытым, чем тощим и больным на развалинах цивилизации.

– Развалины все равно будут, – сообщил я, – но есть шанс не сгинуть под ними. Нужно отменить этот позор, когда умный человек, чтоб понравится простому народу избирателей, показывает себя простым и понятным: посещает матчи, жмет руку обоссанным бомжам, разрешает казино, бордели, гейство, педофилию, скотоложество и вообще все-все, только бы простой и все больше тупеющий человечек был счастлив…

Саруман, высоко вскинул брови, вздохнул, сказал обреченным голосом:

– Отменить демократию? Это невозможно. И вызовет осуждение.

– У кого? – спросил я.

Он ответил с достоинством:

– У мирового сообщества!

– Иди на хрен со своим мировым, – сказал я. – Нет его. Есть банда педофилов, расставивших своих людей на высшие посты в Европе и Штатах. Если честно, я бы и педофилов принял, если бы они тащили мир к светлому будущему сингулярности! Они же хитрые, бойкие, умелые, но чтобы вести народы к вершинам, этого мало. Потому ведут вниз, угождая простому человеку, который не хочет ни учиться, ни работать, это легче, а вот прямо в болото хтонных наслаждений самое то.

Он посмотрел на меня с интересом.

– Ты стал жестче. Это потому, что в цифре бессмертен? Или потому, что при переносе потерял какие-то человеческие слабости?

Я сдвинул плечами.

– А предположить, что мир уже у края пропасти?.. Пора проснуться. Если не мы, следующее поколение уже обрастет шерстью и разучится говорить.

– А что предлагаешь? Все, что скажешь – экстремизм. И подстрекательство. Это любую педофилию разрешают, она не вредит устоям, да хоть хрюшек сношай прямо на Красной площади, но не смей сомневаться в демократии!

Фальстаф посмотрел на него, на меня, сказал примирительно с куском пиццы у рта:

– Лишь бы не было войны?.. Лучше уж война, чем это засилье дураков, вокруг которых вынужден вертеться мир. На войне можно утилизировать часть идиотов. Не всех, конечно, что жалко, но мир вздохнет свободнее. Хорошо бы еще что-то вроде ковида придумать.

Саруман сказал с негодованием:

– У меня друг Нестерук, замечательный математик, подцепил ковид, умер…

Фальстаф поморщился, я сказал зло:

– Единичные случаи. Признай, умные больше соблюдали режим, перешли на удаленку. А вот дураку все пофиг, он и сам ковид отрицает, да и на удаленку как переведешь парикмахера или таксиста?

Саруман хрюкнул, дескать, согласен, но тут же возразил:

– Ковид и по экономике ударил!.. А надо такой, чтоб дураки мерли стадами, а умных не трогало!

Фальстаф заметил миролюбиво:

– Каждый из нас в чем-то да дурак.

– Ковид подстегнул медицину, – напомнил я. – Показал важность не только районных поликлиник, но и фундаментальных прорывов. В генетике открытия посыпались одно за другим!

Саруман вернулся в кресло, а там, усевшись, как черепаха в толстом панцире, проворчал:

– Экономика тоже стала перестраиваться на новые технологии быстрее. Это я не к тому, что поддерживаю людоедские настроения Берлога, но потрясения в обществе ускоряют прогресс, как и всякие катастрофы, типа войны.

– Война зло, – сказал Фальстаф, но ощутил, что повторяет расхожую мудрость, которая уже и не мудрость, если затерта и облапана до такой степени, что ее повторяет и простой народ, добавил невесело, – хотя и двигатель прогресса. Человеку, чтобы двигаться, нужны неприятности, иначе будет лежать под деревом и ждать, когда банан созреет и упадет в распахнутую варежку.

– Потому северные народы, – сказал Саруман с иронией, – построили более технически развитое общество, что везли бананы издалека?

– Точно, – сказал я. – Да и запасы учились делать на зиму, чего не надо в теплых краях. Но сейчас и на севере уже лежим и ждем, когда банан упадет…

– Ты о БОДе?

– Мы и без БОДа уже бездельники, – сказал я.

Фальстаф пробормотал расхожую мудрость:

– Только красота и массовые расстрелы спасут мир… Это хоть правильно, но негуманно и тащит общество взад. А надо, чтобы дураки сами застреливались или как-то по-другому уходили. Желательно с бодрой песней.

Фальстаф сказал саркастически:

– Еще и с песней!.. Хотя, конечно, с песней лучше. С песней все лучше. Я вот как-то под песню снял одну с вот такими…

Саруман посмотрел, покачал головой.

– Такие бывают?

– Я сам не мелкий, – сообщил Фальстаф. – Да и пенис нарастил, все накопления за два года угрохал!..

Саруман спросил с интересом:

– А зачем тебе пенис?

Фальстаф пояснил с достоинством:

– А чтоб на осмотре медсестры ахали и строили глазки.

– Оно тебе надо?

– Надо, – ответил Фальстаф твердо. – Когда отказываю им в порочной близости, чувствую себя подвижником науки и чистым, как Савонарола или большая толстая рыба в пруду!

– Кстати, – сказал я, – удалось по хорошей цене заказать партию емких аккумуляторов. А подвал если что, можно и расширить. А если кто-то стукнет насчет несанкционированного расширения, отделаемся штрафом, я наводил справки.

Саруман беспокойно завозился в кресле, а Фальстаф ликующе потер ладони.

– Аккумы – это прекрасно!

– И пока все, – сказал я поспешно, успокаивая Сарумана. – Хватит с головой и надолго. А больше не надо, лишнее внимание ни к чему, мы скромняги, как и положено интеллигенции.

Саруман сказал со вздохом:

– Пока у нас хватает всего. Спасибо, Берлог. Ты сам только не рассыпься! Если с нанитами сумеем уложиться в два-три года, то и мы, возможно, успеем…

На лице его, обычно бесстрастном, на краткий миг отразилась страстная и затаенная надежда. Наниты уберут все, что ведет к старости и к смерти, можно будет работать, работать и работать долго и счастливо, реализуя все научные задумки, их всегда так много, а новые и новые идут гуськом и за собой тащат толпы идей и проектов…

Я вскинул руку в прощании:

– Vale!.. Пойду проверю наши финансы.

Экран для них погас, а я почти без усилия, насобачился, перетек в прежнее состояние квантового мира, но все еще думал с тоской, теперь современный догмат равенства не в том, чтобы подниматься до уровня высоколобых, а чтобы их опустить до своего желудочно-пенисного.

Грустно, зато в таком равенстве всем будет простое человеческое щасте. На уровне желудка и ниже пояса грузчик и доктор наук одинаковы, абсолютному большинству этого вполне достаточно.

Но все же мир двигает не большинство, а подвижники!

В Библии сказано, подвижники – это и есть настоящий народ. Только благодаря им существует весь остальной люд, а если подвижники исчезают, то и вся бесформенная масса народа гибнет, как случилось с Содомом и Гоморрой.

В нынешнем странном гибнущем мире мое главное счастье еще и в том, что если большинству населения постоянно не хватает времени, то у меня не просто море, а бескрайний океан.

Попрощавшись с Саруманом и Фальстафом, я с неделю занимался в квантовом мире одеждой, вытютюливая так, чтобы правильно реагировала на любое мое движение, как и на посторонние прикосновения.

Когда снова заглянул в наш офис, Саруман там застыл с приподнятой рукой в ответ на мое «Vale», а Фальстаф все еще смотрит на темный экран, откуда мгновение тому исчезла моя аватарка.

Понятно, что если сейчас появлюсь, они оба спросят «Что-то забыл?», для них прошла доля секунды, потому я снова отключил связь, они и не заметят, что появлялся на миллионную долю секунды.

Когда в тот первый раз я создал свою голографию своего образа, мог проходить даже сквозь стены, словно привидение какое, теперь же после тщательной модернизации только выстрел из танка в упор разве что свалит или отбросит, но не прошибет. Правда, пока что мне такое ни к чему, но хай будэ, раз уж удалось сделать шкуру такой прочной.

Главное, больше не нужен этот запас одежды и обуви. На месте преступления тоже ничего не останется, даже пистолет таскать глупо, если могу легко убить простой тарелкой или пепельницей, просто придав им дополнительное ускорение…

Кстати, это не преступление, а совершение справедливой казни, пора называть все своими именами.

Глава 5

В клубе мерикратов с подачи Бадрутдина установили два кофейных автомата большой емкости, там постоянно толкутся один-два человека, кофе бесплатный, аромат обалденный, я велел на качестве не экономить, из ближайшего кафе приносят по заказу бургеры, пирожки и непременную пиццу.

Сейчас еще с порога прислушался к разговорам, обсуждают волну смертей звезд шоу-бизнеса, голосов сочувствия не услышал, говорят больше со злорадством, достали эти эпататоры.

Рядом со мной один из новеньких, интеллигентный парень довоенного сложения, тихо говорит приятелю:

– Хорошо хоть эскортниц эта чума не задела. Правда, сейчас мамы своим дочкам твердят с детства: только не пей и не кури.

Приятель ответил с той же интеллигентной задумчивостью:

– Женщины в отличие от нас устойчивее к заразе, потому и живут дольше. Правда, мне все больше кажется, что нынешняя чума не чума, а чум. В смысле, самец.

– Хорошая мысль, – согласился интеллигент. – К счастью, нормальный чум. Хуже, если бы женоненавистник. Похоже, и болезни бывают с правильным мироощущением…

Я ощутил, что так, разматывая по ниточке, доберутся и до более опасных выводов, сказал им в том же шутливом ключе:

– А если сама природа решила поправить популяцию?.. Все-таки столько старалась, создавала такой совершенный вид, уже почти достиг сингулярности, но на последнем шаге сломался, стопнулся и начал гнить не по-детски.

Оба посмотрели на меня с дружеским интересом, чувствуя возможность завязать интереснейшую дискуссию, в которой можно блеснуть умом, эрудицией, скромно выставить будто невзначай обширные знания и вообще получить агромадное удовольствие от вроде бы простого трепа.

– Интересное умозаключение, – сказал интеллигент в красивой задумчивости. – Вообще-то у природы есть механизмы воздействия на весь вид. Обыкновенные кузнечики вдруг превращаются в грозную саранчу, лемминги бегут топиться…

Я промолчал, пусть развивают тему в эту безопасную для меня сторону, потом мелькнула острая мысль, что, а вдруг, он прав и человеческий вид таким образом старается очиститься от смертоносной для него гнили?

То есть я не есть я, а орудие воздействия природы? И то, что делаю, это не я делаю, а лишь выполняю ее социальный… нет, видовой заказ?

Меня углядел Бадрутдин от стола президиума, быстро допил кофе одним глотком и скорыми шагами направился к нам.

Приятель интеллигента протяжно зевнул, картинно перекрестил рот.

– Чудны твои дела, Господи, – сказал он с мирной издевкой. – Но в геноме разобрались, хотя Ты там накрутил, накрутил, разберемся и в том, что Ты задумал…

Бадрутдин кивнул мне издали, а им сказал сходу мощно и напористо:

– В чем основная задача партии? Пусть пока еще движения? Поднять престиж ученых! Над этим и будем работать, а не разбираться в планах Господа.

Он посмотрел на меня с вопросом в глазах, я подумал весело, что его с линии партии не собьешь, вон как демонстрирует преданность ее идеям, из кожи лезет, нужно хорошенько проверить все его файлы, вдруг да прикидывается, папист выше папы или роялист больше короля бывает еще опаснее, чем открытые противники.

– Все верно, – ответил я. – Присмотри помещения в Южном Бутово и Медведково. Надо расширяться, здесь уже тесновато. Назовем это центральным офисом.

Его глаза блеснули восторгом.

– Прекрасно! В какую сумму вложиться при аренде?

– Можно купить, – заметил я скромно. – Так предусмотрим возможное давление. В аренде могут отказать, а с собственником только через долгий суд, да и то нужно доказать серьезные нарушения. Не сейчас, а когда станем силой.

Глаза Бадрутдина радостно вспыхнули.

– Если купить, то вообще… У меня есть на примете умелые дизайнеры, все оформят. Из Версаля приедут завидовать и учиться.

Интеллигент сказал ревниво:

– Такое лучше ставить на конкурс. У кого проект лучше, то и релизнуть.

– Тоже дело, – согласился Бадрутдин чуточку кисло, то ли хотел дать заработать своим дружкам, то ли боится задержек и проволочек. – А ты чего такой испуганный?

Интеллигент отрезал с достоинством:

– Меня ничего не пугает, кроме разбега технологий!.. И не потому, что я пугливый или гуманитарий. Просто мощь в самом деле… тебе не кажется? Я такой, еще бы и добавил, но, блин, рядом с технологией, что мы создали, мы же дикари!.. Как нам достучаться до нас самих?

И эти о том же, мелькнуло в голове. Похоже, не только меня достало. Всеобщая доступность, сытость и благополучие уже не кажутся таким уж великим счастьем. Человеку потребовалось наконец-то нечто выше желудка и пениса.

– Набери камней в рот, – посоветовал его приятель с усмешечкой, – и топай на берег моря.

Интеллигент отмахнулся.

– Я не о том. Голос у меня, как труба из города близь реки Иордан. Но как перекричать эти предсказания якутских шаманов, тибетских мальчиков, астрологов и прочих экстрасенсов? Им же верят, потому что это проще!

Бадрутдин окинул обоих хозяйским взглядом, словно Сатана, уже сторговавший их души за бесценок.

– Раньше был Бог, – пояснил он, – и была Библия, отвечала на все вопросы. Сейчас Бога нет, человечек растерян и напуган. Ему нужен гороскоп или хотя бы календарь!.. Нужны рамки, правила, приметы на все случаи жизни, а еще узда и кнут, тогда он спокоен за свое будущее. Сейчас вот пришли фитнес-браслеты, тоже указывают, как жить, что есть и на каком боку спать.

– Не хочу, – сказал интеллигент, – чтобы мне указывали, как жить, какие-то программы.

Его приятель сказал с тяжелым вздохом:

– А что делать? Мы уже в таком мире. Пей свой кофе и пойдем. Ночь на дворе.

Интеллигент поставил на полку у стены кружку с недопитым зеленым чаем, в самом деле гадостный, хотя вроде бы полезный, блогеры рекомендуют, а они всё знают, не зря зарабатывают на рекламе или проталкивании какого-нибудь продукта. А почему не пользоваться, если Бога нет?

Бадрутдин проводил их насмешливым взглядом.

– Поговорить приходили. Ну и то ладно.

– К нам приходили, – согласился я, – а не в ночной клуб.

– Все равно, – сказал он непреклонно. – Хотят и на секвойю влезть, и в двуколке покататься! Знаю таких.

– Такие сидят в задних рядах, – сказал я. – Молчат и слушают, сами ни-ни, но если их вытащить и побудить работать, горы свернут. Под началом фараона.

Он мрачно усмехнулся.

– Попробую. Почему-то дураки сразу лезут ломать и строить, а таких вот нужно улещивать.

– И работать быстрее, – сказал я. – Слишком долго раскачиваемся.

Он вздохнул.

– Уинстон Черчилль сказал как-то: «Ложь успевает пройти полмира, пока правда надевает штаны». Хотя, казалось бы, наоборот, правду можно сказать сразу, а ложь нужно сперва придумать!.. Чудно.

– Чудной мир Господь сотворил, – согласился я. – Вообще-то создал только райский сад и Адама с Евой. Все остальное сотворили мы. А что еще натворим?

Последние медленно вышли на улицу в ночь, я подумал, что какая это ночь, что москвичи из-за светового загрязнения давно не видят какие они, звезды.

Бадрутдин погасил свет и вышел последним, закрыв за собой дверь на электронный ключ.

Ощущение вообще-то пакостное настолько, что лучше бы эти самые эмоции не записывались вместе с сознанием и великолепным разумом.

Права простого человека входят в права вообще человека, это неотъемлемая часть нашего бытия. Это эволюция безжалостно разделяла на дураков и умных, первых обрекая на гибель, а других на лидерство.

Такое привело к взлету человечества над остальными тварями, но затем права и свободы распространились на всех, а так как дураков намного больше, то они и стали доминировать в самом главном: выборах лидера.

При всеобщих выборах какими бы умными ни были лидеры, они вынуждены заискивать перед дураками, стараться выглядеть свойскими парнями, которые и выпить, и за футбол, и вообще простецкие, никаких манер, ничего заумного.

И политику вести такую, какую приемлет дурак или, скажем корректнее, очень простой и не желающий развиваться человек. Или даже желающий, но не пошевеливший пальцем, чтобы чему-то учиться и как-то развиваться.

В тренде бодипозитив, то есть да, я свинья, мне хорошо быть свиньей, вот и вы принимайте меня таким, какой я есть, и вообще не хочу учиться и даже не хочу жениться!

Общество стремительно деградирует… но, может быть, так и надо? Для будущего зачем эти восемь миллиардов двуногих. А миллион умных, энергичных и желающих развиваться всегда найдутся. И поведут общество дальше?

Я замычал, Господь каждому дает ношу по силам, а если мне дал эту мощь, то я и должен делать больше, чем остальные, даже очень умные?

– Буду делать, – сказал я с мукой. – Пока не знаю как… но хотя бы вот так по мелочи! Найдется кто-то с глобальным решением, как выйти из пламени чистым и молодым, аки феникс. – А я пока то, что делаю. А там, вдруг…

Взглянул на часы, подвигал окошки на карте, ага, вот здесь повышенная активность для ночи…

Набрал номер, вместо циферблата появилось слегка удивленное лицо Рафаэллы.

– Вижу по твоему фитнес-браслету, – сообщил я, – не спишь, так что не извиняюсь за поздний звонок. Подумал вот, ты неплохо меня откопулировала в прошлый раз… Или отконъюгировала?

Она хохотнула, но когда заговорила, я уловил в ее голосе горделивую нотку:

– Хочешь повторить?

– Есть еще нечто забавнее, – сказал я. – Завтра, точнее уже сегодня, готовится налет на банк СДМ. Подготовка шла три месяца, так что дело серьезное. Намечено на время, когда народу поменьше. Ровно в два часа.

Она воскликнула:

– Шутишь? У нас самая крупная и хорошо засекреченная база данных по всем преступникам и всему, что хоть чем-то с ними связано. Но никто из аналитиков…

Я прервал:

– А я ученый, интеллектуал. И если думаешь, что натасканный сыщик лучше доктора наук найдет связь…

Она прервала:

– Ты доктор?

– Неважно, – ответил я, – считай, мне просто повезло наткнуться. Хотя да, доктор. В двух весовых категориях.

– Утром предупрежу своих, – сказала она, – но потребуют доказательств. Ложные вызовы могут парализовать любую работу, с этим строго.

Я подумал, предложил:

– Тогда сама будь там, хорошо? Я тоже постараюсь подскочить, хотя мне ввязываться в такие дела нельзя. А теперь спокойной ночи!

– Спасибо, – ответила она язвительно. – Теперь до утра не засну.

Глава 6

В Москве, в каком бы районе ни ехал, почти отовсюду виден далекий деловой центр с двумя самыми высокими и прекрасными из небоскребов, оба среди остальных гигантов смотрятся как царственные лебеди среди стада гусей.

Один принадлежит Игорю Мацанюку, мультимиллиардеру и меценату, другой, эльфийски легкий с виду, в собственности Алисы Чумаченко, его сопернице и одновременно соратнице в области хайтека и цифровых технологий.

В высших кругах итээровцев время от времени вспыхивает дискуссия, в самом ли деле они соперничают, уж больно синхронно продвигают идеи близкого будущего, но для меня ничего непонятного, все умные люди в общем и целом придерживаются одинаковых идей и целей развития общества.

А вот дураки куда разнообразнее, потому интереснее. Это культура ставит запреты, того нельзя, этого нельзя, да и вот это тоже непозволительно, а дураку все можно, ему море по колено, им еще и восхищаются, как же, демократ, свободен от пут старого мира.

Машина резко вильнула, избегая лихого дурака, что мчит прямо по разделительной, автомобильчик старенький, на такие не ставят автошофера даже первого уровня, но герой плюет на правила движения, такими восхищаются, но только те, кто передвигается пешком по тротуару, огражденному высокой бровкой из гранита.

Ничего, сказал я себе хмуро. Скоро всех лихачей прищучим, а «орел степной, казак лихой», перестанут быть похвальными словами. Лихой человек – это вредный для общества человек.

Не сможет перестать сеять лихо, утилизируем.

Маячок двигается навстречу, я остановил автомобиль и велел ему отправляться домой и встать на подзарядку, а сам вышел на обочину.

Автомобиль с Рафаэллой за рулем показался через пару минут. Она увидела меня издали, плавно сбросила ход, прижалась к обочине и приспустила стекло.

– Подвезти?

– Вы очень любезны, леди, – ответил я.

Она распахнула дверь автомобиля, я влез на правое сиденье, сказал галантно:

– Спасибо, вы еще и весьма учтивы, леди.

– Подлизываюсь, – объяснила она. – Вдруг у тебя большие звезды на погонах?

Улыбнулась кокетливо, умело накрашенная, в элегантной шляпе с артистически загнутыми краями и оранжевой лентой вокруг тульи.

– Никаких звезд, – заверил я. – Я сам звезда.

– Темная, – уточнила она. – И раньше отыгрывал темных паладинов?

– Паладинов темных не бывает, – сообщил я. – А светлые подчиняются не законам королей, а совести и чести.

– Даже если противоречат законам?

Я загадочно усмехнулся, а она вывела автомобиль на левую полосу и погнала с ускорением. Хотя скорость превысила сразу же, никто не останавливал, явно же ее автомобиль чем-то помечен, дескать, ФСБ на страже населения, так хоть все равны, но они равнее.

– Как себя чувствуете, леди? – поинтересовался я. – Не правда ли, сегодня прекрасная погода?

Она не повела и бровью, широкие края шляпы бросают тень на ее красиво очерченное лицо, сказала ровным голосом, не отрывая взгляда от дороги впереди:

– Я сильно рисковала, убеждая руководство на всякий случай организовать засаду прямо в банке. Причем не сообщая персоналу. Объяснила подозрением, что вдруг среди служащих сообщник?

– Прошло гладко? – спросил я.

– Не совсем, – ответила она. – Один из наших ранен, но взяли всех четверых. Водитель пытался скрыться, но догнали и заблокировали дэпээсники. Он бросил автомобиль, бежал, сбивал с ног прохожих, но все-таки догнали и скрутили.

– Простые дэпээсники? – спросил я. – Молодцы.

– Еще бы.

– Те, кто за рулем, – пояснил я, – обычно бегают плохо. Но дэпээсникам приходится бегать чаще, чем таксистам.

Она быстро взглянула на меня.

– Он клянется, что простой таксист, прибыл на вызов. Ты знал?

– Предположил, – ответил я. – На светофоре налево…

Она послушно повернула руль на повороте, автомобиль послушно свернул на другую улицу.

Держит руки на руле, хотя авто компьютеризирован по самое не могу, но автопилот слишком осторожничает, хорош для тех, кто никуда не спешит и читает новости на заднем сиденье, а люди действия пока что сами крутят баранку и жмут на газ, выигрывая такие важные минуты у жизни.

Она бросила на меня быстрый взгляд, но когда заговорила ровным и как бы равнодушным голосом, снова смотрела только на дорогу:

– До меня доходили слухи о неких особо засекреченных службах… Не входят ни в ГРУ, ни в ФСБ, даже в армейскую разведку или в спецназ особого назначения.

Я сказал скептически:

– Правда?

Она обронила с намеком:

– По логике что-то подобное должно быть. Хотя никто в таком не признается.

– Почему?

– Все тайное, – напомнила она, – со временем становится явным. Хотя бы для узкого круга. Но любой власти иногда нужны службы, чтобы подчинялись, к примеру, напрямую президенту, а больше чтоб о них никто не знал.

– Это неконституционно, – заметил я с насмешкой. – И вообще, ты слишком высокого мнения о правительстве.

– Да, но если все-таки решились создать для особых случаев? Слухи не рождаются на пустом месте.

Я перехватил ее изучающий взгляд, вздохнул.

– Ладно-ладно, тебя не переубедишь. Считай как знаешь, но я свободный член общества, который слегка озабочен состоянием его здоровья.

Она сказала насмешливо:

– И как сознательный гражданин берешься помогать оздоровиться, не спрашивая его мнения?

Я кивнул.

– Что-то вроде того. Совершенно зря спрашивать согласия на все, что ему предлагают. Бывает понятно, что ему нужно и почему именно говорят громко и вслух, что такое делать нельзя.

Она ответила мирно:

– Правительства всех стран изо всех сил стараются удержать народы от недовольства, которые могут вылиться в войны. Лозунг «Лишь бы не было войны!» хорош, признайся. Людям дают все больше свобод, уже из ушей лезет. Школьникам разрешили менять пол хоть каждый день! Зато быстрый прогресс хайтека может вообще избавить от войн… Вот-вот создадут Всемирный Искусственный Интеллект или что-то подобное…

– Умница, – сказал я с уважением. – А говорят, женщины дуры. Особенно красивые… Ты пол не меняла, случаем?

– Случаем нет.

– А не случаем?

Она огрызнулась:

– А что, не видно?.. Поменяй я пол, ты бы на меня и залазить не стал.

– Это ты на меня залезала!

– Не увиливай. Если не хочешь признаваться, то и не надо. Но мы с тобой общаемся?

– На всех уровнях, – заверил я. – Не только ниже пояса. Ты классная. И насчет искусственного интеллекта права. Только как бы он не решил почистить человечество еще радикальнее, чем мы можем сами.

– Ой, – сказала она подчеркнуто опасливо. – О таком не подумала.

Я сказал успокаивающе, как старый мудрый дед успокаивал бы ребенка:

– Даже Глобальный Искусственный Интеллект, каким бы ни стал могучим и быстрым, все равно будет без интеллекта в нашем понимании. Но нам не легче. Вдруг тот, кто получит доступ, решит почистить человечество куда круче, чем хотели бы мы?.. Страшен не ГИИ, а человек, у которого к нему доступ.

Она сказала с тоской:

– Ты меня путаешь. Вот-вот менструация начнется на сутки раньше!.. И что делать?

– Поедим и потрахаемся, – сказал я, – но есть выбор. Можно сначала вязку, потом поесть.

– Богатый выбор, – сказала она недовольно. – Ладно, как сам решишь.

– Самое верное решение, – сказал я с чувством. – Мужчинам надо доверять. По старинке.

Она поморщилась.

– Теперь еще те мужчины…

– То не мужчины, – пояснил я, – а мужики. Их, конечно, большинство, но, если честно, сейчас при нынешних темпах автоматизации уже и мужики не нужны. Не дергайся, пусть пока живут! Как подвид. Мы и так его чистим по отдельным разновидностям, типа шоу-бизнес, спорт, болельщики, всепропальщики, наркоманы, коллекционеры…

Она вздохнула, вздохнула на меня остро.

– Значит, и ты как-то причастен к тем смертям наших звезд, что прокатились по всей Москве?

– То не звезды, а гнилушки, – ответил я мирно. – Их свет обманчив.

Она опустила плечи, голос прозвучал совсем обреченно:

– Думала, уже ничем меня не напугаешь.

Автомобиль свернул на улочку, где ни магазинов, ни даже булочных, в таких обычно располагают посольства многочисленных, но не крупных стран, это чтоб каждый появившийся там был либо своим, либо подозреваемым.

Ворота из ажурно загнутых прутьев раздвинулись быстро, мотор там помощнее, чем на воротах нашей фирмы, автомобиль остановился перед крыльцом двухэтажного домика.

Мы выбрались наружу, и машиночка ловко спустилась в подземный паркинг прямо под домом.

– А теперь наверх, – сказала Рафаэлла, возвращаясь к роли хозяйки. – Не споткнись, ступенька.

Дверь в квартиру распахнула с некоторым усилием, что и понятно, между декоративными пластмассовыми панелями с двух сторон проложен толстый стальной лист во всю длину и ширину, из пистолета или автомата не пробить, работник ФСБ должен быть защищен вдвойне.

Квартира чем-то напоминает мою, тот же минимализм и артистическая небрежность, просто устройство для жилья, не уютное или милое гнездышко. Здесь уютно работать, спать и вообще жить, а на красоты можно посмотреть, включив огромный телевизор на полстены.

– Располагайся, – сказала она. – В холодильнике мясо и рыба. Что разогреть?..

– Что больше любишь, – ответил я великодушно. – Я понимаю только белки, жиры, углеводы.

Она посмотрела с интересом.

– А еще говорят про какие-то витамины…

– Это мелочи, – сказал я. – Все равно откуда-то берутся. Не против, включу кофемолку?

– Не про…

Кофемолка затрещала размалываемыми зернами, Рафаэлла запнулась, посмотрела на меня дико.

– Это ты?

– Она сама, – ответил я. – Догадливая у тебя. Учись.

Она покачала головой, продолжая рассматривать меня сузившимися глазами.

– Если еще и латте сделать догадается…

Я мысленно порылся в меню, есть такое, а в контейнере с молоком хватит на два чашки, молча дал команду сделать один латте и один двойной эспрессо.

Рафаэлла с округлившимися глазами наблюдала, как в первую чашку, заполненную черным напитком до половины, хлынула снежно-белая струйка.

– Ниче себе… Даже пальцем не потыкал! Теперь верю, что доктор наук.

– Да ладно, – сказал я благодушно. – Любой водопроводчик умеет.

Она покачала головой.

– Что у вас за водопроводчики такие…

Я взял чашки с подноса и переставил на стол.

– Мне хватит чашки кофе, да и ты, судя по твоему дыханию, не голодна.

Она посмотрела на меня исподлобья и таким взглядом, словно хотела боднуть.

– По дыханию? По нему только гнилые зубы…

– Не только, – сообщил я загадочно. – Даже о настроении можно узнать, но это выше моей квалификации. Пей, остынет.

Она вздохнула, опустилась на сиденье стула, на меня продолжает поглядывать с опасливым ожиданием.

Чашку тоже взяла с таким видом, словно та может лопнуть, а то и расколоться в ее ладони. Я пил мелкими, но быстрыми глотками, температуру определяю до сотых долей градуса, но приходится делать вид, что одним глотком не смогу, горячо.

– Как быстро меняется мир, – пробормотала она. – Только что вручную молола!.. А теперь вот по одному твоему виду догадывается, что и как делать.

– Кое-что ты делаешь лучше, – заметил я. – Хотя, конечно, техника совершенствуется быстрее человека, тем более женщины. Мир не готов к таким скоростям, пошел вразнос, все ломается, особенно мораль и наше восприятие мира.

Она взглянула поверх чашки.

– Создание движения мерикратистов… это реакция на ломку в обществе?

– Ага, – сказал я, – уже услышала?

Она сдвинула красиво вылепленными плечиками.

– Все общества, что создаются, попадают к нам на карандаш. Обычно это пустячки, вроде общества защиты бабочек, но мерикраторы, как у нас сказали, могут разрастись до чего-то грозного и опасного, время для них подходящее.

Я сделал глоток, ответил задумчиво:

– Надо подкинуть им идею… запретить публикации в прессе предсказаний астрологов, ведьм и прочего мракобесия! Установить высокие штрафы, а при повторном случае закрытие этих газет и блогов…

– А ты, – спросила она, – меритократ?

– Сочувствующий, – ответил я. – Попутчик. Как пролетарская мелочь называла Маяковского. Гм, ты догадостная… Раньше я считал, что красивые и умные женщины только в кино.

Она польщенно улыбнулась.

– Ты настолько юн? Кстати, как вообще твоя личная жизнь?

Я отвел уклончиво:

– Когда понимаешь, что надо выполнить свой долг, приходится забыть о личном.

– Тогда ты юн, – определила она. – Это у них пока надеждою горим, пока сердца для чести живы…

– Ум ленивее тела, – сообщил я ей новость, – шевелюсь только потому, что припекло, и все летит в пропасть… Раньше было просто, нравственные качества нормального человека вполне заменяли законы.

Она фыркнула:

– А много нормальных? Остальным нужны законы!

– Не спорю, – согласился я. – Но я нормальный.

Она прямо посмотрела мне в глаза.

– Поняла, поняла. Но закон всегда закон, а ты всегда нормальный?

– Всегда, – сообщил я.

Она вздохнула.

– Если человек не испытывает желания преступить хоть одну из десяти заповедей, значит, с ним что-то не так. Потому законы не зря!

– Не зря, – согласился я. – Но есть кое-что выше закона. И Сулла это понял.

Она мгновенно насторожилась, хотя не подала виду, так же спокойно и расслабленно сделала последний глоток, опустила очень замедленно чашку на стол и прямо посмотрела мне в глаза.

– Кажется, я понимаю…

– Народ переубедить можно, – сказал я невесело, – но с терапией опоздали, осталась хирургия. Ее результат виднее, это понимает сразу даже самый простой.

Она сказала ровным голосом, не меняя выражение лица:

– Физическое устранение?

Я кивнул.

– Если звезды шоу-бизнеса начнут дохнуть от передозировки, а звезды спорта от инфарктов и прочих инсультей, это же нормально? Народ примет со злорадством, а на общество подействует оздоравливающе. Сейчас школьницы мечтают стать эскортницами, а так, глядишь, передумают, когда увидят, какая у тех жизнь короткая.

Она взглянула с некоторым испугом.

– Убивать и женщин?

– У нас разве не равноправие? Во-вторых, эскортницы не женщины, а те же грязные бляди, только почище и подороже.

Она вздохнула, взглянула с осуждением, мало кто из женщин не мечтает хотя бы часть жизни провести в роли эскортниц в обществе миллионеров на яхтах и роскошных курортах для высшего света.

Я молчал, непонятно как примет такие жесткие реалии, она наконец вздохнула, поднялась из-за стола и начала собирать чашки.

– Переоденусь, – сообщила она усталым голосом. – А то эта блузка службой пахнет.

– Иди, – сказал я, – сам помою. Уже как-то пробовал.

Она невесело улыбнулась.

– Ну да, ты же холостяк, справишься.

Глава 7

Прикрыла за собой дверь ванной, но неплотно, чтобы я мог при желании заглянуть или присоединиться, но я лишь проводил ее взглядом. Похоже, тряхнул здорово, даже не двигала задом, хотя догадывалась, что смотрю вслед.

Человеку, чтобы разорвать свои цепи, дозволены все средства без исключения. А эта гребаная демократия приковала нас к корыту, и мы счастливы, что стыдно и позорно. Да, народ всю свою историю голодал, но сейчас наконец-то сыт, и некоторые уже начали поднимать голову от корыта…

Что правильнее: бить по этим головам или же помочь остальным взглянуть на небо? Критиковать может любой дурак, и почти все из них именно этим и занимаются.

И все же, убрав два-три десятка сволочей, разрушающих общество, я тем самым сберег для планеты кислород и не допустил загрязнения экскрементами этих существ.

Она вышла уже свежая, женщины наконец-то научились одеваться быстро в этом жестком мире, где за мужчин приходится конкурировать, блузка с глубоким вырезом, брюки сменила на миленькие шортики, что и понятно, ноги отшейпинговала длинные и безукоризненной формы.

Я сказал с подчеркнутым восторгом:

– Элита!.. Тебя нужно клонировать, чтобы красивые женщины не исчезали в океане толстух.

– Вот еще, – сказала она недовольным голосом, но польщенно заулыбалась. – Я старалась, цистерны пота пролила в спортзале, а другим просто так?

– Для человечества, – напомнил я строго, – никакие жертвы не чрезмерны.

– Не дамся, – отрезала она. – Пусть тоже помучаются. Я злая. Спасибо, что помыл посуду! Трудно было?

– Конечно, – подтвердил я. – Целых две чашки! Пойду прилягу, не против?

Она сказала милостиво:

– Иди-иди. У меня там лучшая перина из Габриэля Маркеса.

Вошла в спальню за мною следом, прыгнула на постель, но глаза оставались серьезными, легла ко мне лицом.

– А ты злой?

Я сдвинул плечами.

– Должен быть злым, но не получается. Люди в массе своей не видят, что их стремительно несет в пропасть, а те немногие, кто видит… те ну… абсолютно интеллигентно пассивные.

– Обязательно в пропасть?

– Сама видишь, – сказал я. – Все ускорилось, а человечек тот же. Разумная душа, владеющая телом, так было в Средние века, а сейчас тело владеет всем на свете! И только оно в центре внимания. И реакции те же. Сейчас целые эпохи проносятся за недели!..

Она вздохнула.

– Но нельзя же… даже астрологов и прочих истреблять вот так просто?

– А как можно?

– Просвещением, – ответила она и, судя по моему лицу, сама ощутила, насколько это прозвучало жалко и беспомощно, – культурой, повышением образования…

Я сказал с сочувствием:

– Не успеваем. Прогресс уже не поезд, а реактивный самолет. Да и кто станет образовываться, когда ему и так хорошо?.. Вся цивилизация, да и культура, оказались заточены под дурака и для дурака!..

Она сказала уже больше по инерции:

– Никто не должен принимать решения за народ…

– А я не народ? Когда говорят «народ», почему подразумевают только самых тупых и неразвитых?..

– Их большинство, а демократия – правление большинства.

Я сказал зло:

– В жопу такую демократию! Править должны умные.

Она посмотрела на меня исподлобья.

Но я промолчал, что-то у нас пошло не так, странно лежать в постели с полуобнаженной женщиной и говорить о судьбах человечества, но когда заводишься, нужно как-то стушевать ситуацию.

– Культура, – сказал я, – здорово… но сиськи – это сиськи. Сними маечку. Пусть участвуют в разговоре.

Она с готовностью сбросила и шортики, сказала с вызовом:

– Давай без дискриминации! Пусть я вся буду участвовать.

Я направил поток крови в оба пещеристых тела, Рафаэлла довольно засмеялась и потянулась ко мне всем телом.

И хотя мы давно не подростки, ритуал знаком во всех деталях, но эволюция сумела сделать это занятие самым зовущим и сладостным, иначе жизнь вообще бы прекратилась, и планета осталась бы голой и каменистой, как спутники Сатурна.

Когда койтус тряхнул нас, пронзив сладостной болью от макушки до пят, мы рухнули рядом, не расцепляя рук, она перевела дыхание, сказала хрипло:

– Ты не только стреляешь классно…

– Я еще и крючком вяжу, – сообщил я скромно. – И на спицах. Хоть и не пробовал.

Она отпихнула меня, оставшись рядом, раскрасневшаяся, с блестящими глазами, дышит все еще часто, сказала чуть хрипловатым голосом, но уже обвиняюще:

– Ты еще в прошлый раз узнал, что у меня оргазм клиторальный! Как? У меня в личном деле такого нет.

– Откуда знаешь? – ответил я. – У тебя доступа нет.

– А у тебя?

– По глазам увидел, – сообщил я. – Хоть у женщин и брехливые, но я еще и дешифровщик сложных систем.

Она охнула.

– С ума сойти! И крючком вяжешь, и женщин раскалываешь, как спелые орехи. А я сложная?

– В достаточной степени, – милостиво согласился я. – Хотя я бы подправил ДНК и пару аксонов. Кривые какие-то.

Она укрылась до половины одеялом, сказала с неудовольствием:

– Надо посмотреть в зеркало. И что еще?.. Такое, чего нет в моем личном деле?

– Обижаешь, – сказал я. – Зачем смотреть твои файлы? Пусть хоть что-то останется тайной.

Она буркнула:

– От тебя да останется?.. Ладно, может быть, тебе все-таки поджарить бифштекс? У меня есть запас в холодильнике. Да и у меня что-то аппетит проснулся.

– Мне можно один кофе, – ответил я, – и адын булочка. Я местами вегетарианец, не могу, когда ради моей отбивной убивают овечку.

Она фыркнула.

– Овечку жалко, а людей нет?..

– Овечка в нашей дури не виновата, – напомнил я. – А человек уже рождается виновным, читай Ветхий Завет. Его убивать можно и нужно, как только переступит любую из заповедей. Что пора и делать, слишком их много.

– Заповедей?

– Человечиков. Преступивших. Их не зря называют преступниками.

Она хмуро смотрела, не вылезая из-под одеяла, как я поднялся и быстро влез в джинсы, обулся и начал зашнуровывать кроссовки.

– Отбываешь?

– Работа, – сказал я со вздохом. – Надо улучшать мир!.. А во время войны и доктора наук берут в руки автоматы.

Она спросила тихо:

– У нас война?

– Последний и решительный бой, – ответил я. – С Интернационалом воспрянет род людской. Так раньше назывался глобализм, не знала? Только суровый и решительный, не то, что нынешнее племя.

Она посмотрела на меня исподлобья.

– Напарник не нужен?

Чувствуется, что не просто вырвалось, а вопрос постепенно созревал, как тесто на пару, сейчас уже вылезает из-под крышки, я был к нему готов, потому ответил, не задумываясь:

– Нет, не нужен. Справляюсь. Но если хочешь…

Она сказала пылко:

– Хочу!

Я уточнил, так надо, потом передумывать поздно:

– Уверена?

Она отбросила одеяло, соскочила на пол, обнаженная и решительная, с горящими глазами и красиво очерченной грудью с ярко-красными вытянутыми кончиками.

Я насмешливо наблюдал, как она одевается торопливо и с нашей точки зрения бестолково, даже в рубашку всовывает чисто по-женски голову, а потом долго барахтается там, пытаясь попасть в рукава, в то время как мы, люди, сперва просовываем руки в рукава, быстро оглядываемся по сторонам, это чтоб никто не подкрался и не ударил дубиной, потом одним молниеносным движением продеваем голову в ворот и сразу же снова видим все вокруг, а врага заметим издали.

Наконец кроссовки, я сказал мирно:

– Вот теперь можно и кофе. А что? Его много не бывает.

Она спросила чуточку разочаровано:

– А твое… задание?

– Пусть стемнеет больше, – пояснил я. – Прокатимся мирно и тихо, любуясь ночным городом.

Она взглянула исподлобья.

– А ты… любуешься?

Я ответил уклончиво:

– Думаю, большинство говорят то, что принято. А на самом деле, как можно любоваться тем, что видел уже сто раз?.. В новой математической формуле изящества и прекрасности больше, чем во всех египетских версалях мира.

Она взглянула недовольно, насчет математики явно не согласна, но насчет любования городом, похоже, я влупил в яблочко. Иногда в самом деле как бы ничо так, остальное время просто брешешь, любоваться принято, иначе как бы не совсем светлый и наполненный культуркой.

Бифштексы она жарила быстро и умело, я устроился на кухне и, включив телевизор на стене, быстро пробежался по новостным каналам.

Она дважды оглянулась от плиты, спросила с недоверием:

– Успеваешь усваивать?

Я усмехнулся, мог бы и в миллион раз быстрее, но в мире черепах и я черепаха, ответил мирно:

– Дык ничего серьезного. Не буду же я до конца смотреть на главном канале, с кем Катя Букина спала вчера и с кем спит сегодня, и почему надела юбку в клеточку.

Она вздохнула.

– Никто это не навязывает простому народу! Что люди хотят смотреть, то им и показывают. На Первом канале футбол, на Втором повтор матчей ММА… Народ доволен. А вот ты…

Я спросил с любопытством:

– А что со мной? Знаю очень многих с таким отношением к будущему. Ты слыхала о такой науке, как пенология? Зря ее стали забывать, потому в мире и такое всякое непотребное.

Она взглянула вдруг очень серьезно, даже голос изменился, когда произнесла почти шепотом:

– Ты ученый… а сейчас в вашем мире непонятно что творится.

– Ты о чем?

– Вообще о науке, – сказала она. – Верно, все ускорилось, не успеваем… То дети от трех родителей, то печень прямо в теле на замену старой, то старую кровь омолаживают так, что человек перестает седеть, даже морщинки разглаживаются…

– Да, – согласился я, – это важно, чтобы морщинки.

– Не язви, – сказала она сердито. – В тебе тоже что-то не совсем… Слишком правильный! А человек должен быть хоть наполовину свиньей. В идеале на треть. Но совсем без свинства уже не человек. Особенно мужчина.

– Ждешь, что захрюкаю?

– Ты хрюкаешь, – ответила она серьезно. – Но иногда чудится, что прикидываешься. И что без хрюканья тебе проще.

– Серьезно?

Она кивнула и продолжила тем же серьезным голосом:

– Сейчас закон спохватился, начал запрещать всякие несанкционированные властью эксперименты… Нельзя развивать ИИ, вторгаться в гены, проводить опыты с нервной тканью человека, что-то еще, не вспомню…

– Правильное решение, – сказал я.

Она взглянула с вопросом в глазах.

– Да?.. А то мне кажется, ты из этих… биохакеров. Хоть вроде бы в белой шляпе, как уверяет Марго, но мне кажется, твоя шляпа больше серая, а иногда чернее черной ночи.

Я сказал мирно:

– Доверяй подруге.

Она перевернула шипящее и брызгающее каплями сока мясо на сковородке, покачала головой, не поворачиваясь ко мне.

– Знал бы ты, как она часто ошибалась!

– А ты? – спросил я.

Она чуть повернула голову, на ее красиво очерченных губах на миг мелькнула грустная улыбка.

– Вроде бы ни разу… по-крупному. Потому у меня нет и даже не было бойфренда.

– И как?

Она повела плечом.

– Терпимо. Иногда одалживала у Маргариты. Хотя нет, не одалживала, просто чисто для секса. Это как иногда беру ее шляпку на вечер.

– А Маргарита?

Она посмотрела с некоторым удивлением.

– А что Маргарита? Так мы чаще видимся. Когда мужчина один на двоих, даже удобнее. Но я редко одобряла ее выбор. Это сейчас ты заинтересовал нас обеих. Ее – безупречностью манер, так она сказала, а меня загадочностью.

Я уточнил с некоторым смущением:

– Значит, мне тоже предстоит…

Я замялся, подбирая слово, она договорила ясным голосом и глядя мне в глаза:

– Предстоит.

Я пробормотал вяло и отводя трусливо взгляд:

– Ну… не скажу, что буду так уж отбиваться… Две такие красивые женщины!

Она продолжала смотреть мне в глаза, голос прозвучал ровно и чуточку безжизненно:

– Не будешь. Биология возьмет верх и докажет, что так надо. Ты и сейчас смотришь и уже видишь, как вдуваешь мне по самые гланды.

– Ну, – сказал я трусливо, – я совсем не ту картинку представил…

– А какую? Входишь ко мне через заднюю дверь? Тоже вэлкам, у меня, как я уже сказала, анус влажный и жаркий, ты еще не проверил. Скажи, а папиллярные линии меняешь зачем? Не спрашиваю как, это дело ваших технарей, но зачем?

Глава 8

Она снова повернулась к шипящим на сковородке ломтям мяса, но только затем, чтобы не смущать меня пристальным взглядом, словно такое меня смутит.

Я покровительственно улыбнулся, все-таки всего лишь женщина из костей и мяса, умница, но выше головы не прыгнет.

– Для красоты, – ответил я скромно. – Для чего же еще? Красота спасет мир. Вот и стараюсь.

Она сказала озадаченно:

– Ой, я думала, мужчины только красятся да брови выщипывают…

– Мужчины все могут, – пояснил я, – но и понимают многое, потому не слезают с дивана.

Она спросила с беспокойством в голосе:

– Но вы что-то там делаете… с геномом или что там ломаете?.. Не всякий же раз в Мексику ехать, как Элизабет Перриш. Что-то можно тайком и в своих лабораториях? Власти за всем не уследят, особенно если и сами еще не поняли, что позволено, что не рекомендовано, а что и вовсе запрещено?

Я пробормотал:

– Да как тебе сказать…

– Поняла, – ответила она. – Умные люди всегда найдут, как перехитрить глупых, что ты и делаешь сейчас? А недозволенное можно прикрыть вывеской «Все включено», кто разберется, что там у вас в лабораториях?.. Но ты невесел. Почему?

Я вздохнул, посмотрел в ее лицо, милое кукольное, но глаза серьезные, в них понимание и глубокая печаль.

– Снимай мясо, а то пережарится, будет много канцерогенов, а это опять вредно. Беда в том, что слишком быстро очеловечились… Даже не знаю, подходит ли «очеловечились»?.. Все еще те звери! Всех других перезверили, потому и на вершине пищевой цепочки. А сейчас вообще мчимся с ускорением, еще не понимая куда… Чертовы лемминги!.. Но мы ушли куда-то в сторону от серьезной темы. Говоришь, когда Маргарита занята, вместо нее сама мне вдуешь?

– Свистну, – уточнила она. – В твоего одноглазого червяка. А Маргарите взамен дам поносить вот ту шляпу. Нравится?

– Классная шляпа, – согласился я. – Думаю, обмен адекватный.

Она наконец-то перебросила со сковородки на тарелки шипящие и брызгающиеся ломти, я принял их из ее рук и расставил на столе, положив и вилки с ножами.

Чисто автоматически отодвинул для нее стул, хотя какие манеры на кухне, но она милостиво наклонила голову и грациозно села, уже леди, взглянула чуть свысока.

– Но, как я понимаю, даже для самых тайных служб существуют запреты?

Я взял в руки нож и вилку, уточнил:

– А когда народ выходит на несанкционированные митинги, это тоже нарушение?

– Нарушение, – сообщила она.

– Ну вот, а как еще можно показать, что недовольны и даже не согласны с политикой правительства?.. Уничтожение банды – тоже один из сигналов, что старые нормы права уже не работают. Мир стал иным, и право должно быть другим. И вообще законы нужно переработать в сторону защиты прав общества! Иначе сгнием заживо.

Она красиво резала мясо, придерживая вилкой, небольшие ломтики строго одинакового размера, по одному отправляла в рот, спина прямая, в мою сторону бросила лишь короткий взгляд.

– Народ привык, что свобод все больше и больше. А ты предлагаешь снова закрутить гайки?

Я покачал головой.

– Нет, но пора ввести дифференциацию. Одним прав больше, другим меньше. Сейчас общество очень странное: правят самые хитрые, пронырливые, но не умные, а люди с самым высоким интеллектом выполняют их указания, довольствуются самым скромным местом… намного более скромным, чем шоумены и блогеры, Но я бы и пальцем не шелохнул, если бы этот чудовищный перекос не начал увлекать общество в бездну!

Она чуть покосилась, как я чисто механически и потому безукоризненно точно отсекаю довольно туповатым ножом дольки от бифштекса, прожевываю в два движения челюстей и отрезаю следующий.

Я решил, что перебрал со скоростью, и начал жевать долго и степенно, уже не каменный век, культура началась с ритуала еды, человек приучался не набрасываться, а все вот так, обязательно со степенными разговорами, мол, жратва не так важна, как духовная пища.

Она чуть наклонила голову, не сводя с меня взгляда странно неподвижных глаз.

– Так-так… Значит, ты уже шелохнул пальцем? И в чем это выражается?

Я запнулся, она выглядит очень серьезной, я вроде бы в чем-то проговорился, теперь ей нужно не упустить ниточку, а разматывать медленно и осторожно, нить есть нить, оборвать легко.

– Не шелохнул, – ответил я, – но готов. Достал этот перекос в обществе.

– Знаешь, – произнесла она, – меня тоже. Как и многих других. Но что ты предлагаешь?

Я посмотрел ей в глаза, смотрит прямо, лицо спокойное, но это тоже выучка, а что на самом деле думает и чувствует, все еще за семью печатями, чтобы вот так с ходу все понять и определить, а лишнего времени у меня нет.

– А ты готова? – спросил я. – Учти, если хоть что-то о нас узнают, то…

Она прервала:

– Да знаю-знаю. Исчезну. И не поможет, что ты уже вдул мне, словно питекантроп какой.

Я молча смотрел, как она собрала тарелки и сложила в посудомоечную машину, скоро весь этот примитив исчезнет в пламени налетающей технореволюции, мы тоже станем иными, уже не людьми из костей и мяса.

– Еще чуть, – сказал я, когда она обернулась ко мне и обратила вопрошающий взгляд. – пусть народ покинет улицы. Кофе?

Она усмехнулась.

– Англичане в таких случаях говорят о погоде, а у нас пьют кофе?

– С большим бутером в другой руке, – согласился я. – И чтоб ломоть сала был толще хлеба. Это называется кофе по-московски.

На ночь кофе вреден, как говорят, но я человек завтрашнего дня, нам вредит только тупость и ограниченность, потому занялся размалыванием зерен, предпочитаю установить на «мелко», а Рафаэлла безропотно жарит ломтики хлеба в тостере.

Судя по ее виду, в ней борется человек честный с человеком праведным. Со стороны первого надо соблюдать закон, вдолблено уже в подсознание, но второй требует хоть как-то наказать тех, кто ускользает от неповоротливых лап размагниченной власти.

Можно сколько угодно улучшать работу силовиков, навыки, оснащать лучшими видеокамерами, искусственным интеллектом, это помогает отловить массу мелких преступников, но асы ускользают, они тоже в курсе новинок хайтека, знают, что можно применить против них, и находят пути, как обойти ловушки.

Опытные оперативники относятся философски: большинство мелких и средних ловится, асов немного, да и не бегают пьяными с топорами по улице, их нормальный люд даже не замечает, как и то, кого и как грабят.

Но Рафаэлла еще молодая и пылкая, ее такое злит, а жажда наказать злодеев даже ее провоцирует взять закон в свои руки.

Поставив две чашки с кофе на стол, я мысленным усилием включил телевизор. Она вздрогнула и в испуге оглянулась на меня, а я отыскал в инете и вывел на экран фото красивого трехэтажного дома в старинном стиле.

– Взгляни.

Она пробормотала:

– Марго говорила, можешь вот так включать и выключать не только кофемолки… но я и телевизор отлуплю, что послушался чужака да еще и мужчину!

– В своей квартире не позволяешь самцу даже блюдце сдвинуть?

– Не позволяю, – отрезала она, взяла чашку и задержала ее в ладонях, согревая почему-то озябшие ладони. – И так уже весь мир чужой и непонятный.

Я сказал мирно:

– Мысленными командами скоро смогут все… Смотри на экран. Видишь домик? Чтобы купить такой, рядовому инженеру нужно заработную плату откладывать семьсот пятьдесят лет. И не брать оттуда даже на хлеб.

Она кивнула, все еще поглядывая на меня чаще, чем на экран.

– Понятно. Хочешь сказать, куплен на нетрудовые?

– Умница, – одобрил я. – Если учесть, что хозяин этого скромного домика за всю жизнь не работал ни одного дня. Для таких людей любая работа – позор, потому и поднимаются на вершину иерархии в своем сообществе.

– Вор в законе?

– Умница, – повторил я, – хоть и красивая. У вас наверняка на него досье, но не подкопаться, верно? Свора опытных адвокатов сверяет его каждый шажок. Кстати, я бы таких адвокатов тоже в расход. Прекрасно знают, кого защищают. Не закон защищают, а этих вот от закона.

Она механически отпила кофе, лицо хмурое, брови сдвинулись над переносицей.

– Хочешь его наказать?

Я поморщился.

– Мне он по фигу. Больше вредит ореол блатной романтики. Стыдно сказать, я в детстве тоже считал, как и все мои друганы, что быть бандитом – круто!.. Отсидевшие у нас на улице были самыми уважаемыми. Я вот избежал, хотя по молодости побывал в одной банде, а кое-кто там застрял надолго.

Она посмотрела с сочувствием, парни с окраины да еще из неблагополучных семей частенько вовлекаются в банды, те заменяют им семьи, вырваться оттуда бывает непросто.

– Хорошо живет, – заметила она. – Вор в законе, как сыр в масле.

– Подпольная империя, – уточнил я, – от можа и до можа… Ну ладно, не империя, нехилое королевство средних размеров, растет и ширится, как рак четвертой стадии.

Она буркнула:

– Красивое сравнение. Ты не поэт?

– Математик, – отпарировал я. – Точность красивее поэзии, она прекрасна! Как думаешь, среди его людей есть ваш крот?

Она допила кофе и отодвинула чашку на середину стола.

– Нет.

– Тем лучше, – сказал я. – Тем лучше!

Она чуть наклонила голову, рассматривая меня исподлобья.

– Боюсь и представить, почему лучше.

– Да ладно, – ответил я легко. – Представила, и что? Все путем. Чище будет воздух.

Она покачала головой.

– А такие действия… кем-то санкционированы… или это голос всемирного пролетариата?

Я посмотрел на нее честными глазами.

– А ты в самом деле хочешь это знать?

Она вздрогнула.

– Нет, нет!

Я промолчал, почти всякий простой человек, который думает готовыми штампами, скажет, что я чудовище без капли гуманизма, для такого дважды два всегда четыре, а вот для человека гуманного часто точнее пять или даже восемь, а то и вообще равняется стеариновой свече.

– Ну-ну? – подтолкнула она.

Я ответил вяло:

– Для меня вор или грабитель… это преступник. На первый раз можно арестовать и посадить на какое-то время за решетку, но если попадается вторично, а то и в третий раз, таких нужно изымать из общества.

– Изымать? – спросила она, не спуская с меня взгляда. – Это как?

– Неважно как, – ответил я. – Синонимов много. Удалить, загасить, расстрелять, утопить… и много чего еще.

Она в изумлении покачала головой.

– Ты… очень даже…

Я ответил с неохотой:

– Мир меняется резко. По старым лекалам жить – погибнуть всему обществу. Сейчас не до драки с Западом, мы все в одной лодке, а лодка зовется планетой Земля.

Она смотрела с интересом.

– В самом деле считаешь, что гуманизм ведет к катастрофе?

– Гуманизм не приведет, – пояснил я, – но то, что зовем сейчас гуманизмом, не гуманизм.

– А что?

Я ответил уклончиво:

– Есть гуманизм с человеческим лицом, а есть со скотским. По законам второго жить легче и приятнее. И все разрешено. Так вот страны Запада живут по законам второго и тащат за собой и упирающийся Восток, где нравы более… отсталые, как они вещают, хотя те нравы просто чище и пока еще человечнее.

Она улыбнулась.

– Ого, рассуждаешь правильно, как искусственный интеллект. Может быть, ты он и есть? Сейчас о нем кто только не говорит! Обещают, что вот-вот появится.

– Я не искусственный, – заверил я, – все во мне натуральное. Можешь пощупать.

Она с готовностью пощупала, покачала головой.

– Ого, какая реакция. И семенники снова тяжелые… Ты же только что вязался!

– Да? – спросил я. – Видно, задумался о чем-то, не заметил.

Она сердито ткнула меня кулаком в бок.

– Грубиян. Но за здоровьем нужно следить, теперь это в тренде. Если что пойдет не так, приходи, помогу. Мне все мужчины отдела мечтают вдуть, но то просто мужчинки, а то и вовсе мужики, не мое, а ты такой загадочный.

– Спасибо.

– А что с этим… вором в законе?

Я ответил медленно:

– Ты все поняла. А сейчас думаешь, напроситься или не напрашиваться… ну, участвовать?

Она фыркнула:

– А если так не думаю?

– Ну и не надо, – ответил я мирно. – Не думай. Работа в самом деле неблагодарная. Лучше завались снова в ночной клуб, оторвись по полной, пусти мужиков к себе через заднюю дверь…

Она посмотрела исподлобья.

– А ночной клуб взорвут?

– Умница, – сказал я, – замечаешь признаки скорого рассвета нового мира! Встает заря, тьма отступает. В пламени пожаров.

Она буркнула:

– То-то смотрю, режиссер Шахзаде-оглы объявил, что хочет снять фильм о Савонароле. А в «Новом Мире» анонсировали начало работы над серией о знаменитых аскетах начала христианства.

– Серьезно? – спросил я изумленно. – Ну наконец-то!.. И так быстро! Честно говоря, не ожидал. Все-таки гниль и разложение уже достали тех, кто еще с мозгами.

Она мрачно смотрела, как я поднялся, выгнул спину, распрямляя затрещавший позвоночник.

– Уже идешь?

– Я позвоню, – ответил я.

Она дождалась, когда я сделал шаг к двери, тогда только произнесла обреченным голосом:

– Подожди, я быстро.

Глава 9

Похоже, для нее это серьезное испытание, но, как догадываюсь, оправдывается тем, что я из еще более засекреченной организации, у которой и полномочия выше.

Вон по Флемингу большинство шпионов не имеет права даже брать в руки оружие, только самые-самые доверенные обладают правом стрелять на поражение. У таких перед номером стоят два нуля, о них не знает ни президент, ни премьер, а только глава секретной службы. Помощники и заместители тоже не знают, так вот и я, по ее мнению, тоже из таких самых-самых, и то, что делаю, одобрено на самом верху.

Ночь, как говорится, вступила в свои права, хотя она обходится без прав, но народу до жути жаждется, чтобы был некий вселенский закон, которому подчинено все, чтоб даже солнце вставало по закону, ночь приходила и уходила в предписанное ей время, и вообще все мы жили в мире, где все определено, а кто что-то не понял, тому подскажут астрологи, ясновидящие и бабкованги.

Улицы освещены хорошо, у нас хватает нефти и газа. Кроме фонарей, вовсю полыхают и витрины магазинов, вывески, гирлянды лампочек по краям крыш, только небо черное, даже звезд не видно.

Рафаэлла помалкивает, все еще переживает, я попытался что-то ощутить в своей квантовой душе, но нет ни сожаления, ни радости, ничего, словно я в тысячный раз вышел на улицу выбросить мусорный мешок в контейнер.

Автомобиль, сверяясь с навигатором, свернул на нужную улицу и неслышно покатил вдоль высоких заборов из кованого металла, у всех прутья толстые и высокие, а камеры смотрят как вдоль улицы, так и в дворы перед зданиями.

– Хороший район? – спросил я. – А домики, домики… Как будто все воры в законе. Хотя вон в том с башенками академик, доктор наук, получил высокий гонорар за какое-то открытие в химии. А жена, выросшая в бедности, настояла, чтобы купили домик в престижном районе…

– Обо всех на этой улице знаешь? – спросила она.

– Ну что ты, – ответил я, хотя, конечно, знаю не только обо всех на этой улице, но и по всей Москве, а чуточку сосредоточиться, как инет выдаст информацию о каждом человеке в городах мира и даже в поселках, куда дотянулись нити всемирной сети.

Автомобиль все снижает скорость, словно подкрадывающийся к добыче кот, Рафаэлла сказала нервно:

– Такие улицы просматриваются вдоль и поперек!

– Уже отключили, – ответил я. – Сейчас весь район обесточен.

– Ага, – сказала она с заметным облегчением. – Значит, мы не одни!.. Нас подстраховывают?.. Уф, отлегло. Кстати, у многих теперь аккумуляторы!

– Их заглушили, – сказал я. – Останови вон у ясеня.

– Спросить что-то хочешь? – поинтересовалась она. – Сказал бы просто, у дерева!

– Горожанка, – буркнул я. – А в сортах коньяка разбираешься. Учти, в доме трое из охраны. Профи. Раньше были в спецвойсках. Жаль парней, но здесь как в той песне, где каждый выбирает для себя дорогу, дьяволу служить или закону…

Улица перестала проплывать мимо, я распахнул дверцу, сказал тихо:

– Извини, сейчас ты не леди.

Она буркнула:

– Я была ледей три секунды, когда ты мне стул отодвинул!

Я чуть прошел вдоль забора, она явно ждет, что полезу через все эти железные пики остриями кверху, но замок на двери тихонько щелкнул, дверка чуть приоткрылась.

Она вскинула брови, я быстро пошел по вымощенной дорогим камнем дорожке к дому.

– Думаю, – сказал я, – охрана нас уже заметила. Когда подойдем к ступенькам, возьмут на прицел.

– Что будешь делать?

– Стараться опередить, – сообщил я. – Они пароль не спросят. Стреляй на поражение.

Она то и дело старалась выдвинуться вперед, я знаками велел держаться за спиной. Если и получу пулю, то пройдет навылет, голография и не заметит повреждения, я же не воздушный шарик, не схлопнусь, но то, что намешал внутри в безуспешной попытке создать полноценные внутренние органы, остановит пулю любого калибра.

– Кто строил этот дом? – прошептала она. – Цыгане?

– У богатых из низов, – шепнул я, – цыганский вкус. Я бы никому не разрешал открывать счет в банке выше миллиона, пока не сдаст экзамен по искусству.

Она затихла, что-то услышала, я еще раньше уловил едва слышные шаги, словно человек ступает в толстых шерстяных носках.

Пистолет в руках Рафаэллы поднялся на уровень ее глаз, я приложил палец к губам, быстро шагнул вперед и присел у мраморного столика с роскошной вазой с живыми цветами.

Охранник появился с пистолетом в обеих руках, такой же собранный, как и Рафаэлла, словно их обучал один и тот же инструктор, смотрит вдоль коридора, не замечая меня.

– Ку-ку, – сказал я.

Он резко повернулся ко мне, едва слышно хлопнул выстрел. Он дернулся, все еще пытался прицелиться в меня. Второй выстрел, я сказал тихо:

– Готов…

Она быстро подбежала ко мне, глаза расширены, пистолет все еще нацелен на рухнувшего на пол. Охранник с трудом повернулся лицом вверх, молодой крепкий парень в хорошо сшитом костюме, синий галстук, платочек уголком в кармане, в глазах пелена смерти.

Под ним быстро расплывается темная лужа крови, обе пули поразили в левую сторону груди.

Быстро бледнеющие губы прошептали:

– Кто…

– Твои бывшие друзья, – ответил я. – Зря ты покинул наши ряды.

Его взгляд застыл, Рафаэлла на всякий случай пинком выбила пистолет из его руки.

– Ты чего фанфаронил?.. Ладно, уже поняла.

Я молча кивнул в сторону лестницы. По ней, судя по топоту, сбегают двое мужчин, я даже определил, что у обоих в руках автоматы, а пистолеты остались в кобурах.

Она прижалась к стене, пистолет в вытянутых руках, но на этот раз я выстрелил дважды первым.

Оба рухнули, Рафаэлла запоздало нажала на спуск, подбежала, все еще целясь в головы, но у каждого во лбу по темной дыре.

Она оглянулась, покачала головой.

– Слишком знакомый почерк… В спальне кто-то есть?

– Только сам хозяин, – сообщил я. – Не отставай.

Она взбежала следом, ковер на ступеньках лестницы глушит цокот ее каблучков, вся почти такая же неслышная, как и скользящая по стене рядом ее тень.

На втором этаже сразу большая дверь, а дальше еще одна, отделанная серебром и золотом, словно спальня у Ивана Грозного или Бориса Годунова.

Рафаэлла нервно поглядывает то на дверь спальни, то на меня, дышит часто, словно после долгого бега с препятствиями.

Я подмигнул ей.

– Гранату бы, да?

Она торопливо кивнула. Я подошел к двери, добротная и массивная, ух ты, внутри стальной лист, запросто выдержит удары пуль из автомата и полицейского револьвера, что же делать… ага, рядом стена – перегородка из простого гипсокартона.

Строители не схалтурили, стены как стены, это же не внешние, внутренние никто не делает из железобетона.

Она непонимающе смотрела, как я отошел от двери на шаг в сторону, поднял пистолет дулом в стену.

Ее губы шевельнулись, но сказать она ничего не успела, я выстрелил дважды, быстро шагнул к двери и пинком распахнул обе половинки.

Она вбежала следом, в двух шагах на полу перед дверью дергается в предсмертных судорогах крупный мужчина в длинных семейных трусах и с автоматом в руке.

Она прицелилась ему в голову, бросила быстрый взгляд на роскошную кровать с балдахином из красного шелка. Там с подушек поднимается голая грузная женщина с распущенными волосами, лицо обрюзгшее, сразу заговорила громко и властно:

– Кто бы вас ни прислал, я дам больше…

Я выстрелил, ее отбросило обратно на подушки, в середине лба появилась черная дыра, тонкая струйка крови тут же застыла.

Рафаэлла охнула, я сказал одобрительно:

– Крепкая семья, даже спали в одной постели.

Она сказала обвиняюще:

– Ты убил женщину!

– Вы ж добились равноправия, – напомнил я. – Да и рожать все равно не будет, возраст не тот.

Она зябко передернула плечами.

– Это причина для убийства?

– Уходим, – сказал я. – Не смотри так, в самок стреляю через силу. Это биология. А мужчин не жалко. Их и рождается больше, чтобы из сотни выживал один, зато лучший.

– Самый приспособленный, – возразила она, – а не лучший.

– А что такое лучший?

Она сунула пистолет в кобуру сказала уже на обратном пути на бегу по лестнице:

– Гад ты. Нарочно не стрелял в первого охранника! А если бы я не успела?

– Я в тебя верю, – сказал я подбадривающее. – Вон как глаза горят! Убийца, куда мне, интеллигенту… Женщины все убийцы.

Она пыталась лягнуть меня и по дороге к машине, и уже когда уселись, сказала вдруг погрустневшимГОЛОСОМ:

– И зачем это все? Систему так не изменишь. Или это проверка?

Машина тихо сдвинулась с места, мимо заскользили высокие решетчатые заборы, побежали быстрее. Я сосредоточился, вернул работу видеокамер в прежний режим, мы уже вне наблюдаемого сектора.

Рафаэлла продолжала поглядывать нервно и чуточку подавленно, боевая эйфория испарилась, смотрит и по сторонам, оценивая обстановку, профессионализм не спит.

Я сказал нехотя:

– А вдруг? Хотя да, ты права… Но проверим не только твою реакцию.

– Общества? – спросила она. – Простой народ всегда за гибель богатеев. Любых.

– Плевать на чернь, – сказал я желчно, – отследим реакцию высоколобых. Да, царствование «простого народа» всем осточертело, но до какой степени?.. Насколько готовы поддержать перемены?..

Она заметила мрачно:

– Скажут, отказ от гуманизма.

– А мы выступим за «гуманизм с человеческим лицом», – напомнил я. – А нынешний объявим скотским гуманизмом. Так оно и есть, каждому из высоколобых видно.

– Высоколобых мало, – напомнила она.

– Мало, – согласился я, – но число их растет! Пора им признать, что единственная сила, что создала цивилизацию и двигает прогресс, это они, а не политики, цари и великие полководцы. Только они могут вывести к спасению.

– Мы с тобой это признали, – сказала она с безнадегой в голосе, – но много ли таких?

– Я прочешу все сети, – пообещал я. – Все чаты, переписки, болталки, звонилки.

– Все-все? – спросила она с недоверием.

– Чатбот у меня уже настроен, – заверил я. – Который джипити с быстро меняющимся номером. Так называемый ИИ, хотя интеллекта в нем не больше, чем в твоих туфлях на высоком каблуке.

– И?

– Все получат, – объяснил я, – приглашение просто зайти на сайт общества «Мерикратор». А там такая программа, с которой трудно не согласиться.

Она вздохнула.

– Согласиться одно, но покивают и расползутся по своим норкам. Паучники не бойцы.

– Не все, – сказал я, – ох, надеюсь, не все.

– Давно был с Маргаритой?

Я сдвинул плечами.

– Не знаю. Время для меня слишком уж относительно.

Она поморщилась.

– Не бреши. Боюсь, моя подруга в тебя влюбилась, бедная девочка. Все еще верит в высокие отношения. Двигай сейчас к ней, она еще не спит. Я знаю, мы с нею обе совы.

Я буркнул:

– А ты как? Вдруг таксист маньяк?

Она сказала тем же мирным голосом:

– Тогда завалимся вместе. Тебе после такого стресса нужно что-нить такое вот… чувственное.

– Никакого стресса, – заверил я. – Это же словно мусор бросить в ящик. Да и зачем, ты меня неплохо разгрузила.

Она сказала нравоучительно:

– У тебя восстанавливается как-то быстро. Да и повторной вязки не было, а без нее не считается.

Я сказал равнодушно:

– Ладно, вези.

Она подумала, кивнула.

– Если уже спит, у нее широкая кровать, поместимся.

Я дернулся, хотя эти все понятия насчет нравственности, допустимого и недопустимого в личном плане здорово сдвинулись даже у меня.

Однако раньше чисто теоретически, люди науки мало обращали внимания на эксперименты в сексуальной области, у нас есть радости слаже, но, подозреваю, и раньше был не так уж ригидным, просто теперь вообще отвязался от всех законов, даже не представляю, какие еще переступлю без всяких угрызений совести.

Глава 10

В окнах квартиры Маргариты сквозь плотные шторы вижу, какие и как горят лампочки, а в прихожей люстра на двенадцать свечей, что те же лампочки.

Рафаэлла быстро вытащила из сумочки мобильник.

– Марго, – сказала она бодро, – мы с твоим дружком возле твоего дома.

Я услышал, как на той стороне связи Маргарита охнула.

– Так чего стоите? Скорее поднимайтесь!

Я чувствовал себя еще как-то неловко, даже успел подумать, что это со мной, я же чистый разум, но, видимо, чистых разумов не бывает, да и сам так называемый разум всего лишь апгрейденный инстинкт, в нем остались и все еще рулят самые древние программы, созданные амебами и прокариотами.

В лифте Рафаэлла посмотрела смеющимися глазами.

– Что, никогда так раньше не развлекался?

– Да как-то, – промямлил я, – мимо меня пронесли сию чашу.

– Бедненький, – сказала она.

– Счастливый, – возразил я. – Я слабый. Кто знает, устоял бы?.. И был бы вместо доктора наук спившийся бабник и гедонист…

Она чуть наклонила голову, продолжая рассматривать меня смеющимися глазами.

– Да, их хоть пруд пруди, а так ты неграненый алмаз…

– Ограненный, – сказал я скромно. – Наукой. Не хочу, чтобы меня гранили ночные клубы.

Лифт остановился, двери бесшумно распахнулись. Рафаэлла толчком в спину выпихнула меня и вышла следом. Над дверью квартиры мигнул огонек, аппаратура доложила хозяйке о прибытии гостей.

Маргарита появилась на пороге в цветном халатике, перехваченном широким пояском, вся улыбающаяся и радостная. Они с Рафаэллой обнялись, тут же Маргарита потащила нас на уже знакомую мне кухню, здесь я очаровывал Антонину Васильевну, над столом во все лампочки полыхает люстра, Маргарита, как и я, любит яркий свет.

Она повернулась в сторону кухни, сказала весело:

– Алиса, три экспрессо!..

Рафаэлла уточнила:

– Поймет?

– Да, – ответила Маргарита. – Я ей объяснила, что она в России, у нас не какой-то там вялый эспрессо, а мощное экспрессо!..

– Это двойное?

– И в больших чашках!

Я кивнул, понятно, в прессе трубят, что через пару лет из рук ученого люда выйдут нанороботы, что будут плавать у всех в крови и дадут нам бессмертие.

Народ это понял так, что теперь неча каторжанить себя отвратительно здоровым образом жизни, сейчас только бы не склеить ласты в эти пару лет, а с гарантией пять, и все будет тип-топ и все такое…

Маргарита явно оживилась с нашим приходом, повеселела, на щеках румянец, у блондинок он выступает заметнее, быстро натаскала на стол три вида разных печенюшек и даже половину пирога, который не так уж и засох в холодильнике.

Мне нравится уют, женщины это умеют, все ярко и празднично, Маргарита хорошо зарабатывает, на электричестве не экономит, да и Россия не та страна, чтоб хоть что-то экономила, не Европа, чай.

– Я его слегка разгрузила, – сообщила Рафаэлла мимоходом, – но повторную все же проведи, а то он дружка содержит в черном теле.

Маргарита понимающе кивнула, я поморщился, не люблю когда пенис называют то фамильярно дружком, какой он мне дружок, то вообще мужским достоинством, это же как низко нужно пасть, чтобы вознести его на такую высоту, но промолчал. Я вообще в подобных случаях помалкиваю, мужчин мало, да и те с легкостью переходят на ступеньки ниже и ниже, пока не становятся просто мужиками, которые о достоинстве вообще не имеют понятия, для них и пенис достоинство.

Кофе крепкий и ароматный, но уже плещется у меня в емкостях, нужно сходить в туалет и выплеснуть содержимое единой канистры для съеденного и выпитого.

Рафаэлла взглянула на часики, охнула.

– Ох, через три часа уже на работу!.. Скорее-скорее в постель!..

На кровати в самом деле места для всех троих, мы не толстые, но Рафаэлла меня пихнула на кровать, а сама легла на диване, укрывшись широким клетчатым пледом и смешно поджав ноги.

Маргарита опустилась на постель со мной рядом, велела Алисе погасить свет и проверить, везде ли задвинуты шторы, в темноте обняла меня и жарко шепнула в ухо:

– Чудесная у меня подруга, да?

– М-да, – пробормотал я с неловкостью, – она… да, чудесная.

Мое либидо спит, хотя в таких случаях должно бы взыграть вдвойне, я усилием воли перенаправил часть крови, велев заполнить и раздуть пещеристые тела.

Маргарита довольно охнула, переместилась в позу всадницы, мы и эту область доминантности отдали женщинам, нам меньше работы, мы хитрые, пусть женщины позже и поняли, какую гнусную ловушку под названием «феминизм» мы придумали, но уже не вырвутся, у нас все схвачено и предусмотрено…

Утром едва я вышел из транса, в который вгоняю себя, чтоб была имитация сна, по полу прошлепали, приближаясь, босые ступни.

Рафаэлла, голенькая, как рыбка из городского пруда, за чистотой которого следит сам мэр, приподняла одеяло и скользнула к нам, жаркая и разогретая.

– Как спалось? – спросила она с интересом. – Что это вы всего разок повязались? Я и то дважды кончила.

Я пробормотал:

– Да мы не так уж и шумели… Как спалось?

– Жутко здорово, – выпалила она. – Сам знаешь, в такую погоду хорошо спится.

Маргарита кивнула, да, вчера и сегодня область очень низкого давления, медики рекомендуют меньше двигаться и больше спать, но Рафаэлла намекает на нечто такое, о чем Маргарите не скажешь, понимает даже без предупреждения. Вот так впервые от подруги появляются тайны.

– Сегодня какой день? – спросила Маргарита.

– Хороший, – заверила Рафаэлла. – Хороший день!.. Несмотря на траблы. Но у кого не траблы, тот вообще не человек в наше трабловое время. Даже погода, как видишь, трабловатая.

Я чувствовал, как это хорошо и приятно лежать вот так в мягкой теплой постели, справа и слева молодые жаркие женщины, умные и красивые, никаких сложностей, мы же взрослые и все понимаем, уживаться научились, и даже физиологические потребности всего лишь физиологические, умеем отделять и дистанцироваться, кесарю кесарево.

Рафаэлла закинула на меня ногу, придавив причинное место, Маргарита тоже повернулась ко мне, согнутая в колене нога лежит на моем пузе с квадратиками, я ощутил блаженное состояние простого человеческого счастья, лишнее доказательство, что оцифровался не только разум, но и доли мозга со всеми его простейшими инстинктами, животными желаниями и вектором счастья и несчастья.

Маргарита приподняла голову и сказала громко:

– Алиса, яичницу на троих! А к ней еще что-нить вредное, типа гречневой каши с маслом.

– Зачем говоришь насчет вредного, – спросила Рафаэлла с укором, – а вдруг сделает кашу с машинным маслом?

– Я свою дотренировала сама, – заверила Маргарита, – обновили насчет джипити-шесть.

– Ой, – сказала Рафаэлла, – это ж долго возиться?

– Я по упрощенной схеме, – пояснила Маргарита. – Пожертвовала одной тренировкой по фитнесу, зато теперь девочка понимает меня с полуслова!

Она поднялась первой, а я, как и положено в старых традициях этики, проводил ее восхищенным взглядом.

К платяному шкафу прошла вообще как на сцене под светом юпитеров, грациозно и чувственно выпячивая грудь и оттопыривая булочки.

Рафаэлла выбралась из постели с другой стороны, ее одежда по-мужски небрежно брошена на стул, с усмешкой наблюдала, как я освобожденно поднялся, ишь Прометей прикованный, но все равно я оделся быстрее их обеих, первым прошел на кухню.

Алиса тут же раздвинула плотные шторы, в окна ударил такой яркий солнечный свет, что будь я человеком, обязательно бы зажмурился или сощурился.

На плите светятся мигающие огоньки панели, на широкой сковороде прозрачная яичница с тремя холмиками желтков медленно обретает белый цвет, пахнет вкусно, над плитой в кухонной мебели массивный выступ, оттуда падает дополнительный свет, отверстие для поглощения неприятных запахов, а еще две темные норки, откуда в нужный момент снова высунутся манипуляторы.

Рафаэлла вышла следом, внимательно взглянула на мое бесстрастное лицо.

– Спокоен?

– Как пульс покойника, – заверил я словами Маяковского, – а ты?

– Как ни странно, – ответила она, – тоже. Так бы, конечно, нет, но вот так с тобой в твоей ауре, как под гипнозом, даже некоторое облегчение, словно извинилась перед прохожим, которому в прошлом году ногу оттоптала.

Маргарита крикнула из ванной:

– Вы там не прелюбодействуйте на столе, он у меня уже и так шатается! Сейчас накрашусь и выйду!

– На столе не будем, – заверила Рафаэлла.

– А ты не красишься? – спросил я.

Она отмахнулась.

– Татуаж вывозит. А так да, какая женщина не красится?

– Маргарита не обиделась? – спросил я.

Она посмотрела на меня с удивлением.

– За такой пустячок? Вообще она чаще вязалась с моими парнями, которых я отлавливала. Мы давно дружим, несмотря на. К тому же я сегодня тебя сама переложила к ней.

Я сказал с неловкостью:

– Хорошо жить в эпоху феминизма. Женщины перекладывают нас друг другу в постели, а говорят, что счастья нет. Раньше нужно было самим бегать, высунув языки, улещивать.

Я отодвинул ей стул, она улыбнулась мне несколько смущенно, не привыкнет, что я соблюдаю древний ритуал времен империи, но опустилась на сиденье грациозно и с достоинством, женщины быстрее нас приспосабливаются к быстро меняющемуся миру.

И так же быстро, всмотревшись в мое лицо, спросила:

– Скучные мы с тобой?.. Вот если бы романтика, любовь, страсти, слезы, безумное ликование… Но ты прав, на самом деле нам этого не хочется.

Я запротестовал:

– Разве я так говорил?

– Нет, но я женщина, читаю по твоему бесстрастному лицу. Мы успели хлебнуть этого счастья, больше не надо. Теперь даже секс – простое удовлетворение физиологической потребности, а не что-то особенное, таинственное и запретное. Не жгучая тайна, как говорил Куприн. И нас это устраивает.

Я сказал с неловкостью:

– Вообще-то… комфорт и спокойствие мы ставим выше, ты права.

Она грустно улыбнулась.

– Стареем?

Я покачал головой.

– Весь наш вид стареет. И опасно быстро. Зато из-за любви не начинаются войны.

Она обронила невесело:

– Все равно начинаются. Хорошо, что планета большая.

– Совсем недавно, – сказал я, вспомнив свои школьные годы, – нам говорили, что на Земле уже два миллиарда человек! Это огромная цифра, еще в средние века было несколько миллионов. И вот сейчас уже выше восьми миллиардов. А теснота раздражает даже тех, кто вроде бы ее не замечает. Как тут не воевать?

Манипуляторы выдвинулись из нор, ловко разделили яичницу на три равные части, переложили на тарелочки из сложенной стопки и добавили из холодильника зелени с чем-то похожим на гречневую кашу.

Я поднялся и переставил все на кухонный стол, манипуляторам не дотянуться, а роботы-помощники хоть уже и поступили в продажу, но ценой в автомобиль премиального класса, Маргарита с ее зарплатой явно не потянет.

Рафаэлла обернулась в сторону кухни, крикнула звонко:

– Марго, завтрак на столе!.. Остывает!

– Бегу, – донесся голос Маргариты, она вошла следом, уже одетая и накрашенная в стиле леди. – Вкусно пахнет! Алиса, три кофе!.. Кому какой?

– Мне покрепче, – ответила Рафаэлла. – Чувствую, день будет еще тот денек.

– Тебе, Берлог?

– Какой дашь, – ответил я. – Мне тут объяснили, что мужчина в современном мире должен слушаться женщин денно и особенно нощно.

Они переглянулись с понимающими усмешками, а когда автомат выдал три чашки с горячим кофе, Маргарита по-хозяйски забрала их с подноса и расставила перед нами, то есть вкусы Рафаэллы знает, как и свои, а мужчина пусть лопает и пьет то, что дают ему в мисочке.

Мелькнула мысль, что в старое доброе время, откуда я родом, такое вот и не представить, чтобы вот так заехали к ее подруге, с которой я уже переспал и вроде бы считаюсь ее бойфрендом, и после «дрась-те» завалились к ней в постель.

Правда, тройнячки бывали и у нас, но как нечто экстримное, а не вот так просто и обыденно, даже разочаровывает, словно совершил не великое преступление против нравственности и порядка, а украл у зазевавшегося продавца порцию самого дешевого мороженого.

Рафаэлла подхватилась первой.

– Все, уже опаздываю! А еще нужно придумать, как отбрехаться. Увидимся!

Я взглянул с неловкостью, все-таки я хоть и с фигурой современного самца, что и одевается по моде, и в качалку ходит, но внутри средневековый тип. Хотя уже вязался с обеими, но все-таки как-то не совсем… вообще-то эти они вязались со мной, тогда все выглядит иначе, и шаркать ножкой нечего, это оно само шаркается.

Маргарита оперла локти о столешницу, а подбородок опустила на скрещенные пальцы рук. Взгляд ее был внимательный и, как мне показалось, сочувствующий.

– Хорошая у меня подруга, – произнесла она. – Я рада, что зацепила именно тебя.

Я пробормотал:

– Ну да, рада…

– Рада, – повторила она с едва заметным нажимом. – Вас, последних настоящих самцов, все равно тянет на сторону, вас не удержать, мог бы связаться с какими-то шалавами, среди них есть очень яркие…

– Не мог, – возразил я чуть увереннее. – Я не самец, хоть и самец, но это в последнюю очередь. Вы обе классные!.. Красивые, умные и правильные, я даже чуточку загордился, что выбрали для пользования меня…

Она поморщилась.

– Ну и словцо ты выбрал!

Я ответил с неловкостью:

– Да это чтоб снизить патетику Когда попадаешь на скользкий лед, начинаешь острить над собой первым.

Она не отрывала от меня пристального взгляда.

– Говорят, искусственный интеллект научился в разговоре имитировать человека, уже не отличишь! А вот с тобой все наоборот…

– В каком смысле?

Она пояснила:

– Ты человек, даже в постели также ленив, как все мужчины. Но почему не покидает ощущение, что ты и есть искусственный интеллект?

Я грустно усмехнулся.

– Потому что не болею за футбол и не смотрю бои ММА?.. Не выезжаю в выходные жарить шашлычки?.. Или потому что для меня трахнуть жену соседа не бог весть какое счастье в жизни?

– И это тоже, – ответила она так же мирно. – Правда, ты итээровец, вы все постоянно в контакте с опекаемым вами искусственным интеллектом… и похоже, уже начали сращиваться с ним?

Я подумал, кивнул.

– Да, что-то близко. Что-то даем ему, но что-то от него берем и для себя.

– Это опасно, – сказала она с той уверенностью во всем изрекаемом, как говорят все далекие от темы люди.

Я сдвинул плечами. Конечно, это она должна сказать, человек бы не выжил в каменном веке, если бы не подозревал везде опасность. И не только человек, это свойство всех форм жизни. В первую очередь рассматривает, насколько впереди опасно, все равно же пойдем туда, потому нужно быть наготове…

– Рискнем, – сообщил я. – Иначе застой и медленное умирание. Мне тоже пора, Маргарита. Спешит весь мир, а мы, итээровцы, вообще на последних метрах стометровки!

Она поднялась со мной, рослая и стройная. Я засмотрелся на ее высокую грудь в распахнутом халате, так надо, молчаливые комплименты еще ценнее, чем сказанные, они искреннее.

Маргарита довольно улыбнулась, проводила меня до двери, обняла и поцеловала в губы.

Халат распахнулся, я ощутил горячее зовущее тело, с показным усилием отодвинулся.

– Эх… все, убегаю!

В лифте и даже в подкатившем к подъезду авто я еще чувствовал ее горячее тело. Конечно, прикидывался, как без этого, но не так уж очень, в самом деле хотелось потискать, помять, а затем и вовсе копульнуть. Похоже, в мое виртуализированное тело хорошо проросли нервные нити, которые я так старательно копировал из учебника по анатомии. Сигналы, как вижу, идут по ним ясные и даже слишком четкие, пока еще не забитые помехами.

Но холодная ясная мысль быстро оттеснила эти хтонические позывы за горизонт, а во весь гигантский рост высветился неотложный вопрос насчет проскрипционного списка.

Не дело просто выхватывать имена тех, кто на слуху, так называемых «звезд», что на самом деле гнилушки, призрачным светом уводящие молодежь, да и не только молодежь, с правильного пути.

Какая-то хитрая сволочь сумела навязать простому и бесхитростному народу, который сам думать не любит, такое яркое название, как «звезды», по отношению к этим абсолютно вредоносным существам.

И пусть большинство из них действуют в рамках закона, но в жопу такой закон, что работает не на пользу общества!

Глава 11

Автомобиль пытался увезти меня домой, а сам наверняка хочет заняться своими машинными делами, апгрейдиться, чтобы нас истребить, а наших женщин насиловать, но я, доказывая, что интеллигенция начинает сопротивляться хотя бы утюгам, велел везти меня в Южное Бутово.

Еще вчера прочитал о производителе поддельного спирта, умерли человек сорок и множество попали в больницы, но он отмазался, а улики рассыпались еще на стадии сбора. Хорошо быть богатым, неважно как добыл деньги, всегда можно нанять адвокатов, что найдут лазейки в законе.

Я стиснул челюсти, ну что за хрень, я же совсем недавно ратовал за верховенство закона всегда и над всеми! Говорил, Хрущев был неправ со своей крылатой фразой «Не пойман, но вор», обязательно должны быть веские доказательства. Неоспоримые, проверенные…

Все верно, но это в благополучном государстве. Сейчас общество разлагается из-за быстро растущей в нем гнили. С терапией опоздали, теперь только хирургия, причем срочная.

Сулла это понял первым, тем самым спас Рим.

Как большинство быстро разбогатевших «новых», этот нувориш купил по квартире в Лондоне, Париже и Мадриде, а в Москве большой участок вблизи МКАДа, где уже достраивает роскошный дворец.

Сегодня остался ночевать там, чтобы на месте следить за стройкой, благо пара комнат уже отделаны и завезена мебель.

В полночь я дистанционно отключил видеонаблюдение на его участке и на соседних, подъехал к воротам. Вообще-то мог бы и по оптоволоконному кабелю, вжик и на месте, но пока не решу проблему с пистолетом, лучше вот так по старинке.

Всякий раз оставлять на месте преступления, как это в боевиках, жалко, создавать новые не умею, а всякий раз воровать в оружейных магазинах или у Швейцарца, он же с ума сойдет, хотя в прошлый раз я ему перечислил сто тысяч долларов с припиской «за пистолет».

Стены толстые, как в средневековом замке, в какой комнате спит, если не спит, определить трудно.

Я вошел неслышно, в доме пусто, рабочие приедут утром, а четверо чернорабочих таджиков дрыхнут в бытовке.

Внутри дом еще без отделки, но размеры впечатляют, такое ощущение, что поселился Собакевич, все массивное, добротное, потолки как в церкви, лестница из мореного дуба, на второй этаж можно подниматься по четверо в ряд, не касаясь перил.

Я заглянул в ближайшую комнату, уже с мебелью, но не спальня, за толстой дверью во вторую ощутил тепло, мое тепловое зрение нарисовало за ней силуэт человека, в руках пусто, но держит их так, словно в них ружье, которое остается для меня незримым.

Я взял за ручку и, чуть приоткрыв, сказал тихо:

– Это я, не стреляй.

В комнате свет от переносного фонарика, луч направлен мне в лицо, я показал пустые руки, вошел и медленно прикрыл за собой дверь.

Он отступил на шаг, в руках помповое ружье, ствол смотрит мне прямо в грудь, темное дуло выглядит черной дырой, откуда не бывает возврата и куда исчезнет весь мир.

– Кто? – спросил он хриплым голосом. – Кто прислал?

Высокий и очень грузный, щеки почти касаются плеч, в детстве был красивым большеглазым мальчиком, а теперь на месте глаз щели из нездорового мяса, лицо напоминает отбивную, красное и рыхлое, такие из-за непомерного жрунства мрут в среднем возрасте.

Босые ноги утопают ступнями в толстом ковре, их все еще зовут персидскими, на плечах длинный дорогой халат с китайскими драконами и экзотичными цветами.

– Общество прислало, – ответил я. – Не хочешь раздать деньги бедным, а сам уйти в мир? Будешь питаться скудно, но правильно, займешься спортом или хотя бы физкультурой, продлишь здоровую жизнь…

Он нажал на спусковую скобу. Картечь ударила в грудь, давно хотел проверить это ощущение, короткая острая боль пронзила тело, как если бы молотком по пальцу, хорошо настроил шкалу чувствительности, хотя можно и убавить, мне эти стрессы здоровья не прибавят, как обещает Веремеенко.

Пистолет я вытащил и направил стволом в грудь цеховика с такой скоростью, что ощутил сопротивление воздуха, словно стою по горло в воде.

Он побледнел, выстрел с двух шагов должен отбросить любого, даже если тот в бронежилете, но я даже не шелохнулся, а картечь в стене за моей спиной вышибла воронку, словно туда угодил снаряд из танковой пушки.

– Не хочешь, – определил я. – Но что ж, я был обязан спросить. Спасибо за ответ.

Его губы начали раскрываться, но я не стал дожидаться, что скажет, уже и так знаю, предложит сделку, деньги, просто нажал на спусковую скобу.

После грохота помпового ружья выстрел из пистолета с глушителем почти не слышно, только в его лбу возникла дыра, мгновенно заполнившаяся сгустком из черной крови.

Его отшвырнуло на стену, сполз по ней, некрасиво раскидывая толстые голые ноги, а я повернулся и вышел. Комната звуконепроницаемая, дом выстроен с расчетом, чтобы соседи не досаждали шумом, как в городских квартирах, так что никто не услышит и не прибежит.

В автомобиле вести обратно поручил автопилоту, а сам заглянул по сети, где его счета, деньги, акции, на кого записано наследство.

Так и есть, завещания нет, такие люди уверены, что будут жить и править вечно. Та-а-ак, деньги со счетов снимем все, нечего наследникам ликовать, документы на зарубежные квартиры аннулируем, это просто, вообще сотрем все следы, пусть адвокаты наследников в отчаянии разводят руками.

Уже подъезжая к дому, подумал с досадой, что сейчас вот поддался простому и примитивному человеческому чувству наказать мелкого гаденыша, который на виду и чья вина хорошо видна даже самому простому и даже очень простому.

Нет, так я никогда не сдвинусь с места, если буду вот так наказывать всякую мелочь, а этот гад все равно мелочь, вроде карманника. Только очень удачливого карманника.

Сулла бы на таких внимания не обратил, он спасал Рим, а я на что скатываюсь?

Лобовое стекло превратилось в экран с новостями. Я скривился, молоденькая дикторша в строгом костюме с узким глубоким вырезом блузки до пояса с азартом рассказывает о предсказании великого астролога Яссара Светлого, по его расчетам, звезды сошлись в созвездии Дома Ящерицы, а это предвещает глубокие потрясения и обвал финансового рынка, тут же показали этого знаменитого Яссара, мрачный грузный мужик со смолисто-черными патлами на плечах, мохнатыми бровями, явно накладные, вообще такие в моем детстве играли роли черных колдунов и магов.

– Стоп, – велел я, – изменение маршрута… Гони на Каширку, там укажу координаты точнее.

Авто послушно свернул, я подумал, что пора поработать с логистикой, при моих возможностях глупо ограничивать себя одной операцией, это капля в море.

Можно днем составлять маршрут, чтобы за ночь навестить десяток мест в одном районе, это чтобы не терять пистолет, а если удастся как-то решить с ним вопрос, то смогу прыгать по всей Москве. Любой следователь с катушек слетит, пытаясь проследить мои передвижения.

На экране все тот же астролог, густым напористым басом возвещает о грозном пророчестве звезд, что сошлись вот так, а это значит то-то и то-то, кто не внемлет, того ждут несчастья…

Я челюсти стиснул так, что зубы скрипнули, теперь у меня настоящие, красивые, пусть и не совсем те, какими смотрятся, но прочные, кувалдой не вышибешь.

Как же задолбало это мракобесие! Какой новостной лист ни открой, на первом месте всегда предсказания астрологов и ясновидцев, а уже потом популярных аналитиков и крикливые репортажи с места событий.

Ну что за мир у нас, вроде бы средневековье ушло давно, так откуда лезет эта плесень? И почему молчат власти? Это в их интересах покончить с этим явлением быстро и жестко. Потому что человек, публикующий «пророчества Мессинга» или «бабки Ванги», опаснее не просто карманника или ночного убийцы в подворотне, но и того короля паленой водки.

Грабитель вредит одному, а распространяющий ядовитую дрянь о предсказаниях отравляет умы слабых и доверчивых, их все еще много в нашем мире, несмотря на возрастающую жесткость в обществе, привет прекраснодушным французским просветителям.

А кто верит в предсказания, тот уже исключен из жизни общества, его мозг не пригоден для творчества, для решения сложных задач, ведь уже все предрешено и где-то там предначертано.

Яссар Светлый дернулся, обернулся и застыл, глядя в темное дуло пистолета.

В таких случаях в страхе тупо спрашивают, откуда я вот так из ниоткуда, но он, доказывая, что не туп, а соображает быстро и правильно, сказал моментально, хоть и дрогнувшим голосом:

– Берите, что хотите… Сейф сейчас открою.

– Умная у тебя голова, – ответил я, – да подлецу досталась.

Выстрел бабахнул громко, несмотря на обилие ковров в комнате, или же у меня повысилась чувствительность, нужно чуточку подкрутить.

Я сунул пистолет за пояс, пора купить наплечную кобуру, а то как-то некошерно, словно пират какой, я же нужный человек на очень нужном месте в обществе.

В коридор из котельной раздалось едва слышное гудение, там распределительный щит, соблазнительно опустить ладонь на переплетение проводов, это ж через мгновение выйду на другом конце Москвы в пустой кабинке лифта моего дома.

Насколько помню, в этом здании, где я оставил на полу астролога, распростертого в красивой позе, раньше жила элита советской власти. Сейчас роскошные квартиры заселили те, кто сумел честными и нечестными путями нахапать немалые состояния.

Вот дверь квартиры Кравченко, разбогател на финансовых махинациях, но пусть живет, Сулла бы его не тронул, он бы тоже казнил астрологов и тех издателей, что предоставляют им место для печати.

Надо пройтись еще по Рублевке, Я бы вообще-то сжег ее всю с обитателями, но это мыслю в общем потоке мыслей простого человека, у которого все, кто зарабатывает больше него самого, обязательно хапуги и жулики.

И на Рублевке наверняка отыщутся один-два человека, чей достаток растет за счет отчислений за патенты, изобретения, просто за работу, что требует ума и очень высокой квалификации.

А остальных эстрадников, что кривляются на сцене и потрясают мудями… Сулла бы одобрил.

В нашем обществе, где игнорируются новости об открытии бозонной звезды сверхмассивного класса NF, но по всем каналам идет о том, как Лена Величко вышла в коротким платьице и без трусиков на улицу, а ветер то и дело вздымал ей подол, высвечивая откровенное, да-да, откровенное, надо же, это смотрят миллионы. Я представил себе, как хватается за голову Саруман и злобно гогочет Фальстаф.

Да, такое вот, чем раньше только подростки интересовались, да и то украдкой, теперь навязывается миллионам и миллионам, уже всюду, как главенствующая идеология.

Еще неделю я свирепствовал, очищая общество от мусора в виде «звездных» шоуменов, блогеров, ведьм, гороскопщиков и «создателей Пути», а в конце забросил в прессу новость, что в мире начинает создаваться движение в пользу задвинутой на обочину науки. И хотя открытия идут одно за другим, но это не благодаря поддержке общества, а вопреки.

Люди науки – самоотверженные люди, бессребреники, работают ради человечества, а не денег, и когда придет час раздачи того же бессмертия, впереди всех, расталкивая остальных локтями, пройдут в новый мир популярные клоуны, футболисты, эстрадные певцы и звездные актеры, то есть самая тупая часть общества. Плюс, конечно, политики, но о тех речь не идет, они в любом случае будут первыми. Но, извините, футболисты-мультимиллионеры являются ли цветом человечества? Их интеллектуальными возможностями похвастались бы мы перед инопланетными гостями?

Отклик, как и ожидалось, за исключение двух-трех голосов на публикацию, был крайне негативный. Простой люд не желает отступления с первых позиций звезд спорта и шоу-бизнеса.

Простой народ – те же свиньи под дубом.

Ничего, сказал я люто, переломим. У Суллы же получилось?

Глава 12

Позвонила Рафаэлла, голосок веселый, с мужчинами нужно разговаривать только так, все пугливые и настороженные, затраханные хитроумными харасментами.

– Ты как?.. Развлекаешься или на службе?

– У меня это одно и то же, – ответил я солидно. – Мы люди степенные. А ты как?

– А мы тут с Марго чай пьем.

– Чай?

– В моде некий гангнусийский, – пояснила она. – Надо попробовать. Не хочешь?

– Нет, – ответил я. – Моде не следую, я ее творю. Марго привет, она у тебя прелесть.

– Не заскочишь? – спросила она.

Я подумал, а почему бы и нет, за последнюю неделю прошелся по Москве, как мусорщик-стахановец, Сулла бы одобрил, нужно перевести дух и посмотреть вокруг, не слишком ли увлекся мелочной работой?

– Еду, – ответил я коротко.

– Когда будешь?

– Через пару минут, – сообщил я и пояснил, – я рядом.

Автомобильчику назвал адрес, а сам вошел в ближайшее здание, это оказался супермаркет, лифты все с народом, пришлось зайти в туалет, там подпрыгнул и коснулся силового кабеля, пусть и упрятанного за тонкой пластиной декоративного потолка, и через мгновение вышел в лифте дома Маргариты.

Маргарита ахнула, когда отворила дверь на звонок и увидела меня, а Рафаэлла внимательно посмотрела в глаза и покачала головой. Дескать, она же не сказала, где они, как определил, что у Маргариты, а не у нее или в ресторане?

Обе расцеловали меня в прихожей, пахнуло ароматом цветов, обе свеженькие, цветущие, что результат не только косметики, но и здорового образа жизни и шейпинга.

Маргарита ухватила за руку и утащила на кухню, где тут же усадила за стол, а Рафаэлла цапнула чайник и начала наполнять большую фарфоровую чашку с китайскими иероглифами со всех сторон.

– Пробуй, – сказала она и поставила ее передо мной. – Мы пока не определились со вкусом.

Я вздохнул.

– У меня вкус сработал только раз в жизни…

Маргарита перехватила мой взгляд, охнула.

– Не вспоминай!.. До сих пор краснею, что тогда в дождь, помнишь?.. Попросила у тебя телефончик, а потом затащила в постель. У меня же такие правильные папа и мама, держали в строгости!..

Рафаэлла весело расхохоталась, ее молодой звонкий смех рассыпался по комнате, как тысячи крохотных незримых колокольчиков.

– Ты не прогадала, как у нас бывает чаще всего. Как чай, Берлог?

Я сдвинул плечами, сделал еще глоток.

– Принято хвалить, чтобы оставаться в стаде эстетов, но я что-то не понял. Чай как чай. Похож на азербайджанский.

– Вот и я так говорю, – сказала Рафаэлла. – И Маргарита… Но в обществе не рискнем. Скажут, что две тупые дуры.

Она перехватила мой взгляд на столик в прихожей, там на блестящей поверхности расположился красочный журнал высокой печати большого формата с крупной надписью «Все о пенисе». Интеллектуалы первый выпуск стеснялись брать в руки, хотя электронную подписку оформили, но теперь стало признаком хорошего тона положить последнее издание на видном месте, в первую очередь на столах в залах ожидания аэропортов, гостиниц и аптек.

– Это подарили, – сказала она поспешно. – Марго не ребенок, зачем это ей?.. Правда, для начала разговора сойдет, как раньше о погоде… Тебе печенье или пирожки?

Я отмахнулся.

– На твой выбор.

Маргарита, подперев подбородок кулачком, смотрела на меня хитрыми глазами, а Рафаэлла деловито хлопала дверками кухонных шкафчиков, заглядывала в холодильник, поинтересовалась у Маргариты, куда задевала ее любимое блюдце с голубой каемочкой, а я смотрел на обеих и думал, что эксперимент с оцифровкой вообще-то очень рискованный, человек не сможет существовать в виде чистого разума, уже почти проверил, но при оцифровке были захвачены и те участки мозга, которые управляют эмоциями.

Не растворился только благодаря животным эмоциям, инстинкту выживания и самосохранения. Потому нельзя потерять их, хотя нельзя и поддаваться, как в нашем чересчур раскрепощенном обществе получилось с простым народом.

Маргарита приняла из рук Рафаэллы тарелку с печеньем, передвинула ко мне ближе.

– Вот твое Даниссимо!..

– Винюсь, – ответил я, – Рафаэлло слаще.

Рафаэлла польщенно улыбнулась, чуть оттянула плечи, чтобы четче обрисовалась плотная грудь с твердыми сосками под тонкой маечкой.

Маргарита сообщила довольно:

– Вчера познакомилась с Бобровицким. Артист, уже несколько ролей в кино, заработал миллион долларов, но, говорит, этого мало.

Я уточнил:

– Мало? А сколько нужно?

Она сдвинула плечами.

– Не знаю, говорит, чем больше, тем лучше. Бессмертие все ближе, но доступно будет сперва только тем, кто сумеет оплатить. Сказал, миллионы долларов!.. По крайней мере, первые годы. Жаждет успеть пораньше, а то вдруг…

Рафаэлла фыркнула.

– И этому бессмертие! Да кому он там будет нужен?

– Он и здесь не нужен, – обронил я. – Но миллионы гребет. И бессмертие получит… если не остановят.

Она посмотрела с сочувствием, среди ученых нет миллионеров, первыми бессмертными станут именно звезды шоу-бизнеса, футболисты и баскетболисты, бойцы ММА, актеры и актрисы и вся эта пена, что если и характеризует в чем-то человечество, то как раз тем, в какой тупик оно зашло.

– Вчера, – сказала Маргарита довольно, – он дал два интервью телевидению и одно газете. Поделился своими мыслями насчет ситуации в стране и роли прогресса.

Я дернулся.

– Мыслями? Артист?

– Актер, – поправила она.

Я сказал со злостью:

– Марго!.. Писатель пишет сценарий, прописывает каждое слово, режиссер указывает актеру, какое слово говорить с каким акцентом, где ставить паузы и какое делать в это время лицо… И после этого актер будет говорить, что он выражал в том или другом фильме?

Она чуть смутилась.

– Ну да, читает со сцены чужие тексты. Но может же ставить свои интонации?

– А режиссер позволит? – парировал я. – Выгонит, возьмет того, кто в точности выполняет его указания. Да никто и не посмеет своевольничать, конкуренция там побольше, чем на рынке свежей рыбы. Так что «свои мысли» пусть оставит для экзальтированных дамочек.

– Я не экзальтированная, – возразила она. – Сейчас, думаю, вообще перевелись экзальтированные. Все стали расчетливыми стервами, иначе не выжить, феминизм обязывает. А на него ты зря, у него на сегодня уже полтора миллиона долларов, а деньги теперь единственный критерий успеха. И неважно, как заработаны.

– Или как украдены.

Она кивнула, взгляд стал строже, в нем появилась расчетливость.

– Или как украдены, – повторила она. – Кража тоже искусство. Вон сколько фильмов, воспевающих удачные кражи картин в сотни миллионов долларов, бриллиантов, грабежей банков…

Я кивнул, две группы грабителей банков я уже утилизнул, теперь вот Маргарита подсказала, что такие вот актеры наносят вреда еще больше. Их нужно останавливать тоже. Нет, не тоже, грабители опустошают всего лишь карманы, а грабители наших душ куда опаснее, их нужно вычищать в первую очередь.

Рафаэлла взглянула на меня с некоторым намеком во взгляде, а Маргарита произнесла сердито:

– Не нужно ничего выдумывать! Чтобы оставаться человеком честным и правильным, нужно просто исполнять свой долг перед обществом.

Я сказал саркастически:

– Всего-то?.. А в чем долг в это турбулентное время?.. Сегодня иначе, чем вчера, а как насчет завтра?

Она прикусила губу, взглянула с вопросом в чистых ясных глазах.

– Да-а, ты очень непрост… А мы заманили тебя для плановой вязки.

Я отмахнулся.

– Сейчас в планах все неплановое. Но ты права, если держим в себе зверя, то нужно о нем заботиться. Сейчас вообще принято зверей оберегать, лелеять и потакать им.

– Мы любим зверей, – сообщала она с готовностью. – Позаботимся и о твоем крокодиле.

Глава 13

Когда вышел из подъезда, автомобильчик уже смиренно ждет у ступеней, только-только добрался через весь город, но я отдыхать не дал, сел на правое сиденье и сказал твердо:

– К мерикраторам!

– Принято, – ответил милый женский голос.

– Адрес знаешь?

– Уже в памяти, – прозвучал ответ, даже почудился мягкий укор, дескать, как она могла забыть, обижаете, сагиб, уже трижды туда ездили, а еще вы по удаленной связи время от времени посматриваете, как они там и что, у меня все фиксируется.

– Извини, – сказал я смиренно. – Ты умница.

– Спасибо, босс.

В наше время новости разлетаются мгновенно по всему свету. Уже пошли слухи о тайной организации суллистов, так их назвали по их организации «Сулла», которую тоже пока никто не видел. Отыскать их или вычислить пока не удается, одни это объясняют тем, что это создание научников, а те на голову выше тупых, с кем борются, знают, как замести следы, но другие намекают, что в ФСБ, которым поручено тащить и не пущать, не очень-то и стараются.

Трафлы поперек горла не только высоколобым, но и властям, не чистят их сами только потому, что эти горлопаны концертами и эпатажем отвлекают простой буйный народ.

Лучше так, чем выйдут на улицы бузить, жечь, ломать, гадить, заявлять протесты, показывать мускулы, дескать, никого не боятся, демократия их спасет и защитит.

Сулла показал, что позволять ездить на себе можно только до поры до времени, а потом терпение лопается. Для спасения Отечества, а в данном случае спасения цивилизации, никакие меры не кажутся слишком крутыми.

Председателем «Меритоса» избрали Бадрутдина, деятельного и харизматичного, уже успевшего завоевать авторитет среди первой группы неравнодушных научников.

Когда я прибыл, там собирали идеи, чем заняться, «приближая будущее» по Чернышевскому. Судя по всему, уже устали, после серьезных идей пошли веселые и потешные, на что мы все скатываемся при первых же признаках усталости: право убивать храпящих жен, убрать ради торжества равноправия дискриминационные разделения на мужские и женские команды в спорте, и подобные, иногда даже правильные, но пока несвоевременные или зашкаливающие.

Бадрутдин посмотрел на меня пытливо и сказал уже серьезным голосом:

– Я вот думаю, гиперскоростной ракетой с атомным зарядом по Лас-Вегасу, да так, чтоб там только выжженное пятно посреди пустыни… сколько народу в Штатах скажет спасибо?

Я кивнул, хороший вопрос, Анка живо отчеканила:

– Да все консерваторы, реднеки и не потерявшие рассудок американцы! А что? Этот город разврата разлегся посреди пустыни, ни один порядочный человек не пострадает. Но демократы возропщут.

Я уточнил:

– А мы с ними дружим?

Она ответила так же бойко:

– Нет, но теперь видим, что Бога нет.

Я смолчал, а Бадрутдин ревниво перехватил у меня эстафету:

– Иначе бы сам шарахнул?

– Ну да, – ответила она с железной уверенностью молодости, – Содом и Гоморру сжег за меньшее.

Бадрутдин взглянул на меня, сделал пометку в планшете.

– Нужно закинуть в инет на всемирное голосование.

Я сказал с чувством:

– Работайте, братья. И меч вам отдадут!

По новостным сайтам прокатилась весть, что население наконец-то ополчилось на своих любимцев, за каждым шагом которых следили в соцсетях, ставили лайки, жадно рассматривали фото и ролики, комментировали, кто с кем и как, а теперь вот вдруг внезапно…

Ага, мелькнуло у меня, внезапно. Всегда нужен какой-то толчок со стороны, та самая песчинка, что вызывает кристаллизацию всей огромной массы.

Я все-таки сумел, хотя иногда всего охватывает дрожь, типа тварь я дрожащая или право имею?.. Сулла не имел, но взял сам, зато сделанное им спасло Рим и всю империю.

У меня иной раз самомнения горы, как у подростка, который все знает и готов в два счета разрулить все мировые проблемы. Но все же я пожил достаточно, знаю, не все разруливается, даже обладай мощью большей, чем у меня.

Но не могу же вот так ничего не делать, если могу? И вот получилось, получилось!.. Надеюсь, все-таки к добру. Во всяком случае, добра больше. В чрезвычайных условиях и действия чрезвычайные.

Сегодня, когда мы с Маргаритой выбрались из постели и пили на кухне кофе, по жвачнику впервые сообщили о быстро разрастающемся движении сторонников мерикратии, у которых свое общество, даже устав и программа мирного изменения общественного климата.

Я слушал с интересом, вот как это звучит, когда обращаются к массам, очень даже приглаженно, однако Маргарита вскрикнула:

– Это что, назад в средневековье?.. Понимаю, сейчас все слишком, но нельзя же так круто, люди есть люди!..

– Сейчас время крутых поворотов, – сказал я с сочувствием.

– Все равно, – возразила она, – их не послушают! Это же как скучно, что нужно быть хорошими, усердно учиться, а потом хорошо работать! То ли дело трафлы, когда говорят, что нужно жить в удовольствие, много пить, есть и развлекаться! Такое говорят звезды шоу и спортсмены, и кто после них послушает скучнейшие речи научников?

Я ответил с неохотой:

– Трудно похудеть, даже если очень нужно?

– Ты все понял правильно!

– Не можешь, – сказал я, – заставим. А как иначе?.. Просто можно поступить иначе.

– Как?

Я посмотрел ей прямо в глаза.

– Заставить заткнуться трафлов. Как уже начали с самых горластых.

Она охнула:

– Ты говоришь…

– Да, – ответил я, все еще не спуская с нее взгляда. Молодец Рафаэлла, ни словом, ни взглядом не обмолвилась. – Как уже случается.

Она насторожилась, потом расширила глаза и отшатнулась.

– Ты… серьезно? Я все еще надеялась, что смерти наших звезд просто совпадения. Они же все увлекаются омоложением, то трансфузиями крови, то пересадками гормональных желез, то что-то еще опасное в погоне за вечной молодостью, на это денег не жалко…

– А ты бы как хотела?

Она сказала с тоской:

– При чем тут я? Хочу знать, что на самом деле.

– Ты же слышала, – напомнил я, – идет следствие. Но мой вопрос в силе, как бы ты хотела?

Она пожала плечами.

– Конечно, в глубине своей зверячей души я бы хотела, чтобы трафлов начали как-то… устранять. Если не хотят уходить от кормушки, тогда…

– Ну-ну?

Она сказала сердито:

– Самых наглых убрать. Слишком уж дурной пример подают молодежи. Но это неправильно, нужно как-то иначе. Пропагандой добра, учебы…

– Опоздали, – сказал я. – Трафлизация уже захватила мир. Теперь только грубой силой. Как видишь, это работает!

Она сказала с тоской:

– Что за мир, если в нем работает только грубая сила!

– Впервые на силу отвечаем силой, – ответил я. – Интеллигент тоже может взять в руку арматурину!

Глава 14

По новостным сайтам прокатилась сенсационная новость, в Новосибирске отменен концерт знаменитого Гарри-Алена Петрова, певца, шоумена и великого ломателя устоев, причина необычная – билетов оказалось распродано ничтожно мало.

Кто-то начал объяснять отсутствием интереса, однообразием репертуара, но Бадрутдин, что держит руку на пульсе общественных настроений, заорал счастливо:

– Это наша работа!.. Народу наконец-то стало стыдно, что такое смотрит!

– Верно, – подтвердил я, про себя подумал, что чувству стыда хорошо помогли два взрыва на концертах таких трафлов, как Улюлюхин и Гамаедов. – А что там одна молодежь, еще дурные и потом поумнеют, эта отмазка не катит.

Анка тут же оказалась рядом, любопытная и быстрая, как белка в Подмосковье.

– Почему?

– В универах взрывов не было, – ответил я, – хотя там тоже молодежь.

Бадрутдин вставил:

– Там молодежь поумнее.

– Поумнее нужна, – сказал кто-то. – А дураки зачем? С лопатами уже и на приусадебном только муравьев смешить.

Другой проворчал в сомнении:

– Та молодежь, что дурная, может и поумнеть, нельзя их так сразу в мусорную корзину… Я сам совсем недавно таким же был.

– Так уже есть умная молодежь, – отпарировал Бадрутдин. – Зачем ждать и надеяться, что дураки перебесятся и начнут почему-то умнеть? На планете уже восемь миллиардов! Из них семь с половиной полные бесполезники. Потому можно тупых сразу в утиль на переработку… Ладно-ладно, признаю, я самый ястребячий ястреб!

Анка посопела в задумчивости, сказала очень рассудительно с важностью ребенка:

– Займемся не дураками, а теми, кто их делает дураками. Предлагаю на концерт Эдгара Кейси в субботу прийти большой группой лернистов и освистать всю программу!

– И забросать помидорами, – подсказал Бадрутдин. – А у входа выставить пикет. И тоже бросаться яйцами и собачьими какашками. А что? Многим понравится. Похулиганить за правое дело – здорово!

Ударить трафлизмом по трафлам!.. Если надо, умные любых дураков передурачат и перетрафлят!

О визите в нашу фирму силовиков я узнал заранее, и когда подошло время, прервал дела, включил соединение с кабинетом Сарумана. Экран оставался темным, так мне проще, через минуту дверь приоткрылась, в полглаза заглянула немолодая строгая секретарша, произнесла чопорно:

– Извините, босс, к вам офицер из ФСБ!

Саруман дернулся, а Фальстаф едва не подавился куском пиццы.

– Что?.. Зачем мы ему?

Она сказала нейтральным тоном:

– Говорит, по делу. Я впускаю?

Саруман ответил обреченным голосом:

– Да, конечно, как не впустить силовика. У нас же демократия, сразу загремишь за неуважение к общегендерным ценностям…

Она торопливо открыла дверь шире, в приемной поднялся со стула и шагнул через порог мужчина среднего роста, в костюме среднего покроя и со средней внешностью, что, на мой взгляд, больше подходит международному шпиону.

– Бойко, – назвался он средним голосом и со среднего уровня улыбкой, – старший лейтенант. Вы очень заняты, знаю, потому отниму ваше время всего на несколько минут.

Саруман сказал насторожено:

– Садитесь, рассказывайте, чем могу быть полезен?

Фальстаф отъехал в кресле на другой конец кабинета и сделал вид, что полностью поглощен графиками на экране.

Человек из ФСБ чуть задержал на лице улыбку, хотя глаза улыбаться уже перестали, опустился на сиденье, прямой и с развернутыми плечами, прямо посмотрел на Сарумана.

– Обычно это мне рассказывают, – уточнил он мягко, – а мое дело спрашивать. Я в отделе анализа общественных движений. Каждую новую волну, как и моду, сразу же анализируем и смотрим, что из нее может получиться… В общем, в последнее время появилась информация, что создается новое движение насчет приоритета в обществе умных людей. Даже создана и зарегистрирована партия под названием «Меритос», а целью является продвижение меритократии…

Саруман чуть наклонил голову.

– Я тоже слышал.

Фээсбешник не сводил с него пристального взгляда.

– Вы один из спонсоров, так что наверняка знаете о них больше, чем они сами. У нас есть некоторые сведения, пока что непроверенные, но заслуживающие доверия, что в «Меритосе» создается также, как бы помягше… боевое крыло.

Саруман дернулся.

– Вы что?.. Это чисто гуманистическое движение!.. Умные люди никогда ни с кем не воюют!.. Это дико, это против наших принципов.

– Вы против, – согласился силовик, – но молодые и горячие могут и поторопить события.

Саруман поинтересовался:

– Поторопить события… это значит, что мы в конце концов победим? Не сейчас, а в конечном итоге?

Силовик поморщился.

– Мы считаем, что у власти уже наиболее достойные, как переводится, если не ошибаюсь, слово meritos. А наиболее меритостный, так сказать, наш президент. Вы так не считаете?

Саруман развел руками.

– Я где-то сказал против президента? Или вообще против власти?.. Мы говорим, что у власти должны быть достойные. Если эти слова кажутся крамольными, то это вы полагаете, что сейчас у власти недостойные!

Силовик вскинул ладони.

– Стоп-стоп. У нас нет никаких обвинений против вашей партии. Более того, я лично готов подписаться почти под всем, что говорите. Как и мое руководство. Вы не против именно власти, как мы видим, а против засилья недостойных подражания элементов в топе новостей, накопления богатств, влияния… Я вполне согласен с вами, артист не должен выступать с заявлениями, как руководить ФСБ. И не потому, что дурак, у нас страна дураков, а потому что наш доверчивый народ к нему прислушается больше, чем к самому руководителю ФСБ!

Саруман улыбнулся с некоторой ехидцей.

– Как хорошо вы нас поняли. Но насчет боевого крыла мощно задвинули! Я почти загордится. Это как будто старая кляча вдруг ржанула и понеслась вскачь!

Силовик вздохнул, поднялся.

– Извините, что отнял время. Будут какие-то нужные нам новости, сообщайте. Вот моя визитка, наши телефоны.

– А как же, – ответил Саруман, глядя абсолютно честными глазами. – Как только, так сразу!

Фээсбэшник вздохнул и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. Фальстаф с шумом выпустил спертый воздух, неужели не дышал все время, развернулся вместе с креслом и шумно подкатил ближе.

Я включил экран, сказал с сочувствием:

– Тряхнуло?

Оба развернулись ко мне, Саруман спросил:

– Слышал?

– Да, – ответил я. – Ты не трясись, не трясись!.. Обвинений нет и не будет. Это стараются выйти на тех, кто хоть как-то связан с чисткой от трафлов. Потому стучат во все двери.

Он проворчал:

– У меня такое ощущение, что трафлов начало истреблять ГРУ в связке с ЦРУ. Уж очень хорошо выходит! ФСБ или ФБР не подкопаются, у них кадры попроще.

– Хорошая идея, – сказал я. – И даже похоже на правду. Трафлы им тоже вредят. Как и всему человечеству. В ГРУ и ЦРУ не идиоты работают, понимают, чем грозит трафлизация населения. С виду тишь да гладь, но это застой, а потом полный крах и откат к пещерным временам. Каку вас? Проблемы?

Саруман покачал головой, а Фальстаф вскрикнул оживленно:

– По наноботам столько публикаций, столько направлений, что сейчас даже про квантовые компьютеры перестали говорить и спорить и любить усталые глаза. Мы прем мощно, но на беговой дорожке два десятка команд…

Я сказал бодро:

– Мы же сумели цифровернуться? Значит, чего-то стоим. И с наноботами выгорит синим огнем, а то и пламенем. Пойду смотреть, чем еще для нас можно разжиться в смысле оборудования!

Сначала по сарафанному радио, а потом по сети разлетелись предположения, что в обществе уже есть некие проскрипционные списки, кто-то уже видел и держал в руках! Там тысячи и тысячи фамилий, этих людей вайпнут, чтобы жила страна родная и не было с нею забот.

Пресса смакует имена убитых, некоторые именует их казненными, так красивше, эксперты наперебой делятся умными комментариями и предположениями, а простой и непростой народ жадно хватает новости с этого необычного фронта.

За что уничтожают именно этих людей, очень долго не могли понять, слишком разные профы и взгляды, лучшие детективы ломали головы, не сумев ухватить главный мотив. Лишь после первой сотни убитых выявили, что убивают только известных и богатых, а либералы или консерваторы в расчет не берется, хотя это сразу увидели даже парикмахеры.

Я матерился молча, когда же поймут, что ни одного видного ученого не вайпнуто, ни в одном НИИ бомба не взорвана! Хотя даже в Центр ядерных исследований заходи без всякого пропуска, денег нет на вахтера.

До общества не сразу дошла горькая истина, ни одного ученого, видного или невидного, нет в топ-листе ни известных, ни богатых. Тем более нет в лидерах общественного мнения, как, к примеру, таких влиятельных, как парикмахер Кроликов, блогерша Задняя Дверь, или ведущий программы «Смак» Перевертень.

– Ладно, – сказал я, – не понимают, нужно подсказать. Рафаэлла, у тебя есть знакомые в прессе? Нужна постоянная точка опоры. И вообще наш рупор.

Она вскинула в изумлении брови.

– Даже так? Игра в долгую?

– Пока не увидим результат, – ответил я.

Она прикусила губу задумавшись.

– Может быть, Клара… Нет, кораллы у нее не крала, когда-то дружили, сейчас заведует отделом новостей в «Итогах». Что именно хочешь?

– Слить ей инсайдерскую информацию, – пояснил я. – Указать, что убивают… нет, неверное слово!., делают выдирку только тех, кто влияет на общество, не имея права на него влиять.

– Это сложно, – отрубила она. – Поясни для простого народа, сейчас при демократии опасно подниматься в понимании выше его уровня.

– Хорошо, – согласился я. – Гороскопщиков казнят за то, что засрали весь интернет предсказаниями, которые ничем не подкреплены, но простой народ на них клюет и начинает им следовать. Казнят именно за это, а не за те миллионы долларов, что заработали на этом преподлейшем разводе!

Она кивнула.

– Прекрасно. Еще пару примеров, а дальше читатели сопоставят остальные случаи казней и все поймут. Но хорошо бы, чтобы в самой редакции поверили в слив…

– Понял, – прервал я. – Скажи, что следующими целями намечены актер Незовибатько и ясновидящий Крамарь.

Она охнула.

– Ты… это знаешь точно?

– Точно, – заверил я.

– Но их станут охранять!

– Если поверят, – ответил я, – что сомнительно.

Она внимательно посмотрела мне в глаза.

– Но если и при охране каз… вайпнут, то народ убедится, что за дело в самом деле взялись научники. Они же весь хайтек придумали…

– Не только хайтек, – сказал я, – топор и колесо тоже они… Хотя для тех времен это и есть хайтек, ты права. И если научники сумели создать интернет и попкорн, то вытереть грязь на полу общества тоже смогут, раз уж наконец-то решились переступить через брезгливость.

Статья про операцию «Сулла» еще не вышла, я вошел в сеть и сразу наткнулся на переписку Рафаэллы с органами, моя цифровая интуиция тоже работает, без подсказки находит то, что увидеть надо в первую очередь.

Рафаэлла переслала копию слива, предупредив, что ближайшими целями являются Незовибатько и Крамарь.

Все верно, мелькнула мысль, обязана так поступить. Как всякий законопослушный гражданин. Да и поверить в такую чудовищную операцию без доказательств трудновато. Все-таки у нас не тот древний Рим, хотя все чаще о нем вспоминают, особенно про последний период загнивания морали и упадка, после чего рухнул под своей же тяжестью, это ладно, но погрузил мир на полтыщи лет в Темные Века дикости и невежества, что было очень рискованно, мир мог и не выбраться, все полезные ископаемые с поверхности земли уже к тому времени собрали, а копать шахты могли и не додуматься.

Потому Незовибатько и Крамарь тоже должны быть казнены за преступления против человечества. И мир признает, что если терапия не помогает, спасет хирургия.

Автомобиль по моей мысленной команде набрал номер Маргариты, я услышал на той стороне далекий милый голос:

– Алло?.. Берлог?

– Привет, – сказал я. – Соскучился, еду через твой район. Не выскочишь на пять минут?.. Тут кафе, в котором впервые встретились…

Она вскрикнула живо:

– Бегу!

Я оставил автомобиль у бордюра, улица тихая, движению не мешает, вошел в кафе. Обстановка та же, как и та же официантка, она же барменша, хотя что могло измениться, это для меня прошел год, а то и больше, а существа из костей и мяса навсегда привязаны к этому замедленному миру. И спасительно для них, что не знают о существовании другого.

Маргарита появилась на пороге быстрая, с пышной прической и сияющими глазами, легко простучала каблучками к моему столику.

– Привет!

Я поднялся, отодвинул ей легкое плетеное кресло.

– Рад тебя видеть, Марго. Ты все хорошеешь.

Она польщенно улыбнулась.

– Это потому, что ты позвонил!

– Ты мне льстишь, – пробормотал я. – Кофе?

Она помотала головой.

– У меня из ушей выплескивается!.. С утра кофе и пирожки, кофе и печенье…

– Тогда мороженое? – спросил я. – Извини, на большее у меня фантазии не хватает, а названия блюд не держатся в моей дырявой памяти.

Она ослепляюще улыбнулась.

– Мужчины так редко заказывают мороженое, а это именно то, что надо… ну, чтобы безропотно терпеть ваши бесчинства после.

Мороженое подали в больших стеклянных вазочках, абсолютно прозрачных и невесомых, ощущение такое, что горка мороженого сама по себе поддерживает такую пирамиду из разноцветных шариков.

Маргарита придвинула вазочку к себе поближе обеими ладонями, улыбнулась чуть виновато, что вот такая непосредственная, любит мороженое и не стыдится, хотя должна бы заказать какой-нибудь умопомрачительный коктейль, более достойный леди.

Я начал осторожно разделять ложечкой снежнобелые шарики, что на самом верху пирамиды, стараясь не обрушить конструкцию, действую с точностью лучшего в мире хирурга, а у Маргариты горка осела и покосилась после первых двух прикосновений, она сконфуженно посмотрела на меня, засмеялась.

– Я такая неуклюжая!

– Это я уклюжий, – ответил я скромно. – Работа такая.

– Какая?

Я ответил мирно:

– Филигранная. Залезаю в ускоритель, выпрямляю выпрямитель, и вот он – анти-сигма-минус-гиперон!.. Ну, беру двумя пальцами и осторожно в чашку Петри…

– Ой, – сказала она, – как интересно. Ты никогда не рассказывал о своей работе!

– Рутина, – ответил я скромно. – Чудесное мороженое. Даже слишком. Слишком-слишком. Дождусь, когда примут закон, запрещающий вкусные блюда.

Она в изумлении вскинула брови.

– Шутишь?

– Человек должен развивать то, – пояснил я педантично и подчеркнуто строго, чтобы не могла определить, где говорю серьезно, а где ерничаю, – что дали нам Бог и эволюция. А не что досталось от животных. Понятно, мы всажены в их зверючьи тела, потому хочется пожрать, повязаться и поспать. А решать задачи вовсе не тянет, это мы заставляем себя делать под нажимом каких-то обстоятельств. Так вот их надо самим создавать и ставить в приоритете.

Она грустно улыбнулась.

– Уже сто раз вешала на стену листок с перечнем того, что буду делать с понедельника: худеть, заниматься шейпингом, учить квантовую механику…

– Вот-вот, – одобрил я. – Потому всех кулинаров и шеф-поваров – уволить! Упорствующих – повесить. Без замены штрафом. Запретить все спортивные состязания, кроме математических олимпиад. Повысить примат духа над животной плотью! Чтобы выровнять, нужно перегнуть в другую сторону!

Она взглянула на меня очень серьезно.

– Простой народ с тобой не согласится.

Я ответил тоже без улыбки:

– А зачем нам восемь миллиардов этого простого, а часто даже простейшего?

Она вздрогнула.

– Шутишь?

Я сказал тихо:

– Нужен был рост населения для массового производства – народ плодили, как мух в навозной куче. Сейчас один экскаватор заменяет работу тысячи землекопов. Нужны ученые, инженеры, а не толпа болельщиков на БОДе. Маргарита, мир ждут такие потрясения, что сегодняшняя операция «Сулла», о которой вещают из каждого утюга, всего лишь цветочки.

Она механически доскребла ложечкой остатки мороженого со стенок вазочки.

– Что-то знакомое, – пробормотала она – Ты, случаем, не из партии «Мерикратор»?

Я сделал вид, что изумился.

– А что, есть такая партия?

Она сдвинула плечами.

– Ну, может не партия, но общество или как-то иначе. О них уже вовсю говорят и спорят. По их мнению, миром править должны ученые, а не всякие энергичные мерзавцы.

– Так и говорят? – переспросил я с интересом. – Нужно будет послушать. Давно пора!

Она не сводила с меня пристального взгляда.

– Значит, не замешан?

– А что, – поинтересовался я, – в этом что-то неправильное?

– Непривычное, – уточнила она. – Женщины предпочитают жить в неизменяющемся мире. По крайней мере, как резко.

– Что, – сказал я, – снова мужчины затеяли перемены?

Она с интересом взглянула мне в глаза.

– Вот смотрю, – сказала задумчиво, – а что-то во мне то вздрагивает, то замирает. Мы двое неглупых людей с высшим образованием, культурные и работающие над собой, сидим в кафе, лопаем мороженое, звучит милая музыка, некоторые беспечно танцуют… а мы с тобой что обсуждаем?

Я в неловкости сдвинул плечами.

– Общество на краю пропасти, но народ потерял чувство опасности, а мы нет. Наружу выбралось и захватывает власть то, что раньше изничтожала инквизиция, а потом держали в узде культура и просвещение.

– Не удержали? – спросила она тихо.

Я ответил невесело:

– Успокоились, расслабились, а темная сторона в человеке никогда не спит.

– И что теперь?

Я ответил нехотя:

– Культурой и просвещением не удержать, тьма слишком осатанела от безнаказанности, придется к методам инквизиции. Или ввести принцип Суллы. А что? Если допустимо семьдесят два гендера и смена пола по желанию ребенка, то допустимы и наши методы. Заразу нужно прижигать каленым железом, если пенициллин не срабатывает.

– В интересах, – произнесла она жалобно, – человечества?

– Сулла спасал всего лишь Рим, – напомнил я, – меритократы спасают человечество, потому никакие жертвы не чрезмерны. Такая чистка затронет меньше чем сотую долю процента населения!.. Зато какой толчок науке и хайтеку! Простому человеку нужно указать другие цели, к которым должен стремиться!

Подошла официантка, Маргарита с прежним интересом смотрела, как я повел пальцем над ее платежным терминалом, официантка кивнула с довольным видом, явно чаевые отстегнул выше средних, удалилась, вытягиваясь и демонстрируя мне тонкий стан и пышные булочки на стройных длинных ногах.

Маргарита поднялась, взглянула в сторону выхода.

– Говорят, выходя на улицу, надо проверить, выключены ли все электроприборы, закрыты ли газ, вода, ширинка. А у тебя все на автомате?

– Все, – подтвердил я, – кроме ширинки. Но проверь, мало ли чего.

Она проверила, взглянула мне в глаза.

– Хочешь зайти?

– Наконец-то догадалась, – пробормотал я. – Ночь на дворе, все дела должны быть сделаны.

Она внимательно посмотрела мне в глаза.

– А ты стал… как-то человечнее, что ли?

Я улыбнулся, пошел с нею рядом. Эмоции, в отличие от разума, очень хорошо изучены и разнесены по каталогам, начиная от дрозофил до обезьян и человека. Это разум все еще черный ящик, потому я вчера, намучившись с калибровкой эмоциональных параметров, в конце концов озлился и попросту записал себе всю базу, начиная от инстинкта самосохранения и заканчивая высшими социальными.

Как ни странно, ощутил себя сильнее и увереннее, хотя по логике должно быть наоборот. Лишняя песчинка на чашу весов того, что разума и сознания вообще-то нет самих по себе, всего лишь апгрейденные инстинкты, древние и дремучие, но получившие высшее образование.

В лифте она чему-то задорно улыбнулась, сообщила:

– Утром услышала слово «трафлы» уже в другом значении!

– Каком?

– Мальчишки на улице заругались на мусор, ветер взметнул с земли прямо в глаза.

– Хорошо, – одобрил я. – Расширяем словарный запас. А мусор нужно убирать, мы не Франция.

В комнате она на минутку отлучилась в ванную, я рухнул на постель и закрыл глаза.

Надо научиться впадать в сон. Очень глупо часами лежать в темноте, пусть и в обнимку со сладко сопящей женщиной, вынужденное безделье злит, но даже встать нельзя, тут же проснется и спросит с тревогой: «Ты куда?»

Быстро просмотрел работы Веремеенко, Фединцева, Федичева, Москалева, заодно впитывая многочисленные графики и формулы.

Конечно, коллектив специалистов разобрался бы лучше и быстрее, но я не в том положении, чтобы запрашивать консультации, пришлось вникать и пробовать на себе, как подопытной мыши.

Ухлопал почти год в своем мире, но разобрался, теперь могу, как спецназовец, заснуть за пару секунд, и когда Маргарита вышла из ванной уже в полотенце и с блестящими капельками воды на пышно взбитых волосах, я уже в той же позе на том же месте, довольный как слон, взял еще одну ступеньку, сказал бодро:

– Че так долго?..

– Ну хоть не заснул, – ответила она. – Подвинься, а то лягу сверху!

Глава 15

На обратном пути на землю пала грозная тень, словно от конного войска Чингисхана. Исполинская грозовая туча ползет навстречу с медлительностью гренландского ледника, тяжелая, пригибающая планетарной тяжестью пространство и время.

Я остановил автомобиль на обочине, вышел, сейчас я здесь и в емкостях суперкомпьютеров, сосредоточил их мощь, прерывистый лазерный луч, словно меч, ударил в темное брюхо небесного зверя.

Огромная энергия, такую год вырабатывать всем электростанциям мира, хлынула в Хранилище нашей «Алкомы».

Отлично, самое время воспользоваться неучтенными излишками в собственных корыстных целях.

Что в будущем все будут создавать простой перестановкой атомов, известно давно. Мы все из атомов, все дело в конфигурации.

Преступники, как мы знаем из любого кина, обычно оставляют на месте преступления орудие убийства, даже если это дорогущая снайперская винтовка, из которой убили президента.

Я тоже оставляю, хотя по другой причине, это я цифровой, могу по проводам перетечь куда угодно, а пистолет приходится оставлять, но почему не попробовать?

Сейчас моделирую в сети суперкомпьютеров возможности терактов, социальные сети и телефонные переговоры дают богатый материал, но на самом деле могу рассчитать и вероятность перекомбинации атомов.

В цифровом мире у меня в распоряжении миллиарды лет, а суперкомпьютеры на самом деле простаивают, ожидая новой команды от медлительных человечиков.

Создавать мелкие предметы, особенно из однородных материалов, достаточно просто, но потребует огромных затрат энергии. Сейчас нерентабельно, доступным станет, когда на службу поставят хотя бы десятую часть солнечной энергии, падающей на Землю.

Однако я уже сейчас могу время от времени пользоваться такой возможностью. Попробую создавать и также распылять пистолеты, но это только начало…

Раздался звонок, на лобовом экране появилось четко очерченное, словно выверенное дизайнерами, личико Рафаэллы.

– Привет, – сказала она. – Вижу, едешь поблизости. Не уделишь пару минут? У меня вопросы… Точнее, один! Но важный.

– Уделю, – ответил я. – Спрашивай.

Она сказала живо:

– У тебя впереди через две минуты кафешка со столиками на тротуаре. Остановись, я там сижу под зонтиком.

– Сделаю, – ответил я.

После летнего ливня, мощного, но короткого, по тротуару еще бегут лужи, но солнце уже жжет, выжигая из воздуха даже намек на сырость, а под широкими зонтами кафешки сухо.

Рафаэлла помахала мне рукой, словно я плохо видящий, я припарковался, вышел и быстро подошел к ее столику.

Перед нею большая чашка кофе, женщины его пьют больше потому, что он сжигает жир и поддерживает цвет лица, сказала весело:

– Я тебе заказала, вон уже несут!

Я сел напротив, поинтересовался:

– Что за важный вопрос?

Она посмотрела по сторонам и чуть понизила голос:

– В этой кампании с проскрипционными списками есть некая странность…

Я насторожился.

– Ну-ну?

– Наши лучшие специалисты, – произнесла она все еще замедленно, – работают над поиском убийц видных звезд… Ладно-ладно, я говорю в общеупотребительном смысле, а так ясно, что это за звезды. Но любое расследование по смертям из проскрипционного списка, если такие есть, обрывается либо на полпути, а то и вначале.

Я встрепенулся.

– Что ты хочешь сказать?

– Ты уже понял, – ответила она. – Понял, да?.. Эти наглые короли общества уже достали, потому процесс сбора улик тормозится на всех этапах. Причины всегда найдутся, а потом все попадает в файлы нераскрытых дел, что уходят в архив.

Она посмотрела мне в глаза, я молча покачал головой, дескать, наконец-то. Похоже, у метода Суллы сторонников больше, чем думаю. Открыто помогать не будут, это ж незаконно, но вот так втихаря с превеликим удовольствием, но чтоб даже пальчик себе не прищемить.

Понятно, таких нужно в «Меритос», общество со строго мирной инициативой, направленной на улучшение и оздоровление общества путем пропаганды науки и культуры. А уже там присматриваться и отбирать тех, кто готов пойти дальше.

– Значит, – подытожила Рафаэлла, – ты работаешь на глубинное правительство? И такое вот одобрено и санкционировано на самом верху?

– Да, – согласился я, – на очень глубинное.

– Которое руководит всем миром? – уточнила она с великим облегчением. – Понимаю, официально не существует, можешь ничего не говорить, сама догадаюсь.

– Умница, – сказал я. – Видишь, не только в постели хороша.

Она фыркнула.

– Я везде просто чудо!.. Но, если честно, все-таки коробят такие методы. Будто мы на войне!

– Мы на войне, – сказал я серьезно. – Рафаэлла… Народ еще не врубился, он всегда живет вчерашним днем, но мир уже втащило в эпоху войн. Никто не знает, каким будет день завтрашний. А простому человечку вообще кажется, что и завтра будет как сегодня.

– А как же завтра будут лучше, чем вчера, выбери меня, птица счастья завтрашнего дня?

– Ни как вчера, – ответил я, – ни как сегодня. А как будет… только догадки и… надежда. И не избежать, ни свернуть. Прогресс единицы ведет, а толпу тащит. И все быстрее и быстрее.

Она сказала невесело:

– Между тучами и морем гордо реет буревестник, черной молнии подобный?

Я взял чашку кофе из рук официантки, поблагодарил кивком. Рафаэлла смотрит со страхом и надеждой.

– Буря, – подтвердил я. – Скоро грянет буря.

Уже в автомобиле на пути к мерикраторам подумал с облегчением, что интели на ступеньках власти начали огрызаться… Столько терпели, что на их спинах ездят все, начиная от властей и кончая простым и очень простым народом, а тут вдруг как-то распрямляют спину, в недоумении оглядываются по сторонам. Чего, дескать, мы, соль земли, и вдруг о нас вытирают ноги все, кто возжелает?

У мерикраторов навстречу бросился Бадрутдин, выпалил с загоревшимися глазами и воспламененным лицом:

– Вчера приходили из органов!.. Расспрашивали, затребовали документацию, доступ к серверу!..

– Ну-ну?

Он сказал жарко:

– Хотел возразить, у них нет прав вот так грубо, но вы велели ни в чем не отказывать, я открыл им полный доступ! И даже улыбался, так они злятся больше.

– И что сказали?

– Ничего. Будут, дескать, изучать. Хотя был момент, когда сфинктер лом бы перекусил, все-таки власти, силовики, авторитарность…

Я напомнил:

– Никаких острых заявлений! У нас абсолютно мирная организация. Просто просвещаем народ насчет фальшивых ценностей. Нам будут стараться пришить хотя бы косвенную связь с нынешними событиями, но не давайте повода. Улыбайтесь, держитесь интеллигентно. Все, что скажете и сделаете, пишется! Это вроде бы против вас, но на самом деле за вас! Изъять не выйдет, все идет в облако на тысячу серверов! Здесь и за бугром.

Он все больше воспламенялся, даже на щеках проступил румянец, как у тургеневской девушки.

– Похоже, мы в самом деле важный… элемент?

– Важнее не бывает, – заверил я. – Сингулярность все равно придет. Но если не открыть ей дверь, снесет весь наш привычный мир с большими потерями для нас. Прогресс от людей не зависит.

– А от кого?

– Вселенная прет с ускорением, – напомнил я. – А мы не люди, мы – Вселенная.