Р. Р. Найденова

Дочери Персефоны

Проза

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-34

ББК 84(2Рос=Рус)6-445

Н20

Изображение на обложке vgorbash / Photogenica.ru

Автор:

Найденова Р. Р. – молодой начинающий автор. В 2020 году окончила Литературный институт имени А. М. Горького. Печаталась в литературных журналах «Крещатик», «Нева» и других изданиях.

Новоиспеченная царица Подземного мира – богиня плодородия Персефона – недовольна своей семейной жизнью: мир теней наводит страх и тоску, а долгожданные дети, более похожие на мифических чудовищ, чем на цветы жизни, не приносят радости молодой матери.

Когда наступает срок навестить мир живых, семья поднимается на поверхность, чтобы провести летние дни в гостях у матери Персефоны – богини Деметры. Ностальгия и родные пейзажи пробуждают в царице Подземного царства воспоминания о беззаботной юности. Однако жившие рядом с ней люди уже забыли богиню. Единственная возможность напомнить о себе и хотя бы на время отвлечься от семейной рутины – исполнить желание какого-нибудь смертного просителя, например сиреноголосого поэта Орфея, пришедшего молить о своей возлюбленной Эвридике.

Отдых в доме детства оборачивается для могущественной семьи настоящим испытанием. Старые неизжитые обиды и новые увлечения грозят разрушить божественный союз.

УДК 821.161.1-34

ББК 84(2Рос=Рус)6-445

© Найденова Р. Р., 2023

© ООО «Проспект», 2023

Мчатся, облаком одеты;
Видят вечные луга,
Элизей и томной Леты
Усыпленные брега.
Там бессмертье, там забвенье,
Там утехам нет конца.

А. С. Пушкин
«Плещут волны Флегетона…»

Из-под снега полезла вся лесная неопрятность — прошлогодние листья, потерявшие цвет обрывки тряпок и потускневшие пластиковые бутылки.

Е. Г. Водолазкин
«Лавр»

Часть первая

О нет, мы не осмелимся предположить, что царица и в самом деле последовала за ним. Но все-таки с определенного момента историю эту следовало бы называть историей Орфея и Персефоны.

Г. Э. Носсак «Орфей и…»

I

Это было наше первое лето в деревне. Мы поселились у одной из самых могущественных олимпийских богинь — Деметры, научившей первых людей сеять и собирать урожай. Она жила на земле среди своих смертных почитателей, с тех пор как рассталась с единственной дочерью — Персефоной. И вот, после долгой разлуки мать и ребенок наконец воссоединились.

Встреча получилась не из приятных. Обе сильно изменились за прошедшие годы, смотрели друг на друга, словно не узнавая, с подозрением, укором: почему, дескать, не уберегла. Но кого и отчего? Вроде время идет своим чередом: повзрослевшая дочь вышла замуж, обзавелась детьми. Брак удачный и по любви, и особенно по расчету. Муж Аид — из числа главных божеств, родной брат самого Зевса и богат настолько, насколько золотом богата земля. От завеянных песком и пеплом сокровищ древних заброшенных гробниц до оброненной зевакой монеты — все под его рукой. Но, несмотря на имя и состояние, теща его не любила.

Причиной неприязни было похищение невесты — явление в то время обыденное. Но для Деметры кража дочери стала нестерпимым оскорблением. Она-то рассчитывала на красивое свадебное торжество с почестями и цветами, на котором мать заняла бы достойное место. Судьба же распорядилась иначе. Внезапно исчезнувшая, как сквозь землю провалившаяся (что, впрочем, так и было) юная румяная Персефона возвратилась к истосковавшейся матери бледной и хмурой царицей Подземного мира. Румянец спал, лицо превратилось в невыразительную маску, женственную фигуру окутали тяжелые черные и темно-синие одежды, преобразив девичью талию в колонну. Прежняя веселая и взбалмошная Персефона в короткой тунике, часто гулявшая по весенним лугам в окружении нимф или играющая в прятки с крестьянскими девчонками, навсегда пропала. Так после продолжительных поисков, требований справедливости и суда, увенчавшемся отчасти успехом, Деметра получила обратно лишь тень. Но и она вынуждена была отныне проводить не менее полугода в царстве Аида.

Между похищением Персефоны и первым ее посещением родного мира прошли целые десятилетия неурожая и голода, когда Деметра, забыв о своем долге перед людьми, бродила по свету, расспрашивая о дочери.

Мир, кажется, перевернулся вверх дном: земля уподобилась царству мертвых, а в Подземном мире впервые возникла жизнь.

За время, проведенное под землей, у Персефоны родились три дочери: Сцилла, Ехидна и Горгона. Маленькие богини были под стать тому месту, где появились на свет. Хотя света как раз они никакого не увидели. Персефона ужаснулась при первом взгляде на новорожденную Сциллу: безобразное существо, напоминавшее клубок сплетенных змей, совсем не походило на свою прекрасную мать. Зато Аид, напротив, нашел малышку очень симпатичной:

— У нее твои глаза, — умилялся отец. Но несчастная царица видела лишь сотни горящих глаз на извивающихся головах дочери.

— Сколько шей и голов у этого чудовища?! — ужаснулась молодая мать. Аид насчитал тогда около десяти, но по мере взросления Сциллы, их количество увеличивалось. Деметра познакомилась с внучкой, когда у нее уже выросло более тридцати голов.

Средняя и младшая дочери испугали Персефону не меньше. Драконоподобная Ехидна и покрытая чешуей Горгона наводили страх даже на мертвых.

После каждых родов царица впадала в глубокую тоску, вспоминая мать и счастливое детство. Сравнивая потерянную жизнь с нынешней, Персефона не могла сдержать слез. Ее дочери вызывали в ней отвращение и желание отмахнуться от них как от всякого ползучего гада. В детстве богиня не выносила вида лягушек и змей, мечтая, чтобы они навсегда исчезли. А теперь она сама плодит подобных существ и живет в сырой земле.

Только при взгляде на Горгону царица еще сдерживала себя. Младшая дочь более всех ее детей походила на земное создание, человека. Мешали только зеленая кожа, желтые глаза с вытянутыми зрачками и живые локоны, шевелящиеся, словно змеиные хвосты.

— Мои дети — чудовища, — часто вздыхала мать, — годные только на геройские трофеи. Когда-нибудь их всех перебьют Зевсовы отпрыски-полукровки.

Но в глубине души Персефона еще надеялась родить здорового и красивого ребенка, которому можно будет передать семейное мастерство — уход за урожаем и которого было бы не стыдно представить его величественной бабушке и другим олимпийцам.

На поверхности царскую семью приняли с достойными почестями. Оракул правильно истолковала видение, посланное ей Деметрой, и передала новость людям. По случаю прибытия правителей Подземного мира жрецы устроили празднество, на котором участниками мистерий разыгрывались сцены, связанные с мифами о богинях плодородия. Важное место среди них занял эпизод похищения Персефоны. Царственное семейство присутствовало на празднике незримо, и Деметра при каждом появлении человека в образе Аида раздраженно хмыкала, поглядывая на нежеланного зятя. Правитель Подземного мира в ответ пожимал плечами и отворачивался от ряженых, делая вид, что и его разворачивающееся зрелище мало увлекает.

Девочки тоже рвались потанцевать, побегать вместе с украшенными в венки участниками представления, но Персефона и Аид удерживали их, боясь, что дочерей могут обнаружить. Только изредка до собравшейся толпы долетал жуткий лай и рычание. Это Сцилла никак не могла взобраться на материнские колени.

— Ее пора отучать от детских привычек, — объясняла Персефона, скрывая за строгим воспитанием неприязнь к ребенку. — Она распугает весь народ.

— Просто переутомилась за день. Путь на поверхность отнимает много сил даже у меня, — заступился Аид.

— Сцилле не нравится огонь, — перебила взрослых средняя дочь Ехидна. — Глаза болят, если долго смотреть, — девочка и сама щурилась, глядя на праздничные факелы.

— К солнцу привыкнуть будет еще труднее, — вздохнула царица.

— Ничего страшного, все привыкают, — Деметра утешительно посмотрела на дочь с внучкой. — А сколько Сцилле лет? Я думала, она старшая. Сцилла еще не научилась разговаривать?

— Она и не научиться… — снова Ехидна.

— Хватит! — перебила Персефона. — Сцилла вряд ли когда-нибудь заговорит. Посмотри на нее, мама. Она совершенно отличается от нас! Сцилла способна только лаять.

Ехидна и Горгона замерли и опустили глаза, предчувствуя очередную родительскую ссору. Только старшая Сцилла продолжала юлить и возиться в ногах матери, как развеселившийся пес, пытаясь вскарабкаться повыше. Казалось, она и не догадывалась, о чем беседует семья. Продолжая метаться, старшая дочь производила впечатление жалкое и одновременно устрашающее. Даже ее кровным сестрам было не ясно, обладает ли Сцилла разумом или в ней заложены лишь животные инстинкты.

— Довольно! — прервал обсуждение Аид. Он взял старшую дочь на руки и принялся гладить и щекотать маленькое чудовище. Сцилле, по-видимому, нравилось подобное обращение. Она радостно забрыкалась, десятки змей, составляющие ее тело, завозились быстрее, оплетая отцовские руки. — Мы уже обсуждали это с Персефоной, матушка. — От такого обращения Деметра поежилась, как от холода. — Мы считаем, что главное — здоровье. А большего для счастливой жизни и не требуется. — Лицо Персефоны на мгновение потемнело от этих слов.

Наблюдая за танцующими в темноте людьми, богиня представляла, что она еще не покинула границ Подземного царства, и это не живые люди перед ней, а тени, на мгновение выхваченные всполохами факелов. В неровном свете лица празднующих казались бледными, больными. Их вид отталкивал Персефону. Будь она прежней, то непременно разделила бы общее веселье, однако сегодня между людьми и богиней пролегла незримая граница. Их радости мимолетны, и вскоре они вновь встретятся под землей. Мрачные мысли одолевали Персефону. Она и себя начала ощущать смертной. Время не старит богов, но виновница торжества явственно ощущала, что детство и юность навсегда упущены.

Сидя на царском троне, богиня часто глядела на свое отражение в темном Ахероне. Оно как будто выныривало из глубины реки. Спокойные черные воды Ахерона обрамляли ее лицо, словно обсидиановое зеркало. Созерцая собственное отражение, Персефона не узнавала себя. Новое лицо было неотличимо от родного, но выглядело хрупким, увядшим. Вот-вот по гладкой коже поползут морщины, как трещины, а потом отвратительная маска рассыплется и уйдет под воду.

Но трещины не появлялись, и маска не исчезала. Тогда богиня снова и снова вспоминала о том, что старость не наступит, и ей предстоит еще целую вечность провести на ледяном каменном троне, из-за сидения на котором затекали ноги и простужалась спина.

На следующее утро после праздника Персефона поднялась рано и отправилась прогуляться по знакомым местам. Богиня боялась, что они изменились до неузнаваемости, и она почувствует себя чужеземкой в родном краю. Но опасения не подтвердились. Те же рощи, сады, скромные хижины. Персефона пошла по знакомой дороге, где-то неподалеку жила ее смертная подруга. В Подземном мире богиня не встречала ее тени, а значит, она еще жива. Наверное, уже успела найти мужа и родить много детей. Персефона представляла себе статную женщину, вроде своей матери, с охапкой колосьев, а вокруг носится стайка ребятишек. Мать-земля и мать-женщина в расцвете жизненных сил. Деметра умилилась бы, глядя на такую сцену. А Персефона, скорее всего, позавидовала бы. Гуляя, она не хотела возвращаться домой. Вот бы навсегда затеряться среди простых людей. Ведь некоторые из них совершенно неотличимы от богов, и кое-кто из смертных даже удостаивался чести подняться на Олимп. Размышлениям о побеге помешала внезапная встреча.

Из-за молодых ветвей оливы за Персефоной наблюдал каменный идол.

«Его раньше не было. Неужели в нашем краю объявилось новое божество?» — подумала богиня.

Она остановилась, разглядывая незнакомое создание. Искаженное гневом или страхом лицо, разинутая пасть с острыми клыками, сгорбленная болезнью или старостью спина. Плачевный и одновременно пугающий вид. Возможно, одно из низших божеств, ворующее овец по ночам. Интересно, почему Деметра допускает до себя таких соседей? Персефона двинулась дальше, загадочная статуя, сложенная наспех и из дешевого камня, кажется, отвернулась тоже.

А вот и дом подруги! Забыв о неприятной встрече, богиня влетает во двор. Вокруг кипит жизнь, носятся дети, помогая кормить скот. Гостья ищет взглядом счастливую хозяйку, которая с минуты на минуту выйдет из дома, чтобы поприветствовать ее. Но подруга все не показывается. Персефона ищет ее, пытаясь заговорить с кем-нибудь, но богиню не слышат. Видно, новое поколение не знает о Персефоне. После продолжительных поисков она находит в дальнем углу дома старуху, мимо которой уже несколько раз проходила, не замечая ее. Старуха сидела, уткнувший носом в колени и бессмысленно перебирая воздух скрученными пальцами, словно нить. Богиня позвала, и старуха подняла голову. Персефона узнала старую подругу, которая, не потеряв способности общаться с богиней, уже толком не могла разобрать ни божественной, ни человеческой речи. Прожив жизнь, она стала наивнее и беспомощнее ребенка. Обескураженная видом подруги, Персефона предпочла поскорее оставить дом.

Направившись той же дорогой обратно, богиня снова наткнулась на уродливое сооружение. Хранитель дороги как будто сочувственно кивал ей, говоря: а я предупреждал — не ходи. Да, родные пенаты не изменились, отовсюду веяло воспоминаниями, зато настроение стало иным. Новые силы появились в мире или старые переделили власть.

Дома Персефону ждали Аид и дети. Деметре нужно было идти, но она задержалась, чтобы понянчиться с внучками. Бабушку их внешность не отпугнула, как того опасалась мать. Деметра еще застала битву с титанами и навидалась кошмаров пострашнее собственных внучек. Притом она и не ожидала увидеть розово-улыбчивых нимф и наяд, на которых в вопросах красоты и моды равнялась в подростковом возрасте ее дочь. Эти легковесные существа то и дело становились жертвами чьей-нибудь похоти. И у них не было силы или магии в дополнение к их неземному очарованию, чтобы отбиться от преследователя. Все, что они могли, это обратиться в цветок или кустарник, который также можно сорвать или сломать. Как, например, юный Аполлон ощипал свою возлюбленную Дафну, чтобы сплести себе венок в память о ней из ее же листьев. Жуткое было зрелище. Одна лишь красота без брони — это скорее изъян, проклятье, чем везение. Персефона этого не осознавала. Она с детства училась у матери божественному ремеслу плодородия, и сама природа защищала ее.

Столь могущественную преграду могло снести лишь божество первого порядка, входящее в пантеон, пусть и не живущее на Олимпе. Теперь и Персефоне путь туда закрыт. Разве только изредка будут приглашать по особо важным случаям. Не то чтобы пресловутый Олимп был столь привлекательным местом. Бесконечный пир может быстро утомить трезвенника или труженика, к рядам которых относила себя Деметра. И она сама, налюбовавшись на Зевесовы чертоги, выбрала своим окружением людей. Но за ее дочь решение принял случай, в глазах Персефоны наверняка несчастный. И назначил ей даже не землю, полную своего непередаваемого очарования, не зря же самые могущественные боги искали любви у местных красавиц, а мрачное жилище Аида, которое никто и никогда не находил привлекательным.

Ходили, правда, слухи, что Элизиум, область Подземного царства, где обитают тени добродетельных людей, очень похож на землю в летнее время года. Но никто не торопился убедиться в этом лично прежде положенного срока. Деметра тоже ни разу не навестила дочь под землей. Даже любовь к ребенку не могла изгнать из нее врожденного ужаса перед царством мертвых. Единственное, что сумела заставить себя могущественная Деметра — это встретить свою дочь и ее семью у самого входа в подземелье. Но дальше ни шагу. И даже о впечатлениях Персефоны от ее нового дома мать не торопилась расспрашивать.

А возвращаясь к мыслям о внучках, Деметра уже была рада тому, что они просто есть. До вестей о рождении Сциллы она была уверена, что зять бесплоден, как и все другие божества, связанные с убийством или смертью. И насколько знала Деметра, между насильственной замужеством ее дочери и появлением Сциллы прошел не один десяток лет. Так что ее подозрения, возможно, и не безосновательны.

Размышляя над этим вопросом, Деметра качала на коленях Ехидну и Горгону, а Сцилле то и дело бросала палку, которою внучка ловила и приносила обратно.

— Славные девочки, — потрепала она по волосам Горгону. — Есть чем гордиться, — посмотрела богиня в сторону Аида.

Зять сидел под навесом в тени, медленно помахивая травинкой вокруг лица и с подозрением косясь на солнце, будто оно разыскивало улизнувшего из подземелья бога. Здесь на поверхности он не производил впечатления могущественного владыки, каким его принято описывать в мифах, подрастеряв силы при свете дня и на свежем воздухе. Теперь Аид более походил на огромный айсберг, по волшебству перенесшийся в летнюю деревню, и постепенно теряющий холод и тающий.

— Да, — кивнул царь теще. Он следил, как его дочери резвятся на солнце, и радовался, что они унаследовали от матери устойчивость к земному свету. Жаль, только он не мог ее перенять.

— Ты не хочешь со мной разговаривать? — продолжала Деметра. Она-то уж точно не хотела, не забыв насилие над Персефоной. Не дай Зевс свершиться браку, они и вовсе стали бы врагами. Но дело сделано, отныне они — родственники. А усвоенное Деметрой воспитание не разрешало ей презирать родню. Так что сейчас богиня мечтала уже о том, как бы забыть о произошедшем.

— Ты пыталась расстроить наш брак, — напомнил Аид. — И к осени, когда нам пора будет возвращаться, начнешь уговаривать Персефону еще погостить.

— Но она — мой единственный ребенок, ты не забыл?! — наступала теща. — Притом, если бы не твоя выходка, Персефона могла бы постоянно жить со мной на земле, и ее дети тоже.

Собеседник промолчал и оглянулся на дорогу, то ли, чтобы скрыть сердитое выражение лица, то ли, чтобы перевести дух. Пекло, по его мнению, нещадно. Зеленая живая трава, чириканье птиц, жужжание насекомых и голоса крестьян — все настораживало Аида, будоражило ум. После темного и тихого подземелья он ощущал себя посреди идиллической поляны как в центре боевых действий. Неуютно, чуждо, дико и хочется поскорее спуститься домой, забиться под землю. Деметра наблюдала за его беспокойством с некоторым удовольствием. Она принимала его недуг как часть наказания, расплаты за его дурной поступок. Пускай помучается в ожидании Персефоны, тогда узнает, что чувствовала она, бедная мать.

— Ну, не глупи, — пожурила зятя Деметра. — Раз уж свадьба состоялась и родились дети, то мы обязаны помириться. Хотя бы ради наших славных девочек. — Ее слова Аида не расположили, а в некоторой степени сделали только хуже. Но мудрая богиня сразу поняла, почему.

«Нетрудно догадаться, что Персефоне ее с Аидом общие дети не нравятся, — решила Деметра. — Готова поспорить, они не редко ссорились из-за этого. И до сих пор, наверно, продолжают».

— Персефона — молодая мать, — начала она уже вслух. — Многие матери, и не только богини, переживают после первых родов сильную тоску. На них ложится колоссальная ответственность, и они боятся не справиться. А еще грустят о беззаботном детстве, когда…

— Она и после Горгоны месяц проплакала! — оборвал Аид. — А Горгона у нас третья. Не думаю, что и после четвертой дочери положение изменится.

— Персефону пугает внешность девочек, — пустилась в рассуждения богиня. — Поверхностный взгляд свойственен молодежи. А я, будет тебе известно, вполне довольна их обликом. Уверена, они вырастут не слабее титанов. Их уж точно никто не посмеет обидеть или похитить… — вот так, вроде желая подружиться, Деметра снова и снова возвращалась к больной теме. Мысль о свершившемся недалеко от этого луга похищении затягивала, будто водоворот, все попытки новоиспеченных родственников говорить о чем-то другом.

Аид замялся, видно было, что его гложет невысказанная мысль. Деметра невольно затаила дыхание, ожидая, что сейчас произойдет перелом, похититель, возможно, попросит прощения, и семья примирится.

— Все не совсем так… — только и выдавил зять.

Но в следующий миг оба заметили приближающуюся Персефону. Дети, тут же соскочив с коленей бабушки, бросились навстречу. И Персефона, вынужденно замедлив шаг, взяла на руки Горгону, а старшие сестры хватали мать за подол. Аид и Деметра одновременно выдохнули. Больше не было надобности продолжать неприятный диалог. К нему, правда, все равно предстоит вернуться. Но потом. А теперь можно беседовать с Персефоной, которая, как проводник, будет при необходимости передавать мысль от одного к другому, снижая напряжение между ними одним своим присутствием.

Богиня подошла к матери и мужу. У нее был встревоженный вид. После недолгих расспросов Персефона рассказала о жуткой статуе, которая смутила ее, а потом о подруге.

— А что ты хотела, Прося? — всплеснула руками мать. — Прошло не меньше полувека с тех пор, как ты вышла замуж.

— Время слишком быстро летит, — протянула богиня, передавая Горгону мужу.

— Как и прежде, — успокаивала Деметра. — Только вспомни, сколько у тебя было этих земных подружек. Всех лиц не вспомнить. Я тебе еще тогда советовала искать подруг только среди нимф и дриад. Они живут не меньше нас, хоть они и слабее. — Персефону ранило, что мать говорит о ее подругах как о домашних любимцах. — К тому же еще повидаешься с ними на том свете, — заключила Деметра.

— Не получится, — поспорил Аид. — Умершие после того, как выпьют воды из реки Лето, забывают земную жизнь. И уже не узнают даже своих отражений. И беседовать с ними бесполезно, все равно что с младенцем.

— А что за дух поселился здесь? — напомнила Персефона о страшном идоле. — Я никого не почувствовала.

— А, — замялась мать, — это изображение… оно напоминает людям о тебе.

— Обо мне?! Но этот уродец не похож на меня! У меня с рождения культ в твоем храме! И статуя там же.

— Это твой новый облик. Так как ты теперь представительница Подземного мира, то и отношение к тебе людей соответствующее. Царство мертвых наводит ужас, а следовательно, и у тебя должен быть грозный вид.

— Люди боятся меня?!

— Да, но зато еще больше уважают, — пыталась приободрить ее Деметра. — Да и есть ли значение, что они думают. Людей пугает любой случайный шум и шорох. Они такие хрупкие и недолговечные, — богиня долго еще рассуждала о людских недостатках прежде, чем заключить: — Главное, твоя семья тебя очень любит и ценит.

Персефона обвела унылом взглядом свою семью: при неверном закатном свете старшая дочь Сцилла превратилась в копошащийся и рычащий клубок, отдельных змеиных шей и голов уже не различить; Ехидна и Горгона сверкали желтыми глазами; Аид сливался с надвигающейся тенью. Вечер словно медленно снимал чары с ее семьи, расколдовывал любящее семейство в обитателей ночных кошмаров. Персефона оглядела и себя. Бледные, лунные ладони предстали перед глазами. День на юге быстро сдается ночи, будто кто-то гасит светильник. Линии луга, рощи, земли, неба стерлись, глаза видели все хуже. Слепота уже коснулась Деметры, она потерла веки, зевнула и направилась в дом.

— А вы можете переночевать в моем храме, — прибавила она, затворяя дверь. — Хорошей ночи.

Семейство двинулось к храму Деметры и ее дочери Персефоны. О ночлеге Аид с женой договорились, еще собирая вещи перед путешествием. Жить с тещей круглосуточно бог отказался наотрез. Персефона думала, что это обидит мать, но она согласилась без возражений и даже передала через оракула служителям храма, чтобы все подготовили к приему гостей. В своей взаимной неприязни Аид и Деметра понимали друг друга гораздо лучше, чем Персефона — их.

Храм снаружи ничуть не изменился. Те же тонкие легкие, как будто парящие, колонны и невесомая крыша. Внутри чисто, тепло, сухо и пахнет цветами. Во главе постройки, разумеется, величественная статуя Деметры.

— Пальцы, стопы, голова — все на месте! — вздохнул Аид.

— Искусство и красота во всей целостности, — добавила Персефона.

Оба не знали, но уже предчувствовали, что с новым витком времени и эта небесная статуя ляжет в землю.

Осмотрев покои матери, царица захотела посетить собственный храм. Он представлял собой небольшую пристройку к основному массиву здания и жил как бы под его крылом. И вот как раз храм дочери значительно изменился. Стоявшее в нем изваяние Персефоны переодели в тусклые одежды. Сняли прежние украшения с колонн. Зал храма казался от этого бесконечным, словно лишенным границ. Колонны утопали в темноте, и не было больше золотого блеска, вместо него по углам помещения дымились четыре скромных светильника. Храм Персефоны напоминал ограбленную сокровищницу: все подарки и безделушки, накопленные богиней за годы детства и юности, бесследно исчезли. Что ж, это тоже следовало списать на переезд.

Наконец легли спать. Девочек уложили в пристройке, родители расположились в ногах мраморной Деметры. И жена, и муж смотрели наверх, на каменные пальцы и неподвижные складки туники и размышляли: Персефона о том, что мать больше не в силах ее защитить, и ее материнские чувства застыли как это изваяние; Аид — о том, что, будь в статуе хоть частица его тещи, она непременно раздавила бы его. Вот-вот, казалось, двинется правая нога и наступит. Пути к примирению не видно. И муж, и мать Персефоны сильные и властолюбивые божества, и чтобы узнать, кто же все-таки главнее, потребовалась бы еще одна Титаномахия — колоссальное сражение. Но после такой войны мало что останется делить.

Существовал и более волнительный вопрос: кого считает главным сама Персефона? Вот, если бы она выбрала, тогда, вероятно, можно было заключить негласное соглашение. Но Персефона — яблоко раздора — не замечала противостояния в семье или только делала вид.

— А ты не рассказывала матери?.. — нарушил молчание Аид.

— О чем? Я многим с ней делюсь.

Наступила тишина. Царь мертвых уже набрал воздуха, чтобы заговорить, но слова липли к языку. Присутствие при разговоре Деметры, даже ее образа, мешало ему сконцентрироваться. Любое смелое слово остужал стыд.

— Я придумал красивое имя — Омела, — вместо этого сказал Аид.

— Для кого? — вяло поинтересовалась Персефона, глаза у нее смыкались.

— Для девочки, прекрасное имя! — протараторил Аид громче, чем следовало, и смолк, боясь разбудить детей.

В мыслях он ругал себя и, вообще, был собой не доволен. Еще недавно царь видел себя одним из самых могущественных существ космоса. Титул властелина Подземного мира подтверждал его правоту. Только гнетущее одиночество, однообразие и беспробудная обломовщина, когда Аид не знал, чем заняться, помимо того, чем вынужден был заниматься ежедневно, вытолкнули его наверх. А дальше встреча с хвастливой Деметрой, на каждом празднестве и пире похваляющейся своей необыкновенной, прекрасной и послушной дочерью. Дочь и в правду поражала ум и воображение, но оказалась совсем не послушной. Надеясь после свадьбы ощутить себя еще более сильным и богатым, вместо этого бог впервые почувствовал человеческую уязвимость.

С появлением жены, а потом и Сциллы, Ехидны и Горгоны, он внутренне каждый раз дробился, делясь своей жизнью и кровью. А следом пришел и страх за детей, тревога за их будущее. Вместо одного единого могущественного тела, Аид ощущал свое бытие сразу в нескольких более слабых и неумелых существах. Его дух рос вместе с семьей, но одновременно будто истончался.

Он вполне осознал эту перемену вскоре после рождения Сциллы. Ее плаксивый лай во сне представлялся отцу криком боли. Внезапно царь явственно представил, как некий герой, полукровка, разит насмерть его драгоценное дитя. Это был первый кошмарный сон Аида, до женитьбы он спал всегда мирно. Вскочив в ледяном поту, царь мертвых бросился укачивать расплакавшегося младенца.

— У нас нет наследников, — вернула его к реальности жена. Она говорила тихо-тихо, как будто шептала спросонок.

— У нас трое детей! — возмутился Аид. Его громкий шепот ползал по пустому храму как выводок змей или мышей-воровок.

— Они не мальчики и даже не девочки, они — чудовища, — начала старую песню Персефона. — У них, может быть, даже нет сознания, души.

— Ехидна и Горгона отлично мыслят для своих лет.

— А Сцилла? Эта жуткая змеевидная собака? Умнее ли она обыкновенной дворняжки? И почему из моего живота рождаются такие создания?! — Персефона в задумчивости провела рукой от груди до бедер. Ей стала жаль собственной красоты, которая никак не могла воплотиться в ее детях. — Я мечтаю о симпатичном и добром мальчике. Он принес бы мне настоящую радость. — Аида, как правило, выводили из себя все эти грезы о прекрасных румяных наследниках. Сам-то он ясно понимал, что может плодить только мифических чудовищ — другого не дано. И подобные мечты жены воспринимал почти как мечты об измене. — Может, здесь, на поверхности у меня родится здоровый нормальный ребенок? — развивала свою мысль богиня, глядя на пальцы каменной матери.

Аид затосковал. Он ждал Омелу, уже представлял, какой она появится на свет. Наверное, великаншей с чешуйчатой кожей. Видел, как будет качать ее, совсем еще крохотную, на руках. Мысль об этой четвертой, пока не рожденной дочери томила Аида как творческий замысел — художника. И он хотел приступить к его воплощению немедленно. Но слова о «нормальных детях» остужали бога. После них Аид ощущал себя ослабшим, как после длительной болезни, и ни на что не способным. Тело и мысли его обращались в туман и тесто, и он уже мысленно призывал на себя гнев каменной Деметры.

«Вот бы сейчас вбежали дети», — размышлял он. В такие минуты ему было неприятно находиться наедине с женой. Но девочки как назло спали глубоким сном.

Ночь была на середине, когда Персефона внезапно проснулась, будто от раскатов грома. Но странные звуки в ее голове тут же превратились в зловещий старческий голос. Он что-то шептал богине на ухо. Персефона резко обернулась: никого чужого. Рядом спит муж, уткнувшись лицом в подушку, словно прячась. Богиня уже было успокоилась, но голос раздался снова. Наконец стали различимы слова. В них содержалось проклятье, перечисляемые беды и кары, посылаемые на обидчика. Каждую фразу незнакомка, а это был женский голос, завершала именем Персефоны. Она призывала подземную богиню на помощь против своих обидчиков. Персефона была поражена и напугана. Раньше к ней за местью не обращались, а только просили о хорошем урожае. И все люди поэтому казались юной богине хорошими и трудолюбивыми. После замужества, видно, ей придется увидеть их с другой, тайной стороны. Старуха заклинала Персефону, не давая ей уснуть, наказать вороватую невестку или еще кого — богиня старалась пропускать скрипучие фразы мимо ушей. В любом случае она не станет помогать, действовать против людей, забыв добрые детские воспоминания. Вместо этого Персефона закуталась в покрывало с головой и прижала к ушам подушку. Голос как будто стал тише. Но умолк лишь с рассветом.

II

Под утро богиня увидела в пристройке у ног своей статуи тощего черного петуха — в дар царице Подземного царства. Кто-то всю бессонную ночь провел у ног мраморного изваяния. Детям подарок пришелся по вкусу. Но Персефона, разозлившись, изгнала птицу из собственного храма.

— Старушка расстроится, — сказал муж.

— Почему люди теперь проклинают обидчиков моим именем?

— Об этом не принято просить богов, живущих на Олимпе.

— Почему тогда не просят тебя?!

— Бесполезно. Они уже давно поняли: я не делаю исключений. И храмов у меня тоже нет. А ты, люди помнят, родилась здесь, наверху, и лишь потом была украдена, — он подчеркнул последнее слово, — и заточена в Подземном царстве. В тебе они видят землячку и соратницу, которая может замолвить за них словечко. — Персефона вздохнула: новая обязанность не сулила веселья.

— Как же я прежде их не слышала? — спросила она.

— До нашего дома долетают лишь самые отчаянные мольбы. А здесь — только прислушайся, и польется. Особенно в храме, — объяснил Аид, разминая плечи после глубокого сна.

— А если я не буду слушать, от меня отстанут?

— Да, надеюсь, — Аид хоть и коротал вечность в окружении людских теней, но не питал никакого сочувствия к их обладателям. Люди ему представлялись огромной движущейся массой без лица и судьбы. И думать над пожеланиями каждого человека, было для бога сравни с размышлением над каждой каплей в океане: как она сюда попала, из какой реки или моря?

— Тогда точно не буду, — решила Персефона, выходя с мужем и детьми из храма.

Солнце еще не встало, землю освещали косые лучи Зари. Персефона узнала старую знакомую и помахала ей рукой. Но Заря-Эос пролетела мимо, не кивнув в ответ на приветствие. Не узнала или, скорее, не захотела узнавать. Уязвленному самолюбию Персефоны показалось даже, что давняя знакомая наморщила свой розовый носик в знак отвращения.

«Я, наверно, пропахла сыростью в этом подземелье!» — с досадой подумала богиня и невольно принюхалась. Но запаха не почувствовала. Вероятно, уже привыкла.

Аид словно не заметил этого неуважения. Его, несмотря на царский титул, было принято не замечать. Здороваться с ним первым или просить его о чем-то считалось дурной приметой как у людей, так и у богов. Он к подобному обращению уже привык и не считал себя изгоем или изгнанником, в отличие от жены.

— Разве так жить не лучше? — патетически рассуждал он, поглядывая на нее, а обращаясь к пейзажу. — Мы не отшельники, а умные домоседы, избежавшие толпы. Олимпийцев то и дело дергают по поводу и без. Вон, Гестию, бедняжку, зовут на каждую свадьбу. А Зевса просят к себе всевозможные царицы ради рождения одаренных сыновей. Из-за этого в его собственной семье вечные ссоры…

Персефона быстро теряла, точнее — отпускала нить мужниного рассуждения. На ней лежала вина. Она это знала, и Аид, и Деметра, и, может быть, люди тоже. Но все молчали как сговорившись. Все ждали признания из уст самой преступницы. Но Персефона продолжала бороться с судьбой: недомолвка, шутка разрасталась до размера страшной тайны, секрета. От этого все трудности, падение в глазах других божеств.

Богиня завидовала людям, их многочисленности. Будь она человеком, то просто бы отправилась жить в соседнюю область или переехала на маленький остров, где уже будет другое окружение. В среде богов так не получится: все друг друга знают и найдут рано или поздно, облетев землю в мгновение ока.

Деметра встретила их слегка встревоженная. Она передала Аиду, что о нем спрашивал некий человек. То, что незнакомец умел легко, как по привычке, общаться с богами, удивило ее.

— И где он? — поинтересовалась Персефона.

— Ждет неподалеку, — указала Деметра.

Аиду было неохота, но он пошел на встречу. Впереди его ждал еще один безоблачный летний день под кровом родной тещи, и стоило хоть чем-то разбавить столь жаркое время. Жена с ним не пошла — удержала Деметра. Ей не понравился незнакомец, она подозревала, что он колдун. Вместо этого Деметра предложила дочери пойти развеяться, пока она посидит с детьми. Персефона, переложив на себя часть обязанностей Деметры, последовала за местными пастушком и пастушкой, чтобы присмотреть за людьми и за их стадом.

Весь путь она держалась в отдалении позади. Овцы шарахались от нее, словно от волка, ощущая угрозу. Подростки, увлеченные друг другом, не обращали на царицу Подземного мира за их спинами никакого внимания. Молодые ноги неслись вперед, и богиня еле поспевала за юношей и девушкой, шагая по острым камням и скользким уступам. Горный разряженный воздух ринулся ей в грудь, и Персефона почувствовала одышку, обувь казалась неудобной: вот-вот подвернешь стопу. Каких-нибудь полвека назад богиня и не ощутила бы пройденного пути, преодолевая без отдыха и большие расстояния. А теперь Персефона, переступая с ноги на ногу, только и думала не о чудесном виде, а о взбухшей на правом мизинце мозоли. «Еще несколько шагов — и лопнет», — тревожилась богиня. И после таких рассуждений виделась себе еще более жалкой и ничтожной, чем секунду назад.

«Прошла юность», — выдохнула наконец Персефона, усевшись на нагретый солнцем камень, когда стадо остановилось. Вскоре по традиции зазвучала пастушья дудочка. Перед богиней простирались родные просторы. С такой высоты сквозь обступавшую Персефону высокую луговую траву был виден соседний полис. Крошечный, проступая среди зелени, он казался каменным муравейником. Природа предстала в самом расцвете сил, есть на что залюбоваться. Но вырвавшуюся из подземелья Персефону общий разгул красок и чувств только нервировал, дразнил потерянным раем.

Уж лучше бы ей снова очутиться на берегах Стикса и смотреть на еле ползущую лодку Харона, чем на парочку влюбленных на фоне белоснежного овечьего стада и разноцветного луга. К тому же богиня только сейчас заметила, какой здесь пронзительный ветер. Так недолго и грудь просквозить. Укутавшись потеплее, Персефона, забыв о своей задаче, принялась растирать покрасневшие пальцы на ногах. Свежая мозоль действительно лопнула и теперь сильно щипала. Обратный путь предвещал быть еще более мучительным. От мрачных мыслей ее отвлек громкий заливистый смех. Мальчик сказал что-то приятное о внешности своей подруги, и она не могла сдержать эмоций. Они оба были юны и красивы. Почти вся их короткая жизнь еще была впереди.

Персефона задумалась о собственном лице. Оно прекрасно? Должно быть, ведь оно принадлежит богине. Но Персефона чувствовала иначе. Цветущая, яркая, светлая — эти определения больше к ней неприменимы. Настоящая Персефона сгинула много лет назад, на поверхность возвратился лишь ее призрак — так дым поднимается от сгоревших веток. За десятилетия, проведенные под землей, она как будто стала на тысячи лет старше, изможденнее и если бы — мудрее. В любом случае ее уставшие, спокойные слова и движения легко имитировали наличие жизненного опыта.

Наблюдая за нарождающейся симпатией двух людей, царица еще раз пожалела о том, что решила навестить оставленный дом. Здесь, на летней земле, она ощутила себя как никогда утомленной, разочарованной, почти мертвой. В мыслях похоронив себя заживо, в пору задуматься о будущем.

Персефона с тоскливых размышлений над тем, кем она стала, перешла на то, кем она будет. Выйдя замуж, богиня замечтала о наследнике, милом мальчике, который все черты и характер переймет у нее, как если бы она была его единственной родительницей, и воплотит в реальность все самые смелые надежды матери, которые она сама не сумела или не захотела исполнить. Сын бы стал ее идеальным воплощением, ее аватаром, который совершал бы невероятные подвиги и спасал прекрасных дев от чудовищ вроде Сциллы или Ехидны. С негодованием вспоминала сейчас богиня своих уродливых дочерей. С каждой беременностью ее все более затягивало на сторону морских чудищ, а она хотела сочувствовать богоподобным героям.

Деметра воспитала Персефону в традиционных представлениях о семье, о роли жены и мужа. Поэтому она закономерно мечтала именно о сыне, видя перед собой и, тем более, перед своими девочками некие незримые границы, которые потому и нельзя преодолеть, что их никто не возводил. Она-то является хорошей женой, уверяла себя Персефона. Она — хозяйка в доме. И не ее вина, что муж звания хозяина не заслуживает. Представляя себе царя Подземного мира в ореоле славы, пусть и печальной, богиня ужаснулась, когда увидела его вблизи. Не слабый, не малодушный, но бесплодный и в духовном, и физическом плане. Совершая свадебный обряд, Персефона дрожала при мысли о мертворожденных детях. Оказалось, что не будет никаких.

На последующем суде Деметра, рассчитывая отбить дочь у зятя-самозванца, обозвала ее «вечной невестой». Сильный аргумент, но он принес больше вреда, чем пользы. Судьба Персефоны была уже определена: она прожила в Подземном мире немало лет, ела местную пищу, наконец, поклялась перед священным брачным огнем Гименея. Нарушение брачной клятвы считалось предательством, а несчастный брак — распространенным явлением. К тому же, как бы отнеслись к богине после расторжения брака? Повиснув между «девой» и «женой», она бы действительно осталась «вечной невестой». Да и нелегко было бы искать более удачной партии после расставания с одним из трех царственных братьев. Двумя другими были уже давно женатые Зевс и Посейдон.

Но в отличие от той же Амфитриты, супруги Посейдона, окруженной тысячей прекрасных сыновей и дочерей, Персефоне предстояло любоваться только на темные скалы и мутные реки. И повсюду эти безмозглые тени, бесцельно витающие и наталкивающийся друг на друга.

Сталкиваться им было неприятно, и при каждом таком случае они выли, стонали, и эти стенания эхом разносились по обширному царству. Сначала они пугали, а потом надоели. Дни и ночи тянулись монотонно, бесцельно. В новом положении царицы Персефоне нечего было делать. Ее мать помогала людям на земле, Амфитрита и Посейдон — на море, а в Подземном царстве никому не требовалась помощь. Сюда как раз и попадали потому, что вовремя ее не получили. Вся задача богини заключалась в созерцании бесконечной вереницы теней и приеме и подсчете подарков от их еще живой родни. Свежие цветы, присланные со свежих могил, быстро увядали без солнечного света и чистой воды и заменялись новыми. Подобный конвейерный труд приносил только усталость без удовлетворения. Ни о каком стремлении, преодолении, победе речи быть не могло. Время здесь давно и навсегда остановилось, работай больше или меньше — неважно, тут никто не торопится. Ежедневно Персефона смотрела, как новые тени-души, медленно путешествуя по царству и омываясь в четырех местных реках, очищаются от прожитой жизни, мыслей, воспоминаний, будто грязная посуда от налипшего жира, и уносятся неведомо куда.

Некоторые боги и люди считают, что души вновь рождаются на земле, их путь продолжается в новом теле. Думая об этом, Персефона завидовала и теням, у которых еще возможно будущее. А она уже подошла к собственному концу: замужество виделось ей высшей ступенью, на которой она получит то, о чем даже не смела мечтать. А получилось так, что Персефона оступилась, упала с лестницы, и теперь живет на самом дне. В тот момент, когда почва внезапно разверзлась под ее ногами и из открывшейся бездны вырвалась четверка дышащих пламенем черных коней, юная богиня пожалела не о свободе или невинности, а о загубленном будущем. Это его топтала дикая четверка, это его отнял Аид, вцепившись в ее руку мертвой хваткой.

Персефона внезапно вздрогнула и поглядела вдаль. Ей навстречу в гору карабкался Аид, время от времени опираясь рукой о камни, а другой придерживая полы. Заметив, что жена его увидела, он помахал ей. Овцы неподалеку заволновались. Влюбленные дети, оторвавшись друг от друга, опасливо огляделись. Но вокруг никого.

— Деметра сказала, что ты вызвалась ее подменить — похвально, — Аид уселся рядом с богиней.

— А что проситель?

— А, — отмахнулся царь. — Я не стал его слушать. Он ушел.

— Неудивительно.

— Да, ни один человек не согласен с отведенным ему сроком.

— Остается только смириться, — соглашалась Персефона, не ясно, говоря о людях или о себе.

— Здесь то ветер, то солнце, — муж прикрыл глаза ладонью. — Ты не устала? Давай спустимся ниже. Неподалеку есть тихое и тенистое местечко, — он выпрямился, и его тень накрыла Персефону. Она повиновалась.

Аид шел впереди, указывая путь. Жена следовала за ним на небольшом расстоянии. Он принялся что-то негромко рассказывать, но богиня его не слышала, слова уносил ветер. Ну и отлично, Персефона не хотела вникать, а ее мужу вроде и не требовался собеседник. Единственное слово, которое она уловила, было имя Омела. Вот пристала! Богиня уже ощущала неприязнь к ее будущей носительнице. Очередное чудовище, которое будет терроризировать людей, пока с ним не расправится подоспевший герой. С таким потомством народ скоро возненавидит Персефону, ее добрые юношеские начинания сотрутся из памяти поколений.

А вот и обещанное место отдыха: небольшой грот с высохшим ручьем у подножия. Богиня оглянулась: пастух и пастушка и стадо было как на ладони. Устроившись поудобнее, она снова стянула сандалии, на них появились следы крови. Аид положил на сочащуюся мозоль руку, сжал и тут же отнял. На месте ранки осталась засохшая кровь и сукровица, нежная розоватая кожа на дне вскрытой мозоли вмиг огрубела.

— Хватит, чтоб вернуться, — заключил бог.

— Спасибо. Ты не хуже врача Асклепия.

— Асклепий — шарлатан, нарушающий равновесие, — улыбнулся муж. — Так ты решила?

— Решила? — повторила за ним жена, припоминая, что именно она должна решить. — Об Омеле?

— Да, Омела, названная в честь растения, которыми заведует твоя мать. Деметра будет рада узнать о четвертой внучке.

— Подожди, мы говорим так, словно она уже появилась на свет. Откуда тебе известно, что следующим не будет мальчик? Тогда назовем его Персей. — Аид молчал и не двигался, будто обратившись в один из камней грота. — И откуда тебе известно, что следующий ребенок, вообще, родится?! — выпалила богиня и отвернулась.

Уставившись взглядом в землю, она заметила, что на нее надвигается тень. Наверное, муж поднялся с камня. При этой мысли плечи Персефоны сами собой сжались, будто готовясь к удару. Она была уверена, что прогневала царственного супруга. Ну и пусть замахивается! На глазах богини даже не выступили слезы. Но тень, сгустившись, пронеслась мимо. Подняв голову, Персефона заметила большое облако, накрывшее своей тенью идиллический луг с парой влюбленных и их подопечными. А над ней самой уже сияло солнце.

Богиня мельком оглянулась. Муж сидел не шевелясь и смотрел то по направлению ее взгляда на луг и облако, то на нее саму. К ним, потеряв всякий страх, приблизились молоденькие барашек и овечка. Они, похоже, были так же довольны друг другом, как и их надзиратели.

— Они, должно быть, тоже влюблены, — указал на них Аид.

Животные не бросились прочь от его движения. При желании царь мертвых умел привлечь к себе симпатию еще живых существ, особенно — обделенных умом. Аид объяснял это тем, что в любом земном создании есть дурное стремление к саморазрушению. И слабые и глупые ему часто поддаются.

— Жаль, у нас все не так просто, как у животных, — умилилась богиня.

Ей, воспитанной на лике природы, «правильная» любовь представлялась всегда простой и открытой, чуть ли не инстинктивной, почти телесной, как у птиц и зверей. А всевозможные обряды, сговоры и прочие формальности, по ее мнению, уничтожали между парой возникшую привязанность.

— Что ж ты тогда не признаешься матери? — влил яду в ее размышления Аид.

На миг он сердито посмотрел на жену и, не дождавшись ответа, принялся обрывать головки цветов и, выдергивая по лепестку, словно гадая, бросать на дно пересохшего ручья. Но лепестки вяли и рассыпались в его пальцах быстрее, чем он рвал их, и вскоре богу надоело. Персефона, затаив дыхание, глядела на обезглавленные стебли и забитое оторванными цветочными головками и лепестками крошечное русло. Это месть ей.

Большинство цветов и прочих растений придумала ее мать. Позже Деметра научила дочь. И Персефона с тех пор создала много прекрасных образцов местной флоры. И теперь их на ее глазах жестоко казнят. Творения платят за провинность создателя.

— А ты тогда говорил, что они тебе нравятся, — сказала богиня, делая вид, что ее не ранит происходящее.

Аид словно очнулся и посмотрел на нее. Прошлое напомнило о себе. Теперь ему представлялось, что он всегда любил весну, цветы, жизнь. Только раньше это еще не находило единого выражения, на свет еще не родилась Персефона. А с ее появлением давно теплившаяся любовь наконец обрела направление и цель. Или наоборот: будущая привязанность к богине цветов и плодов будила в нем интерес к ее занятиям. По мнению Аида, их союз был примером гармонии и взаимопонимания. В отличие от жены, он никогда не обнаруживал между ними непреодолимой пропасти, может, потому что испокон веков царствовал в ней. А теща, устроенный ею же мор и судебные тяжбы носили посторонний характер, суета и только. Он с самой их встречи вел дело к браку, и чинимые ему преграды и их решительное преодоление только доказывали мужу правоту избранного пути. Даже судьба и удача были на его стороне, когда на стороне Диметры — лишь родительские права и слезы. Однако, побеждая тещу, он сам не понимал, что идет к ней в руки, провозглашая себя ее родственником. Настоящая битва за семью после свадебных обрядов только начиналась.

Любуясь летними лугами или обильным урожаем, Аид всюду видел творческую силу супруги, скрытые в ней способности и надеялся пробудить их.

— Зачем тебе эта земля? — часто увещевал он тоскующую в царстве мертвых Персефону. — Там яблоку негде упасть. Вся почва давно покрыта всевозможной зеленью. Это забота твоей матери. А ты здесь можешь проявить себя, — при этом муж делал широкий жест, указывающий на великое раздолье Подземного мира. Но заплаканные глаза Персефоны видели впереди только обнаженные скалы и безжизненную пустыню, окутанные ночной мглой, не дающей обзора и внушающей иллюзию тесной комнаты. И эти однообразные и горькие пейзажи только убивали в богине желание творить, двигаться.

В первые годы она ничего не ела, питаясь внутренним огнем, божественное начало не позволяло ей окончательно зачахнуть. За эти дни она похудела, побледнела, вытянулась и стала похожа на ту Персефону, которую через много лет встретит и не узнает Деметра. Аид и упрашивал, и угрожал болезнями, чтобы заставить ее принимать пищу. Но на богиню к концу голодовки напала такая апатия, что она не понимала и не отличала слов мужа от завывания теней или плеска Ахерона.

Наконец он прибегнул к хитрости. Однажды Аид принес застывшей жене плод граната и рассказал, что это подарок с поверхности. На земле стояла поздняя осень, время сбора гранатовых плодов. Персефона на мгновение вспыхнула, ее охватила прежняя радость жизни. Дальше богиню не пришлось уговаривать, она подобрала все до зернышка. И только после осознала, что ее провели. На языке появился пепельный привкус. Съеденный ею гранат не был подарком из родного края. Его вырастили на верхних ярусах Подземного мира, куда временами заглядывает лунный свет. Мертвенно-бледные лучи вскормили скромный сад. По мере роста большая часть растений погибла, оставшаяся — не зацвела, и лишь на одной худосочной ветке созрел одинокий плод. Его-то и преподнесли царице мертвых. С тех пор, распробовав подземную пищу, богиня уже не могла бороться, на нее напал нестерпимый голод.

— В Подземном царстве не вырастишь цветов, — Персефона оторвала мужа от воспоминаний. Он устыдился вспышки гнева.

— Просто мне непонятно, зачем продолжать вмешиваться в семью, — заговорил Аид притухшим голосом. — Деметре, Зевсу, Посейдону… людям, наконец, и всякой мелочи вроде сатиров и дриад. Я чувствую, что они строят планы, обсуждают, сплетничают, пытаются разрушать нашу семью. Нам ведь необязательно слушать твою мать, верно?

— Ты же сам хотел перед ней оправдаться, — заметила Персефона. — И вы так мило беседовали вчера вечером. Нашли общий язык?

— Она хочет, чтобы я признал свою вину. Я же похититель.

Аид так часто слышал о похищении Персефоны, что, незаметно для себя, начал смотреть на произошедшее со стороны, от лица всевозможных рассказчиков, в том числе Деметры. И день за днем убеждался в их правоте. Одинокое и гордое существование для него закончилось, и он чувствовал, что открыт всем ветрам и мнениям. Чужое слово никогда раньше не играло для него такой значимой роли как сейчас. Проще сдаться, он недооценил власть Деметры. Под ее неусыпным, притворно ласковым оком Аид страшился лишний раз коснуться жены и ощущал себя «вечным женихом». Кажется, пробудь он с Персефоной здесь дополнительный месяц, и под конец срока он отправится домой разведенным.

— Поскорей бы вернуться, — заключил бог.

— Я согласна, — откликнулась Персефона. — Слишком много времени прошло. Люди забыли меня прежнюю. Наблюдаешь за их жизнью и только сильнее расстраиваешься.

Аиду стоило бы радоваться подобным выводам жены, но они наоборот усилили давно возникшую тревогу. Все не как у других. Словно бы их сглазили или они поженились не с той ноги.

— Я вот думаю, что, может, Омела будет выглядеть более… человекоподобной, если она созреет и родится на поверхности, — продолжала богиня.

Подул северный ветер, словно аккомпанируя словам Персефоны. Аид глянул за ее спину, будто отыскивая подсказчика. Но они были наедине, вдали паслось стадо, даже две кудрявые овечки убежали прочь.

«Это природа, — подозревал Аид. — Сама земля ревнует Персефону, мечтает заполучить ее обратно».

Развернувшийся перед ним летний пейзаж теперь выглядел зловеще, как спрятанная под ветвями ловушка, силки. Ладно он, а что если пострадают девочки? К ним окружающий мир тоже враждебен? А если Омела и в правду появится на свет здесь, сможет ли она счастливо жить под землей или будет жаловаться как и мать?

— Я слаб на земле, — сказал Аид. — Тело плохо слушается и давит вниз.

— Ты просто прибедняешься, — усмехнулась Персефона. Они поцеловались.

Возвращаясь к дому Деметры, Аид думал о том, где бы умыться. Сильный цветочный аромат и пыльца забивали ноздри, от духоты на лбу выступал соленый пот, и слезились глаза от наносимой пыли. Чистый ручей звенел в его ушах и грезился повсюду как мираж. Царь Подземного мира чувствовал себя отравленным, опоенным. Вкус поцелуя на губах и языке становился все сильнее, ярче, словно укус змеи, медленно растекался по всему телу и бил в голову. Мысли при каждом шаге подпрыгивали, как плохо прибитые полки при встряске, и выводы, умозаключения сыпались вниз, разбиваясь, смешиваясь.

Затуманенным взглядом Аид осматривал окрестности и то и дело вглядывался в жену, следил за ее ровной походкой, пытаясь держаться Персефоны как ориентира, компасной стрелки. Он хотел было окликнуть ее, попросить идти потише, поддержать его. Но не мог открыть рот, казалось, вместо слов из него посыпятся семена или вылетит пчелиный рой. Аид быстро слабел на земле. А вот его жена набиралась новых сил с каждым вдохом. На мгновение ему стало страшно за себя, за семью.

На раскаленный ум приходили рассказы о грозных темных богинях: Нюкте, Гекате, мойрах, которых не встретишь на веселом пиру с чашей амброзии. Нет уверенности, живы ли они, не покинули ли надоевший мир? Они возникли и правили во времена хаоса, при старых богах, когда тьма и свет, небо и земля еще не были разделены и разлучены. Но мир стихий с воплощавшими их богами-титанами победили культура и цивилизация. Из рассеянных частиц сложился упорядоченный космос, где все поделено на ярусы, ремесла, семейные роли и прочее. А необузданные силы первоприроды похоронены в Тартаре, на самом нижнем уровне мироздания. Сверху располагается Подземное царство с душами умерших. Из-за этого, несмотря на однообразие и скуку мира теней, Аид чувствовал, что живет в жерле вулкана. Он не по собственному желанию был близок к древним титанам.

Но и в маленьком чопорном семействе богинь урожая таятся запечатанные стихии. У Персефоны уж точно есть задел стать второй Нюктой. Маленькая и задумчивая, она в воображении супруга начинала расти, преображаться, доставая макушкой до небес и вычерпывая море горстями. У древних богов и богинь не было семей в устоявшемся значении этого слова. Они возникали из борьбы стихий и давали жизнь роям других божеств, не заботясь об их судьбе. Родись Персефона тогда, ей не пришлось бы тратить умственные силы на совмещение материнских и дружеских советов с личными желаниями.

Вечер и ночь должны были пройти так же, как и вчера. Семью снова ждал на ночлег богатый храм Деметры и сумрачный зал Персефоны, напоминавший теперь бюро жалоб.

— А чем вы занимались с бабушкой? — расспрашивал отец дочерей, когда семья наконец была в сборе.

— Сцилла пробралась в деревню и съела несколько… — Ехидна задумалась. Она еще не умела делить все открывшееся ей разнообразие жизни на отдельных существ, — несколько… ну, на двух ногах…

— Это были куры — не волнуйтесь! — вмешалась Деметра, провожая внучек.

— Теперь пойдут дурные слухи, — расстроилась мать.

Ее преображение в злую богиню с каждым часом выглядело все неизбежнее. Персефона предсказывала, что и сама, окончательно сдавшись, превратится в змеевидное чудовище и ринется пугать и терзать животных и людей.

Предчувствуя еще одну тягостную ночь у ног каменной Деметры, Аид допоздна играл с детьми. Они носились и ползали по широкой постели как угорелые. Сцилла тянула на себя край покрывала, напоминая рычащего щенка. От ее зубов и когтей оставались следы. Горгона, еще не умевшая говорить, жалась больше к матери, робея перед старшими сестрами. При каждом громком слове, взрыве хохота или лае девочка вздрагивала и утыкалась в материнскую грудь, как будто младенец, просящий молока. Персефона, напротив, пыталась высвободить из ее цепких пальчиков плечи и одежду. Она провозилась с Горгоной положенный срок и не готова была уступать ни одной лишней минуты. Аид хотел забрать младшую дочь к себе, но она начинала упираться, ее змеиные локоны раздраженно шевелились.

— Тебя она любит больше, — улыбнулся отец и оставил ребенка с матерью.

Богиня лежала почти не шевелясь, чувствуя, как маленькие змейки струятся по ее шее и груди. Подавляя брезгливость, она глядела куда-то в потолок и сквозь него на звезды, которых видеть не могла.

Там на небе счастливые созвездия наслаждаются вечной жизнью и вспоминают земную. Среди них и женщина с охапкой колосьев, так сильно напоминающая Деметру, тоже смотрит на несчастную богиню. Так это или нет, может созвездие сейчас не видно, а небосклон занавешен облаками — Персефона не знала, но была уверена, что это правда. И что ее небесная копия, глядя на нее сейчас, мысленно укоряет и жалеет Персефону, качая головой. И сама богиня вместе с ней упрекает себя. Так же качала головой настоящая Деметра, увидевшая дочь впервые после похищения.

Встреча произошла в суде, когда воюющим сторонам в последний раз предложили уладить дело полюбовно. Обе ответили бескомпромиссным отказом. Деметра, осунувшаяся и как будто постаревшая от перенесенного горя, с глубокой печалью и привязанностью смотрела на Персефону, которую ее муж практически во все время разбирательства держал крепко за руку. Его застывшие пальцы сошлись на ее тонкой кисти как тяжелые оковы, к которым не существует ключа. Аид подозревал, что зачинщица-Деметра задумала ограбить его прямо в процессе суда, подманив Персефону, и боялся ее кому-либо доверить, всюду угадывая заговор и перекупленных слуг. «Вечная невеста», несмотря на то, что тоже сильно тосковала по матери, стыдилась поднять на нее глаза. Она чувствовала себя виноватой в произошедшем, понимала, что сама разрушила созданный для нее и вместе с ней земной рай. Но было поздно, сколько слез не лей.

Внезапно огонь в светильниках глубоко пригнулся к самому дну светильников, чуть не погаснув, и поднялся вновь — на мгновенье опустившаяся тьма пробудила Персефону от самобичевания.

— Что это? — замерла Ехидна с суеверным страхом в глазах.

— Душа отлетела, — научил Аид. — Кто-то из местных отправился к нам в гости.

Слово «гости» Ехидне понравилось. Она тоже сейчас гостила с родителями и сестрами у бабушки. И то, что кто-то из этих мест теперь будет гостить у них, вызывало в ней приятное предвкушение. Ее родной дом виделся Ехидне местом уютным и привлекательным, поэтому и теням она не сочувствовала, полагая, что они рады очутиться в Подземном царстве.

— Гости — это здорово, — улыбнулась Ехидна, обнажив острые зубы.

— Временами они так и валят, — кивнул Аид и посмотрел внимательно на жену.

Ей давно хотелось побыть наедине со своими мыслями, а после медленно перейти от размышлений ко сну. Она снова попыталась стянуть с себя Горгону и тем видно переполнила ее чашу терпения. С досады на мать младшая дочь со всей силы вцепилась ей в большой палец. Персефона отдернула руку, на пальце остались две красные дырочки.

— Ух ты, яд пустила! — глаза Ехидны округлились.

И правда, тонкий аромат яда можно было учуять, поднеся ранку к лицу. Персефона поморщилась, шепотом ругаясь. Детям было не слышно, но ее муж читал по губам.

— Это от тебя рождаются такие дети! — все-таки не сдержалась она.

Воздух в храме застыл от произнесенных слов. «Такие дети» прозвучали как проклятие или грязная брань. Девочки все еще не понимали происходящего, но интуитивно улавливали надвигающуюся грозу.

— Поболит — пройдет, — выступила примирительницей Ехидна.

Яд Горгоны лишил бы человека жизни прежде, чем он успел бы опомниться после укуса, но Персефона отделается продолжительной головой болью. Горгона ужалила в палец, так что действие наступит нескоро и пройдет быстрее. Но недовольства богини это не убавляло. Пущенный младшей дочерью яд стал для матери сывороткой правды, заставив ее высказать наболевшее в самом оскорбительном виде: в уютном семейном кругу, посреди веселья, при детях, кратко и безжалостно. Наверное, ей следовало бы тут же извиниться или хотя бы прикрыть рот рукой, будто эти слова стали неприятной неожиданностью и для нее самой. Но богиня спокойно и холодно глядела на собственную семью. «То-то и оно, — поучал ее внутренний голос. — Правда в том, что ты не признаешь их своей родней». Складывалось впечатление, словно ее истинных детей подменили, на их месте образовалось змеиное гнездо.

— Мне нужно проверить мой храм, — поднялась Персефона. — Кажется, новый проситель. Я слышу его жалобы, — она направилось в маленькую пристройку, оставив семью в недоумении.

На самом деле богиня не слышала очередного зова обездоленного — просто искала повод уйти, избежать бесполезной беседы по душам, когда Аид на правах старшего будет задавать вопросы, говоря, что желает разобраться, и делая вид, что сказанные ею слова его ничуть не обидели. Жена при подобном обращении чувствовала себя малолетним ребенком, чей терпеливый родитель пытается разузнать причину дурного поведения прежде, чем поставить в угол. И уже за такое внимание и добросердечие мужа Персефона должна потупить взор и всем видом показать, что признает свою вину, и просто из смешной детской гордости не хочет просить прощения. Обычно это срабатывало. Богиня принимала вину, и напряжение спадало за счет того, что один из участников ссоры уходил в себя, умолкал. Но гордиева узла это не распутывало. Недовольство сохранялось, и следующая стычка была лишь вопросом времени.

По мере приближения к малому залу до ушей Персефоны стала доноситься тихая мелодия. Она была почти неразличима, как запах яда, до тех пор, пока богиня не напрягла весь свой слух, как несколько минут назад — обоняние. Приближаясь, Персефона все глубже погружалась в сердце необыкновенного инструмента. Что это? Откуда звучит? Может, это действие отравы, уже успевшей ударить в голову?

Войдя в соседний храм, богиня увидела человека перед своей статуей. Он склонился у ног каменного изваяния, не замечая самого божества. У незнакомца не было при себе музыкального инструмента, но сама его молитва напоминали чудесную музыку. Его мысли, как струны, звучали на весь зал. Завороженная, Персефона, забыв на мгновение о случившейся семейной ссоре, шагнула к нему навстречу. Человек тут же поднял голову, будто заметив ее. Богиня подошла поближе. Тогда незнакомец вскочил на ноги и насторожился. Неужели смертный видит ее?! Видеть божеств, тем более Подземного мира, дано очень немногим. Персефона тоже остановилась в нерешительности.

«Надо заговорить», — стучало в ее висках. Ей вдруг стало любопытно, кто он, не могла же она упустить из рук такое сокровище.

— Ты видишь меня? — выговорила она сухими от волнения губами. В горле застрял комок, и голос прозвучал неуверенно.

— Царица Персефона! — выдохнул гость, готовый одновременно и кинуться ей в ноги, и бежать. Мелодия затихла, теперь она слышала его голос.

Они смотрели друг на друга, как будто равные. Время замедлилось. Богиня, разглядывая в расплывающемся неровном свете лицо человека, пыталась угадать его обиду: кто же мог навредить ему? К этому гостю, в отличие от предыдущего, она испытывала сочувствием. И что еще более удивило ее: он в свой черед сопереживал ей. Когда-то люди не боялись ее. Но образ иссохшей, изнуренной подруги стер эти воспоминания. А сегодняшняя удивительная встреча вернула им молодость.

Человек только собрался нарушить молчание, как в зал ворвались дети с плачем и криками. Они, должно быть, намеривались дождаться возвращения Персефоны, чтобы сразу после ее прихода сделать вид, что ничего не было, и тем исчерпать конфликт, но заметив, что мать не торопится, заподозрили худшее: их разлюбили. Для детского сознания это стало настолько очевидным объяснением, что сомнений уже не оставалось, и даже сидевший с ними отец не мог предотвратить слез. Удержать детей он тоже был не в силах. И в тайне сам встревожился, их волнение передалось и ему.

Лай Сциллы и плач Ехидны и Горгоны вспугнули посетителя. Перед ним, словно из-под земли, возникло три рычащих и ревущих чудовища. Он, спотыкаясь на каждой ступеньке, сбежал из храма. Завидев его, Сцилла подняла истошный лай, перепугав все живое в округе, и погналась вслед за гостем. Но богиня вовремя удержала дочь. Девочки бросились к матери, кто на руки, кто в ноги, желая получить доказательства любви. Персефона чувствовала, будто ее облепили живые оковы. Неземное видение вмиг погасло. «Второго шанса не представится», — с горечью подумала богиня.

В этот раз дети уснули за полночь, Персефона легла на свое законное место под левой стопой матери. Хотелось спать, тело мучила усталость, но сна не было. Богиня продолжала разглядывать мраморный свод и воображать звезды, как делала уже более полвека, смотря на тонны земли, закрывающие от нее небо. После многодневной игры фантазии обыкновенные, реальные звезды казались ей бледными камешками. Аид тоже не сомкнул глаз. Они, пока еще не беседовали, но придется. Наверное, поэтому у обоих бессонница. Наступившая ночь напоминала ночь перед казнью.

Муж внезапно коснулся лба Персефоны и снова спрятал руку под покрывалом:

— Жара у тебя нет, — проговорил он.

«Конечно, нет, он скопился вокруг», — подсказал внутренний голос богине.

— Яд еще не начал действовать, либо у тебя выработался к нему иммунитет, — рассуждал Аид по-медицински.

Сразу после этих слов Персефона ощутила внезапную судорогу, выступил пот. На мысли и взгляд упал легкий дым, словно к ее лицу поднесли зажженную курильницу. Персефона сжалась в комок, как младенец в утробе, моля всех высших божеств о защите. Над ее головой носились чужие слова:

— Потерпи. Скоро пройдет.

Но болезнь не отступала. Персефона плохо запомнила, как провела ночь. Аид пытался облегчить боль, но яд Горгоны долго не поддавался даже богу Подземного мира. Под утро, когда лихорадка спала, царица уснула глубоким сном.

III

Она проснулась только к полудню, разбуженная доносившимся до нее серьезным разговором отца с дочерью: Аид тихо, но строго наставлял Горгону. Участие младшей дочери в нравоучительной беседе ограничивалось только «да» и «нет», которые часто заменялись просто непроизвольными возгласами. Трудно увещевать совсем маленького ребенка. Богиня приподнялась в постели и осмотрелась так, будто не узнавала ни зала, ни статуи Деметры. Заметив, что она проснулась, Аид и Горгона подошли к ней, и отец с извиняющимся видом заверил:

— Она больше так не будет. — Девочка кивнула с виноватым видом.

Наблюдая за смущенной дочерью, Персефона представляла на ее месте себя. Не подействуй яд с такой силой, богине самой было бы не избежать неприятной беседы. Но пережитое отравление сняло все вопросы: теперь сказанные ею вчера слова можно, так или иначе, списать на укус. Богиня, конечно, простила и обняла ребенка в знак примирения.

— Ее яд становится опаснее с возрастом, — сказал Аид, когда Горгона отошла к сестрам.

— Когда-нибудь и боги могут от него пострадать.

— Да, но нас он все равно не убьет, — заверил муж.

Воспоминание о вчерашнем просителе почти стерлось из памяти Персефоны, переваренное ядом. Днем он показался не более, чем игрой отравленного воображения. Но ведь Сцилла тоже его видела! Она погналась за каким-то человеком, но это вовсе не значит, что волшебное впечатление от него столь же реально.

Возле дома семью встретила встревоженная Деметра, она уже знала, что случилось несчастье. Но сразу же успокоилась, узнав, в чем заключалось дело.

— Да, Горгона умеет за себя постоять, — пошутила Деметра и принялась обнимать и ласкать обступивших ее внучек. — А я была уверена, что произошло нечто очень серьезное. В первый раз так ошибаюсь.

— Приятная ошибка, — вставил Аид только потому, что наступал очередной день бок о бок с тещей, и следовало бы что-то говорить. Но как бы он не старался, слова звучали, словно заготовленные реплики для сцены или суда. Похоже, Аид и Деметра до сих пор продолжали отстаивать право на собственную семью.

— Кстати, тот человек снова появился, — рассказала Деметра.

— Никак не угомонится, — вздохнул бог Подземного царства. Он не двинулся с места, всем видом давая понять, что не отказывает дважды.

— Он умоляет вас обоих, — добавила Деметра и посмотрела на дочку с гордостью. Она радовалась, что люди приняли Персефону в новом образе и не забыли о ней.

Новая подробность заинтриговала слушателей. Царица мертвых порывалась пойти, но муж удерживал. Деметра встала на сторону дочери, и бог остался в меньшинстве.

Назойливым просителем оказался, как и надеялась Персефона, вчерашний гость ее храма. Они с любопытством рассматривали друг друга при свете дня. Человек не был похож на крестьянина — мягкие тонкие руки не встречаются у поклонников Деметры. Но и на царского отпрыска он тоже не походил — слишком бедна одежда и внешний вид неухожен. Проситель вежливо, но с достоинством поприветствовал божественную чету.

— Напомни, как тебя зовут, — Аид взял крайне холодный тон, и выражением лица, и осанкой показывая, что не уступит просьбе. Персефона смотрела более снисходительно. И обращаясь к обоим, человек в основном говорил с богиней.

— Орфей, — представился он. — Я пришел просить за мою возлюбленную Эвридику. Она лишилась жизни так рано, в расцвете сил. Это несправедливо. — Аид гуще помрачнел от последних слов. Еще чуть-чуть и под его бровями засверкали бы молнии.

— Судьба никогда не ошибается, — отрезал он. — Если она умерла, значит, настал ее срок. — Жена поежилась от его слов. Она в роли царицы мертвых хотела видеть себя утешительницей, а не безжалостной судьей. Уловив ее недовольство, Аид попытался смягчить отказ. — Так или иначе, но и ты отправишься вслед за ней. Людской век короток — скоро вы воссоединитесь. — Орфей даже отступил на несколько шагов, так его поразили слова бога. Весь вид его выражал сопротивление смерти. Человека совершенно не утешала предначертанная ему судьба.

— Неужели нет никакой возможности? — начинал он по-новому старую песню. — Какое счастье может быть под землей?! — Царь, окончательно оледенев, намеревался прогнать наглеца, но Персефона опередила его:

— Чем ты зарабатываешь на хлеб? — ей был интересен гость, и она хотела поподробнее его расспросить.

— Я слышу голоса Муз и передаю их волю тем, до кого им не докричаться, — объявил или отрекомендовался Орфей.

— Поэт?! — обрадовалась Персефона, словно заметила под ногами редкого жучка или бабочку. Живых поэтов она еще не встречала. Только слышала о них легенды, в которых говорилось о том, что они способны видеть и слышать богов, как жрецы, оракулы, цари и некоторые другие избранные люди.

— Но и наши голоса ты ведь тоже слышишь, — напирал Аид. — Но почему-то не подчиняешься. Не прогневай богов, иначе будешь наказан после смерти.

Орфей склонил голову, но не шелохнулся. В нем происходила внутренняя борьба. Наконец он принял решение. Продолжая смотреть в землю, словно силясь увидеть за ее толстым покровом свою возлюбленную, как Персефона — за каменной крышей — звезды, Орфей затянул печальную песню. Сначала тихо, почти шепотом, словно разговаривая сам с собой, а потом все громче и увереннее.

Когда поэт вновь поднял глаза, вся округа уже слушала его, была подчинена его божественному дару. Музы не витали над ним, но их участие в бедном юноше казалось непреложным. Природа поддалась очарованию, и богиня тоже. Персефона, пока Орфей пел, смотрела ему в лицо, и он тоже не сводил с нее глаз. Его песней прониклись все, но пел Орфей лишь для нее — так чувствовала царица. Глядя на поэта, ей казалось, что она этим его поддерживает, вдохновляет; что Орфей не звучал бы так убедительно, не будь ее рядом; и что он черпает в ней свои силы, уверенность.

На мгновение Персефона ощутила себя в роли Музы и тут же покраснела, стыдясь непроизвольной мысли. Музыка, пение — это не ее вотчина. А Музы — вольные и своенравные богини, не примыкающие ни к олимпийцам, ни к низшим земным божествам, ни к древним демиургам. Они были самостоятельны и независимы, крепко дружили со многими людьми, в основном с мужчинами, хотя и для женщин иногда делали исключение. Наверное, такая избирательность объяснялась их женским сердцем, и поэты для Муз были не только учениками, вестниками их таинственной мысли, но и возлюбленными, в то время как на девушек они взирали с недоверием, как на соперниц. Хотя богини не равны смертным женщинам, как боги — мужчинам.

Персефона вздрогнула, когда Орфей прекратил петь. Его голос унес ее в иные края и сферы, и чтобы вернуться, прийти в себя, потребовалось время. Путешествуя, она забыла о собственной жизни и недовольстве детьми и мужем. Ей было хорошо и приятно, словно она возвратилась в детство или, наоборот, вознеслась над прошедшими годами и смотрит на них сверху вниз как птица на русло извилистой реки.

Но вот она снова в реальном времени. На нее исподтишка поглядывает муж, заподозрив, что происходит нечто странное. А он все прежний. Песня Орфея ничуть не тронула его, будто глухого. Ах да, ведь это его вторая встреча с Орфеем. И как он мог так спокойно вести себя вчера, после знакомства с таким человеком?! Подобная мысль не укладывалась в голове богини.

— Вой и плач — такого мы наслушались и под землей, — заговорил Аид. Тон его смягчился. — Теперь иди доживай, допевай свою жизнь среди людей. — Взгляд Орфея потух, боги не откликнулись даже на его песню, самое ценное, чем он обладал.

— Напомни еще раз, зачем ты пришел? — попросила Персефона, когда ее муж уже повернулся спиной к просителю.

— За моей возлюбленной Эвридикой, — пролепетал поэт, не смея надеяться.

— За Эвридикой? — задумалась богиня, вспоминая. — С тех пор как я ступила в Подземное царство, передо мной пронеслось множество теней с таким именем. Вряд ли я смогу найти ту самую. Вот если бы ты спустился и сам бы выбрал нужную Эвридику…

— Постой, постой! — вмешался Аид. — Живым не место в нашем мире. Это закон.

— Наверняка отыщутся исключения, — парировала жена.

— Нельзя так просто давать согласие!

— Ты прав, но и отказывать с порога не гостеприимно.

Вместо сурового «никогда» Орфей получил отсрочку, пока супруги будут совещаться.

Вернувшись к матери и детям, Персефона с интересом пересказала произошедшее:

— Он подлинный любимей Муз! И такой обаятельный… — Деметра слушала дочь, любуясь ее мгновенным преображением обратно в юную незамужнюю девушку. Румянец впервые залил бледные щеки.

За обедом Персефона съела больше обычного. И все говорила и говорила о новом знакомом. Аид во все это время сидел за столом молча, как нежеланный гость. Он, напротив, потерял аппетит и напряженно вслушивался в радостную беседу, словно ожидая какого-то сигнала, подсказки. Девочкам тоже очень понравился Орфей, заочно, со слов матери. Они даже выразили желание его увидеть, но получили моментальный отказ. Персефона поняла, что ей будет стыдно представить своих змееподобных дочек прекрасному поэту. Увидев их снова, он точно отвернется от Персефоны и больше не станет петь для нее. Достаточно мужа. Аид тоже чуть все не испортил.

Под вечер богиня выразила желание прогуляться:

— Пройдусь одна. Недалеко, — изящно махнула она рукой, словно прощаясь.

Аид внутренне, интуитивно считал этот жест и приложил все усилия, чтобы привязать к ней Ехидну. В итоге богине пришлось отправиться на прогулку в сопровождении средней дочери. Аид долго следил за тем, как они удаляются, словно провожая в разведку, а потом вновь уселся под навес с видом победителя — не войны, но битвы.

— И долго вы будете размышлять над ответом? — обратилась к нему Деметра.

— Неделю. Я хотел было затянуть дело и оставить смертного без ответа. Но теперь думаю, что нужно поторопиться.

— В любом случае человеческий век — короток, — протянула теща.

— Уж он, я надеюсь, будет жить вечно. Не хочу даже тень его видеть у себя дома, — голос Аида дрожал от ярости.

Он еще не представлял, на кого или что именно ее выплеснуть, но интуиция заставляла его быть начеку. Царь Подземного мира подозревал Орфея, но гордость спорила: разве может человек, пусть и одаренный, соперничать с богом? Определенно нет. Но Персефоне он приглянулся, даже слишком. Но богу или богине не под силу влюбляться в людей: смертные для них слишком хрупкие, слишком скучные и недолговечные. Такие отношения обычно ограничиваются лишь короткой связью, и нередко приводят к плачевным последствиям — особенно для человека. Аид невольно стал перебирать в памяти немногие любовные сплетни, доносившиеся до его тихого дома с бурноживущего Олимпа.

— Мне нужно намекнуть, или ты сам догадался? — спросила Деметра.

— Этот смертный стал у Персефоны любимчиком, — пробормотал бог. — Словно его кто-то подослал, — смерил он внезапным взглядом собеседницу. Нет, это не ее ловушка. Царь снова отвернулся.

— Боюсь, это случайность, — ответила теща, глядя на дорогу, по которой ушли дочь и внучка. — Но это, кстати, самое опасное.

Когда Деметра вновь обернулась к зятю, он рассматривал крошечное черное семечко, зажав его между большим и указательным пальцами. В сгущающихся сумерках и на расстоянии казалось, что в руке пусто, и Аид только собирается что-то поймать, задержать. Но Деметра сразу же угадала по серьезному и одновременно умиротворенному взгляду зятя, что перед ним.

— Последнее? — с тревогой поинтересовалась она.

— Да, последнее, — не отводя глаз кивнул Аид.

Он аккуратно положил семечко на ладонь и поднес богине. В лучах красного заходящего солнца оно походило на осколок драгоценного камня. Оба заворожено склонились над ним. На фоне бледной кожи семечко смотрелось по-особому трогательно, обречено, словно выброшенное ветром на голый камень.

— Ты уже решил, как назовешь?

— Омела! — как-то слишком громко сказал царь, будто ожидая очередного спора. — В честь растения.

— Красивое имя. Когда вы с Персефоной снова спуститесь домой…

— В том-то и дело, — перебил Аид. — Ей не нравятся, — он бросил сочувствующий взгляд на оставшихся дочерей, опасаясь сказать при них лишнего. — Персефона заявила, что дело во мне, но, может быть, мешает место. Если Омела родится тут, она, возможно, будет выглядеть иначе.

— Здесь ты слаб, уязвим, а значит, и семья тоже, — покачала головой Деметра.

Они с заботой посмотрели на играющих возле их ног Сциллу и Горгону. Сестры жили в своем обособленном мире детства и не подозревали, какие важные беседы ведутся над их головами.

Загадочные семена, из которых осталось только одно, были выпрошены Аидом у Гестии, богине семейного очага и материнства, через Деметру. Пустая детская угнетала молодую семью. Сидя взаперти под землей вдали от матери и природы, укрепляющей ее силы, без любимого дела, Персефона не могла забыться даже в материнстве. Заложенная в ней с рождения творческая энергия не находила выхода. И, как бывает при образовании плотины, ранее спокойная и чистая река разлилась, наполняясь мусором и темнея. То же случилось и с разумом богини. Она была близка к безумию, страдала от бессонницы по ночам, днем слонялась между тенями, словно одна из них. Следовало бы подняться на поверхность, проветриться, но Аид запрещал, думая, что жена попытается улизнуть обратно к матери при первой возможности. А ему нужно было приучить ее, как купленную собаку, к новому дому. Царь считал, что их совместная жизнь быстро войдет в семейную колею, и история с похищением и судом мигом забудется. Но после победы на суде обстановка в Подземном мире накалялась день за днем. Персефона постепенно погружалась в отчаяние, это было новое для нее чувство, и богиня не умела ему сопротивляться. Тогда же ее муж узнал, что страдает бесплодием. Женитьба открыла ему глаза на многие его ранее незаметные изъяны и недостатки.

В супруге он словно увидел свое второе «я», прозябавшее до этих пор под спудом гордыни и самолюбия. И это второе «я» было слабым и расстроенным. Оно стыдило своего владельца. Прошло полвека, не так много по меркам бессмертных богов, но за эти годы у тех же Посейдона и Амфитриты прибавилось еще около двадцати детей. Каждый ручей, каждая речка были их детьми, внуками или правнуками. Аид на вопрос о детях все это время молча качал головой. И никто не осудил его, не посмеялся над бесполезным браком: стоило было затевать план с похищением, а потом метать молнии на суде, требуя мировой справедливости, когда все равно останешься бездетным? Еще хуже, он и Персефону, совсем юную богиню, обрек на одиночество: без матери и без ребенка. Было от чего схватиться за голову.

Но олимпийцы молчали, и это было еще унизительнее. Ни сплетен, ни шуток. Они с самого начала не верили, что в царстве мертвых может что-то родиться. Свадьба Аида и Персефоны в их глазах выглядела несчастьем или насмешкой над семейным очагом. Чтобы опровергнуть это мнение, бог бросился к Гере, потом к Гестии, следом к Гименею. Но они отказали ему. Они боялись Подземного мира не меньше, чем смертные, и продолжали не замечать царя. Кажется, весь свет хранил холодное равнодушие к его беде. Почти сдавшись, Аид вспомнил о своем злейшем враге — теще. Она-то не сможет смолчать перед ним.

Деметра и в правду выслушала его со вниманием, периодически задавая вопросы, и неожиданно согласилась помочь. Она, разумеется, думала прежде всего о судьбе дочери и будущих внуков. Деметра не хотела, чтоб ее род так глупо и трагически оборвался.

— Надо просить лекарство у Гестии, — посоветовала она.

— Гестия отказала.

— Тебе — конечно. Я сама заклинала всех олимпийцев прогонять и не слушать тебя, — Деметра искренне верила, что боги игнорируют Аида лишь из солидарности с ее горем. — Но мне Гестия не откажет. Я навещу ее на днях.

Деметра пообещала царю свое заступничество, и он вновь понадеялся на благополучное разрешение дела. Вскоре богиня действительно послала за ним и при встрече вручила влажный сверток с четырьмя семенами. Аид принял подарок и хотел было впервые в жизни поблагодарить тещу:

— Получилось! Как ты и говорила, Гестия прислушалась к тебе…

— Тише, тише! — зашипела на него Деметра. Она, стоя возле собственного дома, озиралась, словно воришка в чужом огороде. — Возьми эти семена, я спрятала их во влажный платок, чтобы они проклюнулись. В них заключена созидающая сила, — продолжала она тем же заговорщицким шепотом. — Съев одно, ты на несколько часов почувствуешь жизнь в своем теле. Эти семена смогут подарить тебе с Персефоной детей. Спрячь. — Аид быстро скрыл сверток в складках одежды. Тогда он догадался о произошедшем между Деметрой и Гестией. — Тебе незачем меня благодарить, — тут же созналась теща. — Я не смогла переубедить Гестию, как ни пыталась. Я просто украла семена, когда она зачем-то отвернулась. Я видела, где они у нее лежат, и схватила из крайней горстки, до которой смогла дотянуться. На виду хитрая Гестия держит только чашу с семенами, из которых рождаются исключительно девочки. До семян, дающих наследников, никому не добраться без ведома Гестии. Уж прости. — Но царь уже не слушал ее, и ему потом нечего было ответить жене на вздохи о наследниках. Заполучив лекарство, он только ждал момента сбежать от тещи.

Через положенный срок родилась Сцилла. Персефона надеялась, что ребенок вдохнет в нее новую жизнь, отныне она будет существовать только ради него. Но отречься от собственной жизни у богини не получилось. Чтобы принять роды царицы, в подземелье спустилась Гестия. Роды прошли благополучно, без болей и мучений. Роженица даже не почувствовала, как из нее выскользнул младенец, посчитав это хорошим знаком. Приняв первенца, Гестия невольно поморщилась и, осмотрев новорожденную, сразу же передала ее ждавшему неподалеку отцу.

— Мои поздравления, — произнесла без всякой радости божественная повитуха. — Это ваша дочь, — она сделала акцент на «ваша», словно желая подчеркнуть, что подобное могло родиться только от бога Подземного мира.

— Покажите ребенка, — жалобно позвала царица. По искривленным губам Гестии, по ее методичным и отстраненным движениям, словно она препарировала лягушку, по «вашей дочери» Персефона поняла, что с младенцем что-то не так.

— Вот, — Гестия подняла повыше маленький шевелящийся сверток, чтобы роженица могла его увидеть из-за колен.

— Нет, дайте в руки, — настаивала Персефона чуть не плача. Гестия что-то коротко шепнула Аиду, вроде: не стоит, и бог согласился.

— У тебя здоровая и крепкая дочь, дорогая, — обратилась она уже к царице. — Теперь отдыхай и набирайся сил, — попрощалась Гестия, будто говоря это самой себе. Это она торопилась выбраться из подземелья и забыть за кубком амброзии и о роженице, и о жутком младенце. А вот для Персефоны и Аида или, пожалуй, лишь Персефоны все только начинается.

Мать увидела Сциллу в тот же день. Аид, не понимавший толком, что во внешнем облике дочери может повредить жене, и поверивший Гестии на слово, вскоре сам положил новорожденную дочь на грудь Персефоне. Проснувшись и увидев на теле клубок извивающихся зубастых змей, богиня чуть не сбросила младенца на пол, думая, что ей снится кошмар. Коснувшись Сциллы и ощутив под пальцами скользкую чешую, Персефона поняла, что не спит и перед ней ее долгожданный ребенок.

— Что произошло?! Это моя дочь?! Ее подменили!! Гестия не говорила… она бы… — богиня споткнулась на полуслове, вспомнив, что гостья показала ей только сверток, а не самого младенца.

— Ты что, ты что, — успокаивал ее муж, не находя более полновесных слов. — Это же наша дочка. Я назвал ее Сцилла. Это означает «лающая». Она издает похожие звуки.

— Мне все равно, как будут звать это чудовище! — выпалила мать. Она хотела оттолкнуть девочку уже намеренно, но отец вовремя взял Сциллу обратно на руки.

— О чем ты думаешь, Персефона?! Она могла удариться! Мы же так долго мечтали о наследниках!

— Уж лучше быть бездетной, чем рожать чудовищ! — кричала богиня, указывая на ребенка.

Эти слова звенели в ушах Аида до сих пор, спустя десять лет. Потом, конечно, семья примирилась, но извинения быстро выветриваются из памяти, в отличие от резких слов. И обида сохранялась, накапливалась. У Аида чаша терпения не переполнялась, он мысленно каждый раз опорожнял ее в землю, которая все впитает. Так ссоры хоронились в почве, но саму чашу медленно разъедало от ядовитого содержимого.

— Они возвращаются, — поднялась Деметра.

Сцилла и Горгона бросились к матери и сестре. Дети Персефоны питали к ней глубокую привязанность, не замечая брезгливых, жестоких взглядов богини.

— Что-нибудь интересное увидели по дороге? — поинтересовалась бабушка.

Ехидна тут же принялась перечислять всякие достопримечательности, вроде: лугов, полей, рощ, деревень — все на поверхности было ей с девочками в новинку.

— Я помогла немного в поле, — вскользь похвасталась Персефона. — Они еле справлялись. Не поспели бы до вечера без моей помощи.

— Давно ты не делила труда с людьми, — улыбнулась Деметра.

— Да, вспомнила юность, — сладко зевнула царица и потянулась.

— У тебя как будто румянец на щеках появился.

— Устала с непривычки, — довольно отмахнулась Персефона. — Мне на пользу: руки и плечи совсем ослабли, — с этими словами она согнула правую руку в локте. На плече вздулась развитая мышца.

— Ты выглядишь здоровее, чем когда только приехала, — нахваливала Деметра.

Но вид напряженной жениной руки вызвал у Аида чувства, далекие от радости. В румянце, в сильных мышцах, в наметившемся загаре он видел пробуждающуюся жесткость, страсть. Этой силе суждено будет обратиться против сдерживающей ее семьи. Предсказания сбываются: Персефона медленно превращается в хтоническую богиню.

Ночевать остались в доме Деметры. Храм теперь казался Аиду захваченной врагом территорией. Имя опасного человека реяло над ним словно знамя победителя. Персефона тоже не рвалась к прежнему ночлегу, сегодня ей хотелось быть поближе к людям. День прошел у нее отлично, впервые за долгое время она не вспоминала о том, как бы все могло сложиться иначе, останься она жить на поверхности. Помогать крестьянам, как Персефона часто делала прежде, было особенно приятно после длительного перерыва. Потом, возвращаясь с Ехидной домой, богиня представляла, что ее земная жизнь никогда и не прерывалась, а проведенное в царстве мертвых время всплывало в памяти мрачным медовым месяцем, который, наконец, закончился, и можно вернуться к уютной повседневности.

Но Подземный мир был повсюду, стоило только Персефоне закрыть глаза, как она видела знакомую тьму.

Деметра и старшие внучки легли в главной комнате, Аид и Персефона устроились в тесной соседней комнатенке вместе с Горгоной, которая еще только приучалась ночевать отдельно от родителей и была рада такому распределению. Она часто чувствовала себя оттесненной Сциллой и Ехидной и ревновала родителей к ним. Сегодня же, заполучив все родительское внимание без споров, Горгона праздновала победу. Она без конца что-то лепетала, ворочалась, игралась, не давая спать ни себе, ни отцу и матери. Обычно в подобных случаях Персефона быстро выходила из себя, призывала к порядку, но сейчас она как будто не видела и не чувствовала то и дело пихающую и толкающую ее Горгону. Она смотрела на дочь с несвойственной ей нежностью, словно представляла на ее месте кого-то другого.

Аид сразу обратил на это внимание. Ревность и подозрения развивают у своего обладателя острое чутье, близкое к умственному расстройству. Царю Подземного мира казалось, что он может взглянуть на все глазами жены, что даже сейчас он в состоянии проникнуть в ее сознание и обнаружить там, разумеется, несносного Орфея. Аид не готов был признать в нем соперника, но он предчувствовал в его появлении большое препятствие, новый вызов, и именно в то время, когда он уязвим, открыт. Мало ему божественной тещи, так еще добавился таинственный незнакомец. Еще один вредитель, хищник, пришедший на запах крови, оставленной предыдущим зверем.

Несмотря на царскую власть и бессмертие, Аид представлял свою семью в образе хрупкой тонконогой лани или серны, которой приходится постоянно быть начеку, чтобы не подпустить зверя слишком близко. Главным преследователем мыслилась Деметра, желающая оторвать, забрать обратно дочь. С какой любовью Деметра относилась к собственной семье, с такой же яростью она терзала семью новую. А теперь наметился второй крупный хищник — сиреноголосый Орфей, способный своим пением заманить молодую неокрепшую семью в смертельную ловушку.

Хотя что может случиться на самом деле? Измена? А если внебрачный ребенок? Аид весь сжался под одеялом от этой мысли. Он сразу вспомнил бедную Геру, забывшую о собственном достоинстве в бесконечной погоне за полукровками. Одного из них, Алкида, ей пришлось даже признать и чествовать на Олимпе. Под давлением супруга она усыновила его, подарив в знак примирения новое божественное имя: Геракл, то есть «любимый Герой». Аид поморщился: он бы не выдержал каждый день видеть за обеденным столом счастливое лицо отпрыска Персефоны и того же Орфея. Никакая амброзия в горло не полезет.

Царь прервал себя на изобретении козней против еще не родившихся бастардов. Лучше решать проблемы по мере их поступления, он еще не проиграл. Поругаться с женой, как того обычно требует ревность, богу не хотелось. Наоборот, в голосе и тоне появилась напряженная вкрадчивость и предупредительность.

— Ты еще не забыла о том человеке? — спросил он, решив нанести упредительный удар.

— Нет, — мотнула головой Персефона, заигрывая с младшей дочерью.

У царицы было удивительно хорошее настроение сегодня, но при этом на упоминание об Орфее она ответила спокойно, почти равнодушно. Еще никогда ее равнодушие так не вдохновляло мужа.

— Мы обещали подумать, но лучше не станем тянуть. Пусть забирает свою любовницу, — Аид изо всех сил делал незаинтересованный вид.

— А разве это не против правил?

— А, эту тень никто не хватится. Она что жива, что мертва — мировые весы не дрогнут от одной соринки.

— Хорошо, — снова зевнула богиня. — Вот он порадуется. Орфей — настоящий талант, любимец Муз.

— Точно, — согласился бог, ловя каждую интонацию.

Персефона без волнения стерпела и «любовницу», и «Муз», а следовательно, не ревнует, значит, и не любит. Любовь без ревности и желания обладать Аид себе не представлял. Может, опасность не велика, и Орфей уже завтра сотрется из их памяти как дурной сон или очередное человеческое лицо.

Горгона начинала клевать носом, и ее уложили у изголовья родительской постели.

Спать на деревянном полу было жестко, но добрые надежды укутывали мягче любого покрывала. Да и не спалось. Аид думал об Омеле, о том, как верно обороняет ее будущее от наглых полукровок. Истратив последнее семечко, бог верил, семья обретет долгожданное равновесие и счастье. Непоколебимое равновесие стола на четырех массивных ножках или крепкого дома о четырех углах. Эти простые устойчивые вещи казались ему намного привлекательнее постоянно колеблющегося треножника. Царь прямо видел, как Деметра или Орфей одним касанием сбивают неустойчивый треножник и как силятся, пыхтят, но не могут сдвинуть громоздкий стол, и довольно ухмылялся. Решающее слово останется за ним, он будет смеяться последним.

Персефона тем временем погрузилась в сон, устроившись на боку. Весь дом дышал тишиной и вечерней прохладой. Пылинки зависли в воздухе, словно балансируя на незримых весах. Под этой крышей и в мире наступила полная гармония. Подобное случается редко, обычно всевозможные отклонения, преступления, изменения, происходящие с людьми, богами и природой то и дело сотрясают космический механизм, поддерживающий порядок. Когда и если он рухнет, титаны вырвутся из заточения, и мир мертвых, и земля, и Олимп обратятся в пылающий Тартар.

Но в редчайшие минуты спокойствия космос движется без помех и устанавливается гармония. Ее можно услышать, эта музыка в стократ прекраснее пения Орфея и в десять раз виртуознее игры Аполлона. От космической мелодии невозможно оторваться, ее хочется разделить с кем-то.

Аид оглянулся на спину Персефоны, одно ее плечо по временам слегка вздымалось при дыхании. Она уже крепко спала и парила далеко отсюда. Интересно, во сне богиня помнит о детях и муже? Мелодия продолжала звучать, созвездия медленно вращались по небосводу, словно в огромной музыкальной шкатулке. Скоро, через века, музыка доиграет и что-то выскочит прямо на зрителя. Аид заснул.

Несмотря на отличный вечер и доброе расположение духа, сон был тревожный. Богу приснился ручей, он видел собственное отражение в спокойной воде. По топкому берегу густела зелень, папоротник и какие-то мелкие болотные цветочки. Они покачивали своими мелкими головками на неуловимом ветру, словно хихикали втихомолку. Аид не мог отвлечься, сконцентрироваться на какой-нибудь мысли. Отражение в ручье всякий раз ловило его взгляд, заставляя смотреть вниз. Собственное лицо будило отвращение. Царь ни разу не ощущал по отношению к себе ничего сравнимого с этим презрением. Оно было таким сильным, что вызывало спазмы в груди. Аид боялся, что его сейчас вырвет. Вдруг, громко квакнув, в ручей прыгнула лягушка, врезалась в отражение и разбила его. Царь, воспользовавшись возможностью, повернулся к ручью спиной и сел прямо на землю, в грязь. Праздничный наряд и так был испачкан. Подол вымок, на коленях расплылись два темно-зеленых пятна.

Из-за деревьев раздался женский голос, словно эхо, он звучал отовсюду с одинаковой силой. Бог не пошевельнулся, его руки и ноги сковал внезапный паралич. Он не хотел, чтобы его нашли в таком виде. Но вот и она. Персефона показалась из-за тонкого дерева и тут же остановилась. Не хотела испачкаться. В этот момент она походила на удачливого охотника, который загнал дичь в ловушку, и теперь раздумывает, куда лучше ударить, чтобы не испортить шкуры и мяса.

— Нас будут искать, — чарующий детский голосок.

Юную дочь этой грымзы Деметры кто угодно может спутать с нимфой — и крупно ошибиться, поняв, что добыча здесь он, слишком поздно. Что уж требовать с обитателя Подземного мира, тени не хитрят и не интригуют, им уже незачем. Аид уткнулся взглядом в ее стопы, узкие, с высоким подъемом и подвижными пальцами. Выше — колени в тени короткой туники. Поймав его взгляд, богиня поставила одну ногу на мысок, прислонившись к дереву. Не выдержав зрелища, царь закрыл ладонями лицо. Ему не хотелось смотреть, словно красавица после урочного часа обратилась в чудовище.

— Тебе плохо? — Муки продолжались.

— Нет, все замечательно, — отозвался Аид, насилу открыв глаза.

Его ответ прозвучал ласково, даже приторно. Вот губы его растянулись в улыбке — еще хуже. Бога охватила обида на Персефону. Почему она не хочет посочувствовать ему? Она же видит, как он унижен. Но вместо поддержки, богиня наоборот стремится обособиться, задает вопросы как врач больному. Она смотрит со стороны, хотя не имеет на это права. Пора подниматься.

Ноги не слушались, и богине пришлось подойти и протянуть ему руку. По лесу они шли так же, держась друг за друга. Точнее это Аид хватался за спутницу, отставал, тянул вниз, словно тонул в густой траве. Когда деревья поредели и вдали показались праздничные костры, Персефона прибавила шаг и отпустила руку. Теперь они вновь чужие, даже еще более, чем были до знакомства.

Потом, отыскав среди гостей свою мать, Персефона скажет, что постеснялась присутствия столь могущественных богов среди гостей, и оттого сбежала с праздника.

IV

Аид проснулся позже всех. Жена нечаянно задела бога ногой, перешагивая через него в соседнюю комнату. Царь обернулся к изголовью, кроватка Горгоны пустовала. Деметра звала к столу. За завтраком Аида подмывало желание пересказать свой сон при богинях, чтобы разом положить конец недомолвкам. Но он стеснялся сидевших рядом девочек, нечего взваливать на детей взрослые проблемы. Ел бог, как обычно, лишь для вида, земная пища в больших количествах могла навредить, пустив живительные соки. Земной мир продолжал отвергать Аида, но сейчас он хотя бы знал, как здесь выжить.

— Сегодня Орфей получит то, о чем просил. Ночью его должен был посетить Гипнос, мой посланник, и проводить в загробный мир, — сказал Аид, утирая рот. — У певуна есть право забрать с собой на этот свет одну тень. Посмотрим, какую же Эвридику он выберет.

— Здорово! Правильное решение! — воскликнула теща. — Это поможет Персефоне вернуть людскую любовь, — смерила она дочку ласковым взглядом. — Избранник Муз посвятит вам обоим гимн и прославит вашу щедрость и доброту.

— Да любой невежда наслышан о нашем гостеприимстве, — бросил Аид.

Бога раздражало любое согласие или несогласие Деметры с его словом, как будто он нуждается в ее разрешении. Персефона неодобрительно взглянула на мужа, и завтрак продолжился.

— Я рада, что Орфей получит желаемое, — подытожила царица. — За свое пение он заслуживает самой ценной награды. Любовь…

— Он просто истукан, живой идол: через него говорят Музы! — вмешался муж, но тут же сам осекся, услышав слово «любовь».

Между собой супруги никогда не говорили о любви, и Аиду было крайне любопытно, что его жена думает по этому вопросу, но Персефона так и не вернулась к брошенной мысли.

Наступило время для прогулки. Царица собралась снова помогать крестьянам в поле, оставив детей на бабушку. Подразумевалось, что и мужу следует сидеть с ними, но Аид заявил, что проводит ее.

— Тебе станет плохо на солнцепеке, — предупредила, почти пригрозила Персефона.

— Я подожду где-нибудь в теньке, посмотрю, как люди копошатся