Ю. М. Антонян

Мессия

Монография

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 232

ББК 86.37

А72

Автор:
Антонян Ю. М., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РСФСР, главный научный сотрудник Всероссийского научно-исследовательского института МВД России.

В монографии представлен новый взгляд на учение Иисуса Христа как символ добра, прощения, милосердия, как стремление выстроить новое отношение к человеку, исключающее насилие. Освещается проблема мифологического происхождения фигуры мессии, предпринята попытка раскрыть причины потребности в нем. Раскрывается значение Иисуса Христа, его учения, особенно в части идеологии ненасилия, сопоставляется образ человека у Иисуса Христа и в церковной богословской литературе.

Изображение на обложке с ресурса Photogenica.ru

УДК 232

ББК 86.37

© Антонян Ю. М., 2022

© ООО «Проспект», 2022

Моему ближайшему другу с детских лет, доктору
физико-математических наук и доктору филологических наук
Георгию Борисовичу Чикоидзе

21. Вы слышали…
22. А я говорю вам…
27. Вы слышали…
28. А я говорю вам…
31. Сказано также…
32. А я говорю вам…
33. Ещё слышали вы…
34. А я говорю вам…
38. Вы слышали…
39. А я говорю вам…
43. Вы слышали…
44. А я говорю вам…
Мф. 5.

Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть;
жаждал, и вы напоили Меня;
был странником, и вы приняли Меня.
Был наг, и вы одели меня;
был болен, и вы посетили Меня;
в темнице был, и вы пришли ко Мне.
Мф. 25: 35, 36

ПРЕДИСЛОВИЕ

Даже поверхностный анализ истории мировых религий показывает, что религиозные представления людей способны изменяться, могут появляться новые боги и иные божественные персонажи. Все это связано с углублением познания человеком самого себя, условий своего существования, желанием изменить их. Новые учения далеко, иногда весьма, непохожи на те, к которым уже давно привыкли в народе и, казалось бы, разделяют их. Эти новые учения несут мессии, во всём идеальные и справедливые, воплощение добра и справедливости; они выступают главами эсхатологических времён, посредниками между богом и народом, но, главное, они обещают сделать жизнь более счастливой, справедливой, достойной, сытой и гарантируют её продолжение после смерти. Поэтому их считали спасителями и учителями, воплощением доброты и всепрощения.

В жизни человечества, особенно в её идеологических, духовных, политических, нравственных и иных исканиях, заметное место занимает архетипический и виртуальный образ мессии (спасителя), на которого возлагаются особые надежды и даже обязанности по обеспечению справедливости и вообще лучшей жизни на земле, а на некоторых, что очень важно, — и её продолжение после смерти. В политеистических религиях эти обязанности не были сосредоточены на одном сакральном персонаже, они были рассредоточены среди отдельных фигур пантеона. Мессия как божество появился в монотеистической религии, можно даже сказать, что христианская религия есть мессианская религия. Христианство зародилось в недрах иудаизма и стало мировой религией, оставив себе много общего с религией небольшого по численности еврейского народа, хотя и весьма значимого. Но христианство не удержалось в монотеистических рамках, породив культы богоматери, св. духа и Иисуса Христа. Богоматерь и Христос, несомненно, стали божествами, статус же святого духа остался очень неясным. Полагаю, что между богом и божеством есть существенная разница, хотя их часто употребляют как синонимы. Бог — это наивысший сан, он творец вселенной, Природы и всего сущего. Иисус Христос является именно божеством, сыном создателя, что он всегда подчёркивал. Богоматерь есть ипостась архетипа Великой Матери — любящей, оберегающей, прощающей.

В мессианских монотеистических религиях бог-творец подчас оказывается забытым, во всяком случае, отодвинутым на второй план. Активно развивающемуся, а тем более десекуляризированному современному христианскому обществу, как оказывается, уже не так важно и даже безразлично, что этот бог сотворил землю, всю природу, космос и жизнь, главным на новом этапе оказывается то, как живут люди и что их ждёт. В таком обществе вера скорее является данью традиции, символом добродетели, порядочности и иных этических ценностей. Христианский мессия, открывая новые ценности, обещал их, говорил о будущем, и он оказался в центре внимания. Забвение творцов особенно заметно в годы острых внутриконфессионных диспутов и внутрирелигиозных войн.

В западном религиозном мире нет образа более устойчивого и авторитетного, чем Иисус Христос, и религии более распространённой, чем христианство. Это не означает, конечно, что все, исповедывающие эту веру или называющие себя христианами, понимают, в чём заключается христианство, к чему оно обязывает и как надо жить по-христиански. Но христианство — это огромный, бесконечный виртуальный и материальный мир, с многовековыми устоявшимися принципами, обычаями, канонами и легендами, нравственными и мировоззренческими правилами и нормами; нехристианской церкви, по мнению христианских ортодоксов, присущи заблуждения, ошибки, преступления и катастрофы. Христианству посвящена огромная, гигантская литература, богословская и светская, оно изучается философией, религиоведением, историей и некоторыми другими науками.

Религия была одним из первоисточников музыки, живописи, архитектуры, и некоторых наук, христианство, христианская церковь дала мощный толчок развитию этих сфер культуры. Это вероучение, христианская церковь (как и другие религии) активно участвует в воспитании патриотизма и непосредственно участвует в защите Родины. Их роль в формировании и поддержании морали исключительно велика.

Однако до сих пор не очень понятно, почему на первый взгляд малозначительное, вроде бы незаметное в ряду других религиозных учений, христианство приобрело всемирно-историческое значение, а его смысловым центром навеки стал Иисус Христос. Иными словами, остаётся не совсем ясным, почему появилась потребность именно в христианстве, которое со временем приняли даже высшие слои древних империй, почему оно обладает авторитетом и силой и в наши дни. Иисус Христос стал мессией, но по каким причинам?

Моей задачей в этой работе является попытка найти ответ на такие сверхсложные вопросы, это будут даже не ответы, а лишь одни из возможных вариантов объяснений — в основном на примере христианского мессии.

В этой работе я не буду касаться дискуссионных религиозных проблем истории и самого явления Иисуса Христа, происхождения его имени, подлинных обстоятельств рождения и казни, многих эпизодов его деяний и т. д., и тем более богословских споров относительно самого христианского учения. Моя задача в другом: показать, что такое мессия, какую роль он играет в истории человечества, повторяется ли она и в каких формах, что представляют собой лжемессии. Не менее важен и другой круг вопросов: каковы причины мессианства, всегда ли оно носит религиозный характер, какие причины вызывают это явление, что оно означает.

Как представляется, мессианство выступает в двух основных формах.

1. Как сугубо религиозное явление, дающее верующим надежду на несравненно лучшую жизнь в загробном мире, на приход спасителя и его борьбу за справедливость и благоденствие. Религиозное мессианство на первых порах может и не охватывать весь народ, всю нацию, как это было, например, в христианстве и исламе. Такое мессианство способно вначале быть локальным, ограничиваясь рамками секты, но уже в ней может стать решающей роль лидера, главы объединения, нередко претендующего на роль мессии (спасителя). Иногда секта представляет немалую опасность для жизни и здоровья людей.

Рай — всегда на небесах и всегда в неопределённое время.

2. Как сугубо политическое явление, идеологическое учение, обещающее справедливость, равенство, материальное обеспечение всем, — всегда на земле и всегда в неопределённое время. В таком мессианском движении неизменно велика роль учителя, фюрера, дуче, «вождя народов». Подобный мессианский строй непременно покоится на единственно верном, всеобщем и непоколебимом идеологическом учении. Само это политико-идеологическое учение является святыней и не потерпит никакого другого, в особенности религиозного.

Государство, в котором господствует «единственно верное учение», не может не быть тираническим и, как показывает история, весьма агрессивным. Это — тоталитарное, преступное государство.

Глава I.
ПОТРЕБНОСТЬ В МЕССИИ

Прежде всего следует отметить, что мессия — это, в сущности, заместитель бога, создателя вселенной, но заместитель лишь частично. Мессия не претендует на место творца всего сущего, это ему и не нужно. Создателя он не критикует, говорит о нём с восхищением и даже восторгом, а иногда, как Иисус Христос, называет своим отцом. Мессии нужны не только мирские дела, поскольку это особенно значимо для людей и его мифологический образ был создан специально для них, точнее — чтобы сделать их жизнь гораздо лучше. Он не был тот, который лишь обеспечивал связь человека с создателем, он был путь для него, человека (формула для Иисуса Христа: «Я есмь путь»), а ещё он был утешителем и обещал жизнь после жизни.

В иудаизме потребность в мессии появилась давно, им не мог быть никто из ветхозаветных пророков, поскольку они воспринимались как продолжение и опора бога, которого, разумеется, следовало всемерно почитать, но уж очень он был жестоким и немилосердным.

«Книга Иова» — более чем убедительное тому подтверждение, в ней всевышний попирает всякую мораль. К. Г. Юнг справедливо отмечает, что в кратчайшие сроки происходят одна за другой страшные вещи: грабёж, убийство, умышленное членовредительство и отказ в праве на суд. При этом отягчающим обстоятельством является то, что Яхве демонстрирует не понимание, сожаление или сострадание, а лишь беспощадность и лютый нрав¹, хотя всё это происходило по его указанию. Большой террор при Сталине очень напоминает события «Книги Иова». Поэтому нужна была другая фигура, резко отличающаяся от творца. Самих мессий в иудейском мире было хоть отбавляй, но нужна была грандиозная мифологизированная фигура, за которой пошёл бы весь народ (потом пошли и самые богатые). Народное мифологическое творчество нашло более чем мудрое решение в таких обстоятельствах, но ведь именно народу нужна была вера в великого заступника, который к тому же ещё указывал путь и твёрдо обещал посмертную жизнь. О том, в чём состояло мудрое решение, я скажу позже, сейчас же проведу примеры попыток прорыва к образу мессии.

Так, в Книге пророка Даниила можно прочитать: «Видел я в ночных видениях, вот, с облаками небесными шел как бы Сын человеческий, дошел до Ветхого днями и подведен был к Нему» (Дан. 7: 13). Тоской по спасителю звучит в Ветхом Завете и появление там такой фигуры, как помазанник, т. е. отмеченный богом чем-то, каким-то знаком, особое отличие, свидетельствующее о том, что отмеченный, помазанный предназначен для некой важной миссии (1 Цар. 12: 3, 6; 16: 6; 2 Цар. 19: 21; 2 Парал. 6: 42 и др.). В связи с этим следует напомнить, что само слово «Христос» (часть имени мессии) происходит от греческого слова «хрио» — мазать. Стало быть, всё имя можно перевести как Иисус Помазанник. В целом следует сказать, что помазанник в Ветхом Завете представляет собой одну из важных ступеней к созданию грандиозного христианского мессии.

Некоторые черты мессианства встречается среди пророков других верований. В этой связи следует назвать Заратустру, который совершенно не претендовал на роль создателя. Напротив, он спрашивал у бога Мазды, кто определил пути солнца и звёзд, кто пометил землю снизу и закрепил облачное небо так, что оно не падает, и т. д. В то же время Заратустра выступает за добродетельную жизнь, против оргиастических обрядов с их многочисленными кровавыми жертвоприношениями; он считал, что премудрого господа нельзя считать ответственным за появление зла. Заратустра ждёт трансформации существования и умоляет Мазду открыть ему средство, как излечить существование².

В иранской мифологии (маздаизме) представлен ещё один образ, наделённый явно мессианскими чертами. Это Сао́шьянт, при этом есть мнение, что была не одна, а несколько таких фигур. Ему (или им) было предназначено вершить страшный суд в конце веков, истребить источники зла, воскресить праведников и др. По одной версии, этот мессия (эти мессии) предшествовали Заратустре, по другой — были его сыновьями, чудесно рождёнными после его смерти.

Даже в такой монотеистической религии, как ислам, был мессия по имени Махди. На него возлагалось обеспечение на земле справедливости и жизни людей по законам ислама. После царствования Махди произойдёт страшный суд и воскрешение мёртвых. Наиболее популярна концепция Махди в шиитском исламе. Имя Махди иногда использовалось в национально-освободительных движениях.

Мессианские особенности можно обнаружить в образе буддистского Майтреи, которого признают все основные направления буддизма. Пока он обитает в небе и ждёт своё время вступления в качестве будды в мир людей, когда они будут находиться под управлением одного справедливого буддийского правителя.

Как мы видим, в мировой религиозной системе уже давно сложилась единая внутриконфессионная тенденция отхода от суровых и жестоких богов — создателей вселенной к более мягким, добрым, справедливым божествам. Это означает, что люди почувствовали себя сильнее, менее зависимыми от неведомых им грозных сил, что жизнь должна быть более справедливой и достойной, что они должны относиться друг к другу с большим доверием и уважением, помогать окружающим. Я не утверждаю, что это было когда-нибудь достигнуто, однако мессианское движение свидетельствует именно о таком стремлении и делает это вершиной морали. Иисус Христос дал блестящую оценку человека: «Вы — соль земли… Вы свет мира» (Мф. 5: 13, 14).

Мессианство стало выражением революционных настроений и предлагало людям удовлетворение их желаний. Поэтому в чрезвычайно короткий срок христианство получило самое широкое распространение.

Мессии не очерняли богов-творцов и не обвиняли их, но могли резко возражать создателям. Так, знаменитая Нагорная проповедь Иисуса Христа построена именно на возражениях: «Вы слышали… а Я говорю вам» (Мф. 5: 21–44). В Ветхом Завете приведены более чем негативные оценки отношения Яхве к людям. Он грозил: «И соберу все народы на войну против Иерусалима, и взят будет город, и разграблены будут дома, и обесчещены будут жены, и половина города пойдет в плен…» (Зах. 14: 2). Это угрозы, и Яхве часто обрушивал на избранный народ самые невероятные беды. Поэтому было необходимо, чтобы новые божества были ранее людьми, полностью или хотя бы частично. Так, человеком был Мухаммед, есть предположение, что и Заратустра был реальным лицом, Иисус Христос рождён земной матерью; в Книге пророка Даниила говорится о сыне человеческом. Иными словами, человек повернулся к самому себе, не полностью, а только начал движение, которое было резко остановлено Средневековьем с его тоталитаризмом и мракобесием. Эпоха Возрождения была временем освобождения личности, но лишь на несколько веков. Потом всё было очернено коммунизмом, учение о котором было не чем иным, как повторением восточно-средиземного мифа о возможности рая, а в жизни — приходом кровавых лжемессий. При этом миф пытался проникнуть и в Америку, даже захватить там власть, но был остановлен.

Так, мы видим, что идея мессии имеет огромное, непреходящее значение в истории человечества, причём здесь я имею в виду не только и даже не столько её религиозный аспект.

Мессия должен был появиться не только потому, что человек освобождался от власти жестоких и подавляющих его богов, но и потому, что в древнем мире было слишком много нищеты и страданий.

Вот что писал по этому поводу Э. Фромм³.

Палестина как часть Римской империи впала в то время в глубокий экономический и социальный кризис. Августинский принципат означал конец правления феодальной олигархии, улучшение мировой торговли обогащало лишь тонкий слой имущего класса. Города были переполнены безработным и голодным пролетариатом. Вслед за Римом, наверное, только в Иерусалиме этот слой был столь многочисленным. Ремесленники, лишённые надёжного дохода и примыкавшие к пролетариату, быстро объединились с нищими, неквалифицированными рабочими и крестьянами. Можно предположить, что в Иерусалиме пролетариат оказался даже в худшем положении, чем в Риме. В нём не действовало римское гражданское право, не удовлетворялась неотъемлемая потребность народа в хлебе.

Сельское население было истощено чрезвычайно тяжёлым налоговым бременем и оказывалось либо в долговом рабстве, либо среди мелких фермеров, а средства производства или небольшие земельные наделы у них отнимались. Кроме этого обедневшего и доведённого до отчаяния пролетариата в Иерусалиме и во всей Римской империи существовал средний экономический класс, а над ним находился мощный и влиятельный класс феодалов, священнослужителей и денежной аристократии. Фарисеи, саддукеи и ам-гаарец (люмпен-пролетариат) были политическими и религиозными группами, представлявшими эти различия. Ам-гаарец стояли в жёсткой оппозиции фарисеям и их более широкому кругу последователей.

Конфликт между обеспеченными классами и пролетариатом нарастал по мере того, как римское угнетение становилось всё тяжелее и низшие экономические классы всё более разорялись и деклассировались. В такой же мере низшие классы общества становились основой национальных, социальных и религиозных революционных движений.

Под влиянием двух переплетающихся факторов — интеллектуально-социального и экономического — идея мессии не могла не родиться.

Итак, мессианство представляет собой первый шаг в бесконечном движении человечества к лучшей жизни, т. е. начальным этапом многих последующих революций, реформ, переворотов. В том, что мессианство произошло в религиозных рамках, нет ничего удивительного, поскольку религия тогда была господствующей идеологией и человек мог думать о себе и своём будущем лишь в религиозных категориях.

Мессия — это мифологический персонаж, создатель учения о том, как человек должен жить и вести себя, как обеспечить всем путь к благоденствию и справедливости. Он есть путь.

Небольшой по численности еврейский народ (и сейчас) в древности очень нуждался в сильном и жестоком боге, который хотя и был немилосерден к этому народу, но ещё более жесток с его врагами. Он для еврейской толпы и вообще всей нации тех лет был непререкаемой вершиной и главной надеждой. Поэтому незыблемой и непоколебимой стала вера в Яхве, навсегда оставшись национальной чертой еврейского народа, и никакие катастрофы, даже чудовищный Холокост, не могли повлиять на отношение к нему, хотя он далеко не всегда защищал нацию. Отсюда жестокий монотеизм, ритуальные и культурные особенности иудаизма, которые составили, бесспорно, более обособленную среду, чем другие культуры.

Нужда в мессии была и по той причине, что Иисус Христос был сыном этого грозного владыки, имел контакты с ним и мог поэтому помогать людям. Поскольку же христианство приняли многие другие народы, они рассчитывали на его поддержку, и не случайно Библия включает в себя Ветхий и Новый Заветы. Мессия как бы заключил соглашение между создателем и людьми, выступая его гарантом. Кстати, христианство вовсе не поколебало монотеизм иудаизма.

В любом религиозном движении были весьма значимы не только сами религиозные идеи, новые доктрины или направления, но и сами их творцы, в том числе во крови и плоти, которые реально порождали эти идеи и претворяли их в жизнь. Но они не были просто людьми, ими двигали, их вдохновляли потусторонние силы. Поскольку в Палестине было немало мессий и примитивных христианских (назову их так, хотя они в те годы определялись по-другому) сект, а то, что их было немало, свидетельствует об острой актуальности появления мессии. Их множественность, даже разбросанность по иудейским диаспорам вне Палестины диктовала потребность мифологическими путями объединить в одном лице, поскольку в нескольких спасителей сразу вряд ли бы поверили. Также с помощью мифологических механизмов необходимо было объединить сами новые религиозные доктрины в одну. Это не представляло особых трудностей, поскольку каждая из них требовала примерно одно и то же: справедливость, благоденствие, ликвидацию бедности и нищеты, изгнания зарубежных захватчиков и, конечно, загробной жизни.

Чтобы понять закономерность появления мессий, необходимо учитывать экономические, социальные и иные особенности, которые повлияли на начало движения людей к самим себе. Названные выше внешние обстоятельства породили этот сложный процесс.

Революционные настроения масс проявлялись в двух направлениях: в политических движениях протеста и освобождения от римлян и от собственной аристократии во всех видах религиозно-мессианских учений. Важно отметить, что наряду с кровавыми конфликтами с римскими властями и аристократией происходила яростная война между отдельными группами восставших.

Э. Фромм считает, что понять психологический смысл веры первых христиан в Христа можно, если отметить, что эту веру вначале поддерживали массы необразованной бедноты, пролетариат Иерусалима и сельская беднота. Они страстно мечтали об изменении существующих условий жизни, о наступлении для них счастливого времени⁴. Чем лучше они понимали недостижимость своих мечтаний, тем больше эти мечтания уходили в область религиозных и особенно мессианских представлений и связывались с мессией. Поэтому мессий, как считает Ю. Латынина, было много на востоке Римской империи. Ненависть к богачам и людям, имеющим власть, пронизывает её евангелические тексты. В раннехристианских общинах особую роль играли взаимная поддержка и помощь.

Время до возникновения религий, стройных учений о мире, его создателе и самом человеке характеризовалось тем, что человек только-только начал понимать и осознавать себя, лишь начал поиски себя в огромном и непонятном мире. Ему представлялось, что все его беды — разрушительные для него силы природы, дикие звери и болезни — посылают на него некие высшие силы, ставшие впоследствии богами; они полностью подавляли его и не могли не быть жестоки и немилосердны. Появление мессий означает революционное для человека движение вперёд и хотя бы частичное освобождение от власти богов. Совсем не случайно Иисус Христос наполовину человек, а Гаутама, ставший Буддой (Учителем), был царским сыном, но стал нищим, т. е. оба они представляли народ. Так что человек постепенно избавлялся от древних и грозных владык, хотя мессианская религия в Европе, со временем ставшая основой средневекового тоталитаризма, не освободила, а закабалила человека. Так бывает всегда, когда какое-нибудь идеологическое учение выдают за универсальное и единственно верное. Оно становится опорой тиранического господства.

Вряд ли основной чертой христианства, которая составила главным образом его могущество, было то, что оно выставило руководящей нитью в жизни человека не личное его счастье, а счастье общества, и следовательно, идеал — идеал общественный, за который человек способен был бы отдать свою жизнь. Это трудно усмотреть из новозаветных текстов, да и сама эпоха рождения христианства была больше ориентирована на то, чтобы человек стал центром исторического развития, тем более что само христианство той поры проповедовало отречение от всяких земных благ.

Люди жаждали спасителя не только потому, что он обещал рай в посмертном мире, но и в связи с тем, что от него ждали спасения в земной жизни, т. е. защиты от притеснения и несправедливости. Сам мессия должен был воссесть на престол и обеспечить всеобщую радость. Всё это родилось в головах простых, невежественных и легковерных людей, которые составляли толпу как социальный слой, явственные следы такой слепой веры можно обнаружить и в новозаветных книгах, венцом же такой веры было Откровение Иоанна Богослова. В целом мессианские ожидания первых христиан вытекали из общих иудейских надежд.

Мессии не могли не быть связанными с богами, полубогами, в них обязательно должно было быть что-нибудь божественное. Поэтому и современные «спасители» (среди них много попросту мошенников) объявляют себя пророками, спасителями, имеющими связь с потусторонними силами, и т. д. Человек начала нашей эры ясно понимал, что лишь божественное существо может обеспечить ему справедливость и благополучие, да ещё в борьбе с такими могучими врагами, как римская власть и богатые аристократы. Они же, эти божественные мессии, и только они, разумеется, могли обеспечить посмертное существование и попадание в рай, только они умели являть чудеса, исцеляя больных и воскрешая умерших.

Некоторые мессии были фанатиками, такими же выступали и многие их сторонники. Именно религиозные лидеры, словно сорвавшись с цепи, могли вести догматическую, а в случае надобности и физическую борьбу с другими учениями и другими проповедниками. Но христианству не нужны были такие, им требовались добрые, прощающие, справедливые божества. Поэтому люди создали себе такого мессию, который обращался бы к ним, бедным и страдающим, кто голодает и жаждет правосудия, кто хочет излечиться и возродиться. Мессия не должен помогать самодовольным и богатым. Невольно, сами того не желая, первые христиане противопоставляли Христа Яхве, более того, в Христе можно видеть бессознательное желание свергнуть божественного Отца. Как отмечает Э. Фромм, замещая действительность фантазией, христианское послание несло удовлетворение надеждам на будущее и на отмщение, и хотя оно не могло утолить голод, всё же несло в себе успокоение, немало значащее для угнетённых⁵.

Мессия является полной противоположностью Яхве и в их отношениях отца и сына нет ничего эдипоподобного — они олицетворяют разные ценности, разное миропонимание, т. е. по-разному относятся к людям. Верующие идентифицировали себя с Христом, потому что он страдал так же, как и они сами. Однако они не были усыновлены Яхве, для последнего лишь Христос был сыном. В происхождении Иисуса Христа нашло отражение представление древних людей о том, что для зачатия необходим половой акт между родителями, но он недостаточен без участия высших сил. В распятии божества люди видели самих себя, в этом было нечто мазохистское.

Если Христос оставил после себя достаточно мощную организацию, то Мухаммад — могущественное теократическое государство, и тот и другой — учения, горячо поддержанные толпой и развитые потом учениками и бесчисленным количеством теологов. Но поддержка толпы — толпы, верящей в чудеса и сверхъестественные силы, легковерной и невежественной во все времена, — исходный момент. Поэтому можно утверждать, что мессия является продуктом общественной потребности, которая во многом, хотя и не во всём, формируется толпой. Критическое прочтение евангельских текстов Ю. Латыниной показало, что Иисус Христос пытался захватить храм в Иерусалиме не без участия толпы.

Почву, из которой вырос дух христианства, нужно искать в мудрости мистерий, считал Р. Штайнер. Недостаточно лишь господства той основной мысли, что этот дух должен ещё больше проникнуть в жизнь, нежели это совершалось в мистериях. Но и эта основная мысль уже получила распространение в широких кругах, писал далее Р. Штайнер, что можно считать впитыванием этой мысли толпой. Р. Штайнер обращал внимание на образ жизни ессеев и терапевтов, которые существовали задолго до возникновения христианства. Ессеи были замкнутой палестинской сектой, и ко времени Христа в ней числилось около четырёх тысяч. Такой же замкнутой и малочисленной сектой были терапевты в Египте⁶.

Я полагаю, что обе эти общины могут считаться предтечами христианства только в смысле того, что они исповедовали мессианские идеи, вели, в сущности, коммунистический образ жизни в самом примитивном варианте и ждали конца света и наступления царства всеобщего благоденствия.

Однако таким сектам, а это были именно секты, ещё очень далеко до христианства, точнее, последователей Иисуса, которые совсем не стремились к замкнутости, а, напротив, старались как можно больше увеличить число своих сторонников и единомышленников. Надо полагать, что даже ранние христианские общины носили открытый характер, хотя и старались не провоцировать власти по отношению к себе. Христианство стремилось к тому, чтобы сделать достоянием всего человечества всё то, что было их достоянием.

Р. Штайнер поясняет, каким образом дух христианства вырос из мудрости мистерий: в мистериях человек искусственным образом подготавливается к тому, чтобы на известной ступени развития в его душе пробудился высший духовный мир. Внутри же общины ессеев и терапевтов душа работала над своим созреванием, для пробуждения в себе «высшего человека». Следующий шаг заключается в предчувствии того, что индивидуальность в повторной смене земных жизней может подниматься на всё более высокие ступени совершенства. Обладавший таким предчувствием мог воспринимать в Иисусе высокодуховную индивидуальность⁷. Возможно, мистерии сыграли важную роль в зарождении христианства, но можно полагать, что весомым его источником всё-таки следует считать мессианские ожидания и желание улучшить жизнь иудеев, существенно переработанные уже позднее христианами. В таинственном мраке мистерий лишь чистый дух вряд ли мог соблазнить толпу, без которой распространение, успех этого учения был бы невозможен.

Справедливости ради нужно отметить, что часть толпы негативно и даже враждебно относилась к христианам. Толпа верила, что христиане совершают гнусные преступления, и нередко считали их виновными в наступивших стихийных бедствиях.

Со временем и богатые стали признавать христианскую веру, поскольку она, как оказалось при новом толковании, не ущемляет их интересы и надёжно защищает их. Те же, которые возглавили новое идеологическое кормило, стали сильными, властными и богатыми. Так происходит при любом революционном перевороте или коренной смене идеологии: те, которые побеждали старую власть и весь стоящий за ней бюрократический аппарат, сами становились ведущей силой в государстве и начинали подавлять всех остальных. Люди, поставленные в определенные условия или создавшие эти условия сами, могут выдавать за правду низкую ложь, подлость — за благородный поступок, предательство — за героизм и самопожертвование, провалы и катастрофы — за победы и т. д.

Поддержка государством христианства началась очень давно. I Вселенский собор был созван императором Константином в Никее (Малая Азия) в 325 г., II Вселенский собор — императором Феодосием I в Константинополе в 381 г., III Вселенский собор собрал император Феодосий II в Эфесе (Малая Азия) в 431 г. и т. д. вплоть до наших дней. Перечислить все формы и факты поддержки государством церкви и церковью государства в тех странах, где господствовало христианство, практически невозможно. Особо отмечу, что церковь играла весьма значительную роль в патриотическом воспитании населения и в борьбе с агрессорами и оккупантами. В современной России православная церковь однозначно поддерживается государством, впрочем, другие религии России — тоже.

Как отмечает А. Донини, новозаветные писания — это плод веры, мистической работы сознания, уходящего за пределы реальности в область вымысла и ритуальных верований. Но авторы текстов Нового Завета — и тут не имеет значения, действительно ли их именовали Матфей и Иоанн, Павел и Пётр, Иаков и Лука, поскольку перечень их гораздо обширнее ограниченного числа упомянутых в каноне и выходит за его пределы, — были реальными людьми, сыновьями своего времени, выходцами из определенной среды. Они были связаны с определенными историческими событиями и выступали глашатаями призыва, объяснение и обоснование которого кроется в социальных, экономических и культурных условиях, в которых эти люди формировались.

В древние времена и в значительной части в Средние века голос оппозиции всесилию правящих классов, почти всегда созвучный религиозным мотивам, подавлялся и, чтобы как-то звучать, бывал приневолен к разного рода хитростям и притворству: анонимату, приписыванию мифическим или стоящим вне подозрений персонажам, которых признавали господствующие силы, авторства различных произведений. Так было с Сивиллой Эритрейской, которую бедняки Израиля в конце концов признали прямой родственницей Ноя, а римляне связали с Сивиллой Кумской из «Четвёртой эклоги» Вергилия. И всё же форма протеста, проявившаяся в целом потоке видений, пророчеств, прорицаний космических и социальных катастроф, в которых более или менее открыто предвещался конец старой эпохи и господствовавших в ней классов и провозглашалось пришествие «новой эры», достигла такого размаха, что захватила представителей наиболее утончённой культуры в среде самих властвующих классов, как и случилось с Вергилием⁸.

Всё это особый феномен и продукт мифологизации, имеющий огромное историческое значение, причём не только религиозное, но и общечеловеческое. Всё, что содержалось в религиозных идеях, новых или старых, хотя и стало предметом веры, отражает современное состояние и движение человеческого духа, познание себя и окружающего мира. Поэтому напрасно искать доподлинную правду во всех или большинстве религиозных фактов, даже в географических названиях. Все они не отражают действительность и реальные события или отражают очень частично и косвенно, но неизменно выражают одно желание: благоденствие и даже изобилие на земле сейчас либо то же самое на небесах, а ещё лучше — и в земной, и в небесной жизнях. Те, которые лишили людей благоденствия, должны понести самое жестокое наказание — именно об этом говорится в апокалипсисах, в том числе новозаветном; в нём выражено твёрдое, хотя и примитивное эсхатологическое убеждение, что все враги и притеснители христиан будут уничтожены. Так что ни о каком их прощении не может быть и речи, что сильно расходится с известным положением христианства.

Исповедующие иудаизм, особенно бедняки, как-то должны были объяснить свои беды. Виновными считали, конечно, собственных богачей и иноземных завоевателей, но сами люди изрядную долю вины возложили на самих себя, то же самое очень настойчиво внушала им религия, причём начиная с Адама и Евы. Это были людские грехи, и они копились с годами, даже веками. Поэтому бог справедливо карал их, но по непонятным им причинам они продолжали грешить. Греховность для древних иудеев была самоочевидна, и убеждённость в ней составляла один из фундаментов самосознания и самоприятия. Божьи кары, даже всемирный потоп, не давали успеха. Вот почему люди испытывали острую потребность избавиться от грехов и обещание Иисуса Христа взять на себя все грехи (приписываемое ему значительно позже) было встречено с огромным удовлетворением и привлекло к нему множество сторонников.

Это право на искупление грехов было полностью воспринято церковью и стало давать ей немалые доходы, особенно при помощи продажи индульгенций. Основано оно исключительно на традиции, ибо никто не давал церкви подобное право.

За 15 минут до казни одного из главных немецких нацистских преступников по приговору Нюрнбергского трибунала Ганса Франка в 1946 г. пастор дал ему последнее благословение церкви и полное отпущение грехов. Франк был генерал-губернатором оккупированной Польши и основателем Освенцима, он повинен в убийстве миллионов человек. Так может ли такое чудовище получить благословение церкви и полное (подчёркиваю — полное) отпущение грехов и благословение церкви?!⁹ Так может поступить только та церковь, которая была на стороне нацизма, отпустить все грехи способен лишь такой пастор, который в своё время благословлял преступления нацистов.

Что такое отпущение грехов вообще? Оправдание их, даже частичное, или прощение виновного, забвение всего им содеянного? Почему благословила церковь сверхубийцу? Церковь — сугубо мирское учреждение, и она не имеет никаких оснований делать это. Из заповедей Христовых это тоже не вытекает. Ведь прощение греха — это провокация нового греха, нового преступления. Прощение Франка есть прощение всех главных военных преступников, а их сурово осудил мирской суд! Конечно, можно важно возразить, что есть небесный суд или бог, которые благословляют Франка, но ещё надо доказать существование этих прощающих инстанций и каким образом об этом стало известно пастору в тюрьме. Но и это не отменило бы приговор Нюрнбергского суда.

Распространению христианства в античном мире способствовало и такое важное обстоятельство: еврейская диаспора была весьма многочисленна и в Римской империи, и вблизи её границ. Большинство диаспор составляли низшие слои тогдашнего общества, для которых и «создавалось» христианство, точнее, которое само создало учение, названное впоследствии учением Христа.

Мессианство было широко распространённым явлением в иудаизме, но не только во времена Иисуса Христа. Так, в 1665 г. в Смирне (Турция) возникло, хотя и быстро угасло, грандиозное мессианское движение: Саббатай Цви объявил себя Мессией Израиля. В еврейском мире это вызвало небывалый ажиотаж. При приезде Саббатая Цви в Константинополь он был схвачен, но, боясь пыток, перешёл в ислам. Значительное число верующих привлекало в нём то, что он объявлял себя искупителем¹⁰.

П. А. Кропоткин справедливо указывает, что в христианство, точно так же, как и во все нравственные учения, очень скоро вкрался оппортунизм, т. е. учение «блаженной середины». И совершилось это тем легче, что в христианстве, как и в других религиях, создавалось ядро людей, утверждающих, что они, на которых лежит совершение обрядов и таинств, сохраняют учение Христа во всей его чистоте и ведут борьбу против постоянно возникающих ложных его толкований.

Ввиду гонений христианские проповедники, готовые сами погибнуть на кресте или на костре, естественно, могли в своих посланиях к верующим делать второстепенные уступки, чтобы не подвергать преследованиям молодые ещё христианские общины. Так, например, слова «отдайте Кесарево Кесарю, а Божие Богу», на которые так любят ссылаться власть имущие, могли попасть в евангелие как незначительная уступка, не нарушавшая сущности учения, тем более что христианство проповедовало отречение от всяких житейских благ.

Но хуже всего было то, что, обратившись в государственную церковь, официальное христианство забыло основное отличие христианства от всех предшествовавших религий, кроме буддизма. Оно забыло прощение обид и мстило за всякую обиду не менее жестоко, чем восточные деспоты. Наконец, представители церкви скоро стали такими же владельцами крепостных, как и светское дворянство, и постепенно они приобрели столь же доходную судебную власть, как и графы, герцоги и короли, причём в пользовании этой властью князья церкви оказались такими же мстительными и алчными, как и светские владыки. Когда же в XV и XVI столетиях стала развиваться централизованная власть королей и царей в возникавших тогда государствах, церковь своим влиянием и богатствами везде помогала созданию этой власти и своим крестом осеняла таких звероподобных владык, как Людовик XI, Филипп II и Иван Грозный. Всякое сопротивление своей власти церковь наказывала с чисто восточной жестокостью — пытками и костром, для чего западная церковь создала даже особое учреждение — «Святую Инквизицию»¹¹.

То христианство, которое было вначале и которого так желали люди, не имело ничего общего с той религией, которая была государственной, единственной и обязательной в западном мире. В истории человечества мы можем констатировать три тоталитарных эпохи:

— христианства как государственной религии в Средние века в Западной Европе;

— коммунизма;

— нацизма.

В этой единой связке они требуют отдельного исторического, политического, социологического и этического анализа. Ни о какой случайности в их появлении и функционировании не может быть и речи. Конечно, они разные, но как много у них общего! Ну разве не близнецы-братья: «святая инквизиция», гестапо и НКВД, у них была только разная форма одежды. Но их божества удивительно похожи друг на друга: у инквизиции ею же созданный Иисус Христос, ничего общего не имеющий с тем, который призывал к себе всех нуждающихся и обременённых, у гестапо — бесноватый некрофил Гитлер, НКВД — паранойяльный некрофил Сталин.

Стремительное распространение христианства на Ближнем Востоке и в Европе следует объяснить тем обстоятельством, о котором уже говорилось выше: эволюционное изменение отношения человека к себе и окружающему миру, рост самоприятия и самоценности. Правда, он потом попал в жестокую кабалу христианской церкви, которая не имела практически ничего общего, кроме символов и громких слов, с ранним христианством и собственно с самим учением мессии. Поэтому надо резко выделять раннее христианство как самостоятельный и особый объект научного познания. Так же надо подходить к первым коммунистам, пусть и недалёким и наивным людям, но честным и бескорыстно преданным иллюзорной идее. Это не их вина, а их беда. В России после установления сталинской диктатуры многие из них были уничтожены.

А. Швейцер считал, что исторический Иисус скрытно присутствует в евангелиях, и это утверждение вызывает недоумение. Во всех четырёх евангелиях перед нами предстаёт живой человек со своими переживаниями, страхами и убеждениями, его поведение ярко характеризует всё то, что он собой представляет, в том числе и как сверхъестественное существо. Вопрос о двойной природе Иисуса Христа, в прошлом бывший предметом острых богословских дискуссий, здесь вообще не должен обсуждаться в силу своей ненаучности.

Давно известно, что первыми последователями Христа были люди в большинстве своём простые и невежественные. Лишь очень немногие из них умели читать и писать. Для народов Ближнего Востока главным носителем мудрости поколений был не письменный документ, а устная традиция. Героические события прошлого, религиозные мифы, народные сказки и легенды, передаваемые бесчисленными поколениями певцов, сказителей и проповедников, — вот основное духовное наследие той эпохи. И пожалуй, Иисус (если предположить, что это личность, реально существовавшая) не написал сам — как, впрочем, и Сократ — ни одного слова. Поэтому вполне вероятно, что в течение первых десятилетий после смерти Иисуса его учение распространялось только устно, путём так называемого «катехизиса» (получения, наставления). Пропагандистами новой веры были бродячие учителя и проповедники, чьи имена нам, как правило, неизвестны. Они проповедовали в городах Ближнего Востока, всюду, где при иудейских молельнях или вне их возникали группы приверженцев Иисуса. Конечно, существовали секты, которые его не признавали или попросту ничего не знали о нём.

Мифология о Иисусе Христе зародилась и развивалась отнюдь не только по той причине, что его имя было на устах простого народа, хотя это было само по себе важно. Мифологические образы и в современный век, как мы знаем, создаются с помощью средств массовой информации и оголтелой пропаганды, внедрённой в том числе в воспитание подрастающего поколения. Мифы и сейчас живут в умах так называемых простых людей, т. е. в толпе с одновременным функционированием в средствах массовой информации. Субъектов мифотворчества может быть много, равно, конечно, как и объектов.

Заслуга мифологии в рождении, сохранении и приумножении образа Иисуса Христа огромна, только она, эта мифология, слепила и развила такой нужный людям образ их спасителя. Европейская и частично мировая цивилизации обязаны ей своей культурой, а отдельные страны — собственной государственностью. С известного этапа государство и христианская церковь шли рука об руку, всегда поддерживая и усиливая друг друга, а извращённая мифология, не имеющая ничего общего с изначальным мифологическим же образом Иисуса Христа, создала тоталитарные средневековые государства.

Давно известно, что значительная часть людей, особенно толпа, не может жить без своего бога. Это не учла коммунистическая власть, несмотря на все репрессии которой религия оставалась в СССР тайной, но мощной силой. Как в Средние века кто-то думал иначе, чем велела католическая власть, так при коммунистической диктатуре продолжали верить в бога, и эта вера оказалась сильнее названной диктатуры, т. е. горячая любовь к вождям народа была побеждена преданностью Иисусу Христу. При этом чем более лютой была «забота» Ленина — Сталина о народе, тем крепче становилась опора на мессию. Это был тот, настоящий мессия, а не жаждущий крови католический средневековый бог. Мессия и вождь народа схожи лишь внешне, но не по существу.

Из века в век не прекращались споры библеистов по поводу того, кто является автором новозаветных книг. Так, З. Косидовский считал, что «Евангелия написаны не Матфеем, не Марком, не Иоанном и, быть может, даже не Лукой. Их создали или скомпилировали из разных письменных источников и устных преданий другие, неизвестные нам авторы, чьи подлинные имена мы, должно быть, так никогда и не узнаем. Даже католическая церковь вынуждена была признать, что вопрос об авторстве евангелий отнюдь не закрыт и нельзя возражать против дальнейшего научного исследования этой проблемы. Участники II Ватиканского собора, обсуждая „Конституцию об откровении“, отвергли большинством голосов следующий пункт: „Божья церковь всегда утверждала и утверждает, что авторами евангелий являются те, чьи имена названы в каноне священных книг, а именно: Матфей, Марк, Лука и Иоанн“. Вместо перечисления этих имён решили вписать — „святые авторы“»¹².

Такие же дискуссии велись и ведутся по поводу вопроса об авторстве других книг Нового Завета. Наверное, это очень важно для теологии и религиоведения, но в целом для науки точное или даже приблизительное знание о том, кто был автором той или иной новозаветной книги, не столь существенно. Для науки наиболее ценно убеждение в том, что они продукт мифотворчества.

Можно согласиться с А. Дж. Тойнби, что христианство выросло из исканий, которые были надломом эллинистической цивилизации. У христианства были иудейские и зороастрийские корни, а эти корни, в свою очередь, возникли в период разлома вавилонской и сирийской цивилизаций. Живительные воды зороастризма влились в поток иудаизма, чтобы оттуда уже впасть в реку христианства. Иудаизм, как и зороастризм, был духовным кладом страданий предыдущего смутного времени. Преждевременные и бесповоротные разрушения существующих хозяйственных систем и уничтожение всех политических надежд на возрождение независимой государственной системы станет тем опытом, который породил религию иудаизма. Люди, «обучавшиеся через страдания», были предшественниками пророков Израиля и Иудеи. Все эти страдальцы были предшественниками Христа¹³.

Духовный путь культа страданий заставляет всесторонне учитывать жизнь простого народа Восточного Средиземноморья, для которого страдание было отнюдь не отвлечённым понятием, даже только культовым. Со страданиями эти люди сталкивались постоянно, причём не только с материальной нищетой, но и с религиозным, политическим и национальным угнетением.

В аспекте познания причин возникновения христианства весьма важно мнение Э. Фромма.

Как пишет Фромм, оно выросло как значительное историческое мессианско-революционное движение в среде бедных, необразованных революционных масс. Подобно проповеди Иоанна Крестителя, христианская доктрина была обращена не к образованным людям и обладателям собственности, а к бедным, угнетённым и страдающим. В основе раннехристианского учения была проповедь Иисуса о близком эсхатологическом наступлении божьего царства. Деятельность Иисуса была представлена им началом этого царства, которое близко, но никто не знает начало его. Это давалось сверхъестественным отношением с богом, что нашло своё выражение в раннехристианских политических выступлениях и мессианских фантазиях. Последнее выразилось в раннехристианской вере в мессию Иисуса и его связь с Богом.

Э. Фромм напоминает, что, возможно, ранее существовали и другие еврейские эзотерические традиции умирающего бога или умирающего мессии, но все они не могут объяснить то огромное воздействие, которое учение о распятом спасителе оказало на евреев и другие народы. В раннем христианстве Иисус был человеком, возвеличенным до бога после своей смерти, который вскоре должен был вернуться, чтобы совершить суд, сделать счастливыми тех, кто страдал, и наказать правителей. Страдающий народ чрезвычайно очаровало христианское благовестие, позволявшее им найти в мире фантазии всё то, в чём им отказывала действительность¹⁴.

Отношение человека к Яхве формировалось веками, причём далеко не всегда уважительное. Особенно наглядно порицательная установка по отношению к творцу выступает в библейской книге Иова (V–IV до н. э.).

Как характеризует Библия Иова, это был непорочный, справедливый и богобоязненный человек, удалившийся от зла. Иов был богат, имел семь сыновей и трёх дочерей. Но вот Яхве решил испытать верность Иова себе, для чего уничтожил всю его семью, всё имущество, а на самого Иова наслал проказу. Когда бог увидел, что этот несчастный остался верен ему, он дал ему новых детей, вернул богатство и здоровье.

Об этих чудовищных событиях с Иовом К. Г. Юнг писал так.

Иов восхваляет праведность Яхве. Вероятно, ему как праведному судии Иов мог бы предъявить свои жалобы и доказательства невиновности. Однако он сомневается в возможности этого шага: «…но как оправдается человек перед Богом? …Если действовать силою, то Он могуществен; если судом, кто сведет меня с Ним?». Он без причины «умножает… раны… губит и непорочного и виновного. Если этого поражает Он бичем вдруг, то пытке невинных посмеивается». Я знаю, говорит Иов Яхве, «что Ты не объявишь меня невинным. Если же я виновен, то для чего напрасно томлюсь?». Даже если он очистится, Яхве всё равно погрузит его «в грязь», «ибо Он не человек, как я, чтобы я мог отвечать ему и идти вместе с Ним на суд!». Однако Иов стремится разъяснить Яхве свою позицию, подать жалобу, говоря, что он, Иов, знает, что невиновен и что «некому избавить меня от руки Твоей». Он «страстно желает» «состязаться с Богом». Он хочет «отстоять пути» свои «пред лицем Его». Он уверен в том, что «будет прав». Яхве должен его вызвать и позволить держать ответ или хотя бы подать жалобу. Верно оценивая несоизмеримость Бога и человека, он задаёт ему вопрос: «Не сорванный ли листок Ты сокрушаешь, и не сухую ли соломинку преследуешь?» Бог «сделал» его «неправым». Он отнял у него право. Он не замечает несправедливости. «…Доколе не умру, не уступлю непорочности моей. Крепко держал я правду мою».

Из слов Иова явственно следует, что, сомневаясь в возможности оправдаться перед Богом, он тем не менее с огромным трудом оставляет мысль предстать перед ним на почве права, а тем самым и морали. Осознание того, что Божье самоволие заставляет право гнуть перед ним спину, даётся Иову нелегко, ибо несмотря ни на что он не в состоянии отказаться от веры в Божью праведность. Однако он вынужден признаться себе также и в том, что несправедливость и насилие чинит над ним не кто иной, как именно сам Яхве. Он не может отрицать, что перед ним — такой Бог, которому нет дела до моральных суждений и который, соответственно, не признает никакой обязательной для себя этики. Возможно, самое важное в Иове то, что, имея в виду эту сложную проблему, он не заблуждается насчёт единства Бога, а хорошо понимает: Бог находится в противоречии с самим собой, и притом столь полно, что он, Иов, уверен в возможности найти в нём помощника и заступника против него же самого. В Яхве он ясно видит зло, но также ясно видит он в нём и добро. В человеке, чинящем нам зло, мы не надеемся обнаружить в то же время и помощника. Но Яхве — не человек; он — и то, и другое, гонитель и помощник в одном лице, причём один аспект явствует не меньше, чем другой¹⁵.

Книга Иова, входящая в цикл учительских книг Ветхого Завета, убедительно свидетельствует о том, как многие древние люди относились к своему богу-творцу. Они не только не верили в его доброту, но и были уверены в его своеволии, бессердечии, несправедливости. Впрочем, Книга Иова не единственное свидетельство такого отношения к верховному властелину, в Библии много и других фактов, которые ничем не оправдывают божьей жестокости. Но ведь такова была и природа, чисто в слепой ярости.

В движении бедных во главе с Христом, охватившем затем весь западный мир, помимо нужды и нищеты населения, экономических кризисов и политической неустойчивости, существовал ещё один чрезвычайно важный фактор, лежавший в сфере духовно-нравственных потребностей: после долгих лет варварства, рабства, жесточайших нравов, нещадной эксплуатации, бесконечных войн было необходимо, чтобы появился светоч добра, милосердия, прощения. Им стал Иисус Христос, и это было новой эпохой в истории цивилизации. Был ли при этом мифологизирован реальный человек, или это «чистый» продукт мифологии, существенного значения не имеет, главное, что появилась такая потребность. Конечно, и в те далёкие годы существовало добро, были добрые, благородные, милосердные люди, но необходимость заключалась в средоточии, символе добра, прощения и милосердия.

Поэтому теряют всякий смысл тянущиеся веками споры о реальности Христа — ясно, что он был, но только мифологизированный ли человек или чисто мифологический персонаж, что, впрочем, почти одно и то же. Но всё это весьма характерно для христианской церкви и богословия, поскольку христианство, как и другие религии, постоянно «упражнялось» в рамках своей идеологии. При этом она была единственной идеологией, причём «единственно» верной.

П. Гольбах писал: «Вся история церкви показывает, как один собор выступает против другого, одни отцы церкви — против других, согласное мнение учителей одного века противоречит учению другого века. Словом, церковь решительно меняет свои взгляды, даже по важнейшим пунктам.

Таким образом, несмотря на такое большое число соборов, от которых имеются огромные собрания Деяний, вероучение всё время остаётся неопределённым и колеблющимся, и мы не знаем, не будут ли впоследствии всеобщие соборы вносить исправления во все принятые до сих пор решения предшествующих соборов. Христианская религия представляется настоящим трудом Пенелопы. Её служители вечно заняты установлением её верований, но никогда не могут дойти до конца. Ни бог, ни его святой дух, ни боговдохновенные апостолы не сумели выражаться достаточно ясно, чтобы предупредить споры и кривотолки, которые могли возникнуть в будущем по поводу их богооткровенного учения»¹⁶.

Глава II.
ОБЩЕМЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ ИЗУЧЕНИЯ МЕССИИ ИИСУСА ХРИСТА

Личность и деяния Иисуса Христа бесчисленное количество раз анализировалась в литературе. Авторы различных школ и направлений делали оценки тем или иным сторонам его облика и поведения, показывали их значение для культуры, морали, религиозности, устройства общества и по другим важным вопросам. Христос оказал огромное влияние на цивилизацию и историю и поэтому должен быть объектом научного познания, в том числе с помощью мифологии или, точнее, в свете мифологии.

Мифология — это особый, таинственный, вечный мир, созданный человеком для того, чтобы объяснить природу, космос и самого себя, чтобы понять ту силу, которая всем управляет и на милость которой можно положиться, чтобы нащупать тайные механизмы, приводящие в движение всё сущее, наконец, чтобы обеспечить себе бессмертие за гранью жизни. Мифология так же многообразна и разнолика, как само человечество и его культура, хотя не вызывает сомнений наличие единых для всех стержневых образов и сюжетов. Она прошла сложный и тернистый многовековой путь от самых примитивных верований до поражающих высочайшим художественным совершенством и глубиной мысли мифов и легенд.

У мифологии потаённый, неоднозначный, символический и очень красивый язык, отражающий мудрость, искания, искушения, страхи и надежды неисчислимых поколений, тщетно пытавшихся отвечать на вопрос о том, кто они. Она вечная, как вечны питающие её страдания и радости людей. Она сознательна, поскольку стимулирует творчество, формирует мораль, даёт возможность верить и надеяться, что жизнь не заканчивается со смертью. Она разрушительная, когда становится инструментом захвата и удержания власти для фанатиков и шарлатанов, когда толкает толпу на дикое насилие, или защиту своих идолов, или обретение вечного блаженства путём самоуничтожения.

Мифология представляет собой объект постоянных исследований всех гуманитарных наук и прежде всего философии, филологии, психологии, социологии, истории, культурологи, искусствоведения, антропологии, этнологии, теологии, религиоведения¹⁷. Причём такой интерес в основном можно наблюдать в XX в. Большой интерес к мифологии проявляют идеология и практическая политика, которые широко используют мифологию и её символы, в том числе религиозные. Вообще мифология ни в коем случае не сводима к одной религии, хотя последняя занимает в ней ведущее положение. Наряду с религиозной мифологией широкое распространение имеет политическая и идеологическая мифология, и не только в тоталитарном государстве, где она наиболее заметна, но и в любом другом, где по большей части она функционирует очень скрытно или в превращённой форме, например в рекламе. В целом в отечественной литературе ещё мало комплексных исследований, посвящённых мифологии, её актуальным проблемам, её месту в жизни человека и общества, её способности решать наиболее сложные вопросы бытия и прежде всего существования после смерти. Я полагаю, что этот вопрос был и остаётся для личности главным, и неоценимая заслуга мифологии в том, что она всегда давала надежду, что со смертью всё не кончено и за гробом человека может ждать жизнь намного лучшая, чем на земле. Такая мифологическая надежда оказывала огромное воздействие на мораль, точнее, мораль формировалась под немалым её влиянием.

Мне хотелось найти ответы на вопросы о том, в чём смысл, истоки и назначение мифологии христианства, каковы её функции и основные отличительные черты, какова природа мифологических символов и в чём их значимость и незначимость. Представлялось очень важным исследовать связь религиозной мифологии с бессознательным, при этом обосновать предположение о наличии двух форм коллективного бессознательного, индивидуального и коллективного. Большое внимание надо уделять мифологическим героям христианства, проблематика которых в мифологии занимает совершенно особое место. Это даёт основание думать, что героические персонажи выполняют в духовной и интеллектуальной жизни весьма специфические функции, а в мифологической героике очень значимы психологические проблемы, но она на исчерпывается ими.

Религиозная мифология Христа основывается на двух верах — в Бога, самого Христа и в связи с ним в бессмертие. Я склонен думать, что надежда на потустороннее существование, носящая психологический характер и опирающаяся на биологическую потребность жить, во многом определяет стойкую приверженность мифам о Христе. Вот почему мифологии его смерти и воскрешения нужно уделять особое внимание.

В настоящей работе предпринята попытка рассмотрения некоторых важных психологических аспектов учения Христа, а именно его возникновения и природы, механизмов воздействия на людей, глубинного смысла мифологических символов, отдельных мифов и мифологических сюжетов в рамках архетипической концепции, психического и психологического опыта функционирования мифологии, т. е. её феноменологии. Между тем не предпринималось, разумеется, никаких усилий по развенчанию религии, это вообще выходило за пределы тех задач, которые поставлены в данной книге.

Можно согласиться с Г. Адлером, что «религия, несомненно, — феномен человеческой психе (совокупности всех сознательных и бессознательных процессов. — Ю. А.), и она тем самым доступна психологическому исследованию. Психология действительно стала бы святотатствовать, если бы в ходе своих исследований попробовала прямо или косвенно делать заявления относительно существования или не-существования бога или какой-нибудь иной реальности религиозного верования. Делать подобные заявления не является задачей для психологии, а если это произойдёт, что станет ясно, что психология трансцендентировала свою компетентность и возможности: для психологии реальности веры, как таковые, являются неприемлемыми… Идеи и образы бога и Христа воспринимаются психологией как психические реальности, но она не вдаётся в вопросы о существующей за ними абсолютной реальности, поскольку этим занимается уже религия».

Г. Адлер ссылается на К. Г. Юнга, который, отстаивая феноменологический подход к психическим явлениям, писал, что, к примеру, в непорочном зачатии психология интересуется лишь самим существованием такой идеи и не интересуется ни в какой мере вопросами истинности или ложности этой идеи. Психологически это истинно, поскольку идея уже существует. Конечно, реальности веры для психологии неприемлемы. Действительно, психология (как и любая другая наука) прямо делать этого не должна, однако её выводы и концепции неизбежно будут опровергать религиозные взгляды и догмы.

Мифы можно рассматривать как символическое выражение бессознательных желаний, страхов и конфликтов даже в тех случаях, когда сказания и легенды содержат в себе указания на действительные факты истории и реальных людей. Мы должны уметь прочитывать мифологические письмена, чтобы понимать себя и своё поведение, чтобы постоянно черпать из вековой мудрости, чтобы уметь соединять духовное и рациональное. Нужно также уяснить, что мифология отражает не только бессознательные явления и процессы, но и осознанные стремления закрепить определенные духовные и нравственные принципы, формы организации жизни.

Миф состоит из нескольких слоёв. Один из них — это тот, что человек хотел бы получить, и некоторые уже частично видел в снах, фантазиях, мечтах, это те силы, которые он особо почитал или очень боялся явлений, которые были страшны или, напротив, желаемы. В мифах есть ещё правда жизни, реальная действительность, очень часто скрытая легендой, которую может убрать, оставив для поэзии, пытливый ум, ведь миф людей — это миф для людей.

Поэтому миф всегда сумеречен, а не ясен как день, но и не скрыт ночным чёрным покровом. Миф сумеречен, и потому для критического ума он понятен и открыт, для верующих и неверующих — полон тайн и опасностей. Как писала Б. Ахмадулина:

«Есть в сумерках блаженная свобода

От явных чисел века, года, дня.

Когда? — неважно. Вот открытость входа

В глубокий парк, в далёкий мельк огня».

Мифология всегда таинственна. Она подобна могучей и неприступной горе, грозная вершина которой, казалось бы, надёжно укутана вечными снегами и плотными темными тучами. Вершина лишь изредка доступна взору тех смельчаков, которым сила духа, знания и прозорливость позволяют постичь то, что покоится в её древних тайниках. Но хотя венец мифологии и сумеречен, понять её можно лишь при свете ясного дня.

Сумерки — особое, исключительное время и состояние суток, когда предметы теряют привычные очертания, когда невидимым потоком вливаются новые знаковые системы, когда начинает чувствоваться появление неведомых прежде сил. Всё меньше ясности, всё меньше света, но ещё не тьма… Шорохи обретают таинственное звучание, язык небес вот-вот сольётся с языком земли, и они будут нашёптывать человеку то, чего он никогда не услышал бы ни ясным днём, ни чёрной ночью. Отсюда их сила и проникновенность, их способность подчинять себе людей, именно в сумерках склонных верить в нечто таинственное, скрытое, но могучее, в некоторую силу, движущую миром и ими самими. Они верят, потому что сумрак царит в их душах… Он будет царить всегда, и поэтому они всегда будут верить, особенно символам, которые созданы ими, но обрели совершенно независимое существование. Сумерки имеют какое-то сугубо своё, тайное отношение к человеческой душе, всегда вечно стремящейся познать смысл жизни и смерти. Именно сумерки, а не ночь, которая уже означает конец. Человек любит сумерки, потому что они неуловимы, но к неуловимому он заповедно и стремится, видя в нём преимущества, на самом деле не существующие. Поэтому сумерки доставляют ему сладкое и наивное наслаждение весной погони в первую очередь за тем, что под слоем пепла горит в его собственном сердце, излучая призрачный свет. Сумерки сами по себе — символ.

К. Кастанеда писал, что этот мир — место, исполненное тайн. Особенно в сумерках. В это время суток, в сумерках, ветра не бывает. В это время существует только сила¹⁸. Мы живём в мире сумерек, уверял А. Белый, «ни свет, ни тьма — серый полумрак; бессолнечный день или не вовсе чёрная ночь. Образа победной жизни, как и образа гибели, не содержится в нашем сознании»¹⁹.

Сумерки очень выгодны богам, в сумерках им лучше всего показать свою силу, в сумерках неочевидны и неявны их лики и дела, расплывчаты указания и требования, а поэтому наказания за их неисполнение более суровы. Когда же боги начинают дряхлеть, они медленно отступают в сгущающиеся сумерки и навсегда исчезают в поглощающей их вечной тьме.

Сумерки очень выгодны и людям, поскольку они, живя на грани между победой и гибелью, всегда могли сослаться в своё оправдание на то, что в сером полумраке не разглядели или не поняли священных символов и повелений. Они и богов создали в смутной надежде на то, что те в своём сумраке не всегда смогут контролировать их поступки. Вообще мифотворение наиболее плодотворно при некоторым сумеречном состоянии души и разума, охваченных постоянной тревогой и за сегодняшний день, и за то, что будет за гранью жизни.

Сумерки — наиболее благодатное время для мифологии, поскольку в сумерках все предметы неясны, неопределённы, расплывчаты, им можно дать самые разные названия и толкования. Сумерки — это всегда обещание качественных изменений: к дневному свету или к ночной тьме. Мифология несравненно больше любит тьму, которая даёт возможность проявиться мощным силам и творения, и разрушения, когда человеку указывается на то, что он лишь комок плоти. В сумерках пробуждаются и во тьме начинают действовать грозные брутальности, живущие в самом человеке от первого времени и ускоренные в нём его собственными непреходящими страхами и грехами. Но эти брутальности обычно приписываются потусторонним реальностям, которые человеком же и созданы. Это позволяет ему не идти по дороге к самому себе и часто именуется духовностью, хотя, в сущности, является обычно удачной попыткой избежать психотравмирующих переживаний вины и ответственности.

Если темнота символизирует смерть и зародышевое состояние, то сменяющие её сумерки — неизбежное возрождение после смерти и рождение того, что было зародышем.

Венец мифологии несравним ни с каким иным, ибо его составляют самые могущественные и величественные цари, но не земные, а небесные, космические, создатели мира и вселенной, повелители жизни, прославленные герои, обладающие великой силой и мужеством, мудрые, заботливые и любящие предки, многие из которых принимали активное участие в творении всего сущего и оставили людям житейские правила и этические ценности. Даже извечные враги богов и героев были величественны, они обладали грозной силой, которая обеспечивала существование небесных кумиров. Но весь этот блистательный венец скрывался в сумерках сакрального, трансцендентного и никогда не выходил из них. Поэтому люди только предощущали присутствие своих священных владык, хотя и были уверены в их существовании.

Есть вечерние, сумеречные страны, где никогда не наступает день, но никогда и не приходит ночь. Там всегда царят вечер и полумрак, окутанный дымкой полурассвет, постоянный и неизменный, но никогда не торжествующий. Там небо серое, как пепел, и печальное, с серыми рассеянными тучами, взволнованными и разорванными в клочья, но совершенно застывшими, совершенно неподвижными, как бы мёртвыми. Там все леса, рощи, равнины и горы подёрнуты дымкой, неподвижной и непреходящей, которая тоже всё окрашивает в серые полутона. Все они, как и небо, чего-то ждут, чего-то очень потаённого, сокровенного, исключительного, могущего привести их в движение. Там нет крестов, потому что там не было истуканов, каменных, деревянных или глиняных, и не было священных рощ, гор или рек.

Строгое следование мифам и особенно предписаниям богов, мифологических героев (мифологических предков), пророков и др. самым существенным образом изменяет время бытия субъекта, психологически перенося его в сакральные, сумеречные периоды, когда действовал тот мифический герой (предок, пророк и др.). Это даёт немалые выгоды такому человеку, поскольку он возвращается в «начала всех начал», т. е. более чем значительно «омолаживается», перед ним открываются новые перспективы. Овладев мифами, их символами и парадигмами, он приобретает сокровенные знания, скрытые от непосвящённых, и открывает для себя возможности нового творчества, иногда весьма фантастического. Одновременно он начинает входить в сообщество тех, кто, как и он, тоже приобщён сакральных истин.

Таким образом, если рассмотреть образ Иисуса Христа с названных позиций, учитывая обязательную мифологизацию этого образа, принятые при его создании мифологические техники, то проблема историчности христианского мессии будет восприниматься совсем иначе. Отпадает необходимость в анализе древних литературных источников об этом мессии для доказывания его существования (или несуществования).

Все упоминания о нём в иудаистских, римских и греческих источниках должны быть включены в общий мифологический религиозный процесс. Современные богословские писания и диспуты о Иисусе Христе есть не что иное, как продолжение такого процесса. Вопрос об историчности Иисуса Христа в традиционном аспекте в этом случае теряет былое значение для науки. Конечно, он был совершенно иным, чем представляла его религиозная мифология; он был одним из многих мессий на востоке Римской империи, но, несомненно, самым выдающимся, который пользовался большой популярностью и имел множество последователей. Его образ не мог не остаться в истории, его не могли не выделить при жизни.

А. Швейцер, выдающийся богослов и философ (ещё и замечательный музыкант-органист, музыковед, врач, основавший тропическую медицину), писал, что мы должны быть благодарны ранним христианам за то, что они передали нам не биографию Иисуса, а только евангелия, и что вследствие этого мы обладаем Идеей и Личностью с минимальными историческими и современными ограничениями. Внеземной Христос и исторический Иисус из Назарета должны были однажды слиться в единую личность, одновременно историческую и стоящую вне времени²⁰. С приведёнными рассуждениями можно согласиться лишь частично, ибо просто так, волею богов, не могли слиться в единую личность внеземной Христос и исторический Иисус из Назарета: такое произошло в мифологическом Иисусе Христе. Однако и этот персонаж не следует признавать личностью, это противоречит социологии и психологии. Личность есть продукт социализации человека, вступление его в социальные отношения. Мифологический Иисус Христос не личность, а божество.

Можно предположить, что идея спасителя заимствована исламом из иудаизма и христианства. Но гораздо более обоснованно думать, что она родилась в исламе, естественно, так сказать, самостоятельно, не случайно Махди пользовался и пользуется широкой популярностью среди народных масс, его имя лежало в основе многих освободительных движений. Мухаммад, конечно, принёс «единственно верное» учение, но оказалось, что для некоторой части мусульман оно недостаточно в плане облегчения земной ноши и обеспечения блаженства на небесах. Поэтому понадобился Махди.

Ему, конечно, предшествовал основатель ислама Мухаммад. Его рождение и детство вполне соответствуют мифологическому сценарию жизни, типичному для спасителей, отмечает М. Элиаде. Будучи беременной, мать его услышала голос, возвещавший о том, что её сын будет владыкой и пророком своего народа. В момент его рождения весь мир озарился ослепительным светом (сравни рождение Заратустры, Махавиры, Будды). Он родился чистый, обрезанный и с уже перерезанной пуповиной. Когда ему исполнилось четыре года, два ангела уложили его на землю, вскрыли грудь, взяли из его сердца каплю чёрной крови и омыли его внутренности талым снегом, принесённым в золотой чаше²¹.

Христианство развивалось в Римской империи в условиях глубоких противоречий, и не следует думать, что толпа всегда поддерживала новое учение и его адептов. В первые века становления этой религии ненависть к христианам, отмечал Ю. Николаев, несомненно, существовала среди широких масс и доходила до такого неистовства, что представителям власти нередко приходилось вступаться за обвиняемых и защищать их от разъярённой толпы.

В этих случаях сказывалось невежество грубой толпы, её бессознательная вражда к мистическому идеализму и ко всему возвышающемуся над её собственным миром. К сожалению, самые нелепые обвинения воспринимаются легковерной народной массой быстрее всего и вокруг имени христиан обвилась легенда об ужасных преступлениях, будто бы неразрывно связанных с христианской этикой. Важнейшим поводом к таким обвинениям были некоторые подробности христианского быта, известные ей также лишь понаслышке и недоступные её пониманию.

Народ твёрдо верил, что христиане в общей массе являются ужасными злодеями, и поэтому охотно склонялся к объяснению всяких стихийных бедствий — пожара, голода, землетрясения и пр. — гневом богов, возмущённых успехами христианской проповеди. Брожение ненависти к христианам поэтому никогда не могло улечься и постоянно выражалось в кровавых вспышках по самому незначительному поводу. Это настроение народных масс оставалось неизменным в течение более чем двух веков²². Конечно, то была другая толпа, не та, что благоговейно внимала своему учителю и твёрдо надеялась обрести царство небесное. Причём после гибели Иисуса проповедников стало больше, и они завоёвывали всё больше сторонников. Но это на первых порах не ослабляло ненависти к христианам других людей, людей толпы, тоже, естественно, невежественной и легковерной, сразу не способной усвоить ранее недопустимые им идеи. И непонимающая толпа отвечала, как всегда, ненавистью, нелепыми слухами и злобной клеветой. Сущность христианского учения она не понимала, следовательно, по её мнению, это учение было бессмысленно и под его символами скрывалось нечто скверное. Помимо гнусных обвинений в разврате и всяких злодействах, толпа бросала христианству упрёки в нелепости. Ходили слухи, что христиане поклоняются какому-то богу с ослиной головой или просто боготворят осла.

Мессиями были люди, и, конечно, мифологизированные, никто из них не был небесным существом. Из этого можно сделать очень важные выводы: во-первых, значимость богов-творцов, в первую очередь в христианстве, ослабела, на смену им практически пришли мессии. Поэтому для церкви стали неактуальными диспуты о том, кто является творцом Земли, космоса и человека (но не только по этой причине); во-вторых, это означает самую раннюю десакрализацию цивилизации, причём прежде всего западной. Других религий этот процесс коснулся значительно меньше и значительно позже. Мессия-человек, а тем более человек-божество, лучше, чем бог-творец, понимает людей, их нужды, заботы, стремления хотя бы потому, что он тоже человек. Не случайно Христос страшится казни и погибает на кресте в муках и страданиях — совсем как простой смертный. Процесс замены бога-творца на бога-мессию можно назвать гуманизацией.

Идея божественного мессии не появилась лишь со временем оформления религии и написания священных текстов. Такие тексты, возможно, уже были ещё до появления спасителя. Возможно также, что идея спасителя появилась давно, с тех пор как люди осознали, очень медленно, что их мир суров, а боги жестоки. Поэтому к ним придёт некий спаситель, чтобы вырвать их из их тяжёлой доли. Это были очень смутные и не до конца ясные надежды на какую-то сверхъестественную силу, которая придёт в этот мир и изменит его «неправильные» порядки, накажет зло и восстановит справедливость, которая, возможно, была в сверхдавние Времена Сновидений. Не исключено, что в некоторых культурах на эту силу возлагались надежды, тоже весьма смутные, на продолжение жизни после смерти. Иногда спасающая сила частично или даже полностью сливалась с божеством-творцом, в других случаях выступала в качестве отдельного, но ещё не до конца оформившегося персонажа, первопредка, героя и т. д. Но герой — ещё не мессия или только частично мессия, так сказать, начинающий мессия — он лишь восстанавливает справедливость и совершает подвиги, которые затем становятся образцами мужества и храбрости, наподобие некоторых сегодняшних киногероев. Но у него нет духовного учения, способного не только объяснить этот мир, но и коренным образом преобразовать его.

Человечество давно и упорно, не ослабляя усилий, разными способами и в разных сферах жизни ищет того, кто указал бы ему путь, облегчил страдания и дал бы счастье, по возможности полное и навсегда. Это должен быть идеальный, фантастический персонаж со сверхъестественными способностями, причём его идеальность понимается и создаётся в разных культурах соответственно им. В христианстве, например, он не только определяет нравственные ценности, духовность и общее направление духовного развития, но ещё и обещает продолжение жизни в невозвратной стороне. В этом и заключается его идеальность — вот в этой необычной сочетаемости различных элементов, каждый из которых дополняет другой и каждый очень важен.

Другим религиям тоже знакома фигура спасителя, например индийским. В джайнизме это был Махавира. Сын главы знатного рода, он зачат в лоне супруги одного брахмана, но боги переносят эмбрион в лоно другой принцессы. Пророческие сны рассказывают обеим матерям о грядущем рождении спасителя, а ночь его рождения освещается ярким заревом. Махавира прославился жёстким аскетизмом и того же требовал от своих адептов. Отрицал существование бога, но не божеств — они наделялись святостью, но не бессмертием²³.

У мордовского народа есть сказание о грехопадении людей, и что замечательнее всего, несколько совпадающее с христианскими верованиями о жизни и смерти спасителя.

Первые люди находились в блаженном состоянии. Скота у них было много, земля не требовала никакого удобрения, урожаи были отменные, на каждом дереве были бортни с пчёлами. Все были богаты, и имущество у всех было равное. Бог Чами-паз послал им для управления Нишке-паза, которого назвал своим сыном. Он помогал людям во всём, лечил больных, обеспечивал урожай. Но злой дух Шайтан научил людей пить хмельное, они перестали слушать Нишке-паза, схватили его, били и убили, но мёртвый Нишке-паз воскрес и вознёсся на небо²⁴.

Научные исследования такого явления, как мессия, неизбежно приводят к необходимости отмечать его схожих персонажей. В первую очередь надо провести грань между мессией и пророком.

В качестве пророка М. Вебер понимал обладателя личной харизмы, возвещающего в силу своей миссии религиозное учение или волю бога. При этом Вебер не проводил резкого различия между пророком, возвещающим действительное или предположительно данное ранее откровение, и пророком, притязающим на то, что он приносит в мир совершенно новое откровение, следовательно, между тем, кто восстанавливает религию, и тем, кто основывает её. Эти два типа пророчества могут переходить друг в друга, к тому же от намерения пророка обычно не зависит, возникает ли на основе его учения новая община; поводом для этого могут служить учения реформаторов, не являющихся пророками. Решающим является личное призвание, что и отличает пророка от священнослужителя, авторитет которого основан на священной традиции. Напротив, пророк притязает на этот авторитет в силу личного откровения или своей харизмы. Не случайно в подавляющем большинстве случаев пророки выходят не из среды священнослужителей²⁵.

Думается, что пророком может считаться только тот, кто умеет или пытается назвать (определить, предсказать) будущее. Это Иисус, несомненно, умел. Разделяю мнение А. Швейцера, что Иисус основывал свою легитимизацию и свои притязания на том, что он, и только он знает отца и что только вера в него есть путь к богу, т. е. полностью на магической харизме²⁶. Да, действительно, он основывал свои притязания на том, что только он знает отца, но вместе с тем он проповедовал совершенно иную мораль, даже принципиально иную мораль (см., например, Нагорную проповедь). Тем самым прежнюю мораль, установленную отцом, он практически полностью отрицал. Всё это позволяет говорить об Иисусе как о совершенно самостоятельной фигуре, не только как пророке, но и основателе новой религии.

На основе учения Христа возникла новая община. Ни он, ни Мухаммад не использовали в качестве повода для своих взглядов учения церковных реформаторов. Созданная Христом община, т. е. кружок последователей, вначале была мала, но впоследствии она значительно разрослась, захватив широкие круги невежественных, некритичных, малограмотных людей, т. е. толпу, которая потом его не поддерживала и требовала его казни. Что касается магической харизмы, о которой говорил Вебер, то она пророку необходима, но для пророка такого уровня, как Иисус, она совершенно недостаточна — главным в его учении было само новое учение, но не только харизма.

Моисей, вполне возможно бывший историческим лицом, тоже был пророком, но ещё он установил социальные и экономические основы жизни еврейского народа, а главное — создал иудаизм. Никто из последующих пророков не мог сравниться с ним, никто, кроме Иисуса. Действительно, Моисей, по словам З. Фрейда, был для еврейского народа освободителем, законодателем, основателем религии²⁷, а Иисус был первым, кто коренным образом реформировал её (хотя слово «реформировал» здесь не совсем подходит). На её базе он создал совершенно новую религию, причём отец, создатель земли и вселенной, остался тот же. Эта часть прерогатив Яхве осталась в неприкосновенности.

Мессию Иисуса ждали и звали (как и пророков), но никто не назначал его на эту роль. Он сам стал мессией, поскольку его, как он утверждал, посетило божественное откровение и он желал сообщить народу новое учение, в особенности новую этику. Поэтому Иисуса можно назвать учителем этики, которая была призвана установить новые отношения между людьми, а это было им важнее всего. Можно отметить, что новая этика господствовала в учениях и лжемессий (лжепророков) новой истории, насыщенная злом и ненавистью. Как и в прошлом, современных лжемессий связывают с их учениками отношения полного подчинения и почитания, учитель обладает всей полнотой власти над умами и поведением своих учеников. Особенно верили мессиям (лжемессиям) фанатики, но не только они, но и люди толпы, не умеющие критически относиться к чему-либо, «идущему» сверху, озарённому «высшим» знанием.

В раннем христианстве, как и в последующие годы, особенно в Средние века с их религиозными войнами и крестовыми походами, среди верующих было немало фанатиков. Фанатизм можно понимать как чрезмерную преданность идее, как мировоззрение, миропонимание, восприятие себя, которые отстаиваются с нездоровой пристрастностью. Человек разрывается амбивалентностью, когда наивысшее связано с бесконечно низким, и поэтому он может пожертвовать собой или совершить агрессию против другого. Фанатизм есть отрицание разума, взвешенности, преследование цели, которая лежит вне логики и реальности. Фанатичной может быть и толпа.

Христианином обычно называют того, считает американский протестантский теолог Рич. Нибур, кто верует в Иисуса Христа или является его последователем, кто считает себя принадлежащим к общности людей, для которых Иисус Христос, его жизнь, слова, дела, судьба являются высшей ценностью, ключом, открывающим им самих себя и окружающий мир, главным источником познания бога и человека, добра и зла, постоянным спутником их совести. Рич. Нибур пишет, что Иисус Христос Нового Завета существует в нашей реальной истории, определяющей нашу веру и поступки, которую мы помним и в которой мы живём²⁸.

По мнению Рич. Нибура, Иисус нигде не заповедал любви ради неё самой и нигде не обнаруживал такого полного господства дружелюбных чувств и эмоций над враждебными, которое подтверждало бы идею, что в нём и для него любовь должна полностью заполнить душу и что его нравственные принципы основаны на идеалах любви. Здесь Рич. Нибур делает важное добавление: добродетель любви к богу и ближнему в боге, а не просто любви ради любви²⁹.

Эти утверждения представляются неверными, искажающими и по существу отрицающими общую концепцию идеи любви к ближнему, провозглашённую Иисусом Христом и продолженную его учениками. Совсем непонятно, что такое «ближнему в Боге». Это даёт возможность любой интерпретации, может стать основанием для агрессии в отношении тех, кто не ближний в боге, верующих в других богов. Последствия подобного понимания любви способны быть гибельными для цивилизации. Христос призывал: «Любите врагов ваших, благословляйте ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мф. 5: 44). Здесь изложена всеобъемлющая любовь ко всем и скрытая надежда, что это изменит мир.

Вполне можно согласиться с тем, что Иисус Христос — это солнечный бог, но не только в традиционном, мифологическом смысле, а как нечто необычно радостное, светлое, провозгласившее совершенно новую гуманную этику, указавшее на новые цели и ценности в жизни. Он совсем не повторяет таких персонажей, как племенной вождь (царёк) или его сын, которые подвергались обряду ритуального убиения. Христос — максимально приближенное к людям божество весьма незнатного происхождения, наделённый эсхатологическим самосознанием; он мог быть реальным лицом, впоследствии мифологизированным, или собирательным мифологическим образом. Для науки это не имеет принципиального значения, она призвана исследовать все мифологические атрибуты образа мессии наряду с изучением причин возникновения и победы этого экзистенциального персонажа.

У науки есть ещё один очень важный объект — огромная литература о Христе и христианстве. В том числе это сочинения богословов первых веков этой религии, в которых заложены основы христологии, и они имеют философское и общекультурное значение. Другая, не менее сложная, задача — исследование образа Христа и других священных фигур в художественной литературе и искусстве (основные черты, тенденции, толкования, типологии и т. д.).

Итак, научно не доказано, был или не был человек, назвавший себя богочеловеком и создавший принципиально новую религию, но вполне допустимо, что существовал странствующий проповедник Иешуа, страстный, уверенный в своём призвании и в себе, осознающий свою исключительную духовную мощь и свою единственную миссию в качестве сына божьего, призванного судить живых и мёртвых. Но в то же время вполне допустимо, что Иисус Христос есть собирательный образ как коллективная продукция духовного фантазирования и прогнозирования некритичной толпы, которая не могла мириться с жестокими порядками в мире, установленными суровым Яхве, и ей понадобился другой бог — добрый, любящий, прощающий.

Однако она оказалась не в состоянии совсем порвать с богом-творцом и сделала Иисуса его сыном. И в том, и в другом случае сын получал новые и весьма значительные возможности и более чем определённую легитимность.

Глава III.
ИИСУС ХРИСТОС, МЕССИЯ

1. Основные черты

Образ Христа обычно ассоциируется с добротой и милосердием. Поэтому вызывает недоумение и необходимость объяснения некоторых противоречащих друг другу, причём очень резко, высказываний этого мессии. Особенно много противоречий его же утверждениям со знаменитой Нагорной проповедью.

Так, он призывает: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас» (Мф. 5: 44). Но он же говорит прямо противоположное этому: «Если кто придет ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, и притом самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14: 26).

Милосердный и несущий добро Иисус провозглашает: «Огонь принес Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся» (Лк. 12: 49); «Думаете ли вы, что Я пришел дать мир земле? Нет, говорю вам, но разделение» (Лк. 12: 51). Далее он утверждает, что отец будет против сына, и сын против отца, мать против дочери, и дочь против матери и т. д. Тот, который призывал прощать врагов своих, учил, что если раб начнёт бить слуг и служанок, есть и пить и напиваться, то его господин рассечёт его и подвергнет одной участи с неверными (Лк. 12: 45–46). В «Откровении святого Иоанна Богослова» передаются указания Иисуса ангелу засвидетельствовать в церквах, что блаженны те, которые соблюдают заповеди, а иные — «псы и чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду» (Откр. 22: 15).

Перечень острых противоречий в высказываниях Иисуса Христа можно продолжить.

Все противоречия в его речах дают основания предполагать, что в евангелиях повествуется не об одном человеке, а о нескольких, причём один из них был весьма воинственный. Еврейские писатели того времени совсем ничего не писали об Иисусе Христе. Известен небольшой отрывок о нём в работе Иосифа Флавия «Иудейские древности», но он давно признан фальшивкой, вставленной в названный труд каким-то переписчиком в III–IV вв. Но всё это совсем не означает, что действительного человека, проповедывавшего те догмы, которые использовались в создании мифологического образа мессии, не существовало. Мифологический образ мог не очень похож или совсем не похож на реальное лицо³⁰. Оно было вполне способно и на воинственные высказывания. Мифологические механизмы не могут не быть связаны с живой жизнью, но тем не менее они вполне свободны.

Но реальный человек, прослуживший прототипом мифологическому, был, конечно, личностью, причём выдающейся, судя по книгам Нового Завета. Его воинственные высказывания, которые никак не согласуются с добрым и всепрощающим богом, свидетельствует о том, что это был живой человек. Об этом же говорят его страдания в предчувствии казни — совсем как у людей.

Новый Завет не содержит более или менее значимую информацию о биографии мессии, его книги повествуют о нём как о божестве, что напрямую указывает на мифологический характер образа Иисуса, хотя во многих местах евангелий вполне просматривается его человеческий облик. Эти книги очень мало информируют об исторической действительности его времени, что также можно рассматривать как одну из особенностей той мифологии, которая создаёт образ одного персонажа, сосредотачивая всё внимание на нём.

А. Швейцер утверждал, что Иисус публично не заявлял, что он мессия³¹. С этим можно согласиться, но многие поступки Иисуса, его поучения и наставления, постоянное подчёркивание, что он сын божий, эсхатологические пророчества однозначно говорят о его убеждённости в своём особом предназначении. Такая убеждённость не является результатом размышлений и анализа, Иисус, как следует из оценок мифологии о нём, так сказать, родился таким и никогда не сомневался в том, для чего послан на землю. Таким же воспринимали его ученики и последователи, вся мифологическая машина в последующие годы и века убеждала людей в этом. Они никогда не сомневались в нём, поскольку потребность в спасении, справедливости, защите, посмертной жизни никогда не покидала их. У самого Иисуса было вполне мессианское отношение к себе, точнее, бессознательное самоприятие в этом качестве. Он не выдавал себя за изначального творца, не претендовал на то, чтобы заменить всевышнего, напротив, говорил о себе как о его послушном сыне, что уже само по себе очень много, причём не просто как о сыне, а о сыне-посланце отца с особой миссией. Конечно, это указывает на остаточные связи христианства с иудаизмом, но в то же время придаёт исключительный вес христианскому божеству.

Остановимся на том, почему Иисус является спасителем, от чего или от кого он спасает, что произойдёт с человеком, если он его не спасёт, и т. д.

Спасителей, которые одновременно были пророками, за историю человечества было много, есть они и сейчас, немало среди них шарлатанов. Но чтобы быть настоящим спасителем, претендент должен быть наделён выдающимися личными качествами, харизмой, умением воздействовать на других и подчинять их себе, т. е. быть лидером, возвещая своё учение или волю бога. Пророк и особенно спаситель должен давать откровение, указывать путь. Дохристианские израильские пророки Ветхого Завета были только пророками, мессий тоже было много, Иисус же был единственным мессией, учению которого поверили многие массы. Однако надо подчеркнуть, что он выступил учителем и спасителем именно тогда, когда это было крайне необходимо доведённому до отчаяния народу.

Спаситель действует и имеет успех только в силу личного дарования, он не официальное лицо и тем более не священнослужитель. Он возвещает откровение определённого содержания, его миссия — это учение или заповедь. Он ещё и маг, поскольку совершает чудеса.

От чего же спаситель спасает, что представляет собой его спасительская миссия? От несчастий и страданий, чаще всего в загробном мире. Он спасает душу. Это главное. Но Христос был ещё пророком, и его учение о будущем небесном Иерусалиме, втором пришествии — пророчества. Иисус, как отмечал М. Вебер, основывал свою легитимизацию и свои притязания на том, что он, и только он знает отца, что только вера в него, есть путь к богу, т. е. полностью на магической харизме, которую он ощущал в себе: это ощущение своей силы, без сомнения, гораздо больше, чем что-нибудь другое, заставило его вступить на путь пророчества. Для христианского апостольского и послеапостольского времени странствующий пророк — явление обычное. При этом всегда требуется доказательство наличия специфических духовных способностей, магических или экстатических³².

Отличается ли мессия от пророка и если отличается, то в чём? При этом надо иметь в виду, что мессия не может не быть пророком, что мы видим на примере Иисуса.

М. Вебер под пророком понимал обладателя личной харизмы, возвещающего в силу своей миссии религиозное учение или волю Бога. При этом не проводил резкого различия между пророком, возвещающим действительно или предположительно данное ранее откровение, и пророком, притязающим на то, что он приносит в мир совершенно новое откровение, следовательно, между тем, кто восстанавливает религию, и тем, кто основывает её. Эти два типа пророчества могут переходить друг в друга; к тому же от намерения пророка обычно не зависит, возникнет ли на основе его учения новая община; поводом для этого могут служить и учения реформаторов, не являющихся пророками. «Мы, — писал М. Вебер, — не будем также уделять внимание обстоятельству, привлекает ли сторонников возвещаемого учения личность пророка, например Заратустры, Иисуса, Мухаммада, или учение как таковое, например учение Будды и израильских пророков. Для нас решающим является „личное“ призвание. Именно оно отличает пророка от священнослужителя. Прежде всего потому, что авторитет священнослужителя основан на священной традиции; напротив, пророк притязает на этот авторитет в силу личного откровения или своей харизмы»³³.

С этим определением фигуры пророка не во всём можно согласиться. В богословии понятие «пророк» используется для обозначения особых провозвестников воли божьей, это человек предвидящий (через особые откровения свыше) и предсказывающий будущее. Так, библейские патриархи было провозвестниками, пророками воли божьей, но они не были мессиями. В христианстве был только один мессия — Иисус Христос, он же является пророком, а мессией назван потому, что указал человечеству новый путь, был учителем, хотя и утверждал, что лишь передаёт волю отца своего небесного. Забегая вперёд, осмелюсь утверждать, что все учения о человеческом счастье и благоденствии никогда не заканчиваются успехом, не только его, Христово учение, полностью вытесненное средневековыми псевдохристианскими культами, но и коммунизм, который увенчался полным крахом. Но это не значит, что больше не будет новых спасителей, поскольку люди всегда будут нуждаться в счастье, не требуя доказательств, что оно будет достигнуто. Они всегда будут верить в своих кумиров, обещающих светлое будущее. Совершенно очевидно, что общество развивается не по чьему-то разумению, а по собственным законам во взаимодействии с природой.

Древний человек надеялся на своё воскрешение из мёртвых, но иногда начинал в этом сомневаться, хотя был уверен, что уж богам это под силу. Поэтому возвращался к жизни Дионис, воскресли Гор, Осирис, Адонис и, конечно, Иисус Христос. Воскрешение стало божественной прерогативой, иными словами, желанием человека, которое никогда не сможет осуществиться. Необходимо отметить, что Иисус Христос умирает на кресте совсем как человек, об этом свидетельствует евангелист Лука: «…возопил Иисус громким голосом… „Боже мой! Боже мой! Для чего ты меня оставил?“» (Лк. 15: 34). В этом вопле явственно звучит не только упрёк богу, но и боль и страдание, так хорошо знакомые людям. Учитель и спаситель должен был страдать, потому что все вокруг страдали, а казни были повседневным явлением. Так в христианстве создавался культ мучеников, а мученичество плавно сливалось со святостью. Правда, совсем непонятно, каким образом своей смертью на кресте мессия искупил человеческие грехи.

Ещё более важное событие в мифологии о мессии — его воскресение. Верующим необходимо было знать, что такое возможно в принципе, пусть и не для людей. Факт воскресения исключительно важен для авторитета и величия этой мифологической фигуры, для веры в него. Мессия лишь кратковременно пришёл на землю, но затем вознёсся к своему отцу.

Можно ли сетовать на то, что мы ничего не знаем о самопознании Иисуса? Он этим не занимался, поскольку был рождён спасти мир и указать человечеству путь к счастью и справедливости. Согласно евангелиям, он ощущал себя учителем и спасителем всегда и ему незачем было заниматься самоанализом и самопознанием, его знание о себе было заложено в нём свыше, объясняет нам мифология, ему лишь следовало идти по предназначенному пути. Его высказывания, поучения и конкретные действия отчётливо говорят о том, что он был убеждён в своей высокой миссии, уверен в себе как настоящий лидер и организатор, очень смелый и решительный, преданный своему предназначению. Так, зная, что будет схвачен и казнён, ничего не предпринимал, чтобы избежать этого: казнь и последующее воскресение входили в программу спасения. Иначе мифотворец и не представлял себе мессию; это входило в обязанности мифотворца, и он на протяжении веков был верен такому принципу.

Иисус Христос не призывал трудиться. Он вещал: «Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, а тело — одежды? Взгляните на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, не собирают в житницы, и Отец ваш небесный питает их…» (Мф. 6: 25–26). Это удивительно напоминает марксистскую теорию коммунизма, её авторы не разрабатывали экономические проблемы коммунизма, не указывали, как должны люди работать, как должен быть организован их труд в случае победы учения. Работы Ленина о кооперации посвящены не собственно труду крестьян, а их полному поглощению государством. Собственно говоря, это было новое крепостное право.

В упомянутых словах мессии можно различить и другое: убеждение простого народа, учтённое мифотворцем, что труд не ведёт к счастью, оно достигается иным путём, особенно верностью и преданностью своему богу. Это народ знал точно — на своей шкуре. Раннее христианство было религией бедных.

Каждое из евангелий по-своему говорит об Иисусе Христе как о мессии и человеке, как о мессии в первую очередь, но и в его мессианских особенностях проявляются чисто человеческие черты — любви к людям, заботе об их жизни, здоровье, благополучии и т. д., что извечно привлекало к нему человеческие сердца, прежде всего рядовых людей. Особенно много божественных истин изрекает мессия в Евангелии Иоанна. Как отмечает З. Косидовский, Иисус говорит сентенциями, полными красочных метафор, и тема его высказываний — только великие, вечные истины. Пытаясь убедить нас в божественном происхождении Иисуса, Иоанн лишает его людских черт и создаёт ходячий символ, воплощение определенных теологических концепций, а не человека из плоти и крови³⁴. Чудеса сотворения Иисусом и представление их во всех четырёх евангелиях должны, по мысли авторов, т. е. мифотворцев, свидетельствовать о его божественной сущности и силе, о его мессианском предназначении. Нужны были доказательства, что он «Есмь путь», и эти доказательства были представлены. Иисус Христос олицетворяет начало нового осмысления человеком самого себя и своего пути в истории, соответствующая мифология с успехом выполнила эту сверхважную задачу.

Информация об Иисусе не даёт нам точных сведений о его происхождении, о месте рождения до сих пор идут споры между библеистами; неизвестно, как он выглядел, но явно так, что привлекал к себе людей и был лидером, причём бесспорным, и никто не оспаривал этот его статус. Мифотворчество постановило, что он родился 25 декабря, хотя неизвестно, в каком году, точно неизвестно, и когда он казнён; родился 25 декабря потому, что в этот день увеличивается время, когда светит солнце и начинается новый год. Воскресение мессии празднуется 25 марта, когда отступают холода и воскресает вся природа и жизнь становится радостнее. Все эти совпадения, конечно, не случайны.

Д. Д. Фрезер высказывал предположение, что церковь сознательно приспособила новый праздник к его языческому прототипу, для того чтобы завербовать для христианства как можно больше сторонников. Но этот шаг в грекоязычных областях античного мира был сделан быстрее, чем в странах, говорящих на латыни: ведь культ Адониса процветал у греков, а на Рим и на Запад вообще оказал незначительное влияние. Он наверняка не был частью официальной римской религии. Чувства римской черни завоевал не он, а более варварский культ Аттиса и Великой Матери. Между прочим, смерть и воскресение Аттиса официально праздновались в Риме 24 и 25 марта: последнее число считалось днём весеннего равноденствия, т. е. днём, наиболее подходящим для возрождения бога растительности, всю зиму проспавшего мёртвым сном. Если верить широко распространённому древнему поверью, крестный путь Христа также приходился на 25 марта. Некоторые христиане, не обращая внимания на положение Луны на небе, регулярно отмечали в этот день распятие спасителя. Этот обычай соблюдался во Фригии, Каппадокии и Галлии; есть основания полагать, что одно время ему следовали и в самом Риме. Так что предание, датировавшее смерть Христа 25 марта, было весьма древним и пустило глубокие корни. Это тем более замечательно, что, как показывают астрономические расчёты, оно не имело под собой ни малейшего исторического основания.

Необходимо поэтому сделать следующий вывод: восхождение Христа на Голгофу было специально приурочено к этой дате, для того чтобы соответствовать более древнему празднованию весеннего равноденствия. Таково мнение весьма эрудированного историка церкви — монсеньора Луи Дюшэна³⁵; он указывает на то, что смерть спасителя стала, таким образом, приходиться как раз на тот день, в который, по распространённому верованию, был сотворён мир. Воскресение Аттиса, который сочетал в одном лице Бога-отца и Бога-сына, официально отмечалось в Риме в этот же день.

Стоит также вспомнить, что празднование дня святого Георгия в апреле широко пришло на смену древнему языческому празднику Парилий; что день святого Иоанна Крестителя пришёл на смену летнему языческому празднику воды; что праздник успения пресвятой богородицы в августе месяце вытеснил празднество Дианы; что день всех святых в ноябре явился продолжением древнего языческого праздника мёртвых; что само Рождество Христово было приурочено к зимнему солнцестоянию, потому что этот день считался рождением солнца. В свете этих данных приобретает доказательность гипотеза о том, что и другое центральное христианское празднество — Пасха — по тем же причинам было приспособлено к аналогичному празднику фригийского бога Аттиса, приходившемуся на время весеннего равноденствия.

Тот факт, что христианский и языческий праздники смерти и воскресения бога отмечались в одних и тех же местах в одно время года, даже если за ним не стоит ничего большего, примечателен уже сам по себе. В период весеннего равноденствия смерть Христа торжественно отмечали во Фригии, в Галлии и, по всей вероятности, в Риме, т. е. в зоне зарождения и наибольшего распространения культа Аттиса. Маловероятно, чтобы это было простым совпадением. В зонах умеренного климата, где весной весь облик природы меняется под влиянием притока жизненной энергии, в весеннем равноденствии с древних времён видели обновление природы в возрождающемся боге, и нет ничего более естественного, как связать возрождение нового бога с поворотной точкой года. Впрочем, если датировать смерть Христа 25 марта, воскресение его, согласно христианской традиции, должно было приходиться на 27 марта, т. е. на два дня позже весеннего равноденствия по юлианскому календарю и воскресения Аттиса. Аналогичный сдвиг на два дня происходит при совмещении христианского и языческого праздников святого Георгия и успения богородицы. Однако другое христианское предание, и, видимо, галльская церковь, относили смерть Христа к 23-му, а его воскресение — к 25 марта. В таком случае воскресение Христа точно совпадало с воскресением Аттиса³⁶.

Эти совпадения были предметом яростных споров последователей враждующих религий: язычники с жаром утверждали, что воскресение Христово является фальшивой подделкой под воскресение Аттиса, а христиане с такой же горячностью доказывали, что дьявольской подделкой является как раз воскресение Аттиса. Верх в этих непристойных, на взгляд поверхностного наблюдателя, препирательствах брали язычники, доказывавшие, что их бог, как более старший по возрасту, является не копией, а оригиналом, потому что оригинал всегда старше копии. Но христиане легко отражали этот аргумент. Пусть Христос, утверждали они, бог младший по времени, но на самом деле он старший, так как в этом случае сатана превзошёл в коварстве себя самого и обратил ход природы вспять.

Вообще жизнь Иисуса глубоко трагична независимо от того, считать ли его сыном божьим и мессией или нет. Относительно его рождения от женщины, оставшейся непорочной, в I–IV вв. велись бурные споры, даже Иоанн Златоуст и Августин Блаженный сомневались в непорочности Марии и её пожизненной девственности. В окончательном обожествлении Марии частично проявился веками господствующий культ женщины в западной культуре, и она стала божеством. Её пожизненная девственность отражает лишь то, что это физиологическое состояние особо ценилось христианством. Сексуальное сношение открыто или завуалированно признавалось грехом.

Мейстер Экхарт, один из крупнейших христианских богословов, различал бога и божество. Богом он называл бога-творца, а понятием «божество» определял божественную сущность. В одной из своих проповедей М. Экхарт утверждал, что «Бог творит, божество