Олег Пономарёв

Дымный атлас

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-32

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

П56

Содержание книги не является рекламой какой-либо продукции.

Изображение на обложке «Веселый скрипач с бокалом вина». Геррит ван Хонтхорст, около 1624 г.

В оформлении книги использованы иллюстрации с ресурса Freepik.com

Автор:

Пономарёв О. А. – профессиональный журналист, много лет сотрудничающий с рядом СМИ Северного Кавказа и федеральными изданиями, победитель и лауреат творческих конкурсов. Автор сотен аналитических публикаций, интервью с политиками, государственными и общественными деятелями, учеными, литераторами, представителями искусства, конфессиональными лидерами, выдающимися спортсменами, другими известными людьми России и зарубежья. Книга «Дымный атлас» – его первое произведение в области художественной прозы.

Эта книга о простом и сложном, мимолетном и вечном – о человеческой жизни во всех ее проявлениях: о любви, смерти, страхе, ненависти, увлекательных путешествиях и многом другом.

Несколько сотен миниатюр, приправленных алко-гастро-музыкальными рекомендациями, объединены развернутой метафорой: «Судьба человека – неуловимый зыбкий дым, принимающий произвольные причудливые формы и тающий во времени без следа».

Книга рассчитана на читателей старше 18 лет.

УДК 821.161.1-32

ББК 84(2Рос=Рус)6-44

© Пономарёв О. А., 2022

Would you pay for my loans?
Cause I won’t make it till old bones.
Can you read my smoke signals?

(Kadebostany)

От автора

Читай с любой страницы. Наливай и пей. Закусывай и слушай.

Важна последовательность, иначе мимо.

ШОТ НУЛЕВОЙ

Ранним утром пялился в прорубь окна, где ветер укачивал ветви акации. Жалел о бессонной ночи, наполовину просранном лете и бездарно прожитой жизни.

И вдруг все замерло.

«Неужели?» — всмотрелся.

«Да ладно!» — уже с радостью.

Все? Наконец-то. Тишина. Неподвижность. Покой.

Не нужно слушать вой собак и справедливые упреки, терпеть маразм и нужду…

Но натюрморт воскрес. Ветер выдохнул, акация задрожала, стрелка часов дернулась, дурная кровь снова ударила в затылок.

Превозмогая тошноту, встал, умылся, почистил зубы и пошел жить дальше. Потому что все войны заканчиваются, мир стоит на трех обезьянах, истины зависят от настроения, еда поет, дым согревает, музыка лечит, догмат гипотенузы равен сумме развратов катетов, а в любой, даже бездарно прожитой, жизни есть много интересного.

О том и книга.

НАПИТОК: ликер Strega

ЗАКУСКА: протертое фейхоа

МУЗЫКА: Foy Vance — «Make it rain»

Часть первая
ПЕРЕМЕННАЯ ОБЛАЧНОСТЬ

ШОТ ПЕРВЫЙ

Всегда хотел нырнуть в Неву. Да, в ноябре. Да, в одежде. Вылезти, выпить, отогреться. Вспомнить былое, обдумать думы…

Да, идиот. Но хотел быть лучше.

В прошлой жизни был москвичом, а хотел кадиллаком. Был тренером «Нефтчи», а хотел Балдерисом, который Хельмут. Хотел Дарвином, а был лемуром, который полуобезьяна. Хотел поваром, а был каннибалом. Хотел гневным Ракшасом, а был безносым Попандопуло. Хотел смердом пердящим, а был псом смердящим. Был грешником, а хотел атеистом. Был мухой на руке утопленника, а хотел муниципальным праздником в Арле.

Осквернял традиции, хотел играть на флейте. Был морем, хотел быть Ксерксом. Был поносом, хотел выстрелом. Был избыточным числом 42, хотел бесконечностью. Был молекулой, хотел Бодхисаттвой.

Старик, а не сперматозоид. Зависть, а не щедрость. Неразрешимая проблема, а не жизненное благо. Больная печень, а не еврейский мозг. Толстая жопа, а не волшебный сурок. Грязная тарелка, а не звездное небо…

НАПИТОК: водка «Журавли»

ЗАКУСКА: снег

МУЗЫКА: Pink Floyd — «Welcome to The Machine»

ШОТ ВТОРОЙ

Однажды в затхлой библиотеке провинциального городка чествовали ветеранов-литераторов. Это были милые старички, которые жили в трудах и лишениях, радовались малому, терпели болячки…

В какой-то миг, когда грехи молодости уступили место целомудрию старости, к ним пришло понимание простых вещей. Что не в здоровом теле здоровый дух, а наоборот. Что ни утренняя зарядка, ни правильное питание не смогут вернуть юность. Что редкий шанс казаться живым — в питании «молодости души»: задорно шутить, встречаться со школьниками, писать стихи и мудро жмуриться лживым комплиментам…

Они писали плохие стихи. И читали их плохо. Но милосердное внимание аудитории создавало иллюзию творческой жизни. Их слушали, им аплодировали. Работники книжного храма, закатывая глаза и подвывая, декламировали «избранные места» из убогих сочинений. Юные гости из педучилища зависали в телефонах, а виновники торжества думали каждый о своем: о том, что «мыещеничо», что «естьввозрастелюбомхорошее», о доброте, человечности, суетности жизни на фоне листопада ощущений…

И вдруг стало до боли понятно (кому, зачем?), насколько прыщавая молодежь в этом зале молода и прекрасна. Есть, есть еще будущее, пока живут мечты! Оплывшие библиотекарши, потерявшие вкус дней, упруги и желанны на фоне ветхих литераторов. И не все потеряно, пока есть кого опекать…

Но все ж относительно. Мы искренне восхищаемся мимолетным, которое, по сути, нам глубоко и безнадежно пофиг. Происходящее — лишь тающий снег на зыбучем песке.

НАПИТОК: портвейн красный крымский «Массандра»

ЗАКУСКА: абрикосы

МУЗЫКА: «Божья коровка» — «Любовь прошла»

ШОТ ТРЕТИЙ

В закате ночи переводил с молдавского «Учебник времен слюды». Причиной борьбы стыдно чаялись вторые дисциплины, трагично рифмуясь заповедными влажностями Лунгина.

По праву слепых, по стратам Лейбница, семнадцать попыток сминали колючий мусор в запасную тональность. А город Вщиж таял восторгом незащищенной пародии. Занимаясь сатирикой токарного дела, я тускло вынул, что уже пора. Морозный колокол — лишь грусть на дне бидона…

Так и размышлял я о своей роли в дарованной мне жизни, перебирая доступные смыслы, пробуя на зуб слова и их значения. И понял вдруг: аксиома бесконечности смыслов — никем не опровергнутое утверждение, что любой семантический объект не существует объективно, сам по себе. Он лишь суть обособленный паттерн восприятия того, кто его осознает. А поскольку субъектов восприятия может быть бесчисленное множество (и они не идентичны), следовательно, любой объект имеет бесконечное число объяснений и толкований. Кто ищет смысл, тот теряет смысл.

Объективной истины в единственной форме не существует. И если нам кажется, что таковая есть — это заблуждение, поскольку ее кажущаяся очевидность свидетельствует лишь об одном: метафизичности нашего восприятия. Это просто такая истина, которая нас «устраивает» на данный момент. Соответственно, вопрос «понимания» того или иного объекта — наш личный выбор. Предпочтение из множества вариантов.

Такие дела, благородные доны и благочестивые сударыни.

НАПИТОК: текила Espolon Blanco

ЗАКУСКА: редис Дуро Краснодарское

МУЗЫКА: Gibkiy Chaplin — «Белый Костюм»

ШОТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Шел дождь. Колокол изможденно звал на литургию, народу было мало. Понятно: декабрь, холод, сырость… Выл ветер, снежинки трещали в пламени факела. Продрогшая земля чавкала под ногами. Восемнадцатый век.

Дело было в австрийской Вене. Около трех пополудни 6 декабря 1791 года мертвое тело покойника, умершего насмерть летальным исходом, привезли к Собору святого Стефана. Здесь, в Крестовой капелле, пристроенной к северной стороне собора, прошла поминальная служба — скромно, без пышности.

Усопшего провожали немногие: доктор, лесоторговец, дюжина музыкантов, какой-то молчаливый тип темных кровей… Ну и семья, конечно. И обслуга.

Слова молитвы были тихи и пресны, лики тусклы, лица бледны. Время текло холодной жижей в песок для свечей, поглощаясь медленно и лениво. До конца службы многие разошлись, посчитав долг выполненным.

Скромный гроб втиснули в катафалк уже после шести, когда стемнело. А на кладбище святого Марка, где покойника ждала общая могила, не хотел идти никто. Никто и не пошел, кроме нескольких спотыкающихся фонарщиков-могильщиков, церковного чтеца и простуженного кучера.

Фонарщики освещали путь, затянутый месивом из дождя и снега. Ветер трепал полы плаща сгорбившегося возницы и надорванную обшивку кареты. Лошади хрипели, выбираясь из грязи.

Хоронили Моцарта.

За катафалком обреченно бежал белый пес — привычный спутник погребальной суеты. А на суку продрогшего дуба у въезда в некрополь сидела ворона с короной во лбу. И в эту темную ночь никто не мог им помочь…

НАПИТОК: коньяк «Лезгинка» три звездочки

ЗАКУСКА: зеленые яблоки, скупые слезы

МУЗЫКА: Christophe Mae — «Il est où le Bonheur»

ШОТ ПЯТЫЙ

Когда едешь на трамвае в сторону Скачек от пятигорского железнодорожного вокзала, то попадаешь в странное место. Справа высокая насыпь (где-то там вверху проносятся электрички), слева тощие деревья и обрыв перед спальным районом. Впереди частные домики, вдали толпятся многоэтажки… Очень уютно, выезжая из-за поворота, раскачиваясь на скрипучем трамвайчике, сидеть и смотреть в окошко на эти дома, деревья, крыши, дворики со всяким хламом… Сладкое чувство согревает кисти рук, наплывают мысли о бренности бытия… Кстати, что такое «бренность»? Какое цыганское слово!

Однажды, проезжая мимо этого места, я увидел надпись аэрозольной краской на одном из домов: «Тебе все это только снится…» Через неделю надпись исчезла. Но появилась другая: «Пися радует».

Вспомнил прочитанное когда-то на конверте какого-то заунывного альбома: «…Чувства, рожденные городом, растворяются теперь в необозримых пространствах национального космоса, где звучат тревожные ноты, за которыми слышится неподдельная тоска по утраченному доверию к реальности, память о мимолетности счастья и волнующее убеждение в том, что истины нет». Подумалось вдруг: «Это и есть реальность. Иной реальности не существует. И в ней хорошо».

НАПИТОК: рислинг «Саук-Дере»

ЗАКУСКА: мягкая брынза

МУЗЫКА: «Вежливый Отказ» — «В чужих озерах сна»

ШОТ ШЕСТОЙ

Сон диковатый. Будто раннее лето в комарах, вечер с тревогой, кафе в затхлом парке — вне времени и пространства. Бумажные гирлянды колышет ветер, музыка сверлит мозг, удушливо пахнет цвет боярышника.

У входа в кафе люди. Присмотрелся — знакомые. Те, кого когда-то знал, из разных времен и мест. Все давно ушли из памяти. Стал расспрашивать, как судьба сложилась — ничего, терпимо. Трудно, но, в целом, нормально… Разговор ни о чем.

Вдруг из глубины парка дурно заорали: «Клоуны!» Толпа ринулась в темноту. Музыка взвизгнула, ветер стошнило мусором, со всех сторон нарастал хохот, женские стоны, выстрелы шампанского. Грянул салют и дождь из лягушек…

Город желтых призраков. Город сухой плесени. Что я здесь делаю?

В морду влипла принесенная ветром газета. Схватил, развернул. На первой полосе — моя рожа с татуировкой окуня на щеке. И заголовок: «Избыточно забыт…»

А дальше — явь. Вдох, всхлип, открытые глаза, счастье пробуждения.

НАПИТОК: кальвадос Lemorton Domfrontais Reserve

ЗАКУСКА: яблоки «Пепин шафранный»

МУЗЫКА: Toto Cutugno — «Buonanotte»

ШОТ СЕДЬМОЙ

Дети сидели на подоконнике и яростно считали звезды. Один считал справа налево, другой — слева направо. Подрались. Потом помирились и продолжили.

Сам я никогда не считал светила. Сначала в голову не приходило, потом недосуг, а теперь уже не успею. Но часто думал о них, о звездах: как они там излучают свет внутри вселенского равнодушия? Кому звенят, где черпают вдохновение? И есть ли резон считать то, до чего не можешь дотянуться?

Есть. Волнующая дымность бездонного космоса: туманности, газовые облака, сполохи непостижимых субстанций, мерцание умопомрачительно недостигаемых светил, обжигающий холод вакуума — все это музыка, в которой счет не имеет цели, но создает движение. Эдакая космическая самурайская сага о непостижимости пространства и времени, в которой живет абсолютная красота.

Есть бухгалтерский счет чего угодно, когда важен результат, сумма. Есть счет мелькающих деревьев и столбов за окном вагона, когда числа ничтожны: «У девочки в малиновом берете гремят в железной банке леденцы. Один, второй…» Пересчитывать не нужно. «Один, второй, третий, еще один…» — такты в музыкальной фразе.

Эта музыка вечна. Счет звезд — ступеньки времени и пространства. Считаешь их не для того, чтобы пересчитать. Считаешь, чтобы ощутить себя частью этой глубины, опереться на бесконечность, оцепенеть и восхититься. Какая разница, как это делать — справа налево, слева направо или по диагонали?

Космос не может быть эталоном холода. Где дым, там и тепло.

НАПИТОК: шампанское Asti Martini

ЗАКУСКА: конфеты «Птичье молоко»

МУЗЫКА: «Непоседы» — «Молодая лошадь»

ШОТ ВОСЬМОЙ

Вам хотелось когда-нибудь убивать? Мне хотелось. Всем хотелось хоть однажды, человек гневлив. Придушить, размазать по брусчатке, затоптать ногами, зарубить-заколоть. Нашинковать, разодрать, расплющить, столкнуть, отравить. И руки дрожат, и глаз дергается, и цена не пугает. И ненависть, как звон цикады. И язык до крови прикусываешь. И ногти в ладонь впиваются. И судорога от бледной ярости. И дышишь через раз…

А потом сядешь, скрючишься, проглотишь горько-солено-кисло-сладко-обжигающий комок и думаешь: «Да нет, нельзя… бред… человек же…» И моргаешь часто-часто. И выдыхаешь. И живешь мирно. И правильно делаешь.

НАПИТОК: жидкость для мытья нутрий «Синеглазка»

ЗАКУСКА: ставрида в томате

МУЗЫКА: Daniel Kahn & The Painted Bird — «Love Lays Low»

ШОТ ДЕВЯТЫЙ

Лето в разгаре. Ветра нет, а зной пока не наступил. Утро. Мягкость и тепло, охра и зелень. Плитка из красного шамота гасит звук торопливых шагов. Если зажмуриться — будто один на улочке, но мимо проходят целые толпы, мириады толп. Рожи, рыла, оскаленные пасти…

Кажется, тот самый дом. Обычный особняк в классическом стиле, заплетенный лианами. По периметру каменный парапет, уже тронутый мхом, с проходами, от которых в переулок с кофейнями и к нескольким легким беседкам тянутся дорожки из такого же красного туфа. Везде клумбы с пышной травой и мелкими ромашками, на подоконниках горшки с петуниями, окна затянуты кружевными занавесками.

Истерично еще раз обошел здание. Где же проклятый вход? Три этажа, обширная приусадебная площадь. Ни вывесок, ни надписей. С торца — проход по узкой улочке к морю.

К морю позже, ха-ха. Взгляд выхватывает искусственный пруд у стены с дикими ирисами. В него стекает небольшой водопад из водопровода, чей звук отзывается в каждой клеточке тела нестерпимой болью. В глубине пруда резвятся мальки. Дно каменистое, из кусков белого сланца и желтоватых булыжников. Стилизованный мостик с крепкими перилами темного дерева, мелкие брызги блестят на солнце…

В сотый раз обходя здание, случайно согнал стрекозу с зонтика высокого кактуса. Она покружилась и вернулась на место, тварь. А совсем рядом, через три квартала, шумит лесной массив, который вдохнул бы меня в себя легко и нежно, как тополиную пушинку. Прохлада тени обрушилась бы на плечи мягким зеленым потоком, разбавленным клоунскими точками редких мухоморов… И щебетали бы птицы, и счастье бы кружило голову, и синева небес просачивалась бы сквозь полуприкрытые веки…

Но нет, туда нельзя: ближайший лесок огорожен сеткой с надписью: «No entry, private territory». И везде, абсолютно везде — пожилые твари на лавочках, визгливые дети на дорожках, прыщавые потные тетки в окнах…

Где, где эта зеленая дверь, куда я непременно должен зайти, эта квинтэссенция человеческого стремления к заветной цели? Без нее и жизнь не жизнь, свет не свет, томат не овощ, пуля не в цель, собака — не друг человека.

Да вот же! Вот же она, родимая, прикрытая рекламным щитом, зеленая, милая, вожделенная, с белой надписью «WC». Не обманули, я нашел сортир обетованный — единственный на десять кварталов этого чудесного туристического городка!

Как же прекрасен мир… Как милы все люди, как добры их лица…

НАПИТОК: пиво Weisse Aventinus Eisbock

ЗАКУСКА: чипсы картофельные «Сметана и зеленый лук»

МУЗЫКА: «Сектор Газа» — «Возле дома твоего»

ШОТ ДЕСЯТЫЙ

Где кормят, там и кошки. Где любят, там и дети. Где живое, там и счастье. Где ищут, там и зов. Где слышат, там и знак. Как аукнется, так и отпукнется. Как назовешь, так и поплывет. Где подстелешь, там и упадешь. Где слово, там и эхо. Где эхо, там и память. Где память, там и смысл. Где смысл, там и книга. Где книга, там и текст. Где текст, там и свинец.

Вне текста ничего нет, так считал один алжирский сефард, вкладывая в свой нусах особый смысл и надеясь, что это имеет значение для чего-то очень важного. «Господи, да с чего он взял?» — думал я незрелым юнцом. Потом начал задумываться. А когда совсем поспел, то постиг: «Прав».

В Начале было Слово. И в продолжении есть. И будет в конце концов. И в будущем имени, и на клееночной бирке в роддоме, и в паспортном штампе, и на могильном кресте. Вне текста ничего нет. Кстати, дедушка Ленин хорошо это понимал. Третьим декретом после «Декрета о мире» и «Декрета о земле» был «Декрет об орфографии».

НАПИТОК: Косогоров самогон

ЗАКУСКА: айва «Враниска Дания»

МУЗЫКА: Алексей Архиповский — «Золушка»

ШОТ ОДИННАДЦАТЫЙ

Старость — это пора. Ты безвозвратно дряхл и обреченно почитаем в ускользающем мире. И всем понятно, все ждут. Потому что устал, и вся активность — имитация, которая может вводить в заблуждение других, но не тебя самого.

Говорят, без крови сделать что-то волшебное невозможно. Вот и хочется порою стать волшебником, чтобы вырвать языки, которые чешутся от пожеланий долгих лет.

НАПИТОК: водка «Столичная»

ЗАКУСКА: пирожок с капустой (жареный)

МУЗЫКА: Stephan F — «Astronomia 2K19»

ШОТ ДВЕНАДЦАТЫЙ

И кончилось терпение у властей, решили расстрелять они всех дураков. Собрали в толпу, построили в колонну и повели к глубокому яру. А дураки шли и смеялись, шутили и пели, дурачились и корчили смешные рожи. Дураки ведь, что с них взять?

И не было веселья пронзительней. И не было грусти глупее. И эта музыка была так прекрасна, что горние лакуны заполнились светом радости.

Большая роскошь — быть дураком. Не стреляйте в дурака, он живет как может.

НАПИТОК: Jim Beam Kentucky Straight Bourbon

ЗАКУСКА: зеленые яблоки

МУЗЫКА: Ram Jam — «Black Betty»

ШОТ ТРИНАДЦАТЫЙ

Спорили три стула. Один грубый и неотесанный, он был табуреткой. Другой нежный и обволакивающий, он был креслом. Третий — жидкий и стремительный, он был симптомом. А спор был о пользе, условном понятии оценочного свойства.

Что проку от сравнения времен года, если они несравнимы? Что толку ругать слякоть и хвалить вишневый цвет, если они равнозначные штрихи на полотне гармонии? Весна, лето, осень, зима… и снова весна — от Кореи до Карелии. В споре рождается истина? Ерунда. Истина рождается в тишине.

НАПИТОК: коньяк «Бахчисарай»

ЗАКУСКА: горький шоколад

МУЗЫКА: Kansas — «Dust in the Wind»

ШОТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Дивное слово «коренья». Когда звучит — ощущаю ароматы мха и горьких орехов, петрикорный запах средневековья, пряные флюиды языческой магии…

Коренья — не просто корни. Это съедобные корни: репчатый лук, чеснок, морковка, петрушка, редиска, сельдерей, свекла, дайкон, женьшень опять же, пастернак.

О, эти вечно свежие съедобные слова!

НАПИТОК: пиво Beck’s

ЗАКУСКА: севанские раки

МУЗЫКА: Slade — «Get Down»

ШОТ ПЯТНАДЦАТЫЙ

Если я буду когда-нибудь старым, немощным, но живым. Если Господь позволит сохранить остатки ума и желание воспринимать действительность. Если при этом я буду лишен необходимости посвящать все свое время бытовым хлопотам, и у меня останется для этого зрение…

Вот тогда, долгими тихими вечерами, смакуя мелкими глотками зеленый чай с жасмином из тонкой фарфоровой чашки, я буду читать классическую китайскую прозу. Такую, например: «Красными опавшими цветами зацвела река, неся их вдаль. Десять тысяч форм и измерений знает одинокая печаль…»

НАПИТОК: водка Maotai

ЗАКУСКА: без закуски

МУЗЫКА: Shu Qi — «Love of a life time»

ШОТ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

Счастливый дом пропитан ароматом гречневой каши. В доме, где беда, тянет плесенью. Верблюд пахнет халвой, радость — грехом, закат — медом, снег — мятой, лиса — фиалкой, море — солью, чеснок — колбасой… Только человек воняет по-разному. Это специфика его сути.

Как-то встречал человека, от которого пахло пылью. Забыл его имя, лицо, возраст, адрес, род занятий, гражданство, расу, пол и даже сам факт нашей встречи.

НАПИТОК: Limoncetta di Sorrento

ЗАКУСКА: вяленая дыня

МУЗЫКА: Hetty and the Jazzato Band — «Mambo Italiano»

ШОТ СЕМНАДЦАТЫЙ

За самой маленькой сошкой кто-то стоит, не подозревая, что его контролирует тот, кто невидимо подчиняется тому, кто даже не догадывается о тех его кураторах, чей контроль осуществляет скрытый гений контроля, имеющий анонимных боссов в неведомой ему структуре, которой тоже кто-то исподволь управляет и у которой тоже непостижимое количество уровней тайного управления, не подозревающих о том, что и их контролирует кто-то подконтрольный кому-то неизвестному, в свою очередь не знающему о своих боссах и их неведомых манипуляторах.

На каждого Даню Милохина есть свой Мартин Хайдеггер. «Нет никакого конца книги, и нет никакого начала письма», — резонно писал по этому поводу Жак Деррида.

НАПИТОК: разбавленный спирт с лимоном

ЗАКУСКА: томатный сок, жареный картофель

МУЗЫКА: «Мумий Тролль» — «Карты»

ШОТ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

Одному человеку изменила жена, и вскоре у него выросли рога — гладкие, полые. Он спилил их, отполировал и стал пить из них саперави, поднимая тосты за удивительную и полезную способность вещей иметь дополнительные функции.

НАПИТОК: «Гурджаани № 20»

ЗАКУСКА: сыр дамбалхачо

МУЗЫКА: Петр Налич — «Никогда»

ШОТ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

Чем больше болевых точек, тем труднее сохранять равновесие. Чем надежнее равновесие, тем больнее пребывать в неподвижности. Так думал я, собирая в кучу рассыпающуюся жизнь. Так думал я, когда с огромным трудом собрал ее. А потом в ней вообще перестало что-то происходить.

И что лучше? Я просто перестал искать ответ, и жизнь собралась сама собой. Парадокс?

НАПИТОК: мескаль Artesanal

ЗАКУСКА: червяк из мескаля

МУЗЫКА: Kadebostany — «Goodbye»

ШОТ ДВАДЦАТЫЙ

Один малоблагородный сударь все время нарушал дуэльный этикет: вместо благоухающей перчатки норовил бросить в лицо оппоненту грязную тряпку, пучок травы или несвежее исподнее. Ни одной дуэли в итоге провести не получалось — оппоненты просто били ему морду и уходили в недоумении.

О, как хрупко благородство! О, как пластично и стойко убожество!

НАПИТОК: мадера Borges

ЗАКУСКА: лапша «Доширак» с креветками

МУЗЫКА: Элис Купер — «Years ago»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ

Жил на свете праведник, который не верил в Бога. И был у него сосед-грешник, который был верующим.

Когда они померли, то похоронили их тоже по соседству. И приходили на могилки соседей люди разные: плачущие вдовы, равнодушные дети, атеисты-праведники, верующие подлецы, просто бомжи, собиравшие с могильных холмиков вареные яйца и барбариски.

НАПИТОК: водка «Белая березка»

ЗАКУСКА: картофель по-армянски

МУЗЫКА: «Крематорий» — «Крематорий»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ

Один тип не любил число тринадцать. Еще он не любил число 666, цифру 4, разницу между 18428,5 и 18428, третичные дроби, процентные соотношения, число Пи, войну 34 и 43, а также другие математические гадости… Цифры и числа, напротив, его очень любили: мужику везло в любое число месяца. И крестики в лотерее зачеркивал, не глядя: все равно выигрывал крупные суммы.

Эта краткая история — про безответную любовь.

НАПИТОК: сливовица

ЗАКУСКА: говяжьи чипсы

МУЗЫКА: Жанна Агузарова — «Синий Троллейбус»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ

Еврей по фамилии Иванов часто спрашивал в застольной беседе великоросса Юсупова: «Скажи-ка, Эдик-джан, кто из нас больше русский?» А казах по фамилии Нестеренко просыпался, вставал с пола и посылал обоих в жопу, чем вызывал недовольство цыганки Фатимы Лазаускайте, считавшей подобную грубость признаком грузино-угорского расизма…

НАПИТОК: бренди «Прасковейский»

ЗАКУСКА: капуста на кумысной сыворотке

МУЗЫКА: «Пикник» — «От Кореи до Карелии»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Вольфганг Моцарт (Амадей Иоанн Хризостом Теофиль) осознавал себя гением, поэтому ценил все свои имена. Даже хотел присоединить к ним еще Карла, Томаса, Франца, Ксавера… Потом подумал и назвал так сыновей. Щедрый и талантливый был человек. Но глупый.

НАПИТОК: вранац

ЗАКУСКА: оливки зеленые

МУЗЫКА: Indila — «Tourner dans le vide»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ

Одному журналисту поручили написать репортаж о буднях военных летчиков. Он стоял на аэродроме, задрав голову, и смотрел на стальных птиц, с ревом взмывающих в небо, силясь постичь: как же такая громоздкая железяка может держаться в воздухе, да еще и выполнять фигуры высшего пилотажа?

Потрясенный, журналист робко и трепетно спросил об этом гвардии капитана Журавленко. Капитан покачался на носках пыльных сапог, цыкнул зубом и со значением произнес: «Аэродинамика!»

НАПИТОК: чача грузинская

ЗАКУСКА: остри

МУЗЫКА: Орэра — «Сулико»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ

Один пылкий студент на хмельной вечеринке впервые познал женщину. И подумал: «Вот и все, братцы… Теперь мне ядерная война не страшна!» Но потом на всякий случай все же произнес тост за мир во всем мире.

НАПИТОК: джин Beefeater

ЗАКУСКА: дичь

МУЗЫКА: DakhaBrakha — «Yanky»

ШОТ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

Вспоминая путешествия, мы часто опускаем тему самой дороги, одно из самых пронзительных явлений в нашей жизни. А зря. За короткое время дорога переносит нас из одних миров в другие. В эти часы хорошо цепенеть и грустить.

Меня в пути всегда радовал монотонный пейзаж, особенно перед сумерками, особенно в поезде, под стук колес. Внизу, под насыпью, мелькают игрушечные пушистые деревья, белые домики, коровы, человечки… Жалоба паровозного гудка, густые акварели неба, молочная дымка в ложбинах… Вот и проводница принесла мутную жидкость с гордым названием «чай». Хорошо-то как!

Почему-то вспоминается дорога осенняя, и мята волнения проникает в душу, нежные случайные слова — «зяблики… кнедлики… мятлики… иридоциклектомия…» Впереди далекий город, где будет все по-другому, лучше, чище хоть на несколько дней.

Уже близко, уже на подходе, за свинцом сумерек движется ночь, толпятся звезды. А сейчас еще различимы спички хрупких столбов между нитками проводов, лужи в камышах, кикиморы в лохмотьях, дымок от веточек… этих… как их… можжевеловых…

Подумалось: «Поймал взглядом кусочек мира и потерял. И не вернется, нельзя пощупать, улетел назад, в мелькающую мимо пропасть». И ладно. И не жалко. А он есть и будет где-то позади, потеряв и меня, и этот поезд, и тоскливый ной паровозного гудка. Фиг с ним. Ненавязчива встреча, легка потеря…

Или на корабле: звезды снизу и звезды сверху. В воде дрожат медузы. Шелест волн, музыка, ехидные улыбки, а под тобою глубина, в которой шепчутся рыбы.

Или в самолете. Тоже в сумерках, когда земля уже укрыта ладонями тьмы, а за облаками еще мед заката. Где-то сбоку переливаются игрушечные и совсем не страшные молнии, а ты летишь в серебристой херовине сквозь небо, и стук сердца обгоняет мысли…

Как жаль, что все проходит.

Как хорошо, что мы еще живы.

Как красива дорога жизни.

Как страшно и волнительно думать о тонкой радости пути.

НАПИТОК: потин Knockeen Hills

ЗАКУСКА: бутерброды с копченой ветчиной

МУЗЫКА: Moby — «Everloving»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ

Если не считать всемирного потопа и аномальных осадков в Содоме и Гоморре, древние времена славились хорошей погодой. В последний день Помпеи тоже светило солнце. Для всех одинаково.

НАПИТОК: зубровка

ЗАКУСКА: сельдь с луком

МУЗЫКА: Олег Бернов — «Ne Bzdee»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЫЙ

В детстве меня любили. И я любил всех людей, пахнущих не только сдобой и косметикой. Любил, как любят то, что нельзя не любить. Как есть конфеты и пить газировку, хотя перед ними бетонными редутами высится тарелка вонючего рассольника и склизкой манной каши.

Обычная среда, без которой рыба не плавает, птица не летает, человек не дышит — детские обиды непонимания, обязательная нагрузка к любви. Ну не был я капризным! Обиды таяли, превращаясь попеременно в равнодушие и благодарность…

Никто не понял, что я сейчас рассказал. А я не смог объяснить.

НАПИТОК: крюшон

ЗАКУСКА: кукурузные палочки

МУЗЫКА: Sade — «Flower of the Universe»

ШОТ ТРИДЦАТЫЙ

И она устала от жизни, и жизнь устала от нее. Но день за днем они продолжали терпеть друг друга, как интеллигентные пожилые супруги в давно исчерпавшем себя браке. И нет в этом ни конца, ни края, ни печали, ни радости, ни смысла, ни абсурда, ни света, ни отчаяния, ни желания. Только тусклый, нежный, дымный свет усталости.

НАПИТОК: поммо Domaine Dupont

ЗАКУСКА: груши

МУЗЫКА: Исаак Шварц — «Вальс» (на выбор)

Часть вторая
ВЛАЖНЫЙ СМОГ

ШОТ ПЕРВЫЙ

Главное: никто не знает, что такое время. Никто. Люди условились, что имеют «общее представление» и «приблизительное описание» этой штуки.

Упрощенная формула звучит так: «Время — мера длительности существования и изменения объектов». Каждое слово здесь имеет значение само по себе и теряет его в совокупности. Поэтому нужно смириться: время не может быть объяснено. Точно так же нельзя объяснить Бога. Бог непостижим, но познаваем во всех проявлениях окружающего мира. Однако любая попытка объяснить Его — бесплодна, и она снова приводит нас к необъяснимости времени: Вселенная стремительно движется от точки непознанного ничто в неведомое нечто с непостижимой целью.

Представление о времени можно наполнить образами времен года, закатов и рассветов, молодости и старости, пеленок и гробовой доски.

Время тает. Оно снег? Время тянется. Оно мед? Время течет. Оно вода? Время летит. Оно птица?

Как видим, любое описание времени пытается одушевить его, приблизить к человеческой природе для хотя бы малого постижения и понимания. Человек обращается к Богу, но молится на образ, икону. Мы точно так же создаем иконы времени, не постигая его сути.

Время не ждет. Время терпит. Время лечит… Время — судья. Время — разрушитель… Время — одушевленное существо?

Увы, все эти туманные образы не могут удовлетворить рациональное мышление. Именно поэтому величайшие земные умы — от Аристотеля до Кьеркегора, от Екклесиаста до Хокинга — пытались вывести логическую формулу времени. Пытаются и сейчас. Тщетно.

Но если необъяснимые вещи поддаются описанию — значит, их можно измерить? Так появились часы: тикающие, вращающиеся, льющиеся, пересыпающие песок, показывающие цифры и отбрасывающие тень инструменты.

А чтобы обозначить расстояние от одного события до другого, были изобретены единицы его измерения. В исторических масштабах — эры да эпохи. В рамках человеческой жизни — века, десятилетия, годы, месяцы, недели, дни… Чем дальше, тем быстрее: часы, минуты, секунды, иоктосекунды.

Мы говорим о времени, а оно идет. Прямо сейчас тикает, сука. Неотвратимо.

НАПИТОК: Stroh 54

ЗАКУСКА: сосиски с тушеной капустой

МУЗЫКА: Gibkiy Chaplin — «Hostess»

ШОТ ВТОРОЙ

Чем дальше, тем больше. Хочу слушать, а не слышать. Смотреть, а не видеть. Молчать, а не говорить. Перечитывать, а не читать.

Нравится процесс, а не результат. Потому и зачеркиваю безжалостно, дописываю щедро. Комкаю, сжигаю, забываю, вспоминаю без куража.

НАПИТОК: киршвассер Fassbind

ЗАКУСКА: запеченная утка

МУЗЫКА: Павел Кашин — «Белая»

ШОТ ТРЕТИЙ

Мне очень хотелось бы поговорить о чистой детской любви или о чем-то таком же волнующе красивом. Но воспоминания той поры связаны с горечью обид.

Например, пыльная комната. Графин мутного компота на столе. Заправленная верблюжьим одеялом раскладушка, мошкара над лампочкой… И обида трехлетнего ребенка, которого оставили одного засыпать, а сами ушли к телевизору соседей — веселиться и хохотать под телеспектакль «Кабачок 13 стульев».

Но нет, нет! Я хотел бы рассказать о косом ливне в вишневом саду, который застал меня на скрипучих качелях. О том, как восхитительно я вымок под ним, дрожа от восторга и свежести; как смешно всполошились няньки, и бледная от грядущей истерики maman, наполняя своим кудахтаньем алебастровую громаду старинного дома, нелепо и трогательно взмахивала крыльями кринолиновых рукавов… Как меня, согревая, растирали щекотными полотенцами с рисунками из жизни зайчиков и лисичек; как в тонкую синюю чашку с малиновым чаем добавили пять капель кагора, предупреждая простуду; как, засыпая под уговоры дождя, я ловил осколки радужных брызг клавесина в нижней зале…

Как поздно вернувшийся отец, пахнущий дубовым ветром, капитанским табаком, конским потом и навозом, по-бульдожьи основательно, но бережно, трогал мой пух на голове. И стоял надо мной, не зажигая свет, а я изо всех сил старался не подрагивать веками, притворяясь спящим, и сладко причмокивал, впитывая небом несуществующие капельки молока…

А потом батюшка выходил в гостиную и хрипло кричал няньке: «Глаша, Николку глянь! Обосрался, поди…»

НАПИТОК: коммандария St. John

ЗАКУСКА: апельсины

МУЗЫКА: Леонид Федоров — «Элегия»

ШОТ ЧЕТВЕРТЫЙ

В детстве я любил сладкое, поскольку спиртное было еще недоступно. Когда вырос, сладости разлюбить не удалось. Так и жил, во хмелю и тучности, пока доктор пить и есть не запретил. А жить не запретил. Вот и живу, худея от трезвости.

НАПИТОК: что попадется под руку

ЗАКУСКА: любая

МУЗЫКА: Гоша Куценко — «Светлый дым»

ШОТ ПЯТЫЙ

«Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас…» (Матф.7:6). Благ и прав Господь. Но сказал намедни об этом своей супруге: неблагодарное, мол, дело — метать бисер перед свиньями. Жена ответила: «Насчет свиней не знаю. А поросят бисером много лет кормила. По бусинке каждому». Супруга 28 лет учителем в школе отработала.

НАПИТОК: бренди «Дербентская крепость»

ЗАКУСКА: свино-куриные котлеты, паста Barilla Farfalle

МУЗЫКА: Ефимыч — «Танец»

ШОТ ШЕСТОЙ

Мальчик строил башню из кубиков LEGO. Долго, старательно, терпеливо… Как только башня была полностью готова, посмотрел на нее оценивающе и заявил: «А теперь последний штрих!» И ногой ее — херак! Вдребезги.

Надо запомнить алгоритм действий.

НАПИТОК: первач

ЗАКУСКА: лимон

МУЗЫКА: The Temperance Movement — «Only Friend»

ШОТ СЕДЬМОЙ

Сам я из русских крестьян. Если в крови где-то и дремлют татаро-еврейские молекулы — разве плохо? И разве это объясняет, почему я люблю финские, грузинские, украинские песни и французский аккордеон?

Человек — салат. В одном сметаны полно, в другом морковки. Третий склоняется к остроте, четвертый к жиру. О вкусах не спорят, их учитывают.

Но душа полностью отделяется от тела и сверху дергает его за ниточки, вызывая восторг в каждом кубическом сантиметре плоти, если слушаю русскую народную песню. Не со свистульками и соплями, рюшками и ладушками, а сердцем. Звеню, дрожу, как колокол медный после первого глухого удара, понимаю всем существом: я — русский.

Такая глубина клокочет внутри, что прям щас бы пошел в бескрайние просторы и разрыдался на всю вселенную, в сопатку кому-нибудь хряснул с размаху, а потом на колени бы упал перед побитым мною невинным существом. И прощения бы просил, размазывая слезы по лицу разбитым кулаком…

«Ох, ох, бедной! — сказал Аввакум. — Некому по тебе плакать».

НАПИТОК: граппа Stravecchia

ЗАКУСКА: осьминоги во фритюре

МУЗЫКА: «Сталкер» — «Было или не было»

ШОТ ВОСЬМОЙ

Интервью подходило к финалу. Почти все вопросы заданы, контакт установлен, драгоценный «изюм» человечности наковырять удалось, и важный государев начальник уже отодвинул в сторону листки с заготовленными ответами. Все говорил, говорил…

И лампа не горела, и врали календари, и черный кабинет съежился от нереальности происходящего, и ждал в стволе холодный патрон, и стояли серые шинели на зябкой площади, и безнадежная темнота в конце строки, и беспросветные паскудные гудки, и провода дрожали на ветру…

А Он все рассказывал… Как будто дорвался до возможности сказать что-то очень-очень важное, что годами оседало на дне и покрывалось коркой, но вдруг вырвалось наружу истеричным, стыдливым полурыданием.

Подчиненные, пришедшие в кабинет для поддержки босса, боялись дышать: они видели Его такого в первый раз — незащищенного, ранимого, с комом слез у горла.

А Он все говорил. Красиво, долго, подробно, искренне, правдиво.

О бате, которого с детства боялся и любил. О погибшей сестренке. О детских страхах и взрослых мечтах. О патриотизме и борьбе, идеалах и лишениях. О себе и маме. О смерти и чести. О музыке.

Потом вдруг замолчал, прервав себя на середине мысли. Пожевал губы и выдохнул: «Как-то быстро все кончилось. Как-то все очень быстро».

И замолчал еще на целую минуту. Тишина установилась такая, что на лакированной поверхности начальственного стола слышался топот микробов, бегущих во все стороны по своим микробьим делам.

Через минуту Он резко встряхнулся и, быстро обежав оцепеневших людей потухшим взглядом, выдавил: «Ладно. Чего там еще. Спрашивайте».

НАПИТОК: херес Tio Guillermo

ЗАКУСКА: без закуски

МУЗЫКА: «Аффинаж» — «Котик»

ШОТ ДЕВЯТЫЙ

«Fa’avae i le Atua Samoa (Богом создано Самоа)» — девиз государства Самоа. Такой вот. Не поспоришь. Идеальный. Поиграем?

Девиз для августа: «Мой августейший август, как ты густ на кайф!»

Сентябрь: «Уж наступил своими листьями на душу».

Октябрь: «Печаль еще светла, но все темней и глубже…»

Для старости девиз: «О, листопад деменции, оставь немного листьев!»

Для жизни: «Не растерять иллюзию, что жизнь прошла не зря».

Для дома: «Пусть будет сытно, интересно и тепло».

Для семьи: «Любовь глупа, а уваженье — мудрость».

Что было: «Благословен спасительный склероз!»

Что будет: «Пусть будущее будет ежедневно!»

Чем сердце успокоится: «А можно мне продлить show must go on?»

НАПИТОК: шампанское Taittinger

ЗАКУСКА: шампанское Veuve Clicquot Ponsardin

МУЗЫКА: танго «Брызги шампанского»

ШОТ ДЕСЯТЫЙ

Когда Будулай водил цыган по пустыне, то Волга еще не впадала в Эгейское море, Ванга не заряжала воду через телевизор, и альтернативную историю человечества не преподавали в учебных заведениях.

НАПИТОК: портвейн «33»

ЗАКУСКА: клефтико

МУЗЫКА: Bishop Briggs — «River»

ШОТ ОДИННАДЦАТЫЙ

С Бендером все понятно. И с Балагановым, и с Козлевичем. Не обладают талантом деньги тратить. Счастье свалилось, а распорядиться не судьба. Бывает.

А вот Паниковский мог бы и пожить в радость, потешить стариковские кости.

И Киса органично бы смотрелся в батистовых портянках, с кремом Марго на подбородке и штанах.

Убежден, что отец Федор тоже непременно открыл бы свой свечной заводик. Он был бы хорошим батюшкой: сытым, благостным, доброжелательным в своем уютном мещанском счастье.

Гонял бы чаи душистые с пряной матушкой под боком, в беседке под вишнями. Тихо бы жмурился от удовольствия в постижении Господней гармонии. Нарожали бы поповят, развели бы георгины с ирисами в палисаднике за резным забором, собачку лохматую на цепи, петухов голосистых да нарядных…

Ну хорошо же!

Не совсем справедливо, когда человек лишается попытки пожить, как мечтал. Получил и профукал — сам дурак. Но не достичь цели на самом крайнем этапе ее реализации — это очень, очень обидно.

НАПИТОК: кагор церковный

ЗАКУСКА: сдоба с изюмом

МУЗЫКА: Благовест

ШОТ ДВЕНАДЦАТЫЙ

Четыре всадника апокалипсиса: оптимизм, активная жизненная позиция, ориентация на результат, позитивное отношение к жизни.

Четыре лошади апокалипсиса: вареное кофе (Sic!), печеньки, фитнес, молодой и дружный коллектив.

А есть ведь еще свита: клиентские кейсы, Digital, AdTech, performance-менеджеры, SaaS-сервис, AdIndex, Upper Intermediate, CPR, PESO, integrated marketing communications, BTL, Through the line, УТП/СТП, AVFoundation, Core Image, UIKit, custdev, bait on määratud vastava sümboli, kui kasutaja pakutakse võimalusi teksti kodeeritud erinevate lehekülgede и прочее говно…

Я не настолько наивен, чтобы полагать, что все это закончится раньше меня. Но Боже правый! Подари мне роскошь не участвовать в играх, которые мне одинаково скучны и отвратительны.

НАПИТОК: Водка. Самая лучшая. Две

ЗАКУСКА: без нее

МУЗЫКА: «Ленинград» — «В Питере — пить»

ШОТ ТРИНАДЦАТЫЙ

Пророк Даниил суров и пронзителен в пророчествах: «И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление» (Дан. 12:2). Но как же так? Многие? Не все? А что же будет с остальными?

Классик предупреждал: «Темно грядущее… Пытливый ум людской пред тайною его бессильно замирает…» Это ведь только у Блаженного Августина дни приходили и уходили один за другим, бросая в него семена других надежд и других воспоминаний. У меня же каждый день добавляет тревогу привычного ожидания и вопросы без ответов.

А самый первый раз я загрустил через неделю после своего рождения…

НАПИТОК: осетинское пиво

ЗАКУСКА: пирожок с капустой (печеный)

МУЗЫКА: Ляпис Трубецкой — «Юность»

ШОТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Один бататовой каши хотел, другой в лифте слова «Людка сука» нацарапал, третий подковы на забор приколачивал…

Кто они все — мириады и тьмы, канувшие непонятно куда? Сколько их, упавших в эту бездну? О чем промолчали они в своей жизни? Кто проследил судьбу отпущенного Вараввы? Какое мясо любил Котовский? Кто кому вообще интересен, кроме любящих и притершихся?

Человек — загадка, человек — ничтожество, человек — катастрофа, человек — тепло, человек — мыльный пузырь… Мелькают, как волны за иллюминатором, падают в сток, разверстый непонятно Кем. И вспоминать о них незачем. На этикетках много не напишешь, да и читать некому.

Но все же… виолончель. И кавалькады в чаще. И колокол в селе…

НАПИТОК: метакса Honey Shot

ЗАКУСКА: чернослив с паприкой и солью

МУЗЫКА: Mich Gerber with Imogen Heap — «Embers of Love»

ШОТ ПЯТНАДЦАТЫЙ

Давным-давно, во времена своей безумной юности, я прочел книгу из серии про потерянное поколение. Автора не удалось вспомнить, но точно не Олдингтон. В те времена не было Интернета, а сейчас читают другое.

Там была описана истеричная затхлость времени, безумное метание по уставшей от людей земле и — война, война… Война без особых причин, как в песне Цоя. Главный герой, репортер какого-то журнала, где-то в изможденной африканской пустыне, в одном из песчаных окопов, встречает парня-солдата, забывшего и свое имя, и смысл происходящего.

Солдат просто тупо выживает — по инерции, от рассвета до заката. Когда надо — стреляет, когда надо — чистит винтовку, пьет ржавую воду, ест пластмассовый паек, спит, мажет мазью болячки… И ничего не ждет, ни о чем не думает, не мечтает в своей смертельной равнодушной усталости. Он уже не человек, а программа, простейшая функция — жить и выполнять движения во имя чьей-то чужой, совершенно неведомой и безразличной ему цели…

Но нет. Не все так тоскливо. Солдат делится с главным героем книги сокровенным: он не просто кусок дерьма, затерянного в пропитанной солдатской кровью и мочой пустыне. У него есть, есть заветная, святая тайна. У него есть настоящий верный друг, который всегда с ним, рядом, в кармане из грязного хаки, у сердца. Друг живет в спичечном коробке. Это серый песчаный паук. Солдат кормит своего маленького друга крошками, беседует с ним, трепетно наблюдает за его жизнью. И дал ему имя Фреш. Свежесть.

Как часто не хватает свежести! Той мятной нотки, которая придает вкус невкусным дням. Без свежести и творчество — унылое говно. Без свежести и работа буксует, превращаясь в мыло. Смех не в радость. Слова без силы, музыка без огня, стихи без магии, влечение без любви, дом без детей, жизнь без восторга, память без умиления, еда без вкуса, ночь без звезд, ветер без сирени, лицо без шрама, миндаль без косточек…

НАПИТОК: ликер Minttu

ЗАКУСКА: апельсиновый фреш

МУЗЫКА: 5’Nizza — «Солдат»

ШОТ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

Постигаю базовые понятия загробной жизни. Зачем? Не знаю.

Ад налево, рай направо, посредине я. Каждый после смерти выбирает близкое. Убийца убивает, вор крадет, любовник любит. Выбирай быстрее. Или медленней. Или не выбирай.

Ад — одиночество в толпе и угроза в одиночестве, тень собаки на кошачьей спине… Чужая воля, вечное отвращение. Начало расползается, конец растекается.

Ад — механизм уродства и ущерба, хаос представлений, связей и определений. Обрыдлая сытость и тошнотворная усталость. Он рядом, он навязчив. Бег по кругу, по тухлому болоту в дождь…

Ад — рыжий, красный, темно-зеленый, черный с желтыми полосами, малиновый в синих пятнах, коричневый с голубым… Гнилые цветы ириса, пыльные листья плюща, хризантема, лилия, герань, роза, червивый подсолнух, магнолия, умирающий лавр и сухая акация… Дурман миндаля, дыма и уксуса, розового масла и рыбы, паленой шерсти и ацетона…

Ад — ненависть ветра, вой и скрип, грохот и шипение, сухой стук, вязкость и мрак, холод и жар, липкое и скользкое, соленое и сладкое, горькое и безвкусное… Неустойчивость равновесия и равновесие неустойчивости, множество и пустота… Зловонная жижа, скольжение, шелуха, грязный песок, ржавая цепь, мазут, пирамидальный тополь, липкая скорлупа, сладкий жир…

Ад — бессилие, неумение прощать, нежелание понять. Он не может быть острым, ярким и быстрым. Он медленный, старый, тупой, тяжелый.

А теперь коротко: ад — цикличная скука. И мы давно в аду.

НАПИТОК: незамерзайка

ЗАКУСКА: молочный кисель

МУЗЫКА: Morgenshtern — «Пососи»

ШОТ СЕМНАДЦАТЫЙ

Завершаю попытки постичь загробное, не постигнув его ни на йоту.

Рай. Ад… Администрация общая. Сковородка — ад для яиц и рай для голодного. Кто ты? Яйцо с ногами или двуногое без перьев? Масло на бутерброде всегда падает хлебом вверх…

Рай — обновляемый и разный. Возможность выбора и перемен. Неискушенность новизны.

Рай — понимание, заслуженная боль и нечаянное наслаждение. Мир в малом и уют в большом.

Рай — творчество. Он сегментарен и глубок. Он конечен в эпизодах и бесконечен в формах, гармония игровых превращений.

Рай — удивительные открытия и удивленные глаза.

Рай — далеко и призрачно. Он плачет и зовет, плачет и зовет…

Рай — белый, голубой, зеленый, черно-серый, лиловый, охра, сиреневый.

Рай — одуванчик, маргаритка, шиповник, незабудка, салат.

Рай — хвоя, лимон, юный лавр, осеннее море, первый снег, яблоки, вода.

Рай — острое желание и звонкая осторожность.

Я возьму уголек, струйку дыма, чешуйку мха и шарик сладости. Пролью каплю пота на лист ряски, окуну мизинец в блюдце с вином и уроню крошку хлеба на клочок бумаги. Задам главный вопрос и услышу короткий ответ.

И растает снежинка на ресницах, и колибри снесет белое яичко, и звезда блеснет далеким перламутром. И копейка вернет цену, и глоток молока насытит, и минуты обретут сияние, и последнее Слово вернет себе силу первого Слова… И — выпить, выпить, срочно выпить!

А теперь коротко: рай — это без мудаков. И его легко найти здесь.

НАПИТОК: розмариновая водка

ЗАКУСКА: зеленое яблоко

МУЗЫКА: Сергей Бобунец — «Я люблю»

ШОТ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

Впервые увидеть море — одно из самых острых потрясений детства. Синяя молния горизонта сначала вонзается в глаза, а оттуда проникает прямо в сердце, в кровь, дыхание, волосы, ногти. Неужели я один чувствую это? Почему никто не дрожит от восторга? Все вокруг спокойно улыбаются, а из моего горла — лишь писк: «Ии-и-и…»

Куда девается детский восторг? Почему и зачем он девается? Это глупый, но очень важный вопрос.

НАПИТОК: Blue Curaçao

ЗАКУСКА: ананас

МУЗЫКА: Cesaria Evora — «Angola»

ШОТ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

Кому чего хочется перед смертью? Горсть молока, глоток морошки? Попрощаться с женой, помириться с братом? Выпить сигарету, выкурить пива, окунуться в море, прыгнуть с парашютом, послушать музыку, познать самое себя и намолоть кофе? Так себе идеи.

Хочу перед смертью так долго жить, чтобы надоело вусмерть.

НАПИТОК: виски Auchentoshen American Oak

ЗАКУСКА: сигары Cohiba Behike BHK 52

МУЗЫКА: B. B. King & Tracy Chapman — «The Thrill Is Gone»

ШОТ ДВАДЦАТЫЙ

Мальчика заставили убрать игрушки. Поорав и смирившись, он уныло таскал в корзину «иградиенты» конструктора, машинки и рельсы от железной дороги, бурча себе под нос: «Время собирать камни…»

Но как же хочется разбрасывать камни!

НАПИТОК: рислинг «Прасковейский»

ЗАКУСКА: рыбное мезе

МУЗЫКА: The Hatters — «Я делаю шаг»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ

Зашел как-то в собор в большом городе. Службу отстоял. Хорошо здесь, богато: хоры высокие, пение сладкое, зал сияет золотом и переливается живым свечным огнем. Пахнет густо, крепко, духовито.

Долго стоял, часа два. Спину поначалу заломило, уйти хотел. Потом чувствую — прошла ломота. И такая благость по всему телу разлилась, легкость, нежность. Выхожу просветленный, как после рассола с бодуна. Слезы к горлу подступают, мысли добрые в голове.

Решил милостыню раздать: у входа в храм целая шеренга сирых стоит. Дошел до четвертой в блаженном ряду, она берет мой полтинник и, еще не отняв руки, к подруге оборачивается: «П…здуем отсюда! Мало подают…»

НАПИТОК: кагор «Солнечная Долина»

ЗАКУСКА: ежевика с фундуком

МУЗЫКА: «Агата Кристи» — «Маленькая страна»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ

Пить за пафос — норм. Например, за пафос пития. С тостом, кряком, шумным выдохом и острым удовольствием. Иначе что это за питие? Так, побочный кашель.

Например, за пафос жития. С кучей поводов: годовщиной зачатия, фейерверком вместо салюта, деньгами вместо надежд, выпускными закатами, вступительными рассветами, достижением пенсии (хотя бы из принципа) и развеиванием праха по зюйд-вест-норд-осту. Иначе что это за житие? Так, прозябание.

Например, за пафос нытья. Когда ты почему-то, по какой-то нелепой случайности ущербен, лишен важного, обделен благами, физически пострадал от нравственно неполноценных. И ноешь так, что реально хочется не только изменить этот мир, но и взорвать его. Иначе что это за нытье? Так, скулеж.

НАПИТОК: водка «Державная»

ЗАКУСКА: бутерброды из багета с икрой нерки

МУЗЫКА: Михаил Глинка — «Патриотическая песня»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ

Говорят, хуже нет, чем ждать и догонять. Но догонять — хоть какая-то движуха, ждать труднее. Все дело во времени, которое никогда не союзник, только вор. Оно не идет и не лечит. Оно стоит на своем и тупо убивает. Я об этом уже писал, а кто-то читал, теряя свое время. Есть запас времени? Иллюзия. Не может быть того, что нельзя контролировать. Нельзя накопить, нельзя уговорить. Зачем бояться, если можно согреться? Петух пробовал, у него получилось. Беги, кролик, беги.

НАПИТОК: текила Sombrero silver

ЗАКУСКА: яичница с грецкими орехами

МУЗЫКА: Георгий Свиридов — «Время, вперед!»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Верите в жизнь после смерти? А в смерть после жизни, в смерть после смерти и жизнь после жизни? А в жизнь без смерти, в смерть без жизни, в смерть до жизни, в жизнь до смерти? И самое главное: верите, что эти слова что-то означают? Знать наверняка этого нельзя, но верите ли?

Блажен, кто верует, тепло ему на свете, а я немножечко продрог.

НАПИТОК: сливовица

ЗАКУСКА: Онглет стейк medium well

МУЗЫКА: Megadeth — «Holy Wars… The Punishment Due»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ

Париж. Ну, Париж. А что Париж? Еще немного — и Прованс.

А что апрель? За ним май.

За тостом тепло, за словом действие, за любовью жизнь.

За баней сортир. За сортиром дрова.

За Иваном Голуновым серьезные люди. За дедушкой репутация. За шкафом самогон.

За душой слезы.

Не бывает, чтобы что-нибудь само по себе было. Обязательно вприкуску — либо с чем-то, либо без чего-то (но подразумевалось).

Трусы с резинкой, сало с чесноком, зуб с дыркой, халва с изжогой, статья с отягчением, врачи без границ, смех без причины, признак без дурачины, море без медуз…

НАПИТОК: виски Talisker 10 years

ЗАКУСКА: сыр Бле д’Овернь

МУЗЫКА: Псой Короленко — «Остров, где все есть»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ

Угощались как-то со старым добрым товарищем эспрессо (экспрессо в тот день не варили) в одной из недавно открытых кофеен. По две чашки выпили. Не хватило.

Подойдя к стойке, попросил у прыщавого стража кофемашины «еще парочку вот в эти вот чашки — длинненькие, высокие». Ну, чтоб два раза не ходить. Страж наградил гримасой утонченного отвращения и снисходительно выдавил: «Это доппио». А я восхищенно пискнул: «Хуясе!»

НАПИТОК: ликер Vanna Tallin Coffee

ЗАКУСКА: пломбир фисташковый

МУЗЫКА: Ayoe Angelica — «Sugar»

ШОТ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

Ветер. Выматывает, полощет, терзает, сушит, крадет влагу у сочного плода. Был арбуз, стал финик… Ветер — бомж. Принесет новое, унесет привычное. «Ветер перемен». Не скажешь так про дождь и другую погоду. Дождь — плачет, следы смывает. Щедрый, как совет прохожего. Туман — жадина, молчун. Мягко подминает, убивает нежно. Снег — чистюля, баюн, обольститель, утешитель и лжец. Пришел, посмотрел бараном на новые ворота, ушел тихо. Показал ненадолго, как оно должно быть, а там уж сами…

Слышал как-то, что ветер — всегда стремление к теплу. Так ли?

НАПИТОК: классический мохито

ЗАКУСКА: яблоки Голден

МУЗЫКА: Marie Laforêt — «Manchester et Liverpool»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ

В те летние вечера, которые принято называть долгими, часто тянуло меня к бесполезным занятиям: мечтать о несбывшемся или жалеть себя. Верный признак одиночества! Слегка отмахиваясь от комаров и неприятных воспоминаний минувшего дня, я сладостно мечтал о хорошей жизни. О богатстве и уюте. О красивых улицах и шепоте ветра между тополями…

Не, ну почему только летними? Иногда и осенними, дождливыми. Кремнистый путь блестит сквозь ливень, как чешуя толстолобика… Выйдешь в сад, перешагивая собачье говно, подставишь лицо тугим струям. Эгегей! Пусть лупят! Где там этот… черной молнии подобный?

Или зимой. Сидишь у окна, прислонив ноги в дырявых носках к толстому коту, ковыряешься в носу и тоскливо размышляешь — кто ты, что ты, зачем ты, который час, как пройти в библиотеку…

Не, ну почему обязательно в дырявых? Можно и в целых, но из верблюжьей шерсти. Или из любой другой. А потом выпьешь сто грамм: ничего, отпустило. И понимаешь вдруг, что не обязательно быть веселым. Грусть — удовольствие еще более утонченное, чем радость. Сиротство как блаженство. Светлая печаль, зеленая тоска, синий-синий иней…

Не, ну почему обязательно сто грамм? Можно и больше.

НАПИТОК: херес «Массандра»

ЗАКУСКА: маслины

МУЗЫКА: «Мумий Тролль» — «Если честно»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЫЙ

— Зачем я, выведенный из чрева жалким и скудным, призван проповедовать истину? Разве это задача слабых? Разве я заслужил эту участь? И как, ну как, скажите мне, выдержать такую непосильную ношу? Могу ли я указать путь к Свету знаний, который превыше небес и глубже преисподней, чья мера длиннее земли и шире морей? На что способен я, немощный червь, глупая нерпа? Негоже мудрствовать тому, кто призван мыть отхожие места…

— Сергей Владимирович! Успокойтесь. Идите работать.

Директор уткнулся в свои бумаги, а учитель младших классов, всхлипнув, уныло и обреченно побрел на урок.

НАПИТОК: коньяк «Дагестан»

ЗАКУСКА: цитрусовые

МУЗЫКА: Tom Waits — «Dead And Lovely»

ШОТ ТРИДЦАТЫЙ

Искусство дано, чтобы не умереть от истины. Это Ницше.

Творчеством движут припадки совести и страх смерти. Это я.

Творчество — высокий подвиг, а подвиг требует жертв. Это Качалов.

Опять война, опять трупы.

Есть и другие мотивации, их много. Но это уже не искусство.

Господи, а нельзя ли, чтобы творчество и прочие движения души просто были в тихую радость? Ну, например, как последнее удачное слово в приятной беседе или игра в домино на весенней лужайке.

НАПИТОК: абсент Jacques Senaux

ЗАКУСКА: молочный коктейль

МУЗЫКА: The Eagles — «Hotel California»

Часть третья
ЗНОЙНОЕ МАРЕВО

ШОТ ПЕРВЫЙ

Число людей, которых ты любишь, — цена твоей жизни.

Число людей, любящих тебя, — ее стоимость.

Опять рыночные отношения, опять торговля.

Господи, а нельзя ли чтобы жизнь и любовь были просто в сладость? Ну, как чифир, например. Или черный хлеб на родине.

НАПИТОК: водка «Охотничья»

ЗАКУСКА: копчено-вяленая утка

МУЗЫКА: Leonard Cohen — «Dance Me to the End of Love»

ШОТ ВТОРОЙ

В который раз пошел снег.

Когда-то он шел совсем по-другому, и листья ночных тополей шумели целыми фразами, и пыль имела запах меда. А сейчас? Выйдешь на улицу, кивнешь спокойно: снег пошел. Погода, стало быть, удалась. И самое приятное — на остановке никто не успел наблевать.

На столбе ветер полощет объявление: «Продается фарш. Свиной — 150, говяжий — 140. Свиноговяжий — 100 рублей».

Хорошо-то как. Всюду жизнь.

Господи, а нельзя ли просто жить и жить на свете? Наверное, нельзя.

НАПИТОК: вино «Усахелаури»

ЗАКУСКА: сулугуни

МУЗЫКА: Нино Катамадзе — «Once in the street»

ШОТ ТРЕТИЙ

Мир несовершенен, я это рано понял. Есть хорошее, есть плохое, есть среднее. К первому стремиться, от второго бежать, к третьему привыкать.

Но изрек пророк: грех выдавать одно за другое и утверждать, что подмена обусловлена диалектикой текущего момента. Бездарность — это бездарность, блядь — это блядь, вор — это вор, шар — это не куб, волк — не собака. Черное — не белое, белое — не серое, желтое — не запах. Никак иначе.

Исайя возвестил: «Горе тем, которые зло называют добром, и добро — злом, тьму почитают светом, и свет — тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое — горьким!» (Ис. 5:20).

Прав Исайя, горе им.

НАПИТОК: спирт

ЗАКУСКА: хлеб

МУЗЫКА: гимн Советского Союза

ШОТ ЧЕТВЕРТЫЙ

«Старая гвардия, последний оплот, — с жестокостью настоящего уважения подумал Он. — Не справятся, но будут идти до конца. Ох, не зря. Ох, не напрасно. В поражении — гибельная красота. Все просто: душа кричит и мечется в тесном светильнике сердца, ищет выхода. Что лучше для нее — голодная жизнь или сытость смерти? Моя жизнь прожита, но я ее не помню. А ценен только этот миг — бессмысленный и беспощадный. Самое жалкое — последнее желание перед смертью. Самое возвышенное — презрение к палачу. Не оглядывайся, споткнешься! Мир ненавидит нас, но мы любим его суровую жестокость. Над нами глыбы, давящие нас! Вокруг нас тучи смрада. Они травят нас… Нас, покалеченных, изломанных, изорванных, вышвыривают в неведомое пространство мусорной бездны. Но мы не побеждены! Мы жаждем достоинства…»

Муравьиный вожак с гордостью смотрел на свое хитиновое воинство, волокущее через пятна инсектицидной отравы прокисший кусок сардельки.

НАПИТОК: коктейль «Сучий потрох»

ЗАКУСКА: вареное коровье вымя

МУЗЫКА: пение ангелов горних

ШОТ ПЯТЫЙ

Жил-был Кот. Насиловал окрестных кошек, выл по ночам и крал все подряд. Интеллект имел могучий: на все меры, изобретенные человеческим отчаянием, отвечал презрительной наглостью. Кота не останавливала пневматическая стрельба. Он научился сдвигать тяжелые крышки с кастрюль, наполненных борщами, протискиваться в щели, рвать занавески и гадить в клубничные грядки.

Ему мало было воровства еды, оставленной во дворе. Кот пролезал в форточки, объектами кражи становились котлеты на холодильнике, сало на подоконнике, булки в хлебнице. Это был уже не голод, а кураж: украденное полупрезрительно жевалось и бросалось где-нибудь рядом.

Он рвал полиэтиленовые пакеты, разворачивал кульки, прогрызал матерчатые сумки. Кошачья шерсть и другие улики были повсюду, в каждом уголке большого двора и впавшего в отчаяние дома…

Человек объявил Коту войну. Поставил капканы с приманкой, куда впихивались убойные дозы яда, толченое стекло и металлические стружки… Кот жрал с аппетитом и был невредим. Его глумливая морда опровергала законы биологии и нравственности. Он регулярно приходил на место преступления здороваться с жертвами. Он стал жирным. Он демонстративно зевал и вызывающе лоснился…

Дом перешел на осадное положение. Количество ловушек и зон химического заражения превысило рациональные пределы. Везде были расставлены механизмы и пахло дустом. Сдохли тараканы, облезли обои, засохли цветы. Холодильник подпирался тяжелым комодом, на хлебницу навесили амбарный замок. Все трапезы проходили с выставлением патрулей.

По ночам семье снились кошмары… Хозяин стал всерьез задумываться о поджоге дома, догадываясь, что банальный переезд не поможет. У домашних буйным цветом распустились мании и фобии. Недосып и нервные срывы привели к хронической неуспеваемости в школе и конфликтам на работе. У хозяйки появился тик. Хозяин бросил бриться. Дети перестали ночевать дома…

…То утро последней сентябрьской декады не было украшено знамениями. Сырость и прохлада, обволакивающие остатки беспокойного сна, звали выйти из сумрачной спальни, не суля добрые известия, а лишь освежая гневный кипяток еще не подсчитанных потерь минувшей ночи.

Странно… Кошачьи вопли, стихшие за два часа до пробуждения, не оставили после себя следов: не валялись кучки дерьма на линолеуме коридорного пола, не было обрывков газет и пучков серой шерсти. Холодильник без свежих царапин, половик не всклокочен… Даже бублик, устало забытый на клеенке обеденного стола со вчерашними смачными отпечатками кошачьих лап, остался девственно ненадкушенным…

И вот. У старого абрикоса, на куче песка, лежал безнадежно запутавшийся в старой рыбацкой сети Кот. На старуху нашлась проруха. Он не смог перегрызть леску — не хватило сил и остроты зубов. Он не смог убежать вместе с леской, сеть была надежно укреплена. Он был измучен. Он не просил пощады. Он просто смотрел и ждал. Он глядел на медленно приближающегося к нему человека с топором. И в его глазах не было страха.

Человек справился с дрожью ненависти и грузно подошел к Коту. Глаза Кота слезились, но твердо смотрели на Человека. Хозяин дома взмахнул топором, но вдруг остановил движение, медленно опуская стальную смерть на землю. Постоял молча.

Вернулся в дом. Отодвинув комод от дверцы холодильника, вынул начатый пакет молока. Достал из шкафа глубокое блюдце. Вернулся к дереву. Перерубил сеть, взял кота на руки и быстро освободил из сетчатой паутины влажное, мохнатое, нервное тело.

Кот не вырывался. Держа Кота на весу, другой рукой Человек налил в блюдце молока и ткнул кота мордой в белую жидкость.

Кот стал на ноги, фыркнул, пару раз облизнулся и стал медленно лакать, нервной дрожью спины встречая поглаживание грубой руки.

НАПИТОК: коктейль «Белый русский»

ЗАКУСКА: хурма

МУЗЫКА: Отава Е — «У кошки четыре ноги»

ШОТ ШЕСТОЙ

Там, где дом наполнен теплом, светом и запахом парного молока, где горит огонь, где женщина смотрит на тебя с нежностью, где смеются дети, где мурлычет кот и зевает собака, где вещи полезны, а ткани мягки, — там рождается любовь.

И любовь возвращается к хозяину этого дома. И говорит человеку дом: я верну тебе твою заботу, я подарю тебе радость покоя.

И говорит человеку женщина: я согрею тебя своим дыханием, и словом, и верностью, и лаской, хоть ты, подлец, жизнь мою испортил.

И говорит ему тепло: я спасу тебя от одиночества, и огонь говорит: я приготовлю твою еду, и говорит молоко: я напитаю тебя, и дети обещают продолжить его дела, и кот будет мурлыкать на коленях, и собака лизнет в лицо, и будут удобны вещи, и укутают ткани…

А вот если ты и дальше будешь бухать — тебя выгонят с работы.

Жена уйдет к соседу, дети убегут из дому. Деньги на оплату коммунальных услуг закончатся, и тебе отключат: газ, воду, свет и отопление.

Ничего того, о чем говорилось вначале, уже не будет. Ты окончательно поедешь кукухой. Вот тогда уж точно, сто процентов, начнешь разговаривать с домом, теплом, огнем и молоком. И с воробьями тоже будешь чирикать. А с женой — нет.

НАПИТОК: водка «Пшеничная»

ЗАКУСКА: огурцы маринованные

МУЗЫКА: «Пикник» — «Театр абсурда»

ШОТ СЕДЬМОЙ

Вернулся заяц в избушку, повесил на ржавый крюк двустволку, проверил запоры, затопил печку, растопил самовар. За окошком вьюга, холодно. А в горничке тепло и приятно тускло.

Печка с самоваром перешептываются-перетрескиваются. Портрет бабушки-зайчихи подмигивает теплыми бликами, ходики мерно тикают. Борщом пахнет. Хорошо!

Тревога не ушла — ходит где-то у изгороди, поблескивает оранжевыми глазами… Ну и что? Тьфу на нее!

В избушке надежно и тепло. Чай с малиной поспевает, пироги румяные с творогом, да варенье кизиловое. А там и ко снам скоро нырять-плескаться, морковно-капустным…

НАПИТОК: Anty Gin

ЗАКУСКА: земляничное варенье

МУЗЫКА: Юрий Визбор — «Ходики»

ШОТ ВОСЬМОЙ

Лиса ушла к себе в нору. Все там тихо да спокойно. Мох чистый, сухой. Шкура овечья на полу. Голодно, правда. Всего и запасов-то — пяток полевок вяленых, да сушеная нога лося, убитого осенью сухой пихтой.

А завтра опять рыскать по полям и чащам, искать еду. Можно и в деревню, к ближайшему курятнику, да псы озверели, без цепей уже бегают. И кручинишься поневоле: на что жизнь ушла?

Вроде и ум есть, и хитрость. И удачей лисий бог не обделил. Бегаешь, хитришь, а сыта редко. Вместо куража — физкультура и слезы.

Засыпает лиса обиженно. Снится ей сон, где работает она главным контролером на цыплячьей фабрике, и псы цепные у нее на посылках…

НАПИТОК: морковный ликер

ЗАКУСКА: бисквит с черникой

МУЗЫКА: Led Zeppelin — «Since I’ve Been Loving You»

ШОТ ДЕВЯТЫЙ

У волка нора холостяцкая, скудная. Коровья шкура да кости — вся мебель. Одно название — логово. Дырка в земле. Ни согреться, ни полюбить.

Вот в Лапландии, говорят, волков уважают. Даже есть такой Лапландский департамент по обустройству волков. Появился где помет — ходят в очках, перьях и чернильницах, переписывают волков. Кому логово трехкомнатное, кому шкур бизоньих. Провиант опять же: крольчатина-курятина, оленина-тюленина, ягнятина-курятина, говядина-свинина…

А тут живот к ребрам прилип. В деревню напролом? Да и пусть затравят, все невмочь. Повыть? Так и луну не видно за тучами…

НАПИТОК: самогон на розмарине

ЗАКУСКА: сало с чесноком

МУЗЫКА: The Hatters — «Зима»

ШОТ ДЕСЯТЫЙ

В детстве меня часто терзало воображение, и его приходилось скрывать.

Кто ж поверит, что дождевая туча — потный бык, а крышка рояля — пасть собаки? Я давился творогом — он был кукушоночьи сиротлив.

В каждом яйце скулил солнечный заяц, каждый леденец кукарекал. В лапше сидели змеи, под кроватью волки. А в шкафу томились благородный шакал и могучий хомяк…

Ну почему, почему шакал и хомяк должны быть подлыми и слабыми? И вообще: что это за «вол, исполненный очей»? Уныло, скушно. Добавить букву! «Волк, исполненный очей» — уже характер, плоть, глубина. Заиграло, расцвело? А? Страшно? Жуть? Вкусно?

С тех пор я забыл многое. Мир стал безопаснее и скучнее. Но тут на выбор: или спи в картофельном мешке, или живи навылет.

Вот и живу навылет в картофельном мешке.

НАПИТОК: Bloody Mary

ЗАКУСКА: котлеты из чечевицы

МУЗЫКА: The Beatles — «Here Comes The Sun»

ШОТ ОДИННАДЦАТЫЙ

Не ведитесь и не ведомы будете — бессметно сказано и несметно услышано!

Но как, как? Перед разочарованием очарование, перед смертью жизнь, перед падением полет, перед ожирением еда!

И есть ли прок стесняться, если вместо карпаччо под вустерским соусом тает во рту куриный доширак? Заедайте салом, запивайте водкой! Лучше душевная «андроповка» из «галоши», чем надменная «Elit by Stolichnaya».

Я понял, в чем наша беда, коллеги, господа бомжи. Мы слишком брезгливы, предвзяты, зависимы от моды и мнений. Гонясь за эстетикой лживого идеала, упускаем трюфели в мусорных кучах и жемчуг в желудках свиней!

Но нет грязи без золота, нет минусов без плюсов, нет «Б» без «Э», нет «Ъ» без хвостика, нет последствий без удовольствия.

НАПИТОК: настойка «Рябина на коньяке»

ЗАКУСКА: яблоки Фуджи

МУЗЫКА: Валентина Вишневская — «Ай дану дану данай»

ШОТ ДВЕНАДЦАТЫЙ

В один из унылых дней, держась за руки, по колхозному рынку двигалась пара: мама, контуженная на бытовой войне, и дочь, растерянно дегустирующая суровость дней.

Мама купила: капусту подешевле, огурцы, картошку и уксус. Шла за стиральным порошком и хлебом. По пути торговалась за помидоры. Дочь зачарованно смотрела на горы персиков и яблок, ядра арбузов и виноградную шрапнель. А потом взяла мимоходом с прилавка румяную грушу и нежно ее поцеловала. И как тут не выпить за крепкий иммунитет, который помогает нам бороться с ротавирусными инфекциями?

НАПИТОК: абрикосовый пунш

ЗАКУСКА: мандарины

МУЗЫКА: Кальмер Тенносаар — «Летка-енка»

ШОТ ТРИНАДЦАТЫЙ

Если врешь — будь краток, говорил Аль Капоне. И то правда.

Если любишь, будь красноречив. Если любишь, будь долог. Если любишь, будь честен. Если любишь, будь искренен. Если любишь, будь щедр. Будь красив и благоухай. Будь изобретателен и ловок. Соответствуй. А если не любишь или врешь — будь лаконичен.

НАПИТОК: Cricova Marsala

ЗАКУСКА: крепкий говяжий бульон

МУЗЫКА: Sade — «The Big Unknown»

ШОТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Полагаю, что трусы с надписью «Happy End» нашли бы своего покупателя. Или покупательницу, на худой конец. Но белье с такими надписями пока не делают. Хотя давно пора. А еще я придумал слоган для смерти. Не очень чтобы очень, на худой конец. И он такой же: «Happy End».

НАПИТОК: лимонная водка «Зеленая марка»

ЗАКУСКА: фыдджын

МУЗЫКА: Miyagi & Andy Panda — «Патрон»

ШОТ ПЯТНАДЦАТЫЙ

Без ненависти жить труднее, чем без любви.

Как полюбить собаку, долго тявкающую в ночи? Как расположиться к бомжу, который не благоухает?

Жалко, жалко. Всех жалко. И вонючих, и тупых.

Без жалости — капут, кранты, работу надо менять, страну, голову, жизнь менять. Больные телом и душой — сирые-убогие, скорбящие, смердящие. Больно им, страшно, тревожно, одиноко и холодно… Виноваты, не виноваты — какая разница? Как их не жалеть? Безнадежно же.

За то и жалеть.

НАПИТОК: настойка боярышника

ЗАКУСКА: отварные яйца (куриные)

МУЗЫКА: «Воровайки» — «Шмон»

ШОТ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

Буквы разные. «А» — спесивая, от нее обиды. Смотрит вверх — лица не узнаешь. Маленькая «а» — горбатая, угодливая, скрытая мерзавка.

«Б» — пеликан беременный, «В» — толстяк сисястый. «Д» — это что-то! Это гад, я вам доложу, ядовитые мощи! На жестком стуле жопу сплющил, всю жизнь за бумагами. А когда маленьким был, хвост имел. Но он отвалился.

«Е» — инженер дистрофичный. Костями гремит да мозгами похрустывает. Сынка очкастого пощипывает…

«Ж» — Ноздрев. Я так и объяснял всем. Не поняли. Но Ноздрев же!

«З» — кусается. Подходить сзади, если пердежа не боишься.

«И» — инвалид на костылях. «К» — дамский угодник. «Л» — так себе, вроде меня, только старше. «М» — начальник временный. «Н» — моряк. «О» — вообще не человек еще, зародыш пока.

«П» — ни рыба, ни мясо. Маленькая зарплата, пыльный пиджак.

«Р» — амбал, гопник, быдло.

«С» — романтическая натура, хрен моржовый не от мира сего.

«Т» — спортсмен. «У» — старушка прогорклая. «Ф» — мент сельский.

«Х» — массовик-затейник…

«Ц» — честный еврей, так часто бывает. «Ч» — решала. «Ш» — старик с волосатыми ушами. «Щ» — он же, но с удлиненным копчиком.

«Ъ» — дама с косой, «Ы» — маргинал, «Ь» — обосравшийся.

«Э» — радиола (не знаю почему), «Ю» — мальчик с жасмином, «Я» — я.

С цифрами сложнее. Ноль больше единицы, это точно. Кто сказал, что девятка больше восьмерки? Чушь!

Восьмерка — самая большая из всех цифр, особенно когда спит. А девятка — это тройка. Тройка — четверка. Четверка — вообще брехня, нет такой цифры и быть не может. Семерка — двойка в кепке. Двойка — девятка с хвостом. Пятерка самая противная, я ей не доверяю. Шестерка — терпила, гиблый элемент…

На всякий случай перечитал «Числа» Виктора Олеговича Пелевина, сжег азбуку и порвал арифметику.

НАПИТОК: мольорт

ЗАКУСКА: джонджоли

МУЗЫКА: Gibkiy Chaplin — «Fauteuil lit»

ШОТ СЕМНАДЦАТЫЙ

А давайте выпьем просто так, без значения. Чисто для кайфа.

НАПИТОК: что найдется

ЗАКУСКА: что под руку попадется

МУЗЫКА: бодрая, жизнеутверждающая

ШОТ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

Старые фото… Какие милые лица. Мелодии цвета, графика звука, колорит движения.

А есть музыка мысли. Смотрю в глаза людей — слышу ее.

Все вернется. Отринутые чувства прошлого найдут своих настоящих ценителей в будущем.

Отвержение неизбежно сменится принятием, приятием и пониманием. Скорлупа циничного прагматизма лопнет под очищающим потоком духовной энергии…

Обычно в такой тональности старые пердуны ностальгируют вслух и смущают неокрепшие пытливые умы. Не слушайте их.

НАПИТОК: вино «Винный погребок»

ЗАКУСКА: пельмени

МУЗЫКА: Павел Кашин — «Русская»

ШОТ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

Люди очень изобретательны в плане бухнуть и подвести под это глубинную аутентичность, давая имена сегментам процесса пития.

Привечальная, Застольная, Разгонная, «На посошок», Запороговая, Стременная, Забугорная (и еще куча между) — все это чарки. То есть можно пить без слов: просто вливаешь со значением в себя алкоголь в определенных последовательно-временных обстоятельствах — и все. Без лишних слов, как в анекдотах под номерами.

Тема хорошая, но не исчерпанная. Поиграем.

Чарка Дедовская. Поднимает старший за столом. Выпивает молча, со значением и без закуски. Задумчиво смотрит в пол, вздыхает глубоко и молвит: «Эх!» После этого стол оживает, и уже выпивают все — с закуской, шумно рыгая и чавкая…

Бздецкая. Штрафная чарка. Ее в одиночестве выпивает тот, кого уличили в порче воздуха за столом. Обычно виновнику дают двойную дозу горькой и суют в нос вилку с квашеной капустой. Он нюхает капусту, произносит заветную фразу: «Бздыня сдох!», закусывает и активно присоединяется к пирующим.

Залихватская. Задумчивая. Брехунецкая. Спотыкальная, Икотная, Чихальная, Надрывная… Принцип понятен? Нет ничего глупее алкоголя, который добавляет смысла туда, где он не нужен.

НАПИТОК: настойка «Донская стременная»

ЗАКУСКА: вешенки соленые из кадушки

МУЗЫКА: Федор Шаляпин — «Дубинушка»

ШОТ ДВАДЦАТЫЙ

Я еще в детстве понял, что байки про «угощение от белочки» — наглое вранье. Покупают в магазинах, суют в руку и врут. Мне белочка потом сама так и сказала: «Не верь. Передавала только привет. Конфет не передавала».

НАПИТОК: чай с кагором

ЗАКУСКА: зефир «Птичье молоко»

МУЗЫКА: Клара Румянова — «Облака»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ

— Запомни, мой мальчик, все вздор. Плесень поступков рассыпается прахом времени, а сахар нежности растекается в мутную лужицу. Мармелад и непостижимость, свет и вкус, сыр и любовь… Любовь — пустой звук.

— И дружба?

— Особенно! И нежные поцелуи, и соленые рукопожатия, и слезы благодарности, тающие в солнечных лучах.

— И слезы?

— Да! И луна за облаками, и строгие обязательства, и вежливая точность, и тонкое благородство, и пронзительная верность…

— А звезды, дядя? Как же они — одинокая толпа гвоздей вечности, вызывающая трепет перед усмешкой Млечного Пути?

— Никак, ничто, нигде, никуда, мой пылкий Робеспьер! Взахлеб, навзрыд, кувырком, галопом — полный вздор. Не могут не быть, потому что есть пиво, рассол и галоперидол, контрастный душ и глубокий освежающий сон…

НАПИТОК: настойка горькая имбирная

ЗАКУСКА: бутерброд с брынзой

МУЗЫКА: Smokie — «What can I do»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ

Сергей Федорович ненавидит мыть грязную посуду с застывшим на стенках жиром? Ненавидит, когда раковина завалена грязной посудой с застывшим на стенках жиром?

Немытую посуду с застывшим на стенках жиром он ненавидит больше! Поэтому всегда ее моет, не откладывая.

Чувство удовлетворения после неприятной работы сильнее, чем жгучая ненависть к ней. Практически доказано.

НАПИТОК: бурбон Benchmark Old № 8

ЗАКУСКА: казы

МУЗЫКА: Rammstein — «Keine Lust»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ

Человек стареет, дурнеет и глупеет, чтобы не было обидно помирать. Слабеет, чтобы немощь мешала неуместному желанию. Успокаивается, потому что своих нашел. Глупеет, чтобы забыть стыд.

Всякому овощу свой сезон. Всякой клумбе своя трава. Дал Бог выпивку — даст и похмелье. Дал Бог глаза — даст и очки.

НАПИТОК: абрикосовая водка

ЗАКУСКА: соленый творог с чили

МУЗЫКА: Яак Йоала — «Как жаль»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Надо бы научиться пробовать самому, не верить на слово. Смотреть сердцем, щупать и жевать глазами, нюхать конечностями, трогать ноздрями, целовать деснами.

Мысли обманут, чувства развлекут. Смотри закат, грызи картофель, нюхай воблу, щупай вельвет!

Чуй, как дышишь! Пей, как любишь! Миру мир, «Пахтакор» чемпион! Даешь бесплатные деньги!

НАПИТОК: tord-boyaux

ЗАКУСКА: винегрет с семгой

МУЗЫКА: Shocking Blue — «Shocking You»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ

Во сне приходил Бог. Велел составить список всего, что я хотел бы исправить в прошедшей жизни. Я составил, ужаснулся и проснулся в липком холодном поту.

НАПИТОК: абсент King of Spirits

ЗАКУСКА: лайм и мед

МУЗЫКА: Kaleo — «Skinny»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ

Нет ничего ужаснее, чем сумерки собственной души. Тихое пьянство страшнее буйного. Меньше шансов проникнуться и прекратить. Больше шансов заплыть и утонуть.

Видит ли кто-нибудь буйки? И я не вижу. А они есть.

НАПИТОК: Tussock Jumper Pinot Noir

ЗАКУСКА: маслины черные

МУЗЫКА: KAMAARA — «TrenchWorld»

ШОТ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

Где скоты, там и скошки. Где псы, там и псыни. На каждого верблюда найдется своя верблядь, на муху — свой мухуй. И если ты честный человек — не лови на чело чужие веки. Не чаять в чадах чуда, а чилить через челлендж по чикам. Чирикай — не чирикай, а Чиж почил уже почти почтенным…

НАПИТОК: Tokaji Aszu

ЗАКУСКА: сибас горячего копчения

МУЗЫКА: André Rieu — «The Second Waltz» (Шостакович)

ШОТ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ

Конструктор, который всегда с тобой.

…Вороне как-то Бог послал кусочек сыру. Сыр выпал — с ним была плутовка такова. Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом? Сказал и в темный лес Ягненка поволок.

Экономия расходного материала приводит к новым смыслам. Сэр Чарльз Лютвидж Доджсон по этому поводу справедливо утверждал: если в мире все бессмысленно, что мешает выдумать какой-нибудь смысл?

…Да, были люди в наше время, не отдали б Москвы! Белеет парус одинокий, как будто в бурях есть покой…

Можно брать детали из другой коробки. Лишь бы размер подходил. …Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына. И лозу поцелую, и теплые гроздья сорву…

НАПИТОК: aguardiente casero

ЗАКУСКА: спелая черешня

МУЗЫКА: Queen — «We Will Rock You»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЫЙ

Только представьте: синее море, от которого больно глазам. Белая церковка с лазурной крышей. Песок и чайки. Теплый ветер. Запах лавра. Рыбацкие лодки. Тишина. Сиеста. Под кустами олеандра дремлют кошки. Старик с удочкой. Солнце к закату. Счастье покоя… Представили? А теперь — пылесосить.

НАПИТОК: Ξυνιστέρι

ЗАКУСКА: сыр халлуми

МУЗЫКА: Minus One — «Alter Ego»

ШОТ ТРИДЦАТЫЙ

Если обидели во сне — будет ли обидно наяву? Немного. Если вас там кинули, обманули, не вернули, отжали — окажется ли убыток в реальной жизни? Не уверен, что нет. Тень невесома, но она реальность. Колечко нашлось, но осадок остался.

Как монетизировать этот осадок? Важный вопрос. Если найти на него утилитарный, практический ответ, то проблема вселенской энергетики будет закрыта полностью.

НАПИТОК: водка «Огурцы»

ЗАКУСКА: мандариновые дольки

МУЗЫКА: The Kooks — «Bad Habit»

Часть четвертая
ЗЕРКАЛЬНАЯ ДЫМКА

ШОТ ПЕРВЫЙ

Краткость — сестра таланта?

Расскажите это почитателям великого таланта Даниеля Дефо, автора замечательной книги под названием «Жизнь, необыкновенные и удивительные приключения Робинзона Крузо, моряка из Йорка, прожившего 28 лет в полном одиночестве на необитаемом острове у берегов Америки близ устьев реки Ориноко, куда он был выброшен кораблекрушением, во время которого весь экипаж корабля кроме него погиб, с изложением его неожиданного освобождения пиратами; написанные им самим».

НАПИТОК: пиво Charles Quint Ommegang Blond

ЗАКУСКА: икра нерки на теплых тостах

МУЗЫКА: Музыкальный Коллектив Петра Налича — «Море»

ШОТ ВТОРОЙ

Четыре заповеди благородной старости.

Увидел сортир — не забудь помочиться.

Вспомнил о ванной — не ленись помыться.

Ничего не спросили — заткнись, пожалуйста.

Понял — не благодари.

НАПИТОК: пиво безалкогольное «Жигули барное»

ЗАКУСКА: чипсы морковные

МУЗЫКА: Наталья Платицына — «Душа»

ШОТ ТРЕТИЙ

Приснилось, что смертен, проснулся удрученный.

НАПИТОК: самогон Skogsstjärna

ЗАКУСКА: перец болгарский желтый

МУЗЫКА: Оргия Праведников — «Прыгай в Огонь!»

ШОТ ЧЕТВЕРТЫЙ

Реально страшная история.

Мне три года. Температура, бред, истерика, ужас, рыдание до судорог. Вызвали доктора. Он пожал плечами, накапал валерьянки. А болезнь из-за ужаса, который я испытал накануне.

У соседей копали, потом заливали водой колодец — в те времена считалось, что банальный водопровод не заменит живого запаса воды. Я наблюдал за процессом с самого начала: потные мужики, меняясь, выбрасывали из ямы жирные комья глины.

Яма углублялась, пока не стала почти бездонной. Потом глину стали вытягивать со дна ведрами…

Выкопали быстро. Обмазали стенки цементным раствором, который на жаре схватился за сутки. Наполнили дырку водой…

И тут пришел ужас. Я знал, помнил, был уверен, что внутри колодца забыли одного копальщика, дядьку в синей спецовке. Он был самым веселым из всех — иногда замечал меня, делал пальцами «козу» и спрашивал грозно: «Боисся, пацан?»

Его забыли. Он остался там. Так я подумал и убежал в конец огорода. Долго сидел в кустах, цепенея от первобытного ужаса, пока не нашли — уже больного, зареванного, измученного. Скулил, не мог говорить…

Это и было самое страшное: не мог говорить. Казалось, что все вокруг все знают, и говорить об этом нельзя — будет еще хуже. Они забыли копальщика нарочно, по каким-то странным, страшным, не понятным мне взрослым причинам…

НАПИТОК: вишневая настойка на коньяке

ЗАКУСКА: сухой кисель

МУЗЫКА: Alice Cooper — «Steven»

ШОТ ПЯТЫЙ

Ошибается утверждающий, что тоска — свойство души, а не среды. В мире тлеет объективно омерзительная провинциальность, которая затягивает чувства, мысли, поступки и окружающую среду серой, липкой пленкой.

Никуда от нее не деться, никуда. Ни шампанским не отпоишь, ни апельсинами не развеселишь, ни музыкой сфер не оглушишь. Сами книги, великие книги, их буквы, слова и мысли кажутся невидимыми под толстым слоем прогорклой пудры.

Надо бежать. Пусть будут не заплесневелая скука, беспробудное пьянство и серая безнадега, а острова, необычные поездки, на цветах росы подвески и вечно свежая трава… А депрессивным городам так и надо. Сами виноваты.

НАПИТОК: клубничный мохито

ЗАКУСКА: баклажаны с грецкими орехами

МУЗЫКА: Gibkiy Chaplin — «The ferry to Capri»

ШОТ ШЕСТОЙ

В детстве мечтал о волшебной палочке. И желания придумывал. Обычно это вещи, сладости и качества. Сила там… умения, красота да ум. С возрастом редко мечтается дальше примитивных материально-эротических фантазий. Все и сразу, здесь и сейчас, вкусное и яркое. И только к старости хочется не обладать, а пробовать.

Хочется побыть цыганом. Не в роли, а по-настоящему. Чтобы потные кони, вонючий блеск ножа и едкость дыма. И песни, грызущие предсердия…

Или викингом. Чтобы мозоли от рукояти — как наждак, чтобы чешуя в рыжей бороде, соль на губах и вересковый ветер из фьордов…

Или индейцем. Курить трубку мира, метать топор войны и прихлебывать аяуаску из залапанной чашки…

Волшебной палочки только нет. И купить ее не на что.

НАПИТОК: пульке

ЗАКУСКА: аранчини

МУЗЫКА: Miyagi & Andy Panda — «Minor»

ШОТ СЕДЬМОЙ

Это была их первая ночь вдвоем. В городе нехотя умирала ранняя весна — цеплялась за комья земли, сипела: «Далеко еще… сырость вязче… шины разбужены…», хлестала ветром прохожих на пути к домашнему уюту.

Здесь не было гранитного холода Петербурга, ухарства Ростова, пряничной старозаветности московских церквей. Здесь гнила и булькала темная сила рабочего города…

По четвертому маршруту ходил троллейбус грязного цвета. Он был пуст и зябок. Ехать пришлось недолго — остановок шесть, до окраины с хрущевками. На третьем этаже такой хрущевки их ждала необитаемая квартира, которую знакомые уступили на целую ночь.

Идти нужно было от шоссе через железнодорожную насыпь — к обшарпанному козырьку подъезда под тополем. В кармане звякали ключи, под кофтой стучало сердце. Они вошли в квартиру тихо, как воры. Было сумеречно, но зажигать свет не стали.

Поставили чайник на огонь. В буфете нашли варенье и чай. Молча, обжигая губы, выпили по чашке. Потом легли в одежде на диван, обнялись и пролежали так до самого утра, пока чахоточный рассвет не сделал все вещи молочными.

Не заснули ни на минуту. Всю ночь был слышен чей-то кашель из соседских квартир, скрип половиц, шум воды, звяканье посуды… Оглушительно клацали ходики на стене в кухне. Где-то далеко за окном изредка гудел паровозик.

Ничего не было в эту ночь. И все было.

Тогда, промозглым утром, покинув жалкое жилье, пробираясь к остановке навстречу невидимому еще в тумане троллейбусу, крепко и нервно держа ее за худенькую руку, он мучительно ясно понял, что у него есть любовь.

Да не умрет любовь и не убьет.

НАПИТОК: кагор

ЗАКУСКА: карамель «Взлетная»

МУЗЫКА: Николай Парфенюк — «Погадай мне
(Королевский гамбит)»

ШОТ ВОСЬМОЙ

Если не постились никогда, я чуть расскажу о технической стороне. Чисто о ней.

Кушаешь вдоволь, но не то, чего хочется. И все равно голоден. Не смертельно, потерпеть можно. Особенно если по убеждению, а не за компанию.

Но вот пост заканчивается — и что? Жадно разговляться? Ничтожно сие по духу и вредно для организма. Не ешь сразу. Умойся тщательно. Помолись. Подожди-прислушайся. Вкушай с уважением, сдержанно. Не расплещи достоинство и возвышенность момента. В воздержании есть смысл, когда оно затихает постепенно и не до конца — как тающий звук большого колокола.

Солнце ярче после девяти месяцев слякоти. Не выбегай навстречу свету, подожди. Привыкни к солнечным зайцам, к лучу в окне. Выпей радость по капельке, береги целомудренную жажду.

Кто стал счастливее, вкусив от незрелого плода? Гармония мира держится на сдержанности и взвешенности. Ну и на деньгах тоже. И на страхе. На кнуте и на пряниках. И на всем остальном.

Но можно и не поститься. Можно есть и зеленую алычу, если диарея не пугает.

НАПИТОК: ракия «Бургас 63»

ЗАКУСКА: рикотта

МУЗЫКА: «Свидание» — «Ирэн»

ШОТ ДЕВЯТЫЙ

Настоящий дом находится там, где стоят твои книги, сказала Керстин.

Нет, сказал я. Мои книги есть во многих домах, но ни в одном из них нет моего запаха. И это чужие дома. Сохранить в чужом доме можно свой голос, портрет, слепки конечностей и мысли. Запах жив только с хозяином, без него он сразу умирает или перерождается. И от его качеств зависит количество гостей.

Если пахнешь яблоком — тебя придут сожрать. С хрустом.

Если травой и морем — отдохнуть душой и телом.

Если любовью — с надеждой.

Если деньгами — с планами.

Если напердеть — не придут.

НАПИТОК: цсонгсул

ЗАКУСКА: отварной горох

МУЗЫКА: «Бони Нем» — «Яблоки на снегу»

ШОТ ДЕСЯТЫЙ

Едим еду, потому что съедобна.

Пьем напитки, потому что жидкие.

Зажигаем спички, потому что горят.

Бьем то, во что попадаем. Берем, что можем донести. Умираем, потому что смертны. Живем, потому что инстинкт. Пишем, потому что грамотны. Читаем, потому что зрячи.

Ну и пусть реки текут, дождь идет, сон снится, яблоки падают. Почему нет?

НАПИТОК: выпивка

ЗАКУСКА: еда

МУЗЫКА: песня

ШОТ ОДИННАДЦАТЫЙ

Говорят, мысль материальна. Так ли? Если бы мысли воплощались, люди бы не умирали? Не было бы бедных, больных, несчастных? Не было бы ошибок, ядов и слякоти? Многие говорят, что мечтают об этом.

Врут.

Если бы мысли воплощались, люди бы умирали чаще. Не было бы богатых, здоровых и счастливых. Яды бы убивали надежнее, многим бы не везло, на города обрушились бы сера и огонь с небес.

Многие этого хотят, но не скажут вслух. На том и основана коммуникативная мораль, хранящая эмоциональное равновесие толпы.

НАПИТОК: кагор Inkerman

ЗАКУСКА: судак «Орли»

МУЗЫКА: «Ленинград» — «Кабы не было зимы»

ШОТ ДВЕНАДЦАТЫЙ

Каждый предмет и явление имеет пол и характер. Макиавелли говорил, что судьба — женщина. Если это так, то она бывает сукой.

Продавщица, нахамившая мне намедни, — человечица жалкая. То есть живое среднего рода. А жалкая человечица — потому что жаль ее по-человечески. Торговать всю жизнь картошкой — каково?

Ну а невезуха — множественное число универсального рода.

НАПИТОК: лимонный пунш

ЗАКУСКА: шашлык из осетрины

МУЗЫКА: Кросс-степ вальс

ШОТ ТРИНАДЦАТЫЙ

Долго жить с ощущением вины нельзя. Она пожирает человека, лишает надежды, сна и радости жизни, меняет сущность, превращая его либо в святого (далеко не факт), либо в морального урода (как правило). И то, если не самоубьется. С покаянием без самопрощения невоцерковленному мученику трудно дожить до Судного дня.

Ибо «Обратил я взоры мои во внутренность мою — и узрел, что бедствия человека происходят от человека…» (Александр Радищев). Надо прощать человеку в себе все глупости и мелкие злодейства.

Сейчас вот и начну прощать.

НАПИТОК: самогон с яблочным соком

ЗАКУСКА: шыл подкогыльо с рубленой зайчатиной

МУЗЫКА: «Дискотека Авария» — «Пей пиво!»

ШОТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

— Честное благородное, вот тебе крест. Бля буду, слово-кремень, век воли не видать! Зуб даю, ей-богу, чтоб я сдох! Ну мамой же клянусь, сука!

А сказано ведь: да будет слово ваше: «да, да»; «нет, нет»; а что сверх этого, то от лукавого. Вот и закрой рот, краснобай бирюлеватый.

НАПИТОК: водка «Московская»

ЗАКУСКА: сало соленое, огурцы соленые, хлеб ржаной
подсоленный

МУЗЫКА: Димитрий Смирнов — «Тут дело не в музыке,
не в словах…»

ШОТ ПЯТНАДЦАТЫЙ

Если в семействе утиных есть птица куриный гусь, а в московском районе Левобережном есть улица Правобережная, то ничего удивительного нет и в том, что у поселка Железнодорожного в Калининградской области отсутствует железнодорожное сообщение с другими городами, а в Ростове-на-Дону есть улицы Горизонтальная и Вертикальная, которые параллельны.

В Магадан не ходят электрички, а мальчик едет в Тамбов. Бесит.

НАПИТОК: водка «Цельсий»

ЗАКУСКА: тонко порезанные дольки айвы

МУЗЫКА: Вася Обломов — «Еду в Магадан»

ШОТ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

«Почему нельзя? — думал я ребенком. — Можно! Только потерпеть немного».

«А жизнь-то дерьмо! — думал, когда был молодым. — Убежать и не вернуться».

«Ну, не получилось, — думал в зрелости. — И пофиг. Лишь бы не было войны».

«Вот и все, — подумал в старости.— «Блажен, кто не допил до дна и не дослушал глас свирели…»

НАПИТОК: водка можжевеловая

ЗАКУСКА: вяленый окунь

МУЗЫКА: Zaz — «Les passants»

ШОТ СЕМНАДЦАТЫЙ

Одна девушка сказала мне важную вещь. Работал с ней когда-то.

Сама она была худенькой и тупенькой, все делала старательно, но бестолково. Получала выговоры от начальства, часто плакала в уголке. Быстро отходила и снова улыбалась, напевая под нос веселые песенки. Зарабатывала копейки.

Мать у нее была алкашкой, живущей в халупе на окраине города. Она порою приходила в контору и клянчила у дочери деньги на опохмел. Забирала последнюю мелочь и пропадала.

Наташе (пусть так) выпало трудное детство — с лютыми родительскими пьянками, мордобоем, собственным ранним алкоголизмом от «Яги», дворовыми лавочками и мутными компаниями.

Скудная юность с неудачным замужеством и маленькой дочкой на руках. И так себе перспективы. Но Наташа не отчаивалась. Воспитывала дочь, увлекалась какой-то восточной херней, боролась в Интернете за выживание китов и права китайской секты Фалуньгун.

Она снимала хорошую квартиру в центре. Ей сдали за бесценок, пожалели. Однако более тесное знакомство с сыном хозяйки привело к очередной беременности. Дура? Наверное, дура. Но она отказалась от аборта, решила рожать. Ничего ни от кого не ждала, ни о чем не думала.

Как Бог даст.

Однажды у нее совсем (ну прям совсем!) кончились деньги на детские продукты. И Наташа позвонила ему, отцу будущего ребенка. Попросила немного в долг. Больше никто не давал, задолжала всем. Это был акт отчаяния.

Я был рядом во время звонка. Слышал все его маты, несущиеся из трубки. Он оскорблял ее, пытался унизить, говорил гадости, срываясь на визг. Денег не дал. А она вставляла в поток этой блевотины тихие фразы: «Да, понимаю… прости… я просто в безвыходном… поняла… хорошо…»

И нажала «отбой».

Возмущенный, в сердцах плеснул ей: «К чему эта кротость, Наташа? Так нельзя». Она посмотрела на меня своими безмозглыми бездонными глазами и твердо ответила: «Кроткий всегда прав».

У нее сейчас все хорошо. И вторую дочку родила, и замуж взял тот самый телефонный орун, и первую девочку усыновил, и фамилию свою горно-аристократическую дал, и оказался нормальным мужем.

Ну какая тут может быть мораль? Судьба.

НАПИТОК: хреновуха

ЗАКУСКА: зельц с аджикой

МУЗЫКА: «Квитка Цисык» — «Ой не світи місяченьку»

ШОТ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

Каждому прянику свой кнут, мазохисту дубинка всласть.

Ежам да геям от голых жоп не страшно, висельник пули не боится. Но дивизию брезгливых эстетов рота ассенизаторов победит шутя.

НАПИТОК: политура с мятным ликером

ЗАКУСКА: картофельное пюре

МУЗЫКА: «Крематорий» — «Безобразная Эльза»

ШОТ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

Автобус дребезжал мимо бурых угодий, оранжево разбавленных подсолнечником и рапсом. Дело к сумеркам. Пыль, духота, отупение.

На сиденьях через проход сидела молодая пара. Он тракторист или комбайнер. Возможно, механик. Добротный малый. Зубы плохие и хохоток дурацкий, а так ничего: угловат и крепко сшит. Соль земли, живуч и цепок. Она удивительная, редкая красавица. Настолько хороша, что выглядит нелепо в этом дурацком платье из ситца, в этом вонючем автобусе, мчащемся через тоскливые ебеня.

Пара была либо молодоженами, либо близко к тому. Они играли в карты. Он проигрывал и незлобно досадовал. Тер нос и хмурил брови.

Боже, как она смеялась своим карточным удачам! Тихоньким смехом, ангельским сиянием. Чуть запрокидывала голову, прикрывая длинными ресницами темные глаза. Держала валетов и дам худыми пальцами, которые струились в тонкую ладонь и ниже, в запястье с вечно трогательными прожилками, сводящими с ума своей пресловутой голубизной…

Она была трепетно влюблена. И он тоже. Но не трепетно, а ошеломленно. И ехали они домой — в кривой городок, навечно вколоченный в эту лесостепь, в этот ветер, в эту безнадегу для чужаков.

И будет все у них. Мутный труд, неясная тоска, неторопливая радость. И будут годы, мелькающие сменой сезонов — от слякоти к пыли. Будет вечер трудного дня и утро после долгой ночи.

И дети сопливые. И старики вонючие. И закаты на реке. И костры у дуба. И лай собак. И молоко в кувшине. И дым в трубе. И плешивый ковер на стене. И кошка на продавленном диване. И скрип половиц…

Это их счастье. Другого не будет, но это есть.

НАПИТОК: вино «Лидия» домашнее

ЗАКУСКА: салат из огурцов и помидоров

МУЗЫКА: «Двуречье» — «Ветер в облаках»

ШОТ ДВАДЦАТЫЙ

Опять про загробное. Про жизнь, смерть и сопутствующие моменты.

Ну вот давайте сейчас все разом станем хорошими. Давайте не будем: топить котят, врать начальству и жене, ковыряться в носу и злословить про соседей. А будем поститься, молиться и анонимно благотворить. И что получится? Все попадем в рай? Или будет жесткий отбор? Кастинг по приобретению права на соискание возможности участвовать в розыгрыше лотереи, в которой есть шанс победить в конкурсе претендентов на место кандидата к небесам обетованным?

В раю мест хватит не на всех праведников, иначе какой это рай? Награда теряет ценность. А тут еще альтернативные мнения поспеют. И промо на тему: «Рай отстой, в аду креативнее!» Как бы праведников метлой загонять в райские кущи не пришлось.

Опять же, если все будут в раю — как в аду без грешников? Тоска и безработица. Застой и выгорание. С рая в ад потянутся, с ада в рай протиснутся… Нет уж. Очень все это шаблонно и схематично.

Нету рая, нету ада. А что есть — никому не ведомо. Аминь.

НАПИТОК: виски Ballantine’s Finest

ЗАКУСКА: баранина, тушенная с морковью

МУЗЫКА: «Пилот» — «Нет иного рая»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ

Дождь идет тихо. Ночная птица поет нежно. Печень болит едва-едва… Сосредоточишься на боли — ничего, терпимо. И радуешься минимальности.

Все, что приносит радость, очень просто: листья на ветру, вишни в настойке, хруст в огурце, прохлада в воде, смысл в песне, отсутствие сахара в моче. И свежий хлеб пахнет самогоном. И небо кружит голову…

Живым все хорошо. Проснулся и живешь. Прожил день, и засыпать жаль: сны не ярче жизни. Что тут еще скажешь? Только спасибо, что не слишком болит.

НАПИТОК: настойка рябиновая на коньяке

ЗАКУСКА: консервированные абрикосы

МУЗЫКА: System Of A Down — «Aerials»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ

Жена говорит:

— Будь добренький, сходи в подвал за компотом!

— Какой взять? — спрашиваю.

— Все равно. Возьми кизиловый.

— Все?

— Найди еще салат. Такой, с болгаркой и огурцами. Кисленький.

Спустился в подвал. Раздвинул паутину, разогнал косиножек, нашел банки, поднялся в дом, отдал жене.

— Принес! — говорю. — Вот тебе компот, вот тебе салат.

— Ага, тащи в кухню.

Поставил банки на стол и думаю: «Господи! До чего ж красивые слова!»

Сел, подбоченился и задумался еще глубже. «Вот тебе компот, вот тебе салат… Кизиловый и кисленький…» Слеза прошибла от русской фонетики.

НАПИТОК: настойка смородиновая

ЗАКУСКА: икра кабачковая

МУЗЫКА: Хор Турецкого — «Конфетки-бараночки»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ

Гигантские зонтики, цветы, пучки небесного укропа — всех цветов радуги, с дрожанием, вибрацией, венчиками, рассыпающимися на прозрачные шары, — из светлячков, хвостатых огненных змей… Капсулы из малинового мороженого, перетекающие в синие луны с мерцающей поверхностью. Одуванчики, желтизной напоминающие апельсиновый сад, поливаемый напалмом, и прочая мелочь — взрывающаяся, расползающаяся, догоняющая друг друга… Сполохи типа северного сияния, выворачивающие небо наизнанку, складывающиеся в немыслимые геометрические фигуры… Цепочки из шариков, запятых, звездочек, лопающихся синим, желтым и зеленым драже. Травяные полосы, шоколадные шары, кофейные амебы…

Это у меня такой фейерверк из глаз посыпался, когда в переполненном трамвае локтем засветили.

НАПИТОК: коктейль «Отвертка»

ЗАКУСКА: без закуски

МУЗЫКА: Марк Бернес — «Я работаю волшебником»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Из какашек делают парфюм, из обломков бетона — наполнитель для новых стен. Мусор — кладезь сокровищ, мудаки служат отрицательным примером (потому и полезны), из грязи в князи. Из сора в цветы, не ведая стыда. Мухи-тараканы тоже замыкают какую-то там биологическую цепочку. И навоз становится удобрением.

Интересное не может быть бесполезным. Об этом Лао-Цзы говорил, указывая ученикам на дерево, не используемое для хозяйства, но годное для любования и отдыха под развесистой кроной.

Но зачем пыль на мебели? Долго не мог понять, пока не дошло: на пыльной лакировке слабеющим пальцем можно красиво и размашисто написать: «Help!»

НАПИТОК: мампоэр

ЗАКУСКА: сахарная вата

МУЗЫКА: китайская народная песня «Девушка из Алишаня»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ

Да, все мы вышли из гоголевской шинели, но на кой туда снова лезть?

Зачем делать из говна конфеты и поганую юшку из дешевой рыбки?

Зачем восхищаться кокетством стариков, наряжать разожравшихся уродов и делать конкурсы среди олигофренов?

Зачем вонючей старухе дарить духи? Зачем мертвому лицу крашеные губы?

Ребе сказал, что темнота, к которой привык, не есть свет. Дурак с дипломом не поумнеет, бомба в цветочках гламурней не станет.

Что делать? Кто виноват? Камо грядеши? За что меня, такого идиота, когда-то полюбила жена? Кому нужны риторические вопросы?

НАПИТОК: портвейн «Кавказ»

ЗАКУСКА: бутерброды с икорным маслом

МУЗЫКА: «Серебряная Свадьба» — «Ag»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ

Шел как-то с супругой по барахолке. Это такой вещевой рынок, где товар прямо на земле — тряпье да хлам. В лица продавцам смотришь, только когда заинтересовался вещью. А тут все мимо. Мимо тряпок, мимо лиц.

И вдруг — как электрический разряд. Вскидываю голову — вижу старушку, в упор глядящую на меня. Старушка как старушка, обычная. Но, холодея спиной и покрываясь мурашками, каким-то ирреальным пониманием сознаю: это моя бабушка, которая умерла пять лет назад.

Внешне старушка даже не была похожа на мою бабулю, царствие ей небесное. Но сомнений не было: она.

Перевожу взгляд на жену и вижу в ее глазах тот же ужас. Понимаю: не ошибся. А дряхленькая ласково добавляет градус: «Хотел чего, внучек?»

С рынка почти выбежали, молчали до дома. И уже лет тридцать этот случай не вспоминаем, покрываясь мурашками при упоминании в телевизоре историй про заблудившиеся души.

НАПИТОК: фернет Branca

ЗАКУСКА: красный грейпфрут

МУЗЫКА: Ayron Jones — «Take Me Away»

ШОТ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ

Меня ждет восхитительное, волшебное будущее! В нем исполнение всех желаний, радость через край, небо в алмазах… Но оно, падла, никак не наступает. Поэтому я вынужден жить в мелочном и нервном настоящем, вспоминая беспросветное прошлое. Соответственно, имея право на компенсационные удовольствия.

НАПИТОК: коньяк «Багратион» семилетний

ЗАКУСКА: бутерброды с моцареллой и авокадо

МУЗЫКА: Мария Ржевская — «Когда я стану кошкой»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ

В зоне комфорта не бываешь счастлив — незачем. В зоне дискомфорта не бываешь несчастлив — некогда. Но поверх этой суеты находится ощущение жизни и смерти.

Готовиться к смерти я начал лет в двадцать. Истерично, с надрывом, тупо, пафосно… Слава богу, молча. Уже в зрелом возрасте сам себе придумал дату, забыл какую. То ли 48, то ли 52, то ли 54. Но не позже. Это число и означало возраст смерти. Готовился, итоги подбивал… Каждый раз не случалось. Поэтому решил больше в даты не играть.

Глупое занятие — угадывать будущее.

НАПИТОК: газировка «Буратино» с бренди

ЗАКУСКА: кокореч

МУЗЫКА: Ace of Base — «Happy Nation»

ШОТ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЫЙ

Почему от бессонницы принято считать овечек? Понимаю: компактные, безликие, похожие-кудрявые. Ум устает, засыпаешь лучше. Но и спишь ведь без куража!

А если считать деньги? Да еще типа свои. Сразу интрига, планы, мечты, которые могут плавно перетечь в сон. И там уже сюжеты обгоняют друг друга. Можно их тоже считать. Или считать слонов. На третьем свалит. Потому что большие.

Девушек считать рискованно, можно сон перебить. И грехи считать опасно. А вот рыбаков на реке — оке. К каждому подойдешь, в ведро заглянешь, рыбу тоже посчитаешь: сколько там, чего, каких.

Можно считать звезды. Крупные. Или планеты. Или просто лететь в космосе неведомо куда и зачем, слушая Дидье Маруани…

Одно смущает. Как говорил Екклесиаст, «Кривое не может сделаться прямым, и чего нет, того нельзя считать». Так что же мы тогда считаем, перебирая воображаемые предметы и плетя мнимые смысловые связи?

НАПИТОК: портвейн Churchill’s

ЗАКУСКА: тыква, запеченная со сметаной

МУЗЫКА: The Chordette — «Mr. Sandman»

ШОТ ТРИДЦАТЫЙ

В трамвай зашел старичок с внешней претензией на интеллигентность: белый костюм, черная шляпа, трость, лакированные черные туфли. Шахматистом, видимо, был. Или служил актером в уездном театре.

Благородная, по задумке, осанка, снисходительный взор… Сел в трамвайное кресло тоже весьма куртуазно: поднял локоть левой руки, упертой в колено; вытянул чуть вперед правую ногу, указательным пальцем правой руки нервно прикоснулся к виску…

Увы, старость всегда прокалывается на деталях: не хватает уже мозгов, надевая белый костюм, проверить его на желтые разводы. И нюх отбило, чтобы почувствовать благоухание личного пространства… И волосы в ушах, и носки в дырках. И ширинка нараспашку…

Помилуй, Боже, стариков.

НАПИТОК: вермут Kecskemet

ЗАКУСКА: пельмени с горчицей

МУЗЫКА: Муслим Магомаев — «Вечер на рейде»

Часть пятая
МУТНАЯ ПЕЛЕНА

ШОТ ПЕРВЫЙ

Слова, слова… Солнечные зайчики, бусинки, обманный блеск.

Как-то уставился на сковородку, где жарился лук. Забавное зрелище! Квадратные лучинки приплясывают в ароматном масле — подпрыгивают, толкаются, ныряют, снова показывают перламутровые спинки, потом поворачиваются поджаренными животиками, желтеют, золотятся, пахнут…

Весело, правда? Вот все мы — квадратики лука. Шипим на сковородке, темнеем, пригораем, шкворчим всякие слова… Очень весело.

НАПИТОК: брют «La Farra DOCG»

ЗАКУСКА: горячий шоколад «Cavalier»

МУЗЫКА: Korpiklaani — «Levan polkka»

ШОТ ВТОРОЙ

«Кладбище — наше лицо!» — говорил на совещаниях Михалыч, глава степного поселения, в окрестностях которого было пряно от полыни и ветрено от широты горизонта. Так и было: погост умиротворенно впитывал годы, дряхлея вместе со своим селом, иногда требуя косметического ремонта. И каждый редкий гость, въезжая в село, видел прежде всего кресты и холмики вдоль дороги.

На этот раз нужно было покрасить ограду, на благоустройство которой не было денег. Краску удалось выклянчить у начальника газовой конторы из соседнего поселка, предварительно свозив его на рыбалку и попарив в баньке. И вот они — шесть молочных фляг с зеленой краской, как огурчики!

Краска была сочной по цвету и токсичной по запаху. В противогазах местные работяги красить отказались, согласился пожилой бомж Николай, приблудившийся позапрошлым летом к кладбищенской сторожке. Прогонять его тогда не стали, так и жил за еду, присматривал за могилками. Участковый проверил — никаких злодейств за ним не числилось, как и паспорта, впрочем. Пообещал справить ему и документы, да запамятовал, наверное.

Дом в соседнем районе Николай продал за бесценок, жена ушла, детей не было, родители умерли, забухал жестко, да так и пошло-поехало. А в родном поселке бомжевать стеснялся. Он тихо и незлобно жил, ел что Бог пошлет, пил немного — когда повезет. Везло редко. Иногда к нему в сторожку приходили резаться в карты местные подростки. Николай их не гнал, но и особой приветливости не проявлял, поэтому посещения иссякли.

За покраску ограды ему был обещан новый тулуп, валенки и дополнительные полтонны угля, чтобы теплее перезимовать. Ну и водка — по бутылке в день, для лечения. При условии закончить в полторы недели.

Кладбище было большое, старинное. Как и само село, славившееся когда-то неукротимым нравом крестьян, приводящим к шумным, но малокровным бунтам. На нескольких замшелых плитах, разбросанных среди крестов и обелисков, можно было увидеть «яти», выбитые в бисквите камня. Видимо, под ними и лежали древние буяны.

Первый день покраски выдался удачным. Ветерок не дал сильно отравиться: сквозь мокрую тряпку, повязанную на лицо, ядовитые пары просачивались меньше. А в противогазе, выданном Михалычем, Николай чувствовал клаустрофобию. А так — голова не кружилась, не тошнило. Удалось покрасить метров восемьдесят задней ограды, найти четыре гриба и набрать полбанки земляники в северном углу погоста.

Эту полянку Николай заприметил еще с весны — могилки там были старые, без крестов, почти сравнялись с землей. Рядом расположилось знатное захоронение бывшего директора бойни, с цепями и гранитными столбиками. Там он взял пару помидоров и три вареных яичка — намедни поминали. Хлеб был в сторожке, почти целая булка. Водку, хлеб и консервы шофер Михалыча привез с утра. От прежнего смотрителя (по четвертой линии лежит, еще крест не потемнел) в сторожке остался керогаз и кой-какая посуда. У входа в кладбище стоял исправный колодец.

Стемнело. Николай зажег лампу и услышал, как по крыше редко забарабанил дождь. Ничего, краска уже должна подсохнуть. Электричество в дождь включать не стоит — коротит где-то на чердаке, от греха подальше. Комнатка осветилась дрожащим язычком пламени и стала уютной. Керосиновые блики пахли вкусно, по-домашнему.

В окошко полыхнул слабый отблеск молнии. Раската не слышно — далеко гроза, слава богу. Дождь перестал барабанить и начал шелестеть. Хорошо, грибы будут…

Николай накинул на плечи ветхий пиджак и стал стряпать. Сначала почистил пару картофелин, порезал их кубиками, помыл, сунул в чашку с горячей водой. Керогаз работал хорошо, закипело быстро. Потом лук и горсть крупы. Грибы можно не резать, а мелко крошить пальцами, быстрее сварятся.

Он придвинул стол к кушетке и накрыл его старыми газетами. Порезал помидоры, облупил яйца, достал из тумбочки крупную соль. Подумал и вытащил заначку — банку сайры. Открыл ее сапожным ножом. Порезал хлеб, ополоснул стакан, отвинтил пробку на бутылке с зеленой этикеткой.

Сегодня, благо, не шибко ноют ноги. Но лучше не рисковать: обулся в мохнатые бурки. Подошел к супу, зачерпнул деревянной ложкой, попробовал, досолил. Еще минут пять…

Умыться. Пока не умоешься — ни-ни. Матушка покойная приучила, царство ей небесное, неумытым за стол не садиться. Николай с ведром просеменил по гравийной дорожке к колодцу. Вокруг непроглядная темень, заполненная теплым дождем. Зачерпнул, вытащил, перелил, донес. В маленькой верандочке — умывальник с небольшим кусочком розового мыла. Умылся, вытерся ветошью.

Теперь к супу. Готов. Можно и выпить. Запыхтела, замигала лампа. Подошел, поправил фитиль. Достал стакан из тумбочки — старинный, граненый, таких сейчас не делают. Налил на треть, взял кусок помидора. Ну, во здравие.

Пошла мягко. Водочный огонь поцеловал желудок, в голове звякнуло. Закусил, перешел к тарелке. Хороший супец получился, наваристый, аж вспотел от пяти ложек. На горбушку положил ломтик рыбы, разжевал. Вкусно. Можно еще сотку. Хорошо.

Николай придвинул тумбочку с лампой к изголовью и прилег на зеленое ватное одеяло. Здесь, под подушкой, есть заветная книга, «Робинзон Крузо». На чердаке нашел. Открыл закладку из сигаретной пачки, стал читать, хмурясь из-за тусклого света.

Эта книга была самой лучшей из всех. К месту, где Робинзон собирал вещи с разбитого корабля, он мог возвращаться бесконечно, особенно любил перечисление запасов: сколько пороху, гвоздей, табака, иголок, топоров, бутылок с ромом… Дойдя до рома, Николай вернулся к столу, плеснул треть стакана, выпил, доел суп. Снова взял книгу.

Теперь про заготовки на острове. Козлятина, сыр, изюм, молоко, горсть овса для будущего урожая… Николай глотнул еще самую малость, доел помидор, куском хлеба вытер банку из-под сайры и отправил ароматный комок в рот.

Все. Хороший был ужин. Остальную водку для настойки. Полбутылки осталось, завтра засыпать сушеным шиповником, пусть стоит. Как лекарство. Несколько полбутылок уже припасено, из разных ягод.

Часов нету, но вроде бы около полуночи. Немного еще можно почитать.

Робинзон строил лодку, строчил дневник, болтал с попугаем, плел изгородь, обходил владения, сеял зерно, сушил виноград… Это было так правильно, так правильно!

Николай вдруг почувствовал легкую тревогу. Будто что-то забыл и мучительно не мог вспомнить — что. Это мешало читать, заставляло морщить лоб. Ух! Точно, забыл. Забыл, совсем забыл, дурень. В прихожке стоит земляника, целых полбанки! Оставить пару жменей для настойки, остальное съесть. По ягодке, разминая языком ароматную сладость. Какое счастье.

Он закрыл на щеколду дверь, потушил лампу, укутался одеялом и уснул с маленькой раздавленной земляничиной за щекой.

Дождь перестал к утру.

НАПИТОК: вино «Телиани»

ЗАКУСКА: желтое манго

МУЗЫКА: Франц Шуберт — «Третья песня Эллен»

ШОТ ТРЕТИЙ

Кто сегодня оценит щемящее благоухание хрущевских подъездов? Кто вспомнит добрым словом терпкий нектар портвейна «33» и удушливый аромат сигарет «Аврора» фабрики Клары Цеткин? Да что вы знаете о восторге луна-парковского выигрыша номиналом в банку «Пепси»? Или о престижной магии пустой пачки «Dunhill»?

Прекрасным зумерам ведомо многое, но неведом восхитительный голод эпохи развитого социализма. Разве понять им, как упоительно обжигает губы и пальцы сигарета на троих? Дурацкое слово «винтаж» означает то, что было нашей обыденной бедностью. И да, иногда мы были счастливы.

Лица людей моей эпохи — лики света и рыла ада, все по чесноку. Мы дышали клеем и жили музыкой. Мы умирали от цирроза и воспаряли от Deep Purple. Читали запоем книги и мяли картон до состояния туалетной бумаги. Мы ненавидели школу и скучали по ней всю жизнь…

Царствие небесное Леониду Ильичу.

НАПИТОК: вино «Солнцедар» крепкое

ЗАКУСКА: пельмени, папиросы «Прибой»

МУЗЫКА: Екатерина Савинова — ария Розины из оперы
«Севильский цирюльник» Джоаккино Россини

ШОТ ЧЕТВЕРТЫЙ

По мнению Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, ничем не ограниченное воображение создает мнимую действительность. У меня вопрос: а что тут плохого? Если жизнь в тоске, прошлое — тлен, будущее — муть, то почему бы не плеснуть колдовства в хрустальный мрак бокала? И почему бы не окропить вдохновением чистый лист несбывшихся надежд?

И пусть будет дождь из ромашек, грудь в орденах, купюры в кармане. Каждой невесте — по жениху, каждому голодному — шаверму, каждому бордюру — поребрик, каждой телеге — третью ногу, каждому фильму — счастливый конец, каждому крыльцу — хрустальное яйцо, каждому воину — личный устав…

Мнимую прекрасную действительность — каждому, кто ее хочет. Пусть будет счастье для всех, и никто не уйдет обиженный!

НАПИТОК: коньяк «Эрзи» десятилетний

ЗАКУСКА: клубничное мороженое

МУЗЫКА: Юрий Лоза — «Я умею мечтать»

ШОТ ПЯТЫЙ

Апофеник со стажем, прохожу тест Роршаха на раз-два, видя в его пятнах тот смысл, которого не вкладывал сам Господин Случай.

Мир ведет с нами непрерывный диалог — то пальцами апрельской капели по плечу, то прикосновением ветра к щеке, то скрипом и стуком в соседней темной комнате. Кто-то слышит, кто-то нет, понимают немногие.

Но одна загадка занимала меня долгое время: что значат пляшущие на ветру листья в солнечном окне, когда полуденный сон тяжелит веки? Кипение зеленого борща? Стаю изумрудных бабочек? Нет и нет.

Я понял: это бег. Неутолимый и прекрасный бег каких-то зеленых зайцев в высокой траве. Они все бегут и бегут куда-то, своими пылающими ногами, как собачьими языками, зализывая мою больную душу.

НАПИТОК: любой (выбирается в генераторе
случайного алкоголя)

ЗАКУСКА: шакшука

МУЗЫКА: Алексей Козлов и группа «Арсенал» —
«Ностальгия»

ШОТ ШЕСТОЙ

Проснулся глубокой ночью и почувствовал, что в доме пахнет жареной яичницей. С луком. Жена сопела рядом, поэтому ранний завтрак приготовить не могла. В доме больше никого.

Встал, вышел из спальни. Запах ослабел, но сохранился. Голодное воображение? Ковидные последствия? Нечистая сила? Ни аппетита, ни недомогания, ни тревожности не было. Просто луково-яичный аромат, не намекающий на присутствие нечисти в доме.

Прошел в ванную, промыл нос. Запах оставался.

Достал сковородку, плеснул масло, разогрел, кинул нашинкованную луковицу, вбил пару яиц.

Послушал шкворчание, выключил газ, вернулся в ванную, вытряхнул яичницу в унитаз, смыл. Сунул сковороду в посудомойку, помыл и вытер руки. Втянул носом воздух — запаха не было.

Тихо лег и ворочался до утра, мучимый вопросом: «Запахи управляют человеком, или он ими?»

НАПИТОК: узо Romios

ЗАКУСКА: душный рукав

МУЗЫКА: Leonard Cohen — «Because Of»

ШОТ СЕДЬМОЙ

Реклама вкрадчива: «Если нет разницы — зачем платить больше?» Врет, как обычно. Всегда есть разница, даже если ее нет. Даже равную награду ценишь иначе, если потратил на нее в разное время разные суммы.

Халва ли ждет в конце приятной прогулки либо хвала за трудный путь в никуда — неравные награды за одно и то же. За время жизни.

Плата может быть одинаковой, но размер инвестиций увеличивает шанс на успех.

Всегда есть разница. Везде. Во всем. Боюсь об этом забыть.

НАПИТОК: можжевеловая настойка Genever

ЗАКУСКА: рябчики с брусничным соусом

МУЗЫКА: The Sexican — «Cuarto de la Banda»

ШОТ ВОСЬМОЙ

Самый расистский, человеконенавистнический миф — о том, что кто-то живучее, умнее, удачливее других. Просто у каждого народа свой яд и противоядие к нему, своя сила и своя слабость.

Чукча ест копальхем, но сгорает от водки. Сильные умом ашкенази напичканы букетом наследственных хворей.

Русские… Да что о них вообще говорить! Победил весь мир — утонул в проруби, выиграл миллион и просрал все до копейки…

Завистливая ненависть — не грех, а глупость. Не злодейство, а суицид.

НАПИТОК: виски Dewar’s White Label

ЗАКУСКА: вяленый персик

МУЗЫКА: «Би-2» — «Виски»

ШОТ ДЕВЯТЫЙ

Гнаться за числом вряд ли верно, оттенки в глубине. У пригубившего напитки ста стран нет преимущества перед пробовавшим сто марок вискаря одной страны. Еще глубже тот, кто различает их по «дыму». И если дым проявляется «нотами», то это музыка.

Дымность — не только про виски. Дисперсионное рассеяние мельчайших частиц в пространстве (жидкости, прозрачной тверди, газовом облаке, мыслях) — красота содержательности, глубинная философия. Игра дыма, взвесь снежинок в стеклянном шаре, узоры и вкрапления в янтаре, искры морской волны — все это оттенки, привкусы, гармония бесчисленных вариаций.

Стерильная чистота владений Снежной Королевы совершенна и мертва с любым числом граней и ярлыков. Неотразимая дымность бытия несовершенна и жива, эфемерна и прекрасна. Она подключает органы чувств, сопровождая движение и время, вызывая гнев, радость, ненависть, наслаждение, страх, умиротворение. Она и есть жизнь. Теплый дымный космос нашего бытия.

НАПИТОК: скотч Ardbeg Wee Beastie

ЗАКУСКА: ветчина «Окраина» (Санкт-Петербург)

МУЗЫКА: Nazareth — «Love Hurts»

ШОТ ДЕСЯТЫЙ

Я не пиявка, я русалка. Просто болею. Я медведь, а не хомяк. Просто униженный. Я хороший, только ранен на колчаковских фронтах.

Объяснить можно все, даже необъяснимое. Некоторые этим зарабатывают. Но скажите: чем может быть небо, кроме себя самого? Вода — она и есть вода, камень останется камнем, огонь — огнем. Как бы ни пыталась в них впиться ржа человеческой мысли, такими они и останутся… Это был порыв любви к простым вещам.

НАПИТОК: разведенный спирт

ЗАКУСКА: хлеб

МУЗЫКА: шелест ветра в кленовой роще

ШОТ ОДИННАДЦАТЫЙ

«Поток нелегко вброд перейти тем, кто в битве убит», — говорил гномий бог Гримнир, будучи правым абсолютно. И если кажешься — соответствуй не образу, а сути. Воюй, пока жив. Покойся с миром, умерев.

Пусть Хугин сидит на плече у Одина, пока Мунин кружит над миром. Но если Хугин покинет плечо, Мунину его не заменить.

НАПИТОК: водка «Reyka»

ЗАКУСКА: хангикьот

МУЗЫКА: Kaleo — «Vor I Vaglaskogi»

ШОТ ДВЕНАДЦАТЫЙ

Приходит баран с тучных лугов, наевшись сочной травы. Закат скоро, домой хочется в теплый загон, к прелой соломе… Идет он по тропинке, мимо кустиков, лениво жуя венчики пастушьей сумки. Мосток с кривыми перилами прошел, пригорок, стожки люцерны… Вот уж и дом родной с кривым солнышком стене, ящик почтовый, горшки из глины… Куры квохчут, кот зевает… Глядь — а ворота-то новые! Что за? Утром были родные, облезлые… Слово нацарапано, пятнушки воробьиного помету… а щас? Новые, чужие… Дом мой? Мой! Овечий горох у палисадника, гусь шипит… все родное… а ворота — нет. Не мои! Стоит баран и смотрит на них тупо.

Иногда таким бараном бываю и я. Стою и смотрю на новые ворота. И что делать дальше — совершенно не понимаю.

НАПИТОК: водка

ЗАКУСКА: айран

МУЗЫКА: Султан-Ураган и Мурат Тхагалегов — «На дискотеку»

ШОТ ТРИНАДЦАТЫЙ

Байку рассказали. Будто бы на одной из встреч с людьми знаменитый реформатор России Егор Гайдар услышал вопрос: «А вы в Бога верите?» Внук двух прославленных писателей в ответ почмокал губами по-вампирски и выдал: «Вообще-то я гностик…»

Честное слово, лучше бы он себя гомиком назвал. Или католиком. Или мудаком, на худой конец. Словом, важная встреча с электоратом была провалена напрочь…

Зря люди недооценивают возможности фоносемантики.

НАПИТОК: куантро

ЗАКУСКА: анчоусы в горчичной заливке

МУЗЫКА: «Колибри» — «Орбитальная станция»

ШОТ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Еще одна байка. Тоже рассказывали.

Вроде бы один из художников-передвижников (Саврасов, кажется) нанял простолюдина на непыльную работу. Во время пленэров тот должен был стоять у мольберта и через каждые 5–10 минут повторять единственную фразу: «Барин, смотрите на натуру!»

Смысл в том, что отвлекающийся и увлекающийся художник забывал сверяться с первоисточником — тем, что рисовал. Получиться могло красивее, лучше, чем в реальности. Но это было бы уже неправдой. Саврасов (пусть будет он) понимал важность не отрываться от правды, ценил своего напоминальщика и платил ему без задержек.

Вот только понять не могу: почему художник начал так жестоко бухать в конце жизни? Потому что перестал смотреть на натуру или потому что не смог оторваться от нее? Или однажды грачи не прилетели?

Эти вопросы не дают мне покоя.

НАПИТОК: настойка смородиновая

ЗАКУСКА: соленые грузди

МУЗЫКА: Захар Май — «Все напоминает о тебе»

ШОТ ПЯТНАДЦАТЫЙ

У меня был друг, погиб в 33 года. Но я не об этом.

Давным-давно, еще в студенческие годы, он увлекался горным туризмом и немного альпинизмом. Рассказывал, как однажды группа ночевала у вершины, отложив последний бросок на утро.

Виталий проснулся в Час Быка от невнятной тревоги. Вышел из палатки, сел на камень, стал рассматривать звезды. И вдруг увидел, что на соседней скале, в кромешной мгле, вспыхнул огонь. Скала была отвесной, людей там быть не могло.

Дальше его рассказ.

«Знаешь, этот огонь звал меня. Он угасал, снова вспыхивал, мерцал, раскачивался в стороны. И так звал, будто хотел объяснить что-то очень важное. Тревога ушла, сильно хотелось пойти к нему. Но я не пошел… До сих пор жалею. Будто потерял что-то очень дорогое, без чего дальше жить никак нельзя… Что это было?»

НАПИТОК: чай с малиновым листом

ЗАКУСКА: ржаные крекеры

МУЗЫКА: «Бумбокс» — «Летний дождь»

ШОТ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

Лланвайрпуллгвингиллгогерыхверндробуллллантисилйогогогох — это небольшая валлийская деревня на острове Англси, возле пролива Менай, всего три тысячи жителей. Название переводится как «Церковь святой Марии в ложбине белого орешника возле бурного водоворота и церкви святого Тисилио возле красной пещеры».

Подумалось: как же, наверное, ослепительно красиво там — между двух церквей, в ложбине белого орешника, возле бурного водоворота и красной пещеры. Пахнет молоком и вереском, жужжат пчелы, твой взгляд обожжен бирюзой небес, и волны шипят, как «Швепс», и — счастье, счастье… Но нет. Обычная нативная реклама. Деревня как деревня.

НАПИТОК: настойка ирги на коньяке

ЗАКУСКА: чипсы из мяса медведя

МУЗЫКА: The Animals — «House of the Rising Sun»

ШОТ СЕМНАДЦАТЫЙ

Как утверждают ученые, для избавления от тоски нужно слушать грустную музыку. Интересный факт. Если продолжить логическую цепочку, то после озорных частушек впору повеситься, а Death Metal — это колыбельная.

Ну, наверное. Чтобы насытиться, нужно голодать. Воздержание ведет к ожирению, а гнев к нежности. Вежливость — лучшее оружие вора, а голое платье короля — мода вне времен и пространств.

Один дурак все раздал и разбогател. А мудрец стяжал-стяжал, да не выстяжал, оставив нищебродами потомков. Бездарного осенило, талантливый до сих пор пыхтит. Гневный плачет, флегматик палачит. Чем выше забрался, тем ниже падать. Чем глубже упал, тем крепче спишь. Нокаутирующий удар — на противоходе…

Низвергни сахарные смыслы в прокисший горечью абсурд! Если выпиваешь — подними тост за парадоксы.

НАПИТОК: вермут Lustau

ЗАКУСКА: фисташковое мороженое

МУЗЫКА: Меги Гогитидзе — «Nu Geshinia»

ШОТ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

Твердость иллюзорна. Алмаз хрупок, камень крошится, дерево гниет, металл ржавеет или воруется — либо гангстерами, либо в цветмет. По-настоящему основательно только дерьмо: его не испортишь, не улучшишь, не сожжешь, не утопишь. Да и красть незачем. Что ни делай с ним, останется самим собой.

Все же прекрасное — улыбка, облако, цвет, запах, чувство, ветер, вода — изменчиво и неуловимо. И даже высокие горы, даже огромные изящные строения — они эфемерны. Отражают игру света и тени, времена года, день и ночь, закаты и рассветы, находясь в вечном движении красок и настроений…

Странно, но в эту стройную концепцию не вписываются прекрасные пляжи Анапы, основательно и перманентно засранные туристами.

НАПИТОК: джин Gordon’s

ЗАКУСКА: тушеная баранина со сливами

МУЗЫКА: Moby — «Tecie»

ШОТ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

Смейся над собой — не будешь посмешищем. Плюй на себя — никто не унизит. Отдавай сам — никто не отнимет. Не верь никому — не обманут. Прыгай в пропасть — никто не убьет. Не спрашивай — не услышишь ответа.

Одиночество — роскошь, лишенная содержания. Но как чиста бывает пустота! И как омерзительна наполненность избыточным содержимым…

НАПИТОК: херес Pedro Ximenez

ЗАКУСКА: спелая хурма

МУЗЫКА: 5’nizza — «Нева»

ШОТ ДВАДЦАТЫЙ

«…Не знаю, как рассказать, мужики… Женщину одну встретил в командировке. Нас тогда на семинар в Зажопинск послали, опытом делиться. Гостиница небольшая, но приличная. Она там работала в обслуге, дежурной по этажу, вроде горничной…

Вышел как-то ужином в холл — покурить, журнальчик полистать. Умялся в кресло, смотрю вдруг — фигурка тонкая у окна, цветы поливает на подоконнике. Закат был, свет в окно ломится — морковный, теплый такой. А я боком к ней повернулся, краем глаза поймал и оторваться уже не могу: смотрю, как поливает и гладит ладонями листья. Напевает что-то под нос себе и улыбается. Тонкая, светлая. Лицо — как на иконе, только в профиль и с улыбкой.

Увидела, что я наблюдаю, повернулась, улыбнулась мне вскользь. На щеке — пушок нежный, солнце осветило. Волосы каштановые — гладкие, чуть волнистые, глаза блестят… Знаете, в толпе бы встретил — вряд ли взгляд остановился. А тут то ли закат, то ли улыбка…

Пронзило меня, как иглой. Сижу и сам улыбаюсь, как дебил. Болтать и забалтывать всегда умел, а тут онемел! Сижу и мну в руках «Науку и жизнь». Мотор внутри громко стучит: «Бух-бух-бух…»

Она спокойно сделала свои дела, еще раз улыбнулась мне как-то обидно-целомудренно, но все равно волнительно. Как родному ребенку. И ушла. А я остался. Сигарету зажег, две затяжки сделал, выплюнул. Поднялся, к окну подошел, цветы потрогал, чувствую, что ноги дрожат.

Что-то пожевал за ужином. Все в город пошли, злачные места искать. А я по коридорам бродил, как чудище заморское, надеялся и одновременно боялся ее встретить. Не встретил.

Увидел ее только через два дня, на лестнице столкнулись. Она ворох скатертей несла. Деревянным языком предложил помочь. Согласилась. Несу я эти белые тряпки с вышитыми цветами и к себе прислушиваюсь — не прошло ли? Нет, не прошло.

Разговорились в холле третьего этажа, за столом, где она эти скатерти раскладывала. Рассказала о себе. Просто все, без удивлений. Работает через два дня на третий. Одна, без мужа. Сын взрослый, живет в другом городе…

И вдруг поймал себя на удивительной, поражающей разум матерого волчары мысли: во всей моей нечаянной влюбленности — ни грамма либидо! Вся ее женственность уместилась в мягкости движений, бархатном голосе, светлой улыбке… Даже подумать или представить себе ничего такого не мог. К руке ее самовольно притронуться — кощунство! Просто разговаривали, и я тихо балдел… Хотелось что-то такое нежное сделать или сказать — тонкое, робкое. А я и не знал, что именно. Каждое слово взвешивал, спугнуть боялся. Не ее. В себе что-то…

Чушь? Может, и чушь. Только с ее образом я все оставшиеся две недели засыпал. И просыпался тоже. Считал не часы — минуты до ее смены. А предложить проводить или напроситься в гости язык не поворачивался. Не могу объяснить. Какой-то почти религиозный ступор. И адрес не спросил.

Тогда интернетов не было, сети для людей еще не изобрели. Но я и не искал бы. Опять необъяснимое. Было бы объяснимое — рассказывать не о чем.

Вспомнить теперь точно не могу — о чем же мы говорили? О жизни, о природе? Наверное, да. Кажется, не о книгах, не о фильмах. О каких-то людях, городах, временах года, о чувствах и воспоминаниях. Вопросы были вроде такие: «А вам нравится, когда…», «А вы помните, как было…», «А вот если бы…»

Ничего не помню. Но слова там не были важны. Только ее глаза, руки тонкие, движения волшебные, голос тихий… И самое главное! Она ничего не хотела! Я теперь это ясно понимаю! Не кокетничала, не задавала лишних вопросов, не подминала обаянием, не изучала, не оценивала. Она просто жила и была счастлива — когда разговаривала, двигалась, поливала цветы, складывала гостиничное белье… И мне казалось немыслимым потревожить это счастье. Я не мог, не имел права, да и не хотел разрушать его какими-то резкими движениями. Был рядом, смотрел, разговаривал… И тоже был счастлив. Даже цветы-конфеты не мог ей притащить — не знал, как это будет ладить с ее гармонией. Уж какая там страсть, какая физиология…

Когда уезжал, ее не было. Так и не попрощались. И не мог себя заставить совершить какие-то движения. Просто не мог. Снова нет объяснений. Будто боялся сломать резким движением что-то очень-очень непрочное, но важное.

Больше в этом городе не был. И не пытался снова приехать. И не буду пытаться. Семья у меня, нормально, крепко живем. Дети, дом, хозяйство, баня по субботам, рыбалка каждый месяц. Хожу, работаю, ем… Но такая тоска иногда подкатывает — хоть кричи… Можете смеяться, мне все равно…»

Рассказчик стал пить коньяк прямо из горлышка — жадно, большими глотками. Опустил бутылку, захрустел яблоком. Вытер глаза, рот. Уставился на свои подрагивающие пальцы. Смеяться никто и не думал, все молчали. Угли костра постепенно начали остывать, темнеть. Кто-то подкинул в них зеленую еловую ветку. Затрещало, пахнуло хвойным дымом, огонь