А. И. Рарог

Избранное

Сборник статей

Издание второе,
переработанное и дополненное

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343(081.2)

ББК 67.408я44

Р23

Авторы: Рарог А. И., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, почетный юрист города Москвы, профессор и научный консультант кафедры уголовного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина (МГЮА);
Кузнецов А. П., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, заслуженный юрист РФ, профессор кафедры уголовного и уголовно-исполнительного права Нижегородской академии МВД России (автор предисловия).

Публикуются избранные научные статьи, написанные профессором А. И. Рарогом в советский и постсоветский период, в которых рассматриваются общетеоретические проблемы уголовно-правовой науки, представляющие интерес для юристов, научных работников, преподавателей, студентов и слушателей юридических вузов, а также для широкого круга современного читателя.

В сборник не вошли статьи, опубликованные в зарубежных изданиях (Беларусь, Болгария, Германия, Китай, Украина), а также опубликованные в советских и российских изданиях статьи, электронный доступ к которым технически затруднен.

УДК 343(081.2)

ББК 67.408я44

© Рарог А. И., 2021

© Рарог А. И., 2022, с изменениями

© ООО «Проспект», 2022

ПРОФЕССОР РАРОГ АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ — УЧЕНЫЙ ЭПОХИ ПЕРЕМЕН
(ПРЕДИСЛОВИЕ)

История развития человечества знает много выдающихся, талантливых ученых, ставших символом самоотверженного служения науке и отчизне. Их жизнь, творческая деятельность оставляют заметный след в науке. К числу таких ученых следует отнести и доктора юридических наук, профессора, заслуженного деятеля науки Российской Федерации Алексея Ивановича Рарога.

Он родился 21 января 1937 года в городе Сочи в семье рабочих. Окончив среднюю школу с серебряной медалью, поступил в Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова на юридический факультет. В университете, когда он обучался, работали лучшие ученые, преподававшие юридические дисциплины: В. П. Мозолин, В. П. Грибанов (гражданское право); Д. Л. Златопольский, П. Т. Василенков (государственное право); Ю. М. Козлов (административное право); Н. Д. Дурманов, Г. А. Кригер, Ю. М. Ткачевский, А. Н. Трайнин (уголовное право); В. С. Андреев (трудовое право); П. Н. Галанза (история государства и права зарубежных стран); А. Г. Лашин (теория государства и права); В. В. Бесчеревных (финансовое право); С. С. Остроумов (судебная статистика); Н. С. Прозоров (история правовых и политических учений); М. П. Шаламов, Б. И. Шевченко (криминалистика). Они поразили его своей приверженностью юридической науке, привили ему любовь к юриспруденции. И он твердо решил, что после окончания университета будет заниматься практической деятельностью, которая позволит ему приобрести опыт для дальнейших научных исследований. Поэтому во время учебы уделял особое внимание изучению дисциплин криминального цикла (уголовное право, уголовно-процессуальное право, криминалистика).

После завершения обучения в 1959 году был направлен в Рязанскую область, где до 1963 г. работал следователем прокуратуры. В 1963 году поступил в аспирантуру на кафедру уголовного права Всесоюзного юридического заочного института, где под руководством профессора П. И. Гришаева подготовил и в 1967 году защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата юридических наук на тему: «Принципы уголовного права в ФРГ: критический анализ».

После защиты работает с 1966 по 1972 гг. в должности старшего преподавателя, а с 1972 по 1988 гг. в должности доцента, а затем профессора ВЮЗИ.

Его значимым вкладом следует признать подготовку научно-педагогических российских и зарубежных национальных кадров. Так, Министерство высшего и среднего специального образования СССР дважды направляло его для преподавательской работы в Народно-Демократическую Республику Йемен (1976–1977 гг., 1982–1985 гг.), где он, занимаясь педагогической деятельностью, заведовал кафедрой уголовно-правовых дисциплин Аденского университета. В указанное время им был написан учебник «Уголовный процесс НДРЙ» (Аден, 1984 год; на араб. яз.) и подготовлено большинство глав учебников «Уголовное право НДРЙ. Часть Особенная» (Аден, 1984 год, на араб. яз.) и «Уголовное право НДРЙ. Часть Общая» (Аден, 1985 год, на араб. яз.), а также монография «Вина в уголовном праве в НДРЙ и СССР» (Аден, 1985 год, на араб. яз.). Написанные А. И. Рарогом или с его преобладающим участием учебники получили высокую оценку и использовались в учебном процессе студентами Аденского университета вплоть до окончательной унификации законодательства на территории всего Йемена.

В 1988 году А. И. Рарог защитил диссертацию на соискание ученой степени доктора юридических наук на тему: «Теория вины в советском уголовном праве (общие и специальные вопросы)». В 1991 году ему присвоено звание профессора, с января 1998 по декабрь 2016 г. он заведовал кафедрой уголовного права Московской государственной юридической академии (до 1989 года — Всесоюзный юридический заочный институт, 1989–1994 гг. — Московский юридический институт, а затем Московский государственный юридический университет имени О. Е. Кутафина (МГЮА)).

Научный путь профессора А. И. Рарога — это путь поиска истины в уголовном праве. Природа наделила его удивительными способностями определять главное в науке и находить правильное решение. Будучи человеком яркого многогранного таланта, он много сделал в уголовно-правовой науке и продолжает без остатка использовать свои потенциальные возможности.

В процессе научной деятельности им опубликовано около 500 работ, в том числе 15 монографий и 20 учебников (в соавт.). Он является автором книг: «Общая теория вины (1980)», «Вина и квалификация преступления» (1982), «Вина в советском уголовном праве» (1987), «Проблемы субъективной стороны преступления» (1991), «Консультации по основам государства и права» (1996), «Квалификация преступления по субъективным признакам» (2002), «Проблемы квалификации преступлений по субъективным признакам» (2015); соавтором монографий «Настольная книга судьи по уголовным делам» (2006, 2009); «Учение о составе преступления в уголовном праве России и Китая» (2009); «Учение о наказании в уголовном праве России» (2011); «Уголовно-правовое воздействие» (2012); «Качество уголовного закона. Проблемы Общей части» (2016); «Качество уголовного закона. Проблемы Особенной части» (2017); «Фармацевтическое уголовное право России» (2019). Он является соавтором и ответственным редактором многих современных учебников по уголовному праву и комментариев к Уголовному кодексу Российской Федерации, ряд его статей помещены в Большую Российскую энциклопедию.

Научное признание А. И. Рарог как ученый-организатор получил, выступив инициатором проведения международных научных форумов. По его инициативе были установлены научные связи кафедры уголовного права Московского государственного юридического университета имени О. Е. Кутафина с многими учебными заведениями ближнего и дальнего зарубежья, выразившиеся в проводимых ежегодных международных научно-практических конференциях «Уголовное право: стратегия развития в XXI веке».

На указанных форумах с участием представителей органов государственной власти, ученых, практических работников Российской Федерации, стран ближнего и дальнего зарубежья рассматриваются актуальные научные проблемы, где участники выступают с научными докладами, ведут дискуссии на актуальные проблемы законотворческой и правореализационной практики.

Так, ХVI международная научно-практическая конференция, проведенная в 2019 году, была посвящена четырем темам: «Уголовное право в условиях развития цифровых технологий», «Бизнес и уголовное право», «Современные подходы к реализации уголовной ответственности», «Медицинское уголовное право». Такой подход к подбору тематики позволил обсудить определенный круг научных вопросов, представляющих особую актуальность и практическую значимость.

На ХVII международной научно-практической конференции, проведенной 23–24 января 2020 года, тематика определялась четырьмя блоками: «Уголовное право в эпоху больших вызовов», «Экономическое уголовное право и политика», «Наказания и иные меры уголовно-правового характера: состояние и перспективы», «Современные модели взаимодействия уголовно-правовой науки и правоприменения». В процессе организованных дискуссий удалось исследовать наиболее значимые в научном творчестве проблемы, имеющие немалое значение для дальнейшего развития уголовно-правовой науки.

Проводимые научные форумы стали возможными благодаря активной научной деятельности А. И. Рарога, они расширили сферу научного диалога ученых-специалистов в области уголовного права разных стран. Его исключительно высокий научный авторитет позволил качественно осуществить реализацию совместных научных проектов, стимулировал российских ученых на их участие.

Научная общественность высоко оценила ежегодно проводимые научные конференции «Уголовное право: стратегия развития в XXI веке». По мнению ученых, они являются не только российским научно-просветительским центром, но и международным центром, позволяющим устанавливать прочные контакты с международной научной общественностью, находить единые решения по различным жизненно востребованным проблемам в области применения уголовного законодательства.

Одной из сфер приложения научного таланта служит организация совместных научных мероприятий с кафедрой уголовного и экономического уголовного права Потсдамского университета. Традиционными стали российско-германские круглые столы по актуальным проблемам уголовной политики в сфере экономики зарубежного и европейского экономического уголовно права, законодательной техники, экономической преступности и коррупции, предупреждения совершения экономических преступлений, а также семинары по актуальным проблемам российско-германского уголовного права с привлечением студентов Московской государственной юридической академии и юридического факультета Потсдамского университета. В процессе проводимых семинаров участники на немецком языке выступают с научными сообщениями и докладами, ведут сравнительно-правовые научные дискуссии. В 2012 году юридический факультет Потсдамского университета за особые заслуги в развитии российско-германского сотрудничества в области юриспруденции, личный вклад в уголовно-правовую науку удостоил профессора А. И. Рарога звания почетного доктора Потсдамского университета.

Научно-педагогическую деятельность А. И. Рарога невозможно представить без его общественной деятельности. Несмотря на большую научную и учебную нагрузку, он постоянно поддерживает тесные связи с практикой, с законотворческой деятельностью. Еще в советское время принимал непосредственное участие в работе над проектом Основ уголовного законодательства Союза ССР и республик, затем готовил предложения при подготовке нового Уголовного кодекса Российской Федерации. В течение ряда лет Алексей Иванович привлекался в качестве эксперта Комитетами Государственной Думы РФ. В настоящее время является членом Научно-консультационного совета при Верховном Суде Российской Федерации.

Деловая репутация, непререкаемый авторитет, высокий профессионализм и принципиальность в оценке научного творчества служат основанием его деятельного и плодотворного участия в работе ряда редакционных коллегий ведущих рецензируемых, научно-практических и информационных изданий, выпускаемых в Российской Федерации, которые входят в перечень рекомендованных высшей аттестационной комиссией при Министерстве науки и высшего образования Российской Федерации для публикаций основных результатов диссертаций на соискание ученых степеней кандидата и доктора юридических наук. К их числу следует отнести: Lex Russica, Общество и право, Всероссийский криминологический журнал, Союз криминалистов и криминологов.

В изданных научных сочинениях профессор А. И. Рарог детально изучает возникающие в процессе применения уголовного законодательства проблемы. Используя нестандартные методологические приемы в оценке положений уголовно-правовой науки, уголовного законодательства, судебной практики, публицистической литературы, он выстроил целостную уголовно-правовую теорию субъективной стороны состава преступления, которая по многочисленным отзывам ученых-правоведов является сегодня доминирующей не только в отечественной, но и зарубежной доктрине уголовного права.

Диапазон научной творческой деятельности Алексея Ивановича не ограничивается проблемами вины. Им также исследованы: система и виды наказания; освобождение от уголовной ответственности и от наказания; судейское усмотрение при применении уголовно-правовых норм и др.

Заметен его вклад и в теорию квалификации преступлений. Любая современная работа по этой проблеме обязательно содержит главу или параграф о принципах квалификации. Однако авторы почему-то не вспоминают о том, что первым (в опубликованной еще в 1991 году статье «Понятие и принципы квалификации преступлений») именно А. И. Рарог поставил вопрос о том, что квалификация как процесс познания юридической сущности совершенного деяния должна осуществляться согласно определенным принципам.

Идея издания сборника избранных научных статей автора не является новой, но к ней приходится постоянно возвращаться, когда речь идет об известных ученых, прославивших российскую юридическую науку. Востребованность в такого рода научных сочинениях не подвергается сомнению и объясняется тем, что они становятся более доступными для широкого круга читателей, позволяют получить определенные представления о творчестве, взглядах, идеях ученого, прикоснуться к его научной деятельности.

А. П. Кузнецов,
доктор юридических наук, профессор,
заслуженный деятель науки Российской Федерации

СТАТЬИ СОВЕТСКОГО ПЕРИОДА

КРИТИКА «ПРИНЦИПА ВИНЫ» В УГОЛОВНОМ ПРАВЕ ФРГ

Введение

В последние годы в Западной Германии наблюдается дальнейшее обострение всех противоречий, присущих империализму на третьем этапе общего кризиса капитализма. В этих условиях боннское государство не в состоянии противопоставить усиливающемуся сопротивлению масс реакционной политике правительства ничего иного, кроме дальнейшего усиления гнета народа и подавления всех демократических сил, в частности и методами правового насилия. Правящая клика поставила на повестку дня вопрос о коренной реформе уголовного права в соответствии с изменившимися интересами западногерманского империализма. В 1954 году министерством юстиции ФРГ была образована «большая уголовно-правовая комиссия», которой было поручено разработать проект нового уголовного кодекса. Работа комиссии завершилась созданием проекта уголовного кодекса, который после обсуждения и последующих изменений был опубликован в 1962 году.

В объяснительной записке к проекту уголовного кодекса, а также в западногерманской юридической литературе, посвященной предстоящей реформе, господствует утверждение, что уголовное право ФРГ основано на «принципе вины», который наряду с принципом «правовой ясности» (Rechtsklarheit») и принципом «правовой безопасности» (Rechtssicherheit») провозглашается руководящим началом подготавливаемого кодекса. Провозглашение принципа вины важнейшей догмой уголовного права связано с закрепленной в конституции ФРГ доктриной «правового государства» и является одним из оснований этой доктрины, в соответствии с которой ФРГ объявляется государством «всеобщей справедливости», где якобы все социальные вопросы разрешаются на основе правовых норм, а право обладает приматом перед государственной властью. Принцип вины, выдвинутый в свое время представителями классического направления в уголовном праве, несмотря на его классовую ограниченность и подчиненность общим интересам господствующего класса (подавление правовыми средствами сопротивления трудящихся масс), являлся по своей сущности прогрессивным. Его положительное значение состояло в том, что он в рамках буржуазной демократки мог, хотя и в определенных пределах, обеспечивать применение мер уголовной репрессии только к виновному. В настоящее время воспринятый уголовным правом ФРГ, этот принцип утратил свое первоначальное значение и используется в целях маскировки классовой направленности и реакционного характера западногерманского права. Боннскому государству требуется такая трактовка вины, которая помогала бы скрыть политическую сущность уголовного права ФРГ и, отражая наиболее реакционные положения в различных буржуазных уголовно-правовых теорий, позволила широко, осуществлять судебную репрессию против противников установленного режима. В настоящей статье предпринимается попытка показать демагогический характер рассуждений о «принципе вины» в уголовном праве ФРГ, доказать, что фактически принцип вины совершенно чужд западногерманской судебной практике и вскрыть полную научную несостоятельность трактовки «принципа вины» и ее реакционное социально-политическое содержание.

1. Оценочный характер вины в уголовном праве ФРГ

Формирование оценочного взгляда на вину

Одним из наиболее существенных отступлений западногерманского уголовного права от «классического» принципа вины является отказ от психологического ее понимания.

Представители «классического» направления в уголовном праве понимали под виной психическое отношение субъекта к совершаемым им действиям и их последствиям и видели в ней родовое понятие по отношению к умыслу и неосторожности. Господствующее же ныне в ФРГ «неоклассическое» направление под виной подразумевает не только умысел и неосторожность, но также и то, что лицо действовало вопреки долгу («pflichtwidrig») и поэтому может быть подвергнуто моральному осуждению, а деяние является достойным упрека, «упречным» («vorwerfbar»).

Идею оценочного понимания вины, правда в зародышевой форме, мы находим уже в работах Гельшнера, одного из представителей классического направления в немецком уголовном праве. Гельшнер наряду с формальной виной называл и вину материальную, составной частью которой он считал «особую нравственную вину», понимая под этим нравственную предосудительность деяния. B законченном виде мысль об оценочном понимании вины была развита Р. Франком в работе «О построении понятия вины». Им же для определения «сущности» вины было предложено слово «Vorwerfbarkeit», означающее «упречность» человеческого поведения. Наряду с этим качеством Р. Франк под виной понимал одновременно умысел и неосторожность как видовые понятия вины, а также вменяемость. Таким образом, Франк явился родоначальником двойственного оценочно-психологического понимания вины.

Дальнейшее развитие оценочной трактовки вины в немецкой правовой литературе шло двумя путями. Первый путь состоит в конкретизации оценочно-психологического понимания при постоянном уменьшении роли психологического момента. Второй — в исключении психологического момента (умысла и неосторожности) из понятия вины и в абсолютизации оценочного момента. Однако следует подчеркнуть, что сущность обеих концепций родственна, так как и та, и другая основное ядро вины видят в «упречности» деяния. Особенно наглядно это проявляется при сравнении определений вины, которые даются представителями как одного, так и другого направления. Так, один из виднейших идеологов оценочно-психологического толкования Э. Мецгер пишет, что вина «есть совокупность тех условий наказания, которые обосновывают персональную упречность деяния в адрес деятеля». При этом, к числу условий, обосновывающих «персональную упречность деяния», Мецгер относит умысел и неосторожность лишь наряду с вменяемостью и отсутствием оснований, исключающих вину. Подобно Мецгеру, при конструировании понятия вины выдвигают на первый план признак «упречности» и другие представители оценочно-психологической концепции.

Сторонники чисто-оценочного направления также в центр своих определений вины ставят «упречность» деяния. Так, Р. Маурах пишет: «Вина есть упречность порицаемого с точки зрения права действия или бездействия, короче: она — обоснованный упрек в адрес субъекта».

Безраздельно господствующее в уголовно-правовой литературе Западной Германии оценочное понимание вины воспринято также практикой высших судебных органов ФРГ. Так, Федеральный верховный суд определяет вину следующим образом: «Вина есть упречность. Суждением о вине преступнику делается упрек в том, что его поведение не было правомерным, что он побудил себя на правонарушение, хотя мог вести себя правомерно».

Оценочное понятие вины закреплено в проекте уголовного кодекса ФПГ 1962 года, который рассматривает наказание как моральное осуждение человеческого поведения, заслуживающего нравственного упрека.

Следовательно, оценочное понимание вины является безраздельно господствующим не только в уголовно-правовой науке ФРГ, но также и в судебной практике и в подготавливаемом законодательстве.

Субъективный характер оценки при установлении вины

Отход западногерманского уголовного права от психологического понимания вины и переход на позиции оценочного ее толкования имеет глубокие корни как идеологического, так и политического порядка.

Наука уголовного права в Германии развивалась под сильным влиянием идеалистической философии Канта и Гегеля. Кантовский агностицизм привел очень многих криминалистов к выводу о невозможности научного познания процессов, протекающих в психике преступника. Поэтому современные западногерманские, неокантианцы отказались от понимания вины как определенного факта объективной реальности, который может быть научно констатирован. Исходя из кантовского противопоставления сущего и должного, они рассматривают право как предписание должного» поведения, а нарушение права — как отступление от должного. Преступление как «недолжное» поведение устанавливается судом, поэтому суть вины, согласно неокантианскому учению, заключается в «упреке», который делает суд в адрес обвиняемого. Таким образом, вина из факта объективной действительности превращается в простую оценку. Оценочная концепция вины основывается на философии субъективного идеализма, так как выразившаяся в строго определенных фактах индивидуальная вина конкретного лица подменяется субъективным суждением судьи об отрицательной оценке, об «упречном» характере поведения этого лица.

Основываясь на субъективно-идеалистической философии, западногерманский юрист проф. Вельцель утверждает, что вина не является самостоятельной субстанцией, самостоятельным предметом, а представляет собой лишь какое-то неопределенное качество, о котором высказывает свое суждение суд. «Вина есть то, что делает деяние виновным».

Аналогичная мысль о том, что вина лишена предметной самостоятельности, содержится и в объяснительной записке к проекту уголовного кодекса ФРГ 1962 года: «Вина может быть установлена и взвешена, если говорить об этом в пределах возможностей человеческого познания. Речь идет здесь не о причинно-научной констатации, а о нравственной оценке события правовым обществом, из которой как раз и вытекает сущность судебного решения». Иными словами, западногерманский законодатель вслед за уголовно-правовой наукой отрицает за виной значение научной категории, отражающей явления реальной действительности, а понятие вины низводит до субъективного судейского суждения о нравственной оценке деяния. Несмотря на некоторые отличия разных оценочных концепций вины, «суть их остается одна и та же: за виной отрицается качество строго определенного явления внешнего мира, которое должно быть правильно отражено в сознании суда, вина порождается субъективной оценкой судом поведения лица».

Субъективизм оценочных суждений о вине заключается прежде всего в том, что законодатель, объявляя те или иные действия преступными, оценивает их только с точки зрения господствующего класса. В то же время точка зрения трудящихся, составляющих подавляющее большинство населения ФРГ, на преступный характер некоторых действий не находит отражения в западногерманском законодательстве. Так, проект нового уголовного кодекса не предусматривает ответственности предпринимателей за причинение производственных травм рабочим, занятым на их предприятиях. В то же время выступления трудящихся за свои права рассматриваются с точки зрения буржуазии как виновные и заслуживающие наказания.

Так, приговором Люненбургского особого трибунала от 10 августа 1962 г. В. Гернс, один из лидеров западногерманского рабочего движения, был приговорен к одному году тюремного заключения и трем годам лишения гражданских прав за организацию одночасовой забастовки протеста против реакционной реформы больничных касс.

Наглядным свидетельством классового субъективизма западногерманского законодателя в оценке действий как виновных и наказуемых является и тот факт, что проект уголовного кодекса ФРГ не предусматривает ответственности за пропаганду войны, реваншистских идей, за деятельность неофашистских организаций и целый ряд других антидемократических действий, являющихся, с точки зрения подавляющего большинства населения, преступными, и содержит значительное число каучуковых норм, позволяющих привлекать антимилитаристски настроенных граждан, высказывающихся за укрепление связей с ГДР, к ответственности по обвинению в «предательстве», в «государственной измене» и т.п.

Субъективный характер оценки при установлении вины проявляется также в широком судейском усмотрении, практикуемом в ФРГ.

Судья, решая вопрос о наличии вины или о степени ее тяжести, руководствуется своим буржуазным классовым сознанием, чуждым классовому сознанию трудящихся. Как справедливо отмечают юристы ГДР Г. Шварц и Г. Вебер, субъективизм судейского мнения о нравственной оценке деяния означает следующее: «что является виной (а вместе с тем и кто является виновным), в конечном счете, определяет воспитанный и выученный в реакционном классовом духе судья, который при этом не связан никакими причинно-научными критериями».

В настоящее время в системе западногерманского правосудия работает много лиц, занимавших видные посты в судебных и прокурорских органах гитлеровской Германии, в том числе в военно-полевых судах. Тот факт, что на их субъективное усмотрение передан вопрос о виновности привлекаемых к уголовной ответственности граждан, свидетельствует о крайне реакционном характере западногерманской юстиции.

Субъективизм судейских суждений о вине вынуждены признать даже некоторые буржуазные криминалисты. Так, стокгольмский профессор Герхард Симеон в своей статье о проекте уголовного кодекса ФРГ 1962 года как на отрицательный момент указывал на чрезмерно высокую роль судейского усмотрения, подчеркнув при этом, что в уголовном праве ФРГ «судья всегда важнее, чем законодатель и теоретик». Ряд приведенных Симеоном примеров из западногерманской судебной практики доказывает, что формальное провозглашение принципа вины руководящей догмой уголовного права ФРГ не мешает судам признавать виновными лиц, имеющих самое отдаленное и косвенное отношение к наступлению социально вредных последствий. В частности, Симеон приводит такой пример. Владелица кафе безуспешно пыталась удержать знакомого ей посетителя от дальнейшей выпивки. Однако тот, прежде чем удалось отнять у него бутылку, сам налил себе две порции спиртного. Владелица кафе предостерегала посетителя от езды на автомашине в нетрезвом состоянии и, хотя и безуспешно, пыталась отобрать у него ключ от автомобиля, стоявшего у кафе. Когда же посетитель, несмотря на это, поехал на своей машине, то наехал на пешехода, отчего последний скончался. По приговору федерального суда владелица кафе подлежит наказанию за неосторожное убийство, поскольку у нее имелась возможность обратиться за помощью к полиции. Данный пример свидетельствует о том, что понятие вины в судебной практике Западной Германии толкуется весьма произвольно и лишено всякого психологического содержания.

Из анализа целого ряда подобных примеров Симеон делает вывод, что для уголовного права ФРГ характерна «экстенсивная (то есть расширительная — А. Р.) интерпретация текста закона», что означает по существу господство широкого судейского усмотрения при решении вопроса б вине и наказании.

Господствующая в ФРГ оценочная трактовка вины связана с самым откровенным субъективизмом при ее установлении, то есть оценке деяния как «упречного» в нравственном отношении. Этот субъективизм находит наиболее полное выражение в неограниченном судейском усмотрении, которое попользуется как орудие монополистического капитализма в борьбе против трудящихся и прогрессивных сил Западной Германии.

«Признаки» вины. Их формальный характер.
Место умысла и неосторожности в учении о вине

Оценочные концепции вины, ‘Считающие «сущностью» этого понятия «упречность» человеческого поведения, лишили вину как уголовно-правовую категорию той определенности, которой она обладала (хотя бы формально) в психологической трактовке. Для того, чтобы понятие вины сохранило какую-то определенность, а «не стало синонимом произвольной судейской оценки, западногерманские ученые пытаются создать видимость конкретности этого понятия. С этой целью они делают попытки указать «признаки» вины, то есть ее составные части. Но поскольку эту задачу многие криминалисты, затрагивающие в своих работах вопрос о вине, пытаются решить по своему усмотрению, то в уголовно-правовой науке ФРГ возникло большое число различных точек зрения на содержание вины и было предложено много «признаков» или «элементов» вины. По признанию западногерманского криминалиста Р. Маураха, «понятие уголовно-правовой вины стало вместилищем гетерогенных (разноречивых — А. Р.) понятий и элементов. Психологические и нормативные, обобщающие и индивидуализирующие составные части пестрой смесью заполнили терпимую форму вины».

Однако при том множестве «элементов» вины, которые предлагаются различными юристами, единство в этом вопросе до сих пор не достигнуто, ибо невозможно придать конкретную определенность оценочному понятию вины.

Среди сторонников оценочно-психологического направления были высказаны следующие основные точки зрения на содержание вины:

а) «признаками» или «элементами» вины являются умысел или неосторожность и, хроме того, сознание противоправности.

б) к числу «признаков» вины помимо умысла и неосторожности относятся вменяемость и отсутствие оснований, исключающих вину;

в) «элементом» вины наряду с умыслом или неосторожностью является вменяемость субъекта.

Кроме того, согласно каждой из этих точек зрения, неотъемлемым «элементом» вины является признак «упречности» деяния, составляющий «сущность» вины.

Следует подчеркнуть, что все эти «признаки» или «элементы» носят формальный характер. Включение их в понятие вины объясняется стремлением заполнить это понятие любыми более или менее конкретными признаками.

Теоретически несостоятельным является и включение вменяемости в число «признаков» вины. Вменяемость есть субъективное качество человеческой личности. Оно означает отсутствие болезненных процессов в психике человека, его способность сознавать и контролировать свои действия. Эта способность существует у человека независимо от совершения им преступления и не может служить признаком самого преступного деяния. Попытка наделить понятие вменяемости иным содержанием и включить его в число «элементов» вины еще раз доказывает существование значительной путаницы в буржуазной науке уголовного нрава применительно к учению о составе преступления.

Включение вменяемости в число «признаков» вины имеет определенный политический смысл, ибо вменяемость, как и сама вина, превращается, таким образом, в оценочное суждение.

Некоторыми западногерманскими юристами прямо высказывается мысль, что установление вменяемости должно быть задачей суда, а не ученых. Принятие подобного предложения еще больше расширило бы рамки судебного произвола, давало суду возможность произвольно признавать лицо вменяемым, невменяемым или уменьшено вменяемым, а, следовательно, виновным, невиновным или уменьшено виновным и в соответствии с этим назначить наказание.

Не конкретизирует содержания вины и включение в число ее «элементов», признака сознания противоправности. Указание этого признака наряду с умыслом означает механический разрыв на отдельные части интеллектуального момента субъективной стороны преступления (в умысел включается сознание фактической стороны деяния, а в вину — сознание его противоправности), что свидетельствует о метафизическом методе анализа психической деятельности человека, совершившего преступление. Поэтому включение сознания противоправности в число «признаков» вины наряду с умыслов и неосторожностью в теоретическом отношении абсолютно несостоятельно.

Содержание самого признака сознания противоправности западногерманским уголовным правом толкуется весьма неопределенно. Этот признак не означает, что субъект должен сознавать противоречие совершаемых им действий каким-либо определенным правовым установлениям, его правовой обязанности.

Так, сознание противоправности в трактовке М. Э. Мейера означает понимание субъектом того, что деяние не «соответствует культуре нашего народа и нашего века». Подобно Мейеру, ряд других западногерманских криминалистов предлагает понимать под противоправностью противоречие деяния «правопорядку в целом», «культурным идеалам общества» и т.п. Эти критерии, пользующиеся безликими терминами «наш народ» и «наш век», совершенно игнорируют вопрос о классовой структуре буржуазного общества, о классовом характере культуры, в силу чего не обладают качеством конкретной определенности.

Социально-политический смысл этой в высшей степени неопределенной трактовки признака сознания противоправности заключается в том, чтобы звучными терминами завуалировать передачу на судейское усмотрение решения вопроса о противоправности деяния. Прием этот, как известно, не нов и очень напоминает гитлеровский закон 1936 года, посвященный основаниям применения наказания и устанавливающий, что «наказывается тот, кто совершает действие, которое закон объявляет наказуемым или которое заслуживает наказания по основной идее какого-либо уголовного закона и по здоровому народному чувству. Если к действию непосредственно неприменим никакой уголовный закон, то действие наказывается по тому уголовному закону, основная идея которого наиболее к нему подходит».

То обстоятельство, что уголовное право ФРГ возвращается к каучуковым формулировкам гитлеровского законодательства, свидетельствует о том, что в Западной Германии вновь создается атмосфера полного беззакония, царившая в годы нацизма, которая позволяет боннскому режиму творить расправу над всеми оппозиционными силами.

Не может служить цели конкретизации содержания уголовно-пра-вовой вины и включение в нее такого «признака», как отсутствие обстоятельств, исключающих вину. По существу, это представляет не указание на наличие определенного признака, а суждение об отсутствии определенных положительных обстоятельств. Подобно тому, как обстоятельства, исключающие состав преступления, не могут являться его признаком, обстоятельства, устраняющие вину, не могут служить признаком вины. Если же принять во внимание, что наука уголовного права и законодательство ФРГ формулируют эти обстоятельства таким образом, что значительное место предоставляется судейскому толкованию, то становится вполне понятным, что введение этого «признака» делает содержание вины еще более каучуковым.

Согласно теории, пока еще преобладающей в западногерманской науке уголовного права, составными частями вины являются также умысел и неосторожность. Однако взгляд на умысел и неосторожность как на две различные формы или два вида вины почти совершенно вытеснен со страниц западногерманской юридической литературы. В настоящее время теория уголовного нрава ФРГ отводит умыслу и неосторожности весьма скромную роль «признаков» вины, таких же по своему значению, как и прочие ее «элементы». Касаясь роли умысла и неосторожности, западногерманский профессор уголовного права В. Зауэр пишет: «Они сами по себе не заключают характера вины. Поэтому было бы бессмыслицей характеризовать умысел и неосторожность как формы или даже как виды вины; они являются лишь ее существенными составными частями».

Полную теоретическую безликость в этом вопросе проявляет и законодательство ФРГ. В объяснительной записке к проекту уголовного кодекса 1962 года подчеркивается, что сознательно оставляется открытым вопрос, являются ли умысел и неосторожность формами вины или составными частями действия, либо относятся к вине в качестве ее признаков. Это означает, что прежний взгляд на умысел и неосторожность как на формы вины в настоящее время законодателя ФРГ не устраивает, так как он ограничивает это понятие определенными рамками. Однако стать открыто на путь лишения вины конкретного содержания законодатель не решается, оставляя этот вопрос на разрешение науки уголовного права, служащей реакционным целям боннского государства.

В уголовно-правовой науке ФРГ умысел и неосторожность, рассматриваемые только как «признаки» вины, носят характер формально-юридических категорий. Зауэр, например, рассматривая умысел и неосторожность как предпосылки наказания, назвал их «законодательными признаками вины».

Формальный характер умысла и неосторожности как «элементов» вины особенно наглядно проявляется при анализе их интеллектуального момента. Наука уголовного права ФРГ момент предвидения при умысле связывает почти исключительно с составом преступления как формально-юридической категорией. Так, Зауэр пишет, что интеллектуальный момент умысла составляет «знание всех существенных фактов, которые объективно, то есть по приговору судьи, позволяют сделать заключение об их соответствии составу преступления». Большинство других криминалистов также связывают интеллектуальный момент умысла и неосторожности с сознанием или возможностью сознания фактической стороны деяния. Если некоторые ученые в отдельных своих работах пытаются включить в интеллектуальный момент умысла сознание значения его действий, то этому моменту придается сугубо формальный характер. Мецгер, например, придает оценочному моменту следующее значение: виновный должен так оценивать свое деяние, как оно впоследствии может быть оценено судьей с точки зрения закона. Из приведенных высказываний Зауэра и Мецгера видно, что общественное значение совершенного лицом деяния они отождествляют с субъективной его оценкой, даваемой судом. Это положение открывает широкий простор для судейского усмотрения и служит цели оправдания субъективизма и произвола в судебной практике.

Сознание противоправности большинством криминалистов ФРГ рассматривается в рамках умысла, но толкуется этот признак таким образом, что его социально-политическое содержание полностью выхолащивается. Так, например, Зауэр под противоправностью действий субъекта понимает противоречие его поведения социально-этическим взглядам всего правового общества». Основанное на утверждении о существовании в ФРГ какого-то единого «правового общества», объединяемого общей «правовой идеей», и игнорирующее классовую сущность социально-этических воззрений, это толкование противоправности является глубоко антинаучным и реакционным. (Согласно Зауэру, преступник должен сознавать, что его действиями нарушаются «обращенные ко всем согражданам, понятные среднему человеку («Durchschnittmensch» — А. Р.) и касающиеся его нормы», нарушаются этические нормы, живущие в народе нравственные взгляды, социально-этическая справедливость. Реакционный характер подобных формулировок состоит, главным образом, в том, что, во-первых, они пытаются скрыть классовый характер уголовного права, а во-вторых, применением понятия «средний человек» открывают простор для широкого объективного вменения, ибо критерии, характеризующие этого «среднего человека», могут постоянно меняться по желанию судьи в угоду правящей верхушки буржуазного общества.

Не менее каучуковый характер носит признак сознания противоправности в трактовке и других западногерманских юристов, толкующих противоправность как «нарушение норм общественной жизни», «несправедливость деяния», «нарушение, норм жизни культурного общества» и т.п.

Проект уголовного кодекса ФРГ 1962 года также рассматривает умысел и неосторожность лишь как формально-юридические категории. Содержащиеся в нем определения этих понятий вопрос о психическом отношении субъекта к преступным последствиям своих действий по существу подменяют сознанием противоправного характера этик действий. Тем, что оставляется в стороне вопрос о психическом отношении субъекта к преступным последствиям совершаемых действий, выхолащивается психическое содержание умысла и неосторожности, теряется основной критерий, по которому проводится различие между ними, и само различие приобретает формальный характер.

Таким образом, попытки западногерманской науки уголовного права определить содержание вины, трактуемой как оценочное понятие, являются абсолютно несостоятельными. При этом они носят глубоко реакционный характер, так как имеют цель завуалировать социально-политическое содержание этого важнейшего института уголовного права и его классовую сущность в империалистическом государстве.

Теория финального действия — одна из наиболее реакционных оценочных концепций вины

Одной из наиболее реакционных оценочных концепций вины является теория финального действия, созданная западногерманским профессором уголовного права Гансом Вельцелем. Первый набросок этой теории он сделал еще в 1938 году в статье «Studien zum System des Strafrechts», а затем несколько развил свою идею в учебнике общей части уголовного права 1940 года. После краха немецкого фашизма и фактического раскола страны на два государства в Западной Германии установился антидемократический режим, который для теоретического оправдания реакционных тенденций в уголовно-правовой политике нуждался в соответствующих уголовно-правовых теориях. Наиболее пригодным для этой цели оказалось учение о финальном действии. Поэтому, начиная с 1948 года, было написано немало трудов, развивающих эту теорию, получившую наиболее полное развитие в работах Вельцеля «Um die finale Handlungslehre» и «Das neue Bild des Strafrechtssystems».

Хотя теория финального действия не получила всеобщего признания, она имеет в ФРГ много сторонников (Буш, Низе, Маурах и др.), а отдельные ее положения стали руководящими догмами для западногерманской судебной практики.

Отправной точкой теории финального действия служит положение о том, что всякое человеческое действие является волевым.

Однако это, правильное в своей основе, положение утрируется представителями рассматриваемой теории, которые, переоценивая значение субъективного момента действия, видят его основной, решающий фактор в волевой направленности на достижение определенной цели, или как они пишут, в его «финальности». Выступая на словах против индетерминистских взглядов, Вельцель и его сторонники по существу сами скатываются на позиции индетерминизма. Вельцель обвиняет «обычный детерминизм» в «каузальмонизме», то есть в том, что он признает только одну форму детерминации, и предлагает новую форму, «всеобщую для актов познания». Он утверждает, что человек, будучи связанным законом причинности в своих действиях, является абсолютно свободным в своем мышлении, в принятии волевого решения. Противопоставляя причинности «финальность», Вельцель заявляет, что причинность слепа, а «финальность» зряча, что финальная воля способна изменить каузальный процесс: «На основе своих знаний причинности он (то есть человек — А. Р.) может так регулировать отдельные акты своей деятельности, чтобы направлять внешнее причинное явление на определенную цель и таким образом финально его передетерминировать».

Исходя из им же выдвинутого, хотя и не доказанного, положения о преобразующей причинность воле, Вельцель считает, что «финальная воля как фактор, объективно преобразующий реальное явление, относится к действию». Утверждая, что основным признаком действия является его «социально порицаемая финальность» (направленность воли на достижение определенной цели), сторонники этой теории отождествляют «финальность» с умыслом, и последний в качестве признака действия относят к внешней, объективной стороне деяния: «…учение о финальном действий причисляет умысел к действию и к составу преступления и строго отделяет его от вины». Далее Вельцель пишет, что поскольку вина является оценкой умысла, последний не может быть частью этой оценки, а является, наоборот, оцениваемым объектом, предметом оценки вины.

Теория финального действия объявляет умысел и неосторожность не формами вины и даже не ее элементами, а формами «финальности», которая и дает возможность возложить на субъекта ответственность за совершенное им деяние. Чтобы как-то обосновать с позиций этой теории ответственность за неосторожные действия, под финальностью предлагается понимать волевое отношение субъекта не только к цели, но и к выбору средств ее достижения и к «побочным последствиям», связанным с использованием этих средств. «Полагать, — пишет Вельцель, — будто понятие финального действия охватывает только преследуемые последствия и что только они являются волевыми, — значит слишком узко толковать это понятие… Все то, о чем известно субъекту и что он должен осуществить для достижения цели, относится к волеосуществлению». Такая трактовка содержания «финальное» делает это понятие весьма неопределенным. Но и эта неопределенность не в состоянии скрыть искусственного характера финальной конструкции неосторожного деяния. «Неосторожное преступление, — пишет Маурах, — представляет полноценное деяние, т.е. волевую деятельность, которая финально направлена на определенную цель… В то время как при умышленных преступлениях финальность действия направлена на результат, входящий в состав преступления, и тем самым становится «умыслом», финальность действий, заключенных в неосторожных преступлениях, связана хотя и с вполне определенными, но для уголовного нрава чаще всего безразличными, во всяком случае лежащими за пределами состава преступления последствиями».

Как видно из приведенного высказывания, при неосторожных преступлениях воля субъекта не направлена на достижение преступного результата и, следовательно, не является преступной. Поэтому попытка Маураха обосновать ответственность за неосторожные преступления противоречит основному положению теории финального действия, согласно которому уголовная ответственность обосновывается именно преступной «финальностью» человеческих действий. Это противоречие показывает полную научную несостоятельность подобной попытки обосновать уголовную ответственность за действия, «финально» направленные на достижение результата, лежащего вне состава преступления.

Несколько иначе пытается обосновать неосторожность с позиций «финальности» профессор Вельцель, Он характеризует неосторожность как недостаток управления своими действиями, вызвавшими «нефинальные преступные последствия», которых можно было бы избежать при соблюдении требующейся «минимальной меры финального управления». Искусственный характер такой конструкции неосторожности заключается в том, что «финальность» при неосторожных действиях по своему содержанию отличается от «финальное» умышленных действий. Если при умышленных преступлениях подразумевается такое отношение к преступным последствиям, которое действительно существует, то при неосторожных преступлениях это «финальное отношение» к преступным последствиям фактически отсутствует и речь, собственно, идет об отсутствии «финальное», которая была бы социально порицаемой. Следовательно, «финальность» неосторожных действий касается последствий, которые с точки зрения уголовного права (во всяком случае, с точки зрения данного состава преступления) являются безразличными, поэтому эта «финальность» не может рассматриваться как социально порицаемая. Такая двузначность понятия «финальное» свидетельствует о шаткости теории финального действия и ее неспособности обосновать уголовную ответственность за неосторожность, а также за деликты, совершаемые путем бездействия.

Необходимо подчеркнуть, что, отождествляя умысел с финальностью, теория финального действия ограничивает его лишь волевым (или, как пишут представители этой теории — волюнтативным) моментом, а интеллектуальный момент сводит исключительно к знанию фактических обстоятельств дела, волевое отношение субъекта к которым составляет сущность умысла. Таким образом, теория финального действия разрывает интеллектуальный момент деяния; сознание, фактических обстоятельств включается в умысел (или неосторожность), а сознание противоправности (или возможность этого сознания) относится к вине, благодаря чему выхолащивается психологическое содержание умысла и неосторожности.

Вынесение умысла и неосторожности за рамки вины делает последнюю понятием весьма неопределенным, а теорию финального действия — антинаучной и реакционной. Содержание вины в этом случае выглядит еще более расплывчатым, чем в оценочно-психологической трактовке. Определяя содержание вины, Маурах пишет: «Составными частями суждения об упреке в вине по теории финального действия являются вменяемость, возможность сознания противоправности и возможность правомерного поведения».

Поскольку о научной несостоятельности включения вменяемости в число «признаков» вины уже говорилось выше, здесь можно ограничиться анализом неопределенного характера остальных «элементов» вины, называемых представителями теории финального действия. Ранее упоминалось также о неопределенном характере признака противоправности деяния в западногерманской науке уголовного права. Все эти замечания с полным правом могут быть отнесены к теории финального действия. Кроме того, необходимо отметить, что данная теория для констатации вины считает достаточной лишь возможность сознания противоправности, не требуя наличия действительного сознания противоправности деяния. Так, например, Маурах пишет: «Так как она сама (то есть вина — А. Р.) является лишь оценкой, а не психологическим процессом, то нельзя, следовательно, требовать также наличия сознания противоправности в «актуальной» форме; напротив, достаточно возможности сознания противоправности, «потенциального» сознания противоправности, чтобы возложить на умышленно действующее лицо ответственность за его умысел». При этом, если представители «финальной» теории допускают умысел с «потенциальным» сознанием противоправности лишь в отдельных случаях, то для неосторожности они такое «потенциальное» сознание считают общим правилом. Естественно, что для установления одной лишь возможности сознавать противоправность деяния нет никаких других критериев, кроме судейского усмотрения, поэтому данное положение «финальной» теории открывает еще одну лазейку для судейского субъективизма и оправдания судебного произвола. Субъективизм суждения о противоправности деяния вынужден признать даже создатель данной теории профессор Вельцель, который пишет, что «противоправность устанавливается самостоятельным судейским суждением об отрицательной правовой оценке действия».

Субъективизм теории финального действия заключается, в частности, в том, что в вопросе установления противоправности она руководствуется теорией «социально-адекватной опасности». Эта теория, идеи которой еще раньше были высказаны Экснером, Вебером, Наглером. воспринята теорией финального действия в качестве составной части этого учения. Суть этой теории заключается в том, что не признаются противоправными действия, направленные, в конечном счете, на достижение социально полезной цели, хотя и повлекшие социально вредные последствия или вызвавшие реальную опасность их наступления. Понятие «социальной адекватности» весьма неопределенно расшифровывается как «совокупность тех усилий, которые в рамках исторически сложившегося социально-этического порядка представляют движущую силу общественной жизни».

Если определенные действия, сопряженные с опасными последствиями, соответствуют этому «социально-этическому порядку», то они как «социально-адекватные» признаются правомерными, а опасные последствия — оправданными конечной целью этих действий. «При этом чем более социально значима цель, тем больше право допускает причинение правовому благу опасности действиями, необходимыми для достижения этой цели». Следует подчеркнуть, что речь здесь идет не о таких институтах, как необходимая оборона и крайняя необходимость, предназначенные для защиты правового блага путем причинения известного вреда. Как «социально-адекватные» рассматриваются такие действия, которые содержат потенциальную опасность в силу своей сущности, определяемой их конечной целью. Например, «социально-адекватной» признается опасность, сопряженная с работой железнодорожного транспорта или заключающаяся в действиях хирурга, оперирующего больного. Вредность этой теории заключается в том, что понятие «социальной адекватности» трактуется современным западногерманским уголовным правом настолько широко, что это граничит с полным произволом. Объявляя «дозволенный риск» опасных предприятий и производств частным случаем «социальной адекватности», она признает правомерной всякую опасность, связанную с деятельностью этих предприятий и производств. Тем самым вопрос об уголовной ответственности предпринимателей за причинение вреда жизни и здоровью рабочих, занятых на опасных производствах, передается на субъективное усмотрение судей, которые в соответствии со своим классовым сознанием решают, могут ли быть как «социально-адекватные» оправданы «социально значимой целью» данного предприятия наступившие в результате его деятельности вредные последствия, в частности, многочисленные случаи производственного травматизма и профессиональных заболеваний.

Итак, признак сознания противоправности деяния как «элемент» вины не имеет конкретных критериев, а устанавливается субъективным судейским усмотрением. Это позволяет буржуазному суду не только объявить противоправным любое неугодное боннскому режиму действие, но и признать, что лицо, его совершившее, имело возможность сознавать противоправность своего поведения, а поэтому должно быть признано виновным.

Не более конкретным является и такой, называемый «финальной» теорией, «элемент» вины, как возможность правомерного поведения («Zumutbarkeit»). При этом речь идет не об общей способности субъекта сознавать значение своих действий и определять их в соответствии со здравым смыслом и предъявляемыми со стороны общества требованиями, то есть не о вменяемости в ее трактовке западногерманским уголовным правом, а о конкретной возможности субъекта определять свое волевое решение. Эту конкретную возможность Вельцель называет важнейшим элементом «упречности», по отношению к которому интеллектуальный момент является подчиненным.

Критерий конкретной возможности правомерного поведения имел бы определенное положительное значение при последовательном применении на практике, так как он означал бы индивидуальный подход к каждому конкретному делу и способствовал бы правильному решению вопроса о вине. Но требование устанавливать возможность определенного лица в конкретной ситуации сознавать значение своих действий и надлежащим образом определять их остается лишь демагогической сентенцией теоретиков. На практике вопрос о противоправном характере действий решается с помощью таких критериев, как «нарушение требований, предъявляемых к каждому среднему человеку», «нарушение обязанности проявлять необходимую в обиходе внимательности» и т.п. Конечно, при помощи подобных критериев не может быть установлена с научной достоверностью конкретная возможность правомерного поведения у определенного лица.

Анализ предлагаемых «финальной» теорией «признаков» вины позволяет сделать вывод, что это понятие имеет крайне неопределенное содержание, а «элементы» вины не имеют научных критериев и почти полностью зависят от субъективного судейского усмотрения.

Одним из наиболее реакционных положений теории финального действия является то, что последствия преступного деяния не признаются признаком преступления. И Вельцель, и Маурах подчеркивают, что преступные последствия являются не составной частью деяния, а признаком состава преступления как формально-юридической категории.

Согласно этой точке зрения, преступлением может быть объявлено любое волеосуществление, даже не вызвавшее предусмотренных в законе преступных последствий. Особенно ярко проявляется реакционная сущность этого положения при попытке обосновать с позиций «финальной» теории ответственность за неосторожные действия. С одной стороны, как утверждает Маурах, преступление считается совершенным с момента окончания проявления преступной воли. С другой же стороны, результат не есть признак преступления. При неосторожных деяниях нет собственно преступной воли, поскольку воля направлена «финально» на достижение непреступного результата. Если, согласившись с представителями теории финального действия, исключить последствий из числа признаков преступления, то понятие неосторожного преступления утратит всякую конкретность. В этом случае можно объявить неумышленным преступлением любое деяние, неугодное боннскому режиму, даже если оно не содержит преступной воли и не причинило предусмотренного законом преступного результата. Совершенно очевидно, что принятие подобной конструкции означало бы даже не нарушение буржуазией законности, а полный отказ от этой законности.

Составной и наиболее реакционной частью теории финального действия является учение «об ошибке в запрете», которое закономерно вытекает из оценочной концепции вины, отстаиваемой «финалистами». Корень разработанного Вельцелем учения «об ошибке в запрете» заключается в длительном споре между сторонниками учения о финальном действии, стоящими на позициях «теории вины», и сторонниками оценочно-психологической концепции вины, представляющими «теорию умысла». Предметом спора является вопрос о том, входит ли сознание противоправности деяния в умысел или в вину вне умысла. В опубликованной в 1948 году статье Вельцель выдвинул следующие положения «об ошибке в запрете»: 1) вместо классического деления ошибок на фактические и юридические следует подразделять их на ошибки в составе преступления («Tatbestandsirrtum») и ошибки относительно противоправности деяния, или ошибки в запрете («Verbotsirrtum»); 2) сознание противоправности деяния (знание о существовании запрета действия) есть элемент вины (упречное), а не умысла. При отсутствии этого сознания деяние остается умышленным, если субъектом сознавались фактические признаки состава преступления. Недостаточное сознание противоправности касается только содержания вины (меры упречности); 3) если ошибка относительно противоправности деяния при проявлении требующейся от субъекта внимательности была для него неизбежной, то вина и наказание для него исключаются; 4) если ошибка в запрете при проявлении требующейся внимательности не была неизбежной, то вина и наказание смягчаются в соответствии со степенью оправданности ошибки. Ошибка, которой можно было избежать, является основанием для смягчения вины в рамках умышленного состава преступления и, следовательно, должна приниматься во внимание, прежде всего, как смягчающее обстоятельство.

Предложение Вельцеля ввести подобную классификацию ошибок еще раз свидетельствует о стремлении заменить общепринятые и более точные понятия новыми терминами и его неспособности дать науке что-либо действительно новое по существу этого вопроса.

Реакционная сущность вельцелевского учения «об ошибке в запрете» заключается, прежде всего, в том, что оно позволяет наказывать за умышленное преступление и тех лиц, которые не сознавали противоправности своих действий. Это дает возможность привлекать к уголовной ответственности лиц, совершивших без сознания противоправности действия, неосторожное совершение которых по закону ненаказуемо, следовательно, произвольно расширять рамки применения уголовного наказания.

Реакционный характер этого учения заключается также в том, что вопрос о возможности избежания ошибки решается исключительно субъективным мнением буржуазного суда в интересах осуществления реакционной политики боннского государства. Как подчеркнул Н. С. Алексеев, «для учения о незнании запрета не имеет значения, считал ли виновник сам свое действие дозволенным или не считал. Решающим является: может ли, по мнению оценивающего суда, виновный ссылаться на незнание запрета». Сторонники теории финального действия всячески пытаются скрыть реакционный характер отстаиваемых положений. Так, например, Вельцель утверждает, что его теория, значительно расширив пределы наказания за умышленные преступления в случаях виновного незнания запрета, тем самым дает возможность в каждом отдельном случае обеспечивать применение справедливого наказания, соответствующего любой степени вины. Однако эти демагогические рассуждения никого не могут ввести в заблуждение, ибо очевидно, что за ними скрывается возможность выносить наказание невиновному лицу, стоит лишь суду признать, что заблуждение этого лица относительно противоправности деяния не является «извинительным» и «неизбежным».

Несмотря на свой антинаучный и откровенно реакционный характер (а точнее — благодаря ему), учение «об ошибке в запрете» в настоящее время официально признано в судебной практике ФРГ. Судебная палата по уголовным делам Федерального суда в своем руководящем постановлении от 18 марта 1952 г. рекомендовало всем судам ФРГ в своей деятельности руководствоваться учением «об ошибке в запрете». На основании этого учения западногерманские суды признают действовавшими в состоянии «ошибки в запрете» как представителей различных неофашистских организаций, пропагандирующих реваншистские идеи, так и лиц, выступающих с требованиями мира и демократии. Но если первые признаются действовавшими в состоянии «извинительной ошибки в запрете» и поэтому чаще всего освобождаются от ответственности, то последние как «виновники по убеждению» признаются действовавшими в состоянии «виновной, ошибки в запрете» и поэтому привлекаются к уголовной ответственности и подвергаются наказанию. В этом наиболее ярко проявляется политическая целенаправленность реакционного учения «об ошибке в запрете». Как подчеркнул видный криминалист ГДР Ион Лекшас, «это учение было создано фашистскими идеологами Западной Германии в качестве специального орудия в борьбе против патриотов и борцов за мир».

Не ограничиваясь постоянным практическим применением «учения об ошибке в запрете», фашиствующие идеологи западногерманской буржуазии стремятся придать ему характер законодательного положения. Параграф 21 проекта Уголовного кодекса ФРГ 1962 года гласит: «Кто при совершении деяния ошибочно полагает, что не совершает правонарушения, тот действует без вины, сели ошибка не может быть поставлена ему в упрек. Если же она может быть поставлена в упрек, то наказание… может быть снижено».

Это одно из наиболее реакционных положений проекта уголовного кодекса ФРГ свидетельствует о том, что хотя теория финального действия и не заняла господствующего положения в уголовно-правовой науке Западной Германии, но влияние ее на теорию, судебную практику и уголовное законодательство довольно значительно.

Такое влияние объясняется, главным образом, тем, что теория «финального» действия является удобным средством для теоретического оправдания усиления уголовной репрессии против всех лиц, противостоящих реакционному боннскому режиму, а также и тем, что «финальная» теория и отдельные наиболее реакционные ее. положения широко пропагандируются в западногерманской юридической печати, с готовностью предоставившей свою трибуну фашиствующим буржуазным идеологам, которые на все лады расхваливают эту «теорию». Тем настоятельнее становится задача социалистической уголовно-правовой науки разоблачить антинаучную сущность и реакционное социально-политическое содержание этой теории, основанной на идеалистической философии индетерминизма, на противопоставлении причинности и свободы воли. Теория «финального действия» отрицает детерминированность психических процессов, приходит, в конечном счете, к утверждению полной свободы воли, якобы подчиняющей себе причинность. Сама же причинность рассматривается «финальной» теорией не как объективная закономерная связь, а как продукт мышления оценивающего судьи. Теория финального действия, являясь разновидностью субъективно-идеалистического, волюнтаристского течения в уголовно-правовой науке, насквозь антидиалектична и использует метафизические методы анализа уголовно-правовых принципов и институтов. Теория «финального» действия, отвечая политическим целям наиболее злобных западногерманских «бешеных», является одной из реакционнейших оценочных концепций вины в уголовном праве современных буржуазных государств.

2. Эклектический характер «принципа вины» в западногерманском уголовном праве

Развитие уголовно-правовой идеологии в Германии с конца XIX века проходило в борьбе между классической и социологической школами. Эта непрекращающаяся борьба сопровождалась идейными и теоретическими компромиссами обеих школ по различным вопросам, в результате чего после ‘первой мировой войны родилось «неоклассическое» направление в уголовном праве, которое в настоящее время пользуется преобладающим влиянием в Западной Германии. Родившись в результате компромиссных уступок различных школ, «неоклассическое» направление не может быть не эклектичным, вследствие чего и проект Уголовного кодекса ФРГ 1962 года, знаменующий победу «неоклассиков», носит яркий отпечаток эклектизма.

О компромиссном характере борьбы различных течений в немецком уголовном праве западногерманский профессор Ганс-Генрих Ешек заявил следующее: «Как ободряющий для реформы знак я хотел бы расценить сближение уголовно-политических точек зрения в Германии…»

Совершенно естественно, что продолжающиеся и в настоящее время компромиссы различных теоретических направлений еще более усугубляют эклектический характер догм, официально признанных в уголовном праве ФРГ. Поскольку эти компромиссы заключались по поводу самых различных теоретических положений, все большее число институтов западногерманского уголовного права наполнялось эклектическим содержанием.

Одним из наиболее широко дискутировавшихся вопросов в полемике между представителями классической и социологической школ была проблема вины в уголовном праве. Поэтому «принцип вины», который, по словам государственного секретаря земли Северный Рейн — Вестфалия Крилле, является альфой и омегой проекта уголовного кодекса ФРГ 1962 года, носит ярко выраженный эклектический характер, вмещая самые разноречивые идеи и положения.

Помимо того, что, в отличие от классической трактовки, само понятие вины толкуется не как психический процесс, а как оценка противоправного деяния, а умысел и неосторожность — как формально-юридические категории, «принцип вины» в изложении западногерманских криминалистов характеризуется также целым рядом частных признаков эклектизма.

Отказ от требования пропорциональности между виной и наказанием

Преобладающее число представителей классического ‘направления в уголовном праве Германии в вопросе наказания исходили из «абсолютной» теории, или теории «справедливого наказания». Сторонники этой теории, выдвинутой еще Кантом и Гегелем, утверждали, что единственным основанием наказания является преступление, от тяжести которого зависит и его размер. Сущность наказания «абсолютная» теория видела в справедливом возмездии («Vergeltung») за совершенное преступление, а его цель — в искуплении («Sühne») вины преступника, его порочной воли.

При всей своей классовой ограниченности теория «справедливого наказания» имела заслугой то, что она требовала, чтобы назначаемая мера наказания соответствовала тяжести совершенного преступления, степени вины преступника.

В процессе усиления германского империализма и фашизации политического режима, сопровождавшегося наступлением на формальные демократические права и свободы, требование пропорциональности между наказанием и виной пришло в противоречие с интересами правящего режима и было им растоптано. В настоящее время это требование также демонстративно отброшено фашиствующими идеологами ФРГ. Ревностно соблюдая интересы своих хозяев, западногерманские суды, сурово карающие противников господствующего режима, назначают смехотворно мягкие наказания представителем имущих классов.

Примером может служить осуждение за демократическую деятельность к двум годам тюремного заключения видного деятеля рабочего движения Западной Германии, издателя и журналиста Карла Шаброда, который еще при нацизме просидел за свои убеждения 12 лет в концлагере. Парадоксальным контрастом к этому выглядит приговор закончившегося в начала февраля 1965 года суда во Франкфурте-на-Майне, которым бывший заместитель Эйхмана в Венгрии Крумей, обвинявшийся в убийстве 300 тысяч венгерских граждан, был осужден всего лишь к пяти годам тюремного заключения, а бывший «юридический советник» Эйхмана Хунше был оправдан.

За период с 1945 года по 1964 год боннские суды оправдали 3872 фашистских преступников, то есть примерно каждого четвертого из числа преданных суду. Что же касается осужденных, то, по подсчетам прокурора города Мангейма Барбары Юст-Далман, нацистские преступники наказываются в ФРГ в среднем десятью минутами лишения свободы за каждое совершенное убийство.

Западногерманское «правосудие» не ограничивается тем, что по существу оставляет безнаказанными бывших нацистских и военных преступников. Оно склонно считать, что их вина уже полностью погашалась давностью лет и не должна больше влечь наказания. На этом основании бундестаг ФРГ объявил о своем решении (противоречащем нормам международного права и конституции ФРГ) прекратить с 1 января 1970 года всякое преследование нацистских преступников за истечением срока давности. Это чудовищное решение, вызвавшее справедливое возмущение всей мировой общественности, свидетельствует о необыкновенно свободной интерпретации «принципа вины» боннским правосудием, в частности, о полном отказе от требования соразмерности между виной и наказанием.

В полном соответствии со сложившейся в Западной Германии практикой проект Уголовного кодекса ФРГ 1962 года отказался от требования пропорциональности между виной и наказанием. Если в первоначальном варианте, представленном бундестагу к первому чтению, § 2 проекта еще содержал это требование, то впоследствии оно было изъято. Отказ от принципа соразмерности вины и наказания обосновывается тем, что вина якобы не является твердой, постоянной величиной, соответствующей количественной мере наказания, что принятие этого принципа затруднило бы достижение цели искупления вины. Подобные аргументы не выдерживают никакой критики. Отказ от этого принципа отвечает реакционным задачам западногерманского уголовного законодательства, преследует цель оправдать практику судебного произвола, полицейского террора и политической реакции, а также высоких мер наказания противникам боннского режима.

Учение о «типах» преступников

В современной западногерманской науке уголовного права эклектически сочетаются положение «классической» школы о том, что всякая вина есть вина конкретного деяния (следовательно, наказание может быть назначено лишь за совершение определенного преступления), и «социологическая» идея «опасного состояния личности». Эта идея исходит из предположения, будто существуют определенные категории людей, социальная опасность которых заключается не столько в факте совершения ими того или иного преступления, сколько в их «образе жизни», «образе мыслей», направленности «тенденций характера», в особенностях психического склада личности. По мнению представителей «социологической» школы, эти лица представляют опасность не только в случаях совершения ими конкретного преступления, но и в случаях, когда они никакого правонарушения не совершили. По существу, эти взгляды являются лишь интерпретацией идеи «антропологической» школы о «потенциальном» преступнике, применение репрессивных мер к которому обосновывается не его виной, а «опасным состоянием».

Несмотря на свой явно антинаучный и реакционный характер, эти идеи были в различных вариациях восприняты подавляющим большинством представителей «неоклассического» направления в уголовном праве ФРГ.

В западногерманской уголовно-правовой науке выделяются «нормативный» и «криминологический» типы преступников.

Под «нормативным» типом понимается отдельная категория преступников в зависимости от характера совершенного преступления, описанного в уголовно-правовой норме. Таким образом, нормы уголовного права рассматриваются не как описание составов конкретных преступлений (кража, убийство и т.д.), а как поименоваиие различных типов преступников (вор, убийца и т.д.). Реакционный характер этого положения состоит в том, что на место, уголовного права, в центре внимания которого находится деяние, ставится «уголовное право деятеля», наказывающее не за преступление, совершенное субъектом, а субъекта по поводу совершенного им преступления.

Под «криминологическим» типом преступника понимается категория лиц, совершающих преступления в силу своего криминального существа. В рамках «криминологического» типа выделяются «случайный» (Gelegenheitsverbrecher»), или «острый», тип преступника и «опасный привычный преступник» («gefährlicher Gewohnheitsverbrecher»).

Если основная цель наказания по отношению к «случайному» преступнику усматривается в «справедливом возмездии» за совершенное деяние и в «искуплении» вины, то основной целью наказания, выносимого «опасному привычному преступнику», является «социологическая» идея превенции, прежде всего специальной (так называемое «обезвреживание неисправимых»), В последнем случае совершение лицом конкретного преступления приобретает значение уже не основания, а только повода для осуждения и назначения наказания.

«Привычный преступник» — это не только теоретическое, но и законодательное понятие в уголовном праве ФРГ. В ранг законодательной категории оно впервые было возведено фашистским законом о привычном преступнике от 24 ноября 1933 г., включенным затем в действующий до сего времени уголовный кодекс в виде § 20-а. Согласно этому закону, «привычным преступником» признается лицо, совершившее не меньше трех умышленных преступлений. Однако реакционные суды ФРГ нередко признают «привычным преступником» и лиц, совершивших лишь одно преступление, если оно; с точки зрения господствующей клики, обладает определенной для буржуазного общества опасностью. В отношении лица, признанного «опасным привычным преступником», уже только на этом основании допускается значительное усиление наказания, что является показателем эклектического смешения «классической» идеи возмездия и «социологической» идеи устрашения и специальной превенции. Даже такой реакционный юрист, как Маурах, был вынужден признать, что «закон о привычном преступнике является вообще мало удачной комбинацией требований современного (то есть «социологического» — А.Р.) и классического направлений в уголовном праве».

В теории уголовного права ФРГ в качестве преступного типа иногда называют «профессионального» преступника («Berufsverbrecher»), но по существу это разновидность «опасного привычного преступника», и к нему относятся все положения и критические замечания, высказанные в адрес типа «опасного привычного преступника».

Несмотря на свою антинаучность и явно реакционный характер, учение о типах преступников, нашло отражение и в проекте уголовного кодекса ФРГ 1962 года. Так, § 85 проекта называет потенциальным преступником, или преступником по наклонностям («Hangtäter»), каждого, кто совершил не менее трех умышленных преступлений, из которых хотя бы одно по достижении двадцатипятилетнего возраста, и за что подвергался каторге, тюремному заключению на срок не ниже шести месяцев или наказанию для несовершеннолетних. В отношении такого преступника помимо «возмездного» наказания предусматривается дополнительная мера репрессии. Это еще раз свидетельствует об эклектическом характере проекта Уголовного кодекса ФРГ, отступающего от классического принципа вины в сторону наиболее, реакционных положений «социологического» и даже «антропологического» направлений.

«Меры исправления и безопасности» в уголовном праве ФРГ

Наиболее ярким проявлением теоретического эклектизма западногерманской трактовки принципа вины является двойственный характер системы мер уголовной репрессии, представляющий весьма существенную уступку «классического» направления «социологическому праву деятеля». Наряду с наказанием уголовное право ФРГ предусматривает также «меры исправления и безопасности». Идеологической основой применения этих «мер», являются антропологические теории «потенциального преступника» и «опасного состояния личности». Один из наиболее верных прислужников реакционных слоев западногерманской буржуазии профессор Вельцель утверждает, что наказание не выполняет своей функции справедливого возмездия по отношению к лицам, находящимся в «опасном состоянии». При этом состоянии, по мнению Вельцеля, «наказание должно быть дополнено мерами безопасности, основанием которых является не вина, а опасность». Аналогичную мысль высказывает и профессор Маурах, утверждая, что «различные но своей сущности, вина и опасность влекут также принципиально разные правовые последствия».

Если вина, как мы видели, трактуется западногерманским уголовным правом как субъективистское оценочное понятие, то категория «опасности», вообще не расшифровывается. Маурах, например, был вынужден признать, что «суждение об опасности является прямым прогнозом», то есть, во-первых, касается опасности субъекта не в момент вынесения суждения, а в будущем, и, во-вторых, это суждение выносится произвольно судьей, не связанным в этом вопросе никакими, даже формальными, критериями.

Западногерманские криминалисты утверждают, что, имея различные основания для своего применения, наказание и «меры исправления и безопасности» якобы коренным образом отличаются по своему содержанию. Например, Маурах пишет: «Наказание по своей сущности является репрессией и поэтому обременяет виновного соответственно тяжести его вины. Для устранения же опасности принципиально предназначены предупредительные «меры», которые в качестве таковых понимаются не как необходимое зло, а как целевые меры, не как компенсация зла, а только как превенция и поэтому в пределах возможного действуют в соответствии с требованиями профилактики».

Эти рассуждения Маураха, разумеется, не могут скрыть тот факт, что «предупредительные» меры, как и наказание, по своей сущности являются уголовной репрессией и только в качестве таковой могут выполнять в буржуазном обществе функцию превенции. Утверждения, будто «меры» не должны рассматриваться как зло по отношению к подвергнутому им лицу, носят явно демагогический характер, ибо порядок их назначения и исполнения, а также характер причиняемых ими лишений наглядно свидетельствует о том, что они носят репрессивный характер, который не дает абсолютно никаких оснований воспринимать эти «предупредительные меры» как некое благо. Попытку провести разграничение между наказанием и «мерами исправления и безопасности» по их сущности и конечным целям предпринял и Зауэр. Но у него, как и у Маураха, эта попытка лишь подтвердила полную несостоятельность утверждений о том, что «меры» обладают неким самостоятельным содержанием, отличным от наказания. Все эти попытки завуалировать репрессивный характер «мер исправления и безопасности» заранее обречены на провал. Даже некоторые отнюдь не прогрессивные западногерманские юристы, вынуждены признать, что дополнение уголовного права «мерами» выглядит как злоупотребление одними и теми же (репрессивными) средствами и что это суживает понимание наказания, так как некоторые функции наказания переходят к «мерам».

Дополнение уголовного права «мерами исправления и безопасности» основано на метафизическом разрыве и противопоставлении вины и социальной опасности лица, совершившего преступление, и необходимо влечет метафизическое расчленение органически связанных между собой различных функций мер уголовной репрессии.

Антинаучная по своей теоретической сущности двойственность системы мер уголовной репрессии имеет вполне определенные политические цели. Она расширяет сферу уголовного принуждения и служит цели усиления карательной политики боннского государства, которое не в состоянии использовать иные, более гуманные средства в борьбе с постоянно растущей преступностью в капиталистическом обществе. Недаром система «мер» рассматривается как «уголовно-политическое ядро» всей реформы уголовного права ФРГ. Именно в них особенно отчетливо выступает варварский, а подчас прямо средневековый характер проекта».

Подготавливаемый Уголовный кодекс ФРГ не только воспроизводит унаследованную от немецкого фашизма систему «мер исправления и безопасности», но в значительной мере развивает и расширяет ее. Большинство предусмотренных проектом «мер» сопряжено с лишением свободы. Таковы заключение в порядке обеспечения безопасности, помещение в лечебное, попечительское или исправительное заведение, в изолятор для алкоголиков и наркоманов, в работный дом, а также предупредительное заключение. Согласно § 89 проекта, срок их отбываний «длится столько, сколько этого требует цель меры». Особенно наглядно свидетельствует о влиянии на проект идеи «антропологической» школы о специальном предупреждении такая откровенно реакционная мера, как заключение в порядке обеспечения безопасности, широко применявшаяся нацистскими судами гитлеровской Германии. Эта «мера», мало чем отличаясь от наказания в виде тюремного заключения, является еще более жестокой из-за неопределенности ее срока. Проект Уголовного кодекса устанавливает максимальный срок ее продолжительности (10 лет) только для первого случая применения этой «меры», причем тут же делается оговорка, что суд может также установить первое заключение я порядке обеспечения безопасности бессрочным, если этого требует защита общества».

Суд, назначающий ту или иную «меру», не обязан устанавливать срок ее действия. Вопрос о необходимости продолжения «меры» или о целесообразности освобождения от нее осужденного передается на рассмотрение судов по исполнению наказаний.

Такой порядок назначения и исполнения «мер» делает положение подвергнутого им лица абсолютно неопределенным и бесправным, позволяет судам лишать свободы политических и идеологических противников правящего режима.

Наряду с возможностью назначения на неопределенный срок «мер исправления и безопасности» проект Уголовного кодекса ФРГ 1962 года предусматривает возможность применения «мер» в тех случаях, когда отсутствует вина субъекта и, следовательно, нет основания для применения наказания. Так, § 82 предусматривает право суда поместить в заведение исправительного характера лицо, которое совершило правонарушение в состоянии, исключающем вину, «если общая оценка субъекта и его деяния дают основания опасаться совершения им вследствие его состояния противоправных деяний повышенной опасности, в силу чего он является опасным для общества или отдельного лица». Согласно § 103 проекта суду предоставлено право помещать в заведение исправительного характера или в работный дом, а также применять «меры», не сопряженные с лишением свободы, к лицам, в отношении которых уголовное преследование не может быть возбуждено (например, при отсутствии жалобы по делам частного обвинения или ходатайства управомоченных на это лиц по делам, по которым такое ходатайство обязательно для возбуждения дела).

В указанных положениях проекта находит воплощение идея превентивного заключения, стоящая на вооружении «социологических» и «антропологических» теорий в уголовном праве, которая широко применялась в гитлеровской Германии.

Анализ западногерманской системы мер уголовной репрессии, в которой наряду с наказанием уживается унаследованная от фашистского уголовного права и усовершенствованная в духе современного неофашизма система «мер исправления и безопасности», позволяет сделать вывод о том, что уголовное право ФРГ пропитано духом эклектизма. Провозглашенный формально принцип вины фактически предается забвению благодаря восприятию западногерманским уголовным правом наиболее реакционных положений «социологического» и «антропологического» направлений, несовместимых с принципом вины. Возможность применения «мер» без вины и на неопределенный срок служит цели усиления уголовной репрессии, острие которой обращено против политических и идеологических противников реакционного боннского режима, прогрессивно настроенных граждан ФРГ, антифашистских демократических организаций.

Эклектизм западногерманского уголовного права, в частности, в толковании вины, имеет глубокие идеологические и политические корни. Идеологическая непоследовательность и теоретическая беспринципность различных уголовно-правовых теорий, имевших и имеющих хождение в Западной Германии, объясняется тем, что ни одна из них не имела подлинно научной философской базы, которую способен дать лишь диалектический и исторический материализм. Политические корни эклектизма западногерманского уголовного права, и, в частности, в трактовке принципа вины наукой уголовного нрава ФРГ заключаются в том, что правовая наука ФРГ находится на службе немецкой буржуазии и ее развитие происходит в соответствии с изменением интересов этого класса. При наличии незначительных частных различий уголовно-правовых «школ» сущность их одна: все они выражают правовые взгляды правящих классов. Одна у них и конечная цель: дать теоретическое обоснование применению уголовной репрессии против лиц, в той или иной форме выступающих против установленного в интересах господствующих классов правопорядка. Общность сущности и целей разных «школ» объясняет те теоретические компромиссы, в частности, в вопросе вины, которые постоянно заключаются этими «школами» и которые не могли не придать уголовному праву ФРГ ярко выраженного эклектического характера.

Вина есть понятие социально-политическое и иным быть не может. Этот факт тщетно пытаются скрыть представители западногерманской науки уголовного права, отстаивающие оценочную концепцию вины. Но никакие рассуждения о том, что уголовное право ФРГ направляется «идеей справедливости», не могут скрыть того, что принцип вины в уголовном праве несовместим с оценочной трактовкой этой категории.

Социально-политическое значение господствующих в ФРГ оценочных концепций вины состоит в том, что они, являясь продуктом загнивания буржуазной законности и распада буржуазной правовой идеологии, стали средством теоретического оправдания отказа от соблюдения буржуазно-демократических прав и свобод. Оценочные теории вины способствуют усилению уголовной репрессии в отношении прогрессивных сил, выступающих против неофашистских тенденций, против проявлений реваншизма в империалистическом боннском государстве. «Уголовным правом, основанным на принципе вины, антикоммунизм объявляется по закону идеологической основой уголовного права»¹.

Труды Всесоюзного юридического заочного института. Т. V.
М., 1966. С. 64–98.

О ВИДАХ УМЫСЛА В ОСОБО ОПАСНЫХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЯХ

Советский государственный и общественный строй является важнейшим из всех объектов, перечисленных в статье 7 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, посягательство на который признается преступным и строго карается по советскому уголовному праву. Посягательство на этот объект при наличии определенных субъективных признаков считается наиболее тяжким и относится к категории особо опасных государственных преступлений.

1. В системе советского уголовного законодательства нормы об особо опасных государственных преступлениях всегда занимали важное место.

В первые годы после победы Великой Октябрьской социалистической революции преступные посягательства на основы советского общественного и государственного строя представляли собой одну из форм классовой борьбы, которую свергнутые эксплуататорские классы вели против социалистического строя, за реставрацию капитализма. Острота классовой борьбы обусловливала и важность уголовно-правовых средств, с помощью которых подавлялось отчаянное сопротивление свергнутых эксплуататоров, поддерживаемых не только международным капиталом, но и частью мелкобуржуазных слоев населения России. В соответствии с задачами защиты социалистических завоеваний от контрреволюции в советском уголовном законодательстве появилось и совершенствовалось в дальнейшем общее понятие контрреволюционного преступления, а также разрабатывались отдельные составы этих преступлений.

В настоящее время резко сократилось количество преступлений против основ советского общественного и государственного строя, они составляют ничтожный процент от общего числа совершаемых в стране преступлений. Однако главное изменение заключается не в количественной стороне. В корне изменилось социальное содержание этих преступлений. Ныне они уже не представляют и в условиях окончательной победы социализма не могут представлять попыток к ликвидации социалистического строя и реставрации капиталистических отношений. Преступления этой категории направлены на причинение ущерба отдельным сторонам советского общественного и государственного строя либо условиям его нормального существования и развития. Они перестали быть средством классовой борьбы сил внутренней контрреволюции и превратились в одну из форм враждебной деятельности империалистических государств и их агентуры. Лица, совершающие подобные преступления, руководствуются не политическими, антисоветскими мотивами, а в основном корыстными, карьеристскими и другими эгоистическими побуждениями, либо страхом и т.д. Изменение социального содержания преступлений, именовавшихся ранее контрреволюционными, обусловило и перемену терминологии в их обозначении. В Законе об уголовной ответственности за государственные преступления, принятом 25 декабря 1958 г., они названы особо опасными государственными преступлениями, что более точно отражает их изменившееся социально-политическое содержание.

Уменьшение количества и изменение социального содержания особо опасных государственных преступлений нисколько не означает, что можно ослабить борьбу с ними. Международные события за последние годы показывают, что США, Англия, ФРГ и ряд других империалистических государств не только не ослабляют, а наоборот, значительно усиливают подрывные действия против стран социалистического лагеря. Ассигнуя огромные средства на проведение шпионской, вредительской, диверсионной и иной подрывной деятельности против социалистических стран, империалисты используют все средства для оживления антисоциалистических тенденций, для активизации деятельности враждебных социализму сил. Поощрение антикоммунистической печати, солидарность с западногерманскими реваншистами, благосклонное отношение к неонацистам ФРГ, прямая финансовая и иная помощь силам контрреволюции в ЧССР во время событий 1968 года, все эти и многие другие факты свидетельствуют о неослабевающей активности международного империализма в проведении враждебной деятельности против стран социалистического лагеря.

В этих условиях очевидна необходимость дальнейшего совершенствования советского законодательства об уголовной ответственности за особо опасные государственные преступления, а также разработки теоретических вопросов применения этого законодательства. В числе большого круга вопросов, связанных с теорией и практикой борьбы с особо опасными государственными преступлениями, немаловажное значение имеет вопрос о содержании субъективной стороны этих преступлений, в частности — о видах умысла при их совершении.

2. В советской юридической литературе нет разногласий относительно характера умысла при совершении террористического акта (ст. 3 и 4 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления), диверсии (ст. 5), вредительства (ст. 6), антисоветской агитации и пропаганды (ст. 7). Общепризнано, что эти деяния совершаются только с прямым умыслом, поскольку законодатель в числе обязательных признаков субъективной стороны этих преступлений указывает на специальную цель. Такого указания на цель деяния не содержится лишь в статьях 1, 2, 8 и 9 Закона 1958 года. Но несмотря на это, почти все советские юристы считают, что пропаганда войны (ст. 8) и организационная деятельность, направленная к совершению особо опасных государственных преступлений (ст. 9), могут совершаться только с прямым умыслом². Этот вывод вытекает из самой сущности названных преступлений, так как их содержанием являются именно целенаправленные действия.

Среди советских криминалистов наблюдаются серьезные разногласия по вопросу о характере умысла при измене Родине и шпионаже. Большинство ученых считает, что эти преступления могут совершаться только с прямым умыслом³. Другая группа советских юристов допускает, что измена Родине и шпионаж могут совершаться как с прямым, так и с косвенным умыслом. Это точка зрения имела много сторонников до принятия Закона 1958 года⁴, но и в последующие годы она находит поддержку со стороны некоторых юристов⁵. В юридической литературе встречается и дифференцированный подход к определению вида умысла при измене Родине. Так, Б. А. Куринов, считая, что измена Родине в форме перехода на сторону врага, бегства за границу, оказания иностранному государству помощи в проведении враждебной деятельности против СССР и заговора с целью захвата власти может совершаться только с прямым умыслом, допускает в отношении иных форм измены Родине и косвенный умысел⁶. Авторы Комментария к УК РСФСР признают возможность совершения с косвенным умыслом измены Родине только в таких формах, как бегство за границу и отказ возвратиться из-за границы, считая, что измена в остальных формах (в том числе и в форме шпионажа) совершается, как правило, с прямым умыслом⁷.

Сторонники допущения косвенного умысла при измене Родине и шпионаже, обосновывая свою точку зрения, пользуются главным образом следующими доводами.

1. Законодатель, подчеркивая умышленный характер измены Родине, не определяет вида умысла, поэтому, исходя из законодательной расшифровки понятия умысла в ст. 8 Основ уголовного законодательства, следует понимать, что в законе подразумеваются оба вида умысла, то есть и прямой, и косвенный.

2. «В рассматриваемых преступлениях вина в форме прямого умысла может выражаться лишь в тех случаях, когда в законе подчеркнута специальная цель деяния»⁸. Поскольку в статьях закона об измене Родине и шпионаже такого указания на цель не содержится, следует признать, что совершение этих деяний возможно и с косвенным умыслом.

3. При измене Родине и шпионаже виновный, действуя из корыстных, карьеристских побуждений, из страха и т.д., может не желать причинения вреда интересам СССР, а лишь сознательно его допускать, то есть действовать с косвенным умыслом.

4. Вывод о наличии всегда только прямого умысла у изменника или шпиона является необоснованным потому, что эти преступления обычно совершаются не из идейных, а из корыстных или иных низменных побуждений, то есть лицо вовсе не обязательно добивается причинения вреда внешней безопасности СССР. Иными словами, утверждение о наличии только прямого умысла при измене Родине и шпионаже противоречит содержанию мотивов этих преступлений.

Приведенные доводы отнюдь не разбивают позиции сторонников только прямого умысла.

С первым из приведенных аргументов нельзя согласиться потому, что он вытекает из неверной посылки, будто законодатель подразумевает оба вида умысла, если иное прямо не оговорено в законе.

Во-первых, диспозиции целого ряда норм уголовного права не содержат указания на вид умысла, и тем не менее, эти преступления могут совершаться только с прямым умыслом. Например, в статье 206 УК РСФСР указывается на умышленный характер хулиганских действий, но вид умысла не определяется. Однако подавляющее большинство советских криминалистов считает, что это преступление совершается только с прямым умыслом.

Во-вторых, некоторые преступления по своему характеру могут быть совершены только с прямым умыслом, хотя законодатель не только не говорит о прямом умысле, но даже не указывает вообще на умышленный характер деяния. Например, воспрепятствование осуществлению избирательного права (ст. 132 УК РСФСР), получение и дача взятки (ст. 173, 174 УК), побег из места заключения или из-под стражи (ст. 188 УК) и целый ряд других преступлений предполагают только прямой умысел, хотя об умышленной вине в законе вообще не говорится.

Наконец, в ст. 2 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления ничего не сказано о форме вины при шпионаже. Однако умышленный характер этого преступления очевиден, и ни один юрист не пытается доказывать возможность шпионажа по неосторожности на том основании, что, согласно ст. 3 Основ, вина может быть не только умышленная, но и неосторожная, а раз закон не указывает на умысел, то следует допускать обе формы вины.

Не убедителен и второй довод в пользу косвенного умысла.

Прежде всего, неверно, что прямой умысел предполагается лишь в тех случаях, когда в законе подчеркнута специальная цель деяния. Например, в ч. 1 ст. 158 УК РСФСР говорится об изготовлении спиртных напитков или аппаратов для их выработки именно без цели сбыта, однако прямой умысел в этом преступлении очевиден и никем не оспаривается.

На прямой умысел может указывать не только специальная цель, но также введенный в диспозицию признак заведомости или указание на определенные мотивы. А в некоторых случаях, как уже говорилось, прямой умысел может вытекать из характера совершаемых действий и не связывается с признаками цели и мотива.

Третий довод основан на смешении вопроса о видах умысла с вопросом о цели деяния. Сторонники допущения косвенного умысла доказывают, что причинение вреда внешней безопасности СССР может не быть задачей, то есть по существу целью виновного. Однако отсутствие у него подобной цели совсем не исключает прямого умысла. Этот вопрос связан с конструкцией составов измены Родине и шпионажа и будет подробно рассмотрен в последнем разделе статьи.

И, наконец, о последнем из упомянутых аргументов в пользу косвенного умысла.

Делать вывод о характере умысла из побуждений, которыми руководствуется изменник или шпион, значит необоснованно расширять понятие умысла, включая в него мотив в качестве составной части. Мотив является самостоятельным признаком субъективной стороны преступления и не входит в содержание вины, хотя тесно с нею связан. Антисоветские либо корыстные или другие мотивы придают определенную окраску вине субъекта, влияют на степень общественной опасности преступления, но не определяют вида умысла, с которым совершено деяние.

Таковы в схематичном виде контраргументы против доводов в пользу косвенного умысла при измене Родине и шпионаже. Но опровергнуть аргументы одной точки зрения еще не означает доказать правильность противоположной позиции. Поэтому необходимо высказать некоторые соображения позитивного характера в пользу допущения только прямого умысла в рассматриваемых преступлениях.

3. Определенный интерес представляет выявление основных направлений, по которым шло развитие понятия контрреволюционного (особо опасного государственного) преступления и понятия измены Родине в истории советского уголовного законодательства.

Уже в первых нормативных актах, принятых Советской властью для борьбы с контрреволюцией, подчеркивается, что контрреволюционными преступлениями считаются те деяния, которые или прямо направлены на свержение новой строя, или преследуют такую цель.

Постановление СНК РСФСР от 30 июля 1918 г. «О набатном звоне»⁹ объявляло контрреволюционным преступлением «созыв населения набатным звоном, тревожными гудками, рассылкой гонцов и тому подобными способами с контрреволюционными целями».

Указания на специальную цель деяния содержались и в циркуляре Кассационного отдела ВЦИК от 6 октября 1918 г.¹⁰, где описывались составы основных контрреволюционных преступлении.

Согласно циркуляру, шпионами объявлялись те, «кто в той или иной форме изобличается в оглашении, передаче военных тайн, стратегических планов, сведений о военных силах или вооружении представителям иностранных держав или контрреволюционным организациям, или вообще войдет с таковыми в сношения с целью (разрядка моя. — А. Р.) вызвать иностранное, враждебное интересам Советской Республики, вмешательство».

Объявляя контрреволюционным преступлением политическое хулиганство, циркуляр относил к нему действия тех, «кто исключительно с целью (разрядка моя. — А. Р.) внести дезорганизацию в распоряжения Советской власти или оскорбить нравственное чувство или политические убеждения окружающих, учинит бесчинство».

Целенаправленный характер деяния подчеркивался и в определении понятия контрреволюционного преступления, которое давалось в ст. 57 Уголовного кодекса РСФСР 1922 года:

«Контрреволюционным признается всякое действие, направленное (разрядка моя. — А. Р.) на свержение завоеванной пролетарской революцией власти рабоче-крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР Рабоче-Крестьянского Правительства, а также в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и т.п. средствами»¹¹.

Важной вехой в истории советского уголовного законодательства явилось изменение первоначальной редакции ст. 57 УК РСФСР, внесенное на второй сессии ВЦИК X созыва 10 июля 1923 г. В новой редакции ст. 57 УК гласила: «Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти Рабоче-Крестьянских Советов и существующего на основании Конституции РСФСР Рабоче-Крестьянского Правительства, а также в направлении помощи той части международной буржуазии, которая не признает равноправия приходящей на смену капитализма коммунистической системы собственности и стремится к ее свержению путем интервенции или блокады, шпионажа, финансирования прессы и т.п. Контрреволюционными признается также и такое действие, которое, не будучи непосредственно направлено на достижение вышеуказанных целей тем не менее, заведомо для совершившего деяние, содержит в себе покушение на основные политические или хозяйственные завоевания пролетарской революции»¹².

С принятием нового УК РСФСР данное определение было воспроизведено в ст. 58 УК 1926 года.

Как видно из приведенного определения, УК РСФСР относил к контрреволюционным преступлениям, во-первых, действия, непосредственно направленные к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти, то есть совершенные прямо с контрреволюционной целью, а во-вторых, действия, совершенные без контрреволюционной цели, но заведомо для виновного объективно опасные для основных политических или хозяйственных завоеваний революции. Из текста ст. 57 УК 1922 года вытекает только то, что контрреволюционными преступлениями признавались посягательства на основы советского общественного и государственного строя, совершенные как с контрреволюционной целью, так и с другими целями, но в последнем случае требовалось, чтобы виновный сознавал объективную опасность для Советской власти совершаемых им действий. Однако в теории уголовного права и в судебной практике был сделан вывод о том, что вторая половина статьи 57 УК подразумевает действия, совершенные с косвенным умыслом.

После образования Союза ССР принятие уголовных законов о государственных преступлениях было отнесено к компетенции Союза. В соответствии с этим 25 февраля 1927 г. ЦИК СССР принял общесоюзное «Положение о преступлениях государственных»¹³. Общее понятие контрреволюционного преступления определялось в ст. 1 Положения, которая гласила:

«Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских Советов и избранных ими, на основании Конституции Союза ССР и конституций союзных республик, рабоче-крестьянских правительств союза ССР, союзных и автономных республик, или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции.

В силу международной солидарности интересов всех трудящихся такие же действия признаются контрреволюционными и тогда, когда они направлены на всякое другое государство трудящихся, хотя бы и не входящее в Союз ССР».

Таким образом, еще раз подчеркивался целенаправленный характер контрреволюционных действий, что по существу означает признание контрреволюционной цели (цель свержения, подрыва или ослабления Советской власти, цель подрыва или ослабления внешней безопасности и основных политических, хозяйственных и национальных завоеваний). С принятием Положения 1927 года утратило силу указание УК РСФСР о том, что действия, непосредственно не направленные на достижение антисоветских целей, могут признаваться контрреволюционными. Но, несмотря на это, Верховный Суд СССР в своем руководящем постановлении XVIII Пленума от 2 января 1928 г. «О прямом и косвенном умысле при контрреволюционном преступлении» дал судам разъяснение, что «под контрреволюционными действиями следует понимать:

а) действия, упомянутые в указанных статьях (имелись в виду статьи 1, 2, 3, 7 и 9 Положения о преступлениях государственных), в том случае, когда совершивший их действовал с прямо поставленной контрреволюционной целью, т.е. предвидел общественно опасный характер последствий своих действий и желал этих последствий;

б) те же действия, когда совершивший их, хотя и не ставил прямо контрреволюционной цели, однако сознательно допускал их или должен был предвидеть общественно опасный характер последствий своих действий»¹⁴.

Это разъяснение Верховного Суда значительно расширило сферу применения мер уголовной репрессии за контрреволюционные преступления и повлекло в дальнейшем немало отрицательных последствий. Между тем весьма трудно согласиться с правомерностью данного разъяснения.

Во-первых, оно противоречит закону. В статьях 2 (вооруженное восстание), 3 (сношения в контрреволюционных целях с иностранным государством), 7 (вредительство) и 9 (диверсия) Положения о преступлениях государственных прямо указано на контрреволюционную цель как на обязательный признак описанных преступлений. Следовательно, Верховный Суд, расширив рамки применения перечисленных статей, превысил предоставленные ему права.

Во-вторых, в этом разъяснении говорится об отношении субъекта к последствиям своих действий, хотя в статье 1 Положения наступление конкретных последствий не предусматривалось.

В-третьих, согласно этому разъяснению контрреволюционными признавались даже такие действия, при совершении которых лицо не предвидело, а лишь должно было предвидеть «общественно опасный характер последствий» своих действий. Такая трактовка содержания вины субъекта допускала по существу совершение контрреволюционных преступлений по неосторожности, что прямо противоречило указанию закона о том, что контрреволюционным признается лишь действие, направленное на осуществление перечисленных целей (ст. 1 Положения).

8 июня 1934 г. был принят закон об уголовной ответственности за измену Родине¹⁵, который в виде четырех статей вошел в УК РСФСР (статьи 581а, 581б, 581в и 581г). В Законе 1934 года измена Родине определялась как «действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории». Хотя в этом определении и не указывалось на умышленный характер изменнических действий (шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу), умысел при их совершении очевиден.

В целях обеспечения социалистической законности в борьбе с посягательствами на советский общественный и государственный строй и в соответствии с буквой и духом советского закона Пленум Верховного Суда СССР постановлением от 31 декабря 1938 г. отменил постановление XVIII Пленума от 2 января 1928 г. и указал, что для применения статей 58⁷, 58⁹ и 58¹⁴ необходимо установить не только наличие прямого умысла, но и контрреволюционной цели.

В дальнейшем судебная практика в основном шла по пути привлечения к уголовной ответственности за измену Родине лишь тех лиц, которые действовали с прямым умыслом на причинение ущерба внешней безопасности СССР. Имевшие место в 30–40-е годы факты необоснованного привлечения к ответственности за измену Родине и шпионаж лиц, действовавших без прямого умысла и даже причинивших ущерб интересам СССР по неосторожности, а то и вообще без вины, представляли собой нарушение социалистической законности и не были основаны на действующих законах.

17 сентября 1955 г. Президиум Верховного Совета СССР принял Указ «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.»¹⁶. В соответствии с этим указом были амнистированы советские граждане, которые «в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. по малодушию или несознательности оказались вовлеченными в сотрудничество с оккупантами».

Некоторые юристы пытаются истолковать Указ таким образом, что будто бы «измена Родине в форме сотрудничества с врагом может быть совершена не только с прямым умыслом, но и с косвенным»¹⁷.

Этот вывод не является обоснованным. Дело в том, что термин «несознательность», употребленный в Указе от 17 сентября 1955 г., характеризует недостаточно высокую степень политической сознательности граждан, ставших па путь сотрудничества с немецкими оккупантами, но ни в коей мере не служит раскрытию психического отношения этих лиц к совершаемым преступным действиям. При ином толковании этого термина пришлось бы сделать вывод об отсутствии интеллектуального момента умысла, а следовательно, об отсутствии вообще вины в этой форме.

На второй сессии Верховного Совета СССР пятого созыва 25 декабря 1958 г. был принят новый общесоюзный Закон об уголовной ответственности за государственные преступления¹⁸. Представляя собой значительный шаг вперед по пути развития и совершенствования советского уголовного законодательства, Закон 1958 года наряду с другими изменениями дал более четкую характеристику субъективной стороны измены Родине, указав на ее умышленный характер (ст. 1), шпионажа (ст. 2), а также других преступлений.

Краткий обзор основных законодательных актов, посвященных борьбе с преступными посягательствами на основы советского общественного и государственного строя, позволяет сделать следующий вывод: основной тенденцией в обрисовке субъективной стороны контрреволюционных (именуемых ныне особо опасными государственными) преступлений является подчеркивание целенаправленного характера деяния, указание на антисоветскую цель — цель свержения, подрыва или ослабления Советской власти.

4. Одним из наиболее веских аргументов сторонников признания косвенного умысла при измене Родине и шпионаже является ссылка на то, что антисоветская цель не является обязательным признаком субъективной стороны этих составов, поскольку она не названа в законе.

Выше уже говорилось о том, что прямой умысел в ряде преступлений может предполагаться и без наличия в этих составах специальной цели. Кроме того, специальная цель может быть обязательным признаком состава даже в том случае, если в диспозиции нормы на нее прямо не указывается.

В диспозиции ст. 88 УК РСФСР ничего не сказано о специальной цели деяния, однако никем не оспаривается то обстоятельство, что цель наживы является обязательным субъективным признаком спекуляции валютными ценностями или ценными бумагами. Безусловно, обязательна корыстная цель при краже, грабеже, мошенничестве, вымогательстве, злостном уклонении от уплаты алиментов, хотя в законодательной формулировке этих составов о цели не говорится.

На этом основании и исходя из природы действий, совершаемых при измене Родине и шпионаже, ряд советских юристов приходит к выводу, что «цель — не только конструктивный элемент большинства составов особо опасных государственных преступлений, но и основной признак, с помощью которого было выработано само понятие этих преступлений»¹⁹. Например, Б. А. Викторов считает, что «особое свойство субъективной стороны особо опасных государственных преступлений характеризуется специальной целью подрыва или ослабления Советского государства, причинения ущерба внешней безопасности СССР не по большинству таких преступлений, а по всем без исключения»²⁰. Обязательным признаком измены Родине и шпионажа антисоветскую цель считают С. А. Домахин²¹, В. И. Курляндский, П. С. Дмитриев²² и ряд других ученых.

Основаны ли на действующем законе утверждения о том, что антисоветская цель является обязательным признаком всех особо опасных государственных преступлений, а следовательно, и конструктивным признаком общего понятия особо опасного государственного преступления? Позволяет ли сделать такой вывод толкование текста статей 1 и 2 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления?

Статья 1 Закона 1958 года прямо говорит, что измена Родине в форме заговора совершается «с целью захвата власти». Специальная цель здесь является обязательным признаком, и разногласий это не вызывает.

Обязательна ли специальная цель при других формах измены Родине?

Об измене Родине законодатель говорит как о «деянии умышленно совершенном гражданином СССР в ущерб государственной независимости, территориальной неприкосновенности или военной мощи СССР». Сочетание слова «умышленно» со словами «в ущерб» означает, что лицо сознает не только фактический характер своих действий, но и их объективную направленность на причинение ущерба внешней безопасности СССР. Иными словами, изменник желает совершить (и поэтому совершает) целенаправленные действия, то есть сознательно направляет свои действия на причинение ущерба интересам СССР.

Направленность действия равносильна постановке определенной цели. Так решается данный вопрос и законодателем и судебной практикой. Например, в первой половине статьи 57 УК РСФСР в редакции 1923 года говорится о действиях, направленных к свержению, подрыву, ослаблению и т.д. А во втором предложении этой же статьи речь идет о действиях, которые, «не будучи прямо направлены на достижение вышеуказанных целей» и т.д. То есть законодатель направленность действий понимает точно так же, как и совершение действий с определенной целью.

О том, что направленность действий равносильна постановке цели, свидетельствует и практика Верховного Суда СССР. Так, в постановлении Пленума от 3 июля 1963 г. «О некоторых вопросах, возникших в судебной практике но делам об умышленном убийстве» разъясняется, что признак особой жестокости должен соответствовать обстоятельствам, «свидетельствующим о том, что виновный действовал с умыслом, направленным на совершение преступления с особой жестокостью»²³.

Анализ этого разъяснения показывает, что квалификация по п. «г» ст. 102 УК РСФСР возможна лишь в том случае, если виновный имел цель в процессе убийства причинить своей жертве «особые мучения или страдания путем пытки, истязания, нанесения большого количества ран, применения мучительно действующего яда и пр.»²⁴.

Таким образом, и судебная практика рассматривает направленность действий и цель действий как равноценные понятия.

Приведенные доводы позволяют утверждать, что цель причинения ущерба внешней безопасности СССР является обязательным признаком субъективной стороны измены Родине.

Иначе толкуют субъективную сторону этого преступления сторонники признания косвенного умысла. Например, Г.3. Анашкин считает, будто «для признания того, что измена Родине совершена с прямым умыслом, необходимо установить, что изменник не просто желал получить преступным путем деньги либо иные материальные блага и т.п., а стремился своими действиями причинить ущерб внешней безопасности СССР»²⁵.

Это утверждение отнюдь не бесспорно. Дело в том, что умыслом изменника охватывается не только тот результат, к которому он стремится («получить деньги либо иные материальные блага»), но и те средства, с помощью которых он осуществляет свои преступные намерения. Субъект не просто желает получить деньги, а стремится получить их именно путем совершения действий, вредных для внешней безопасности СССР. В этих случаях причинение ущерба интересам нашей страны не является для виновного самоцелью. Его конечная цель заключается в извлечении наживы. Причинение же вреда государственной независимости, территориальной неприкосновенности и военной мощи СССР является средством достижения конечной цели, то есть целью промежуточной.

На судебных процессах по делу шахтинской вредительской организации (1928 г.), по делу «Промпартии» (1930 г.) и по другим делам было установлено, что вредительская деятельность членов этих контрреволюционных организаций щедро оплачивалась заграничными белоэмигрантскими группами и иностранными государствами. Но из этого вовсе не следует, что вредители не желали причинения вреда интересам Советского Союза. Действуя с корыстными мотивами, они, тем не менее, имели прямой, а не косвенный умысел, направленный на причинение ущерба экономической мощи СССР, то есть действовали с контрреволюционной целью.

Из корыстных, а не антисоветских побуждений могут быть совершены вредительские или диверсионные акты. Но это не дает никаких оснований для утверждения, что в этих случаях преступление совершается с косвенным умыслом. И диверсия и вредительство, совершаемые за деньги, предполагают только прямой умысел и цель ослабления Советского государства, которая является средством получения денег.

Законодательное определение шпионажа также позволяет сделать вывод, что данный состав предполагает только прямой умысел.

В законе говорится о похищении или собирании сведений составляющих государственную или военную тайну, с целью передачи иностранному государству, иностранной организации или их агентуре. Указание на цель доведения таких сведений до иностранного государства свидетельствует о том, что шпионские действия (похищение и собирание) совершаются только с прямым умыслом. Передача же представляет собой реализацию этой цели, поэтому, разумеется, что она не может совершаться с косвенным умыслом. Применительно к иным сведениям шпионаж возможен только при двух условиях. Во-первых, если их передача или собирание осуществляется по заданию иностранной разведки, во-вторых, если эти сведения собираются или передаются «для использования их в ущерб интересам СССР». Естественно, что выполнять задание можно только желая его выполнить, то есть лишь с прямым умыслом. К тому же в законе прямо указывается на цель собирания и передачи этих сведений — для использования в ущерб интересам СССР.

Таким образом, анализ законодательного определения измены Родине и шпионажа убеждает в том, что эти преступления могут совершаться только с прямым умыслом и с целью причинения ущерба внешней безопасности СССР.

Некоторые юристы пользуются термином «антисоветский умысел», считая его основным признаком особо опасных государственных преступлений, отличающим их от иных государственных и других преступлений²⁶.

Не касаясь вопроса о правомерности применения этого термина, рассмотрим, возможен ли косвенный «антисоветский умысел».

Что же такое «антисоветский умысел» и чем он отличается от неантисоветского? По каким признакам можно определить «антисоветский умысел» и отграничить особо опасные государственные преступления от прочих преступлений, сходных по внешним признакам с первыми?

Очевидно, термином «антисоветский умысел» характеризуется не столько юридическая структура вины, сколько ее социально-политическое содержание. Антисоветский означает враждебный Советской власти. Следовательно, характеристика умысла как антисоветского придает ему мотивационную окраску, указывает на враждебные советскому общественному и государственному строю побуждения, толкающие субъекта на преступление. Но вряд ли можно представить себе совершение с косвенным умыслом действий, вытекающих из враждебного отношения к Советской власти. Такие действия могут быть только желаемыми, то есть совершаться лишь с прямым умыслом.

В редакционной статье «Бюллетеня Верховного Суда СССР», посвященной Закону 1958 года, также был употреблен термин «антисоветский умысел». В статье говорилось, что описание в законе террористического акта предполагает «необходимость наличия антисоветского умысла с целью подрыва или ослабления Советской власти»²⁷. То обстоятельство, что понятие антисоветского умысла прямо связывалось со специальной целью, указывает на возможность только прямого умысла, характеризуемого как «антисоветский».

Следовательно, «антисоветский умысел» как конструктивный элемент особо опасных государственных преступлений может быть лишь прямым, но никак не косвенным.

5. Юристы, признающие возможность измены Родине и шпионажа с косвенным умыслом, в обоснование своей точки зрения ссылаются на задачи усиления охраны внешней безопасности страны. При этом высказывается опасение, будто «принятие практической точки зрения, что измена Родине и шпионаж могут быть совершены только с прямым умыслом» неосновательно сузит рамки борьбы с этими преступлениями и «оставит безнаказанными общественно опасные деяния, совершенные умышленно в ущерб внешней безопасности СССР в тех случаях, когда лицо, совершая преступление, сознательно допускало возможность причинения ущерба СССР, но относилось к последствиям своих действий безразлично»²⁸.

Подобные опасения не являются обоснованными, ибо сторонники противоположной точки зрения исключают не возможность ответственности за измену Родине и шпионаж при косвенном умысле, а отрицают возможность совершения изменнических или шпионских действий с косвенным умыслом. Утверждение о наличии в ряде случаев не прямого, а косвенного умысла у изменника основано на неточном толковании прямого умысла.

Аналогичную ошибку ранее уже допустил ученый ГДР Ион Лекшас, обосновывая свое утверждение о возможности кражи с косвенным умыслом²⁹. Лекшас приводит такой пример. Лицо утеряло ценную для него книгу. Увидев затем точно такую же книгу, оно забирает ее, одинаково допуская, что это может быть или его утерянная книга, или иная, принадлежащая другому лицу. Говоря о сознательном допущении второго варианта, автор усматривает здесь косвенный умысел. Ошибка заключается в смешении двух различных по своей социальной и юридической сущности вариантов поведения — непреступного и преступного. Во втором случае лицо желает причинить ущерб собственнику книги и, следовательно, действует с прямым умыслом.

Таким образом, противники косвенного умысла при измене Родине и шпионаже отнюдь не отрицают необходимости привлечения к уголовной ответственности лиц, посягающих на внешнюю безопасность СССР не из враждебных, а из иных побуждений, но лишь усматривают, и вполне обоснованно, прямой умысел в действиях этих лиц.

Скорее наоборот, именно допущение косвенного умысла в этих преступлениях означало бы сужение рамок борьбы с особо опасными государственными преступлениями. Действительно, принятие такой точки зрения оставило бы безнаказанными изменнические и шпионские действия, которые были пресечены на стадиях приготовления и покушения.

Совершенно правы П. Дмитриев и М. Карпушин, которые считают, что, «если, например, виновный будет задержан при попытке незаконно выехать в капиталистическое государство, то его действия могут квалифицироваться как покушение на измену Родине в форме бегства за границу лишь в том случае, если будет доказано наличие у него умысла на причинение ущерба внешней безопасности СССР. Практически нужно будет доказать, что в его планы входило (неважно, в качестве основного или дополнительного варианта) проведение враждебной деятельности против СССР (просьба о политическом убежище, обращение к империалистическому государству, выступления с антисоветскими заявлениями и т.п.)»³⁰.

Итак, только признание прямого умысла единственно возможной разновидностью вины в состоянии обосновать уголовную ответственность за неоконченные изменнические и шпионские действия, то есть за покушение на измену Родине и шпионаж или приготовление к ним.

6. И, наконец, последнее, представляющееся весьма убедительным, соображение в пользу только прямого умысла при измене Родине, шпионаже, а также пропаганде войны.

Содержание волевого момента умысла при измене Родине и шпионаже большинством советских юристов раскрывается применительно к так называемым материальным составам. Так, Г.3. Анашкин пишет:

«Применительно к измене Родине и шпионаже умысел виновного должен охватывать нанесение ущерба государственной независимости, территориальной неприкосновенности или военной мощи СССР. Необходимо, чтобы воля виновного проявлялась в том, что он желает либо сознательно допускает наступление вредных последствий, указанных в ст. 64 и 65 УК РСФСР.

Если субъект желает подрыва или ослабления внешней безопасности СССР, налицо прямой умысел. Если он не желает а, безразлично относясь к последствиям, сознательно допускает наступление этих последствий — налицо косвенный умысел»³¹.

Аналогично раскрывают содержание умысла изменника и шпиона и другие сторонники допущения косвенного умысла³². Однако и противники этой точки зрения доказывают свою правоту с помощью рассуждений, применимых только к материальным составам. Их суждения сводятся к доказыванию того, что при измене Родине и шпионаже виновный всегда желает наступления последствий в виде причинения ущерба внешней безопасности СССР либо в качестве главной цели, либо в качестве средства для достижения основной цели (например, корыстной), что, сознавая объективную направленность своих действий, субъект не может не желать последствий этих действий³³. Иногда доказывается, что при посягательстве на внешнюю безопасность СССР виновный предвидит неизбежность наступления ущерба интересам нашей страны, поэтому всегда действует только с прямым умыслом³⁴.

«Между тем, — как правильно отмечает проф. Б. С. Утевский, — советское уголовное право знает составы преступлений, при которых вопрос об отношении субъекта к последствиям деяния вовсе не встает. Это так называемые формальные преступления…»³⁵

Деление составов преступлений на материальные и формальные признается большинством юристов Советского Союза и других социалистических стран. Лишь отдельные юристы возражали против такого деления³⁶. Некоторые криминалисты выражают свое неудовлетворение терминологией (материальные и формальные), но не отрицают необходимости различения этих групп преступлений по существу³⁷.

Формальные составы преступлений характеризуются тем, что их объективная сторона исчерпывается лишь одним обязательным признаком —действием или бездействием, описанным в законе. Последствия в этих преступлениях лежат за пределами состава. Этим они и отличаются от составов материальных, в которых общественно опасные последствия, будучи прямо указаны в диспозиции уголовно-правовой нормы, являются наряду с причинной связью обязательным признаком объективной стороны преступления.

Разграничение составов на материальные и формальные обусловлено реально существующими различиями в их объективных признаках и имеет большое практическое значение (например, для установления момента окончания преступления, для отграничения оконченного деяния от неоконченного и т.д.). Из всех составов преступлений, описанных в УК РСФСР, около 60% сконструированы по типу формальных, и игнорировать это обстоятельство невозможно.

Исходя из объективно существующего различия между материальными и формальными составами, целесообразно выявить некоторые закономерности, присущие всем без исключения формальным составам. Это поможет в общей форме решить вопрос о содержании умысла при измене Родине и шпионаже, так как составы этих преступлений являются формальными. В диспозициях статей 1 и 2 Закона об уголовной ответственности за государственные преступления говорится лишь о направленности действий на причинение ущерба внешней безопасности СССР, но для состава оконченного преступления совсем не требуется реального наступления такого ущерба в конкретной форме. Поэтому и для раскрытия содержания умысла непригодна та схема, которая применяется для анализа субъективной стороны преступлений, включающих преступный результат в число обязательных признаков объективной стороны.

Каково же содержание умысла в формальных преступлениях?

В содержание умысла включается психическое отношение только к тем общественно опасным последствиям, которые являются обязательными признаками объективной стороны данного состава преступления. Отношение же к признакам, лежащим за рамками состава, не составляет содержания умысла³⁸. По этому поводу совершенно правильно пишет проф. А. А. Пионтковский: «Когда речь идет о так называемых формальных преступлениях, то умышленный характер совершенного деяния предполагает, прежде всего, наличие предвидения (сознания) фактических черт совершаемого действия и бездействия, которые относятся к объективным признакам состава данного преступления³⁹.

Рассмотрим характер психического отношения лица, совершающего формальное преступление, к своему действию (или бездействию). Интеллектуальный момент умысла предполагает сознание общественно опасного характера совершаемого, то есть сознание фактического содержания и социального значения совершаемого. А каково содержание волевого момента?

Поскольку речь идет об отношении воли именно к совершаемому действию, то «действие всегда желанно, если только оно не совершено под влиянием непреодолимой силы или физического принуждения»⁴⁰. Исходя из того, что совершить действие невозможно без желания действовать, проф. В. Д. Меньшагин справедливо замечает: «Поскольку косвенный умысел характеризуется безразличным отношением к общественно опасным последствиям, постольку нельзя говорить о косвенном умысле при таких преступлениях, где само деяние (действие или бездействие) образуют оконченный состав преступления и где в состав не включается наступление определенных общественно опасных последствий. Виновный в этих случаях, сознавая совершаемое им действие или бездействие, тем самым желает совершить его, т.е. действует с прямым умыслом»⁴¹.

Точка зрения о невозможности совершения формальных преступлений с косвенным умыслом выражена в некоторых учебниках⁴², комментариях к УК⁴³ и в ряде других источников.

Некоторые юристы допускают возможность совершения формальных преступлений с косвенным умыслом (обычно — не в виде общего правила, а применительно к конкретным составам, в частности хулиганству)⁴⁴.

Своеобразна по своему характеру и по аргументации точка зрения, высказанная Б. С. Никифоровым.

В принципе он считает вполне возможным совершение формальных преступлений с косвенным умыслом. Этот вывод он обосновывает весьма оригинальными соображениями.

Б. С. Никифоров предлагает в объективной стороне деяния разграничивать «фактические» и «социальные» элементы и ставить вопрос о психическом отношении субъекта к тем и другим раздельно. Кроме того, в объективной стороне он выделяет «квалифицирующие сопутствующие обстоятельства» и квалифицирующие последствия. «К своему действию в его фактическом качестве, — пишет Б. С. Никифоров, — по-разному обычно относиться нельзя: совершающий соответствующее действие субъект знает, что он совершает это действие, и желает его совершить…

Иное дело социальный характер действия. Оценивать социальный характер действия и относиться к нему лицо может по-разному; оно может сознавать или быть обязанным сознавать его характер, желать совершить действие того или иного характера, или сознательно допускать, что совершаемое действие имеет такой характер, и т.д. Иными словами, в случаях этого рода и социальный характер действия, и соответственно отношение субъекта к его социальным элементам — законности или незаконности действия, его опасности для тех или иных интересов и т.п. приобретает первостепенное знамение»⁴⁵.

Рассматривая структуру умысла (то есть психическое отношение субъекта к различным «элементам» объективной стороны деяния), автор подвергает анализу пять различных составов. Причем три из них — формальные (незаконный обыск, незаконное лишение свободы, совершенное способом, опасным для жизни или здоровья, и контрабанда наркотических веществ), а два — материальные (незаконное производство аборта, повлекшее тяжкие последствия, и нарушение правил безопасности движения транспорта, повлекшее причинение телесных повреждений).

Относительно формальных преступлений автор утверждает, что здесь «прямой или косвенный умысел может иметь место в отношении любого элемента структуры», а в формальных преступлениях — по отношению к «фактическим» или «социальным» элементам объективной стороны. Отталкиваясь от этого утверждения, Б. С. Никифоров приходит к выводу о возможности совершения формальных преступлений с косвенным умыслом. Этот вывод он подкрепляет еще и доказательством того, что косвенный умысел в приведенных формальных составах возможен и в отношении последствий, хотя такая точка зрения противоречит позиции большинства криминалистов и руководящим указаниям высших судебных органов СССР и РСФСР.

Возможно, оригинальное предложение Б. С. Никифорова рассматривать структуру умысла имеет определенное теоретическое значение и приемлемо для уяснения степени вины, но оно не может служить ключом для определения вида умысла и неосторожности. Принятие этого предложения привело бы на практике к необходимости устанавливать формы и виды вины по отношению к самым различным «элементам», а их множественность весьма затруднила бы, а в ряде случаев сделала бы невозможным сделать окончательный вывод о том, какая же форма вины характеризует совершенное деяние.

Видимо, для определения формы и вида вины необходимы твердые критерии. Уязвимость позиции Б. С. Никифорова заключается в том, что он эти критерии выводит не из требований закона, а из собственной конструкции. Так, разрывая «фактические» и «социальные» элементы деяния он утверждает что «при совершении формальных преступлений речь идет об отношении виновного не к действию («… сознавая совершаемое им действие…»), а к его социальному характеру или, что одно и то же, к определяющим этот его характер обстоятельствам»⁴⁶. Поэтому, считает Б. С. Никифоров, виновный сознавая общественно опасный характер своего действия, может «в одном случае желать, а в другом сознательно допускать этот его характер»⁴⁷.

В этих утверждениях не учитываются два обстоятельства.

Во-первых, общественно опасный характер деяния определяется не каким-то «сопутствующим обстоятельством», а объективными свойствами самого действия. Совершенно верно утверждение Б. С. Никифорова (хотя и не согласующееся с его же конструкцией), что «общественная опасность преступления — ее наличие и характер — объективная категория»⁴⁸ и поэтому не зависит от формы умысла. Если само действие, независимо от сопутствующих обстоятельств (например, последствий), признается законодателем общественно опасным (незаконное производство аборта), то форма вины определяется психическим отношением именно к этому общественно опасному действию, а не просто к фактическому действию изолированно от такого его качества. Поэтому незаконное производство аборта является умышленным преступлением. Если же в результате этого преступления наступили тяжкие последствия, то деяние не перестает быть умышленным, хотя вина в отношении последствий выступает в форме неосторожности. И наоборот, если законодатель само действие не считает общественно опасным до степени преступного, а признает за ним такое качество лишь в сочетании с общественно опасными последствиями (нарушение правил движения и эксплуатации автотранспорта, повлекшее причинение телесных повреждений), то неосторожная вина по отношению к последствиям делает все деяние неосторожным, хотя само нарушение может быть умышленным. Иными словами, для определения формы вины устанавливается отношение субъекта не к действиям, безразличным для уголовного права, а именно к общественно опасным действиям.

Второй момент, не учтенный в конструкции Б. С. Никифорова, заключается в следующем. Законодатель строго различает содержание волевого и интеллектуального моментов умысла. Общественно опасный характер деяния составляет предмет исключительно сознания, а не воли субъекта. Являлись объективной категорией, он может либо сознаваться, либо не сознаваться субъектом, но будучи в наличии, он не зависит от воли субъекта. Воля субъекта может быть направлена либо на наступление общественно опасных последствий (при совершении материальных преступлений), либо на совершение или несовершение действий, являющихся объективно общественно опасными (в преступлениях формальных). Поскольку же человек, никем не принуждаемый, совершает только желаемые действия, то при сознании их общественно опасного характера умысел на совершение этих действий может быть только прямым. В этом и состоит содержание умысла в формальных преступлениях.

Общее правило, согласно которому формальные преступления могут совершаться лишь с прямым умыслом, полностью применимо к таким конкретным преступлениям, как измена Родине и шпионаж, составы которых сконструированы по типу формальных.

Все рассмотренные соображения позволяют признать более правильной точку зрения тех советских юристов, которые считают прямой умысел единственно возможной разновидностью вины при совершении особо опасных государственных преступлений.

Ученые записки ВЮЗИ. Выпуск XIX.
М.: ВЮЗИ, 1971. С. 159–182.

КЛАССИФИКАЦИЯ ВИДОВ ХИЩЕНИЯ ПО РАЗМЕРАМ ПОХИЩЕННОГО

После вступления в действие УК союзных республик 1959–1961 гг. вопросу о видах хищения в зависимости от размеров похищенного уделяется серьезное внимание как советскими учеными, так и практическими работниками органов юстиции. Но единообразного разрешения он до сих пор не получил. Это объясняется не только наличием нескольких точек зрения в теории уголовного права и разноречивостью судебной практики, но и конкретными задачами борьбы с хищениями государственного и общественного имущества.

Настоящая статья преследует цель систематизировать в общих чертах основные точки зрения, высказанные в юридической литературе по рассматриваемому вопросу, проследить некоторые тенденции в практике применения правовых норм об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества и высказать некоторые соображения по данному вопросу.

1. Как известно, в основу квалификации хищений государственного и общественного имущества по различным статьям главы второй УК РСФСР и соответствующих глав других союзных республик законодателем положен способ хищения, то есть признак, по которому различаются отдельные формы хищения.

Наряду со способом хищения для квалификации преступления имеет значение и размер похищенного имущества. Величина материального ущерба, причиненного в результате посягательства на социалистическую собственность, служит основным критерием для определения степени общественной опасности совершенного хищения в пределах одной и той же формы. Об этом свидетельствует простое сопоставление норм, устанавливающих ответственность за хищение, совершенное в различных формах. Сравнение санкций простых составов различных форм хищения (за исключением хищения в форме разбоя) показывает, что законодатель для всех форм хищения государственного и общественного имущества устанавливает примерно равные наказания и, следовательно, примерно одинаково оценивает степень общественной опасности этих преступлений. Об этом же свидетельствует сравнение санкций квалифицированных составов данных преступлений или составов с особо отягчающими признаками. Сравнение же простого состава любой формы хищения с составом того же преступления, квалифицированного по признаку крупного размера похищенного, показывает, что степень их общественной опасности оценивается законодателем совершенно по-разному, и это проявляется в установлении весьма различных по суровости санкций.

В некоторых случаях значение размера похищенного возрастает настолько, что остальные критерии, в том числе и форма хищения, почти утрачивают свое значение критерия определения общественной опасности совершенного хищения. Это имеет место в случаях, предусмотренных ст. 96, 93¹ и 93² УК РСФСР, когда форма хищения не оказывает практического влияния ни на квалификацию, ни на определение степени общественной опасности деяния, и его квалификация и степень общественной опасности определяются размером похищенного.

Размер хищения обусловливает характер правовых последствий совершенного хищения. Вопрос о том, совершено ли хищение в мелком либо незначительном, значительном либо крупном или особо крупном размере, имеет непосредственное значение для таких правовых последствий, как возможность признания лица особо опасным рецидивистом, сроки погашения судимости, сроки, по истечении которых возможны условно-досрочное освобождение, замена наказания более мягким и т.д.

Размер похищенного имеет большое значение для решения вопроса об уголовной ответственности и определения конкретной меры наказания виновному.

Из приведенных соображений о значении размера похищенного для применения законодательства о хищении государственного и общественного имущества закономерно следует вывод о недопустимости недооценки установления и конкретизации этого признака по каждому конкретному делу, в отношении каждого лица, привлеченного к уголовной ответственности. Это обусловливает практическую значимость классификации видов хищения в зависимости от их размеров.

2. Законодатель не дает конкретных критериев, которыми надлежит пользоваться при разграничении отдельных видов хищения. Установление границ этих видов непосредственно в законе привело бы на практике к чисто механическому применению соответствующих норм, к игнорированию характера каждого конкретного деяния и особенностей похищенного имущества. Но, с другой стороны, недопустимо и произвольное толкование понятия размеров хищения судебно-следственными органами, поскольку это означало бы, в сущности, отсутствие устойчивых масштабов при определении размеров хищения и полный разнобой в практике применения уголовного законодательства о хищении государственного и общественного имущества. Поэтому советской уголовно-правовой наукой и судебной практикой вырабатываются определенные критерии, с помощью которых различаются отдельные виды хищения в зависимости от их размеров.

Все представители советской науки уголовного права единодушно признают стоимость похищенного имущества, то есть размер причиненного ущерба в денежном выражении, важнейшим показателем для отнесения хищений к тому или иному виду при классификации хищения по размерам похищенного. Этой же точки зрения придерживается и судебная практика⁴⁹.

Известно, что стоимость имущества может определяться по государственным розничным, рыночным и другим ценам. Какими же ценами следует руководствоваться при исчислении денежного размера при хищении государственного или общественного имущества? Этот вопрос, имеющий немаловажное практическое значение, решается советскими юристами неоднообразно.

Большинство авторов, высказывающихся в юридической печати по этому вопросу, полагают, что «оценка стоимости похищенного имущества всегда должна производиться по розничным государственным ценам»⁵⁰.

Определенные основания для вывода о том, что исчисление денежного размера похищенного должно производиться на базе государственных розничных цен, дает и судебная практика. Такое указание, например, содержится в постановлении Президиума Верховного Суда РСФСР от 8 сентября 1962 г. по делу Ванюшина и Руднева⁵¹, на которое ссылаются многие сторонники признания государственных розничных цен единственным масштабом исчисления денежного размера похищенного. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР в своем определении по делу Соломонова также указала, что «при определении размера хищения следует исходить не из отпускной стоимости, а из стоимости похищенных товаров по государственным розничным ценам»⁵².

Однако эти указания Верховного Суда РСФСР не дают достаточных оснований для категорического вывода о том, что государственные розничные цены являются единственными для определения стоимости похищенного. Дело в том, что упомянутые решения выносились по конкретным делам и касались конкретного предмета хищения. В первом случае (в деле Ванюшина и Руднева) речь шла о таком предмете хищения, как рыба, которая не является специфически сельскохозяйственной продукцией, цены на нее примерно одинаковы как в сфере государственной, так и в сфере кооперативной торговли и почти не подвержены рыночным колебаниям. Поэтому Верховный Суд РСФСР правильно отослал к государственным розничным ценам как масштабу определения стоимости похищенного. Во втором случае (по делу Соломонова) речь шла о правильности или неправильности вывода суда первой инстанции относительно размера хищения. Судебная коллегия, рассмотрев лишь два конкретных возможных по данному делу решения, указала на правильность одного и ошибочность второго, что, впрочем, отнюдь не исключает правильности применения иных масштабов цен по другим конкретным делам.

Государственные розничные цены как масштаб исчисления стоимости похищенного применимы далеко не всегда.

Денежный размер похищенного, являясь мерилом степени общественной опасности хищения, должен отражать объективные колебания цен на похищенное имущество, а следовательно, и изменения в степени и характере общественной опасности деяния. Совершенно очевидно, что хищение колхозного сена в начале сенокоса, когда еще не вполне известно, какое количество кормов будет заготовлено, и хищение того же сена зимой, в условиях бескормицы, когда расхищение кормов явно может привести к падежу скота, характеризуется различной степенью общественной опасности. Если руководствоваться стабильными государственными розничными ценами на сено, которые не отражают колебания рыночных цен, то денежный размер похищенного (при условии равенства количества) в обоих случаях был бы одинаковым, что стирало бы различие в степени общественной опасности преступлений. Поэтому Верховный Суд РСФСР рекомендует (например, по тому же делу Ванюшина и Руднева) даже при хищении государственного имущества учитывать «высокую рыночную стоимость» похищенного. В отношении же колхозного имущества, являющегося специфически сельскохозяйственной продукцией, при определении стоимости похищенного необходимо руководствоваться среднерыночными ценами, поскольку они свое-временно отражают колебания в оценке действительной ценности этого имущества⁵³.

Неприменимость государственных розничных цен для исчисления стоимости похищенного выявляется не только при хищении сельскохозяйственной продукции, но и при хищении имущества, не поступающего в розничную торговлю.

Вторым критерием оценки размеров хищения является размер похищенного. На это неоднократно указывалось высшими судебными органами. Так, в руководящем постановлении Пленума Верховного Суда РСФСР от 7 сентября 1961 г. «О судебной практике по делам о хищении социалистической собственности» разъясняется: «При рассмотрении дел о мелких хищениях суды должны учитывать не только стоимость похищенного, но и размер, а также направленность умысла виновного на мелкое или значительное хищение»⁵⁴. Верховный Суд СССР не только подтвердил необходимость учета размера похищенного в натуральном виде для оценки размера хищения, но и детализировал понятие этого размера. В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. «О судебной практике по делам о хищениях государственного и общественного имущества» говорится о том, что вопрос о размере хищения «подлежит разрешению в каждом отдельном случае с учетом не только стоимости, но и размера похищенного в натуральном виде (веса, количества предметов и т.д.)⁵⁵.

Большинство советских юристов признают правильным и необходимым учитывать натуральный размер похищенного. Однако отдельные практические работники считают, что в судебной практике «преувеличивается значение натуральных размеров похищенного имущества для квалификации хищений»⁵⁶. Так, А. Аргасцев и Э. Борисов, рассмотрев отдельные уголовные дела, свидетельствующие о непоследовательности Ивановского областного суда в практике применения законодательства о хищении государственного и общественного имущества, приходят к выводу, что применение критерия натурального размера похищенного затрудняет квалификацию этих преступлений, и предлагают «вообще отказаться от учета натуральных размеров похищенного имущества при квалификации мелких и небольших хищений»⁵⁷. Это мнение представляется недостаточно убедительным.

Рассмотренные этими авторами противоречия в судебной практике свидетельствуют о том, что суды неверно оценивают размеры хищения, пользуются различными критериями избирательно, изолировав их один от другого и, недостаточно уяснив значение натуральных размеров похищенного, по-разному используют этот критерий при решении одного и того же вопроса по отдельным делам. Но из этого может следовать вывод не об устранении рассмотренного признака из числа критериев оценки размера хищения, а, напротив, о необходимости более гибкого и умелого его использования, причем обязательно в совокупности с другими критериями. Полная разработка и глубокое уяснение вопроса о значении определения натуральных размеров похищенного имущества позволят использовать такие показатели, как вес, объем, количество для более точной характеристики степени общественной опасности, а следовательно, и для квалификации хищения по его размеру.

Не является бесспорным и вопрос о целесообразности использования для оценки размера хищения такого признака, как народнохозяйственное значение похищенного имущества.

По данному вопросу в руководящей судебной практике конкретных указаний не содержится. На этом, в частности, основании некоторые юристы утверждают, что, помимо стоимости похищенного и его натуральных размеров, «никакие иные критерии (высокая рыночная стоимость, дефицитность похищенных материалов, величина ущерба для организации, в которой совершено хищение, и т.п.) не должны существенно влиять на определение вида хищения и могут учитываться лишь при назначении наказания»⁵⁸.

Такое утверждение не вытекает из практических задач борьбы с хищениями государственного и общественного имущества, не согласуется с судебной практикой по конкретным делам. В постановлении Президиума Верховного Суда РСФСР по делу Ванюшина и Руднева подчеркивается, что при решении вопроса о признании хищения совершенным в крупном размере обязательно учитывается особая важность похищенного имущества для народного хозяйства⁵⁹. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР в своем определении от 30 июля 1966 г. по делу Чуркина прямо указала: «В случаях, когда объем похищенного и значимость его для народного хозяйства (подчеркнуто нами. — А. Р.) являются существенными, суды могут хищение на сумму менее 50 руб. квалифицировать по ст. 89 УК»⁶⁰.

В ряде судебных решений по конкретным делам подчеркивается, что при оценке размера хищения необходимо наряду с другими показателями учитывать и характер похищенного. Это указание можно понять лишь в том случае, когда на определение вида хищения по размеру оказывает влияние повышенная ценность объекта, поставленного под охрану уголовного закона. В рамках же преступного посягательства на один и тот же объект (социалистическую собственность) особую важность приобретает предмет хищения. Но влияние предмета хищения на оценку размера хищения может быть обусловлено повышенной значимостью похищенного имущества, его особым значением для народного хозяйства. Подчеркивая влияние предмета хищения на определение размера похищенного, А. Аргасцев и Э. Борисов отмечают: «Важное народнохозяйственное значение похищенного имущества может существенно повысить общественную опасность конкретного хищения, поскольку преступление в этих случаях причиняет экономике большой вред»⁶¹.

С изложенной точкой зрения нельзя не согласиться. Особая народнохозяйственная важность некоторых видов государственного или общественного имущества даже при небольших размерах и относительно невысокой стоимости похищенного настолько повышает степень общественной опасности преступления, что это может отразиться на его квалификации, способствовать отнесению хищения к более опасному по размеру виду, чем это определяется взятой отвлеченно стоимостью похищенного⁶².

Таким образом, основными критериями, с помощью которых производится оценка размера хищения, являются: стоимость похищенного в денежном выражении, его размеры в натуральном виде и его народнохозяйственное значение.

Однако важно не только уяснить содержание отдельных критериев оценки хищения, но и установить их соотношение, выяснить роль каждого из них для квалификации хищения по размерам.

Представляется бесспорным, что наибольший удельный вес среди других критериев имеет признак стоимости похищенного имущества, поскольку именно он непосредственно определяет степень общественной опасности деяния. Но это ни в коей мере не означает, что «натуральные размеры похищенного имущества являются вспомогательным критерием, который должен использоваться наряду со стоимостью в затруднительных для квалификации случаях»⁶³. Такое мнение следует признать ошибочным. Лишь совокупность органически связанных признаков — количественных (стоимость и натуральные размеры) и качественных (характер) дает полную характеристику степени общественной опасности хищения по его размеру. В этой совокупности, как и в любом диалектическом единстве, центр тяжести в определенных конкретных условиях места, времени и обстановки может перемещаться с одного критерия на другой.

Хищение двух автомашин цемента по стоимости похищенного может быть отнесено к мелкому. Но, поскольку натуральные размеры похищенного свидетельствуют о сравнительно высокой степени общественной опасности деяния, при оценке размера хищения центр тяжести перемещается с денежного размера на натуральный, и по этому признаку хищение должно быть признано значительным.

В ряде случаев предметом хищения может быть имущество, не поступающее в розничную торговлю и не имеющее поэтому государственных розничных цен. Денежный размер похищенного имущества, исчисленный на основании балансовой стоимости, не отражал бы действительной степени общественной опасности преступления. Поэтому при хищении такого имущества (например, запасных частей к сельскохозяйственным машинам из склада) основным критерием для оценки размера хищения становится не стоимость и не натуральные размеры похищенного, а его народнохозяйственное значение.

Перемещение центра тяжести со стоимости на народнохозяйственное значение похищенного зачастую наблюдается при хищении дефицитных материалов на производстве, семенного зерна во время сева, кормов для общественного скота во время зимовки и т.д.

Таким образом, при оценке размера хищения следует пользоваться одновременно всеми перечисленными критериями, причем ни один из них не имеет перед другими заранее установленного преимущества, все они взаимно дополняют и углубляют друг друга.

3. Уголовные кодексы союзных республик 1959–1961 гг. различают в зависимости от размера похищенного три самостоятельных вида хищения. Два из них прямо названы законодателем: мелкое хищение (ст. 96 УК РСФСР) и хищение в крупных размерах (ч. 3 ст. 89, ч. 3 ст. 90, ч. 3 ст. 91, ч. 3 ст. 92, ч. 3 ст. 93). Третий вид хищения, преду-смотренный ч. 1 ст. 89, ч. 1 ст. 90, ч. 1 ст. 91, ч. 1 ст. 92, ч. 1 ст. 93 УК РСФСР, в судебной практике и юридической литературе получил наименование хищения в значительных размерах. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 мая 1961 г. «Об усилении борьбы с особо опасными преступлениями»⁶⁴ был установлен четвертый вид хищения — хищения в особо крупных размерах.

Рассматривая вопрос о классификации видов хищения по размерам, советские юристы ограничиваются анализом четырех перечисленных видов⁶⁵. Представляется, что эту классификацию нельзя признать полной.

16 января 1965 г. Президиум Верховного Совета РСФСР принял Указ «Об усилении материальной ответственности за хищение государственного и общественного имущества», которым УК РСФСР был дополнен ст. 93². Эта статья устанавливала уголовную ответственность за хищение государственного и общественного имущества, совершенное в небольших размерах. Тем самым был установлен новый самостоятельный вид хищения, который при определенных условиях (совершение хищения впервые и отсутствие необходимости в применении наказания, предусмотренного санкциями ст. 89, 92 и 93 УК РСФСР) влечет квалификацию по специальной статье Уголовного кодекса.

Хищение в небольших размерах не является мелким, скорее по стоимости похищенного оно относится к значительному. Однако оно не является и значительным, так как требует иной квалификации и влечет иные правовые последствия, чем значительное хищение (наказывается штрафом в размере трехкратной стоимости похищенного, имеет меньший срок погашения судимости, не подпадает под действие ч. 3 ст. 53 УК РСФСР, не может служить основанием для признания особо опасным рецидивистом). Это, а также наличие выработанных практикой границ для понятия небольших размеров, свидетельствует о том, что хищение в небольших размерах представляет самостоятельный вид хищения государственного и общественного имущества.

Следовательно, по своим размерам хищение государственного и общественного имущества может быть классифицировано не по четырем, а по пяти самостоятельным видам: 1) мелкое, 2) в небольших размерах, 3) значительное, 4) крупное и 5) особо крупное.

Прежде чем перейти к рассмотрению отдельных видов хищения, следует подчеркнуть, что границы между отдельными видами носят относительный, изменчивый, условный характер. Законодателем они не устанавливаются.

Согласно действующему законодательству (ст. 96 УК РСФСР) мелким может быть признано хищение, совершенное в форме кражи, мошенничества, присвоения, растраты или злоупотребления служебным положением. Хищение в форме грабежа или разбоя свидетельствует о высокой степени общественной опасности деяния и независимо от размера похищенного не может расцениваться как мелкое.

Максимальная граница мелкого хищения, установленная судебной практикой, составляет 50 руб. При стоимости похищенного ниже этой суммы, хищение, как правило, признается мелким. Однако вопрос о признании хищения мелким не может решаться только на основании стоимости похищенного. В руководящей судебной практике неоднократно указывалось, что при рассмотрении дел о мелких хищениях суды должны учитывать не только стоимость похищенного, но и другие критерии (натуральные размеры, важность для народного хозяйства, направленность умысла и пр.). Так, в п. 16 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. «О судебной практике по делам о хищении государственного и общественного имущества» говорится: «При рассмотрении дел о мелких хищениях государственного или общественного имущества судам следует иметь в виду, что вопрос о том, является ли хищение мелким, подлежит разрешению в каждом отдельном случае с учетом не только стоимости, но и размера похищенного в натуральном виде (веса, количества предметов и т.д.)»⁶⁶.

Это указание ни в коем случае не следует понимать таким образом, что «натуральные размеры похищенного имущества являются лишь вспомогательным критерием» и что поэтому «хищение даже значительного по натуральным размерам имущества (например, машины дров, нескольких тюков сена, стога соломы и т.д.) не может дать оснований для признания его совершенным в значительных размерах, если стоимость этого имущества (главный критерий) являлась сравнительно небольшой»⁶⁷. Практика в большинстве случаев идет по иному пути. Например, А. И. Санталов, ссылаясь на практику судов Молдавской ССР, пишет: «При квалификации хищений в колхозах и совхозах зерна, подсолнечника, кормов суды, как правило, исходят из размеров похищенного в натуральном виде (вес, объем, количество), а не из денежной стоимости похищенного»⁶⁸.

Значение денежного размера похищенного резко снижается и при хищении строительных материалов, при котором центр тяжести перемещается на такие критерии, как натуральные размеры и народнохозяйственная значимость похищенного. Так в определении по делу Алешечкина, Альферьева и Бургасова от 15 октября 1962 г. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР «Хищение строительных материалов на 44 руб. неправильно квалифицировано по ст. 96 УК РСФСР»⁶⁹. С учетом народнохозяйственного значения и натуральных размеров похищенных стройматериалов деяние должно квалифицироваться как хищение в значительных размерах.

Квалификация мелких хищений государственного и общественного имущества определяется не только стоимостью, натуральными размерами и характером похищенного, но и направленностью умысла виновного, на что было указано в руководящем постановлении Пленума Верховного Суда РСФСР от 7 сентября 1961 г.⁷⁰ Эта мысль совершенно отчетливо выражена и в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. «О судебной практике по делам о хищении государственного и общественного имущества»: «В тех случаях, когда совершено мелкое хищение, но материалами дела доказано, что умысел виновного был направлен на хищение в значительном размере и не был осуществлен по не зависящим от виновного обстоятельствам, преступление подлежит квалификации как покушение на хищение в значительном размере»⁷¹.

В связи с тем, что состав хищения, совершенного впервые и в небольших размерах, введен сравнительно недавно и практика его применения небогата, твердых критериев, характеризующих данный вид хищения, еще не выработано. Под хищением в небольших размерах принято понимать хищение имущества, стоимость которого колеблется от 50 до 100 руб. Границы эти носят относительно условный характер и могут изменяться с учетом натуральных размеров и народнохозяйственного значения похищенного имущества. Еще большую роль при отнесении хищения к данному виду играют юридические признаки, указанные в диспозиции ст. 93² УК РСФСР. Такими признаками являются: совершение хищения впервые и отсутствие необходимости применять меры наказания, предусмотренные ст. 89, 92 и 93 УК РСФСР с учетом обстоятельств дела и личности виновного.

Хищение в пределах от 100 до 2500 руб., как правило, признается значительным. В тех случаях, когда народнохозяйственное значение похищенного имущества не играет решающей роли, а натуральные размеры не очень велики, суды при определении вида хищения руководствуются указанными денежными размерами похищенного имущества. Так, действия Божедая, присвоившего 2255 руб. государственных денежных средств, Президиум Верховного Суда РСФСР постановлением от 16 января 1963 г. переквалифицировал с ч. 3 на ч. 2 ст. 92 УК РСФСР и указал, что хищение государственного и общественного имущества на сумму, не превышающую 2500 руб., следует квалифицировать как значительное, а не как крупное⁷².

По ч. 2 ст. 123 УК Молдавской ССР (хищение государственного и общественного имущества в значительном размере) Верховным Судом республики были квалифицированы действия кассира колхоза, которая в течение года присвоила 2352 руб. колхозных средств. Было признано крупным хищение 2580 руб., совершенное в течение девяти месяцев из кооперативного магазина⁷³.

Хищение, по сумме превышающее 2500 руб., признается совершенным в крупных размерах. Но в некоторых случаях хищение может быть признано крупным и тогда, когда стоимость похищенного имущества несколько не достигает указанной суммы. Это может иметь место при больших натуральных размерах похищенного. В подтверждение можно сослаться на постановление Президиума Верховного Суда РСФСР от 8 сентября 1962 г., которым действия Ванюшина и Руднева, похитивших 3335 кг. рыбы на сумму 2400 р. 88 к. (то есть не достигшую 2500 руб.), были признаны хищением в крупном размере, исходя из количества и объема похищенного. В этом же постановлении было указано, что к крупному относится и хищение имущества, представляющего особую важность для народного хозяйства, если даже стоимость похищенного несколько ниже 2500 руб.

Если в ст. 89–91 УК РСФСР в качестве особо квалифицирующего признака предусмотрены крупные размеры, то в ч. 3 ст. 92 и в ч. 3 ст. 93 УК РСФСР говорится о причинении крупного ущерба государству или общественной организации. Возникает вопрос, различное или одинаковое содержание имеют эти понятия.

В советской юридической литературе по этому вопросу были высказаны различные точки зрения. Одни юристы считают, что «понятия «хищение, причинившее крупный ущерб» и «хищение в крупных размерах» употреблены законодателем в одном и том же смысле, они идентичны по содержанию»⁷⁴.

Сторонники другой точки зрения предлагают указание ч. 3 ст. 92 и ч. 3 ст. 93 УК РСФСР на крупный ущерб понимать таким образом, «что при оценке степени ущерба от хищения… следует учитывать как реальный размер похищенного, так и иной ущерб, нанесенный преступлением»⁷⁵. Г. А. Кригер также считает, что «указание в данном случае не на крупный размер хищения, как это имеет место при большинстве других форм хищения, а не причинение крупного ущерба государству или общественной организации подчеркивает особое значение при квалификации по ч. 3 ст. 92 УК не только суммы похищенного, но и тех последствий, которые наступили в результате хищения»⁷⁶.

Такая же трактовка понятия крупного ущерба дается в учебниках по Особенной части советского уголовного права⁷⁷.

Первая точка зрения неприемлема по следующим соображениям.

Одним из принципов законодательной техники является однозначность терминов. Это означает, что употребляемый законодателем термин должен всегда иметь один и тот же смысл, а различные по содержанию понятия не могут обозначаться одним и тем же законодательным термином. Исходя из этого принципа, в различные законодательные термины («крупные размеры» и «крупный ущерб») нельзя вкладывать одно и то же содержание.

Кроме того, данная точка зрения не согласуется с терминологией, используемой законодателем при конструировании норм о похищении личного имущества граждан.

В качестве особо квалифицирующего признака при похищении личного имущества законодатель предусматривает причинение «значительного ущерба потерпевшему». Если это понятие отождествлять с понятием значительного размера, то окажется, что значительное хищение личного имущества влечет наказание (по ч. 3 ст. 144, ч. 3 ст. 145 и ч. 3 ст. 147 УК РСФСР), существенно превышающее наказание за значительное хищение государственного и общественного имущества (ч. 1 ст. 89, ч. 1 ст. 90 и ч. 1 ст. 93 УК РСФСР). Практическая неприемлемость такого положения доказывает, что значительный ущерб и значительный размер — понятия не идентичные.

Если же допустить, что «причинение значительного ущерба потерпевшему» при похищении личного имущества граждан равнозначно «причинению крупного ущерба потерпевшему», то вызывает серьезное сомнение то обстоятельство, что к хищению личного имущества применимы критерии, характеризующие крупный размер хищения государственного или общественного имущества. В самом деле, похищение личного имущества в исключительных случаях может достигать суммы от 2500 до 10 тыс. руб. Вряд ли эти суммовые пределы можно применять для характеристики хищения личного имущества как признак крупного хищения. Поэтому вопрос о причинении значительного ущерба потерпевшему может быть решен не только исходя из денежной стоимости похищенного, но и с учетом его хозяйственного, бытового назначения, а также имущественного положения потерпевшего.

Приведенные соображения подтверждают точку зрения, согласно которой крупный ущерб и крупный размер — это понятия не идентичные. Следовательно, при исчислении ущерба и признании его крупным необходимо учитывать не только стоимость и размеры похищенного, но и иные последствия, которые повлекли хищение (например, расстройство хозяйственной деятельности социалистического предприятия, длительные простои или недоиспользование производственных мощностей и т.п.).

Хищение на сумму свыше 10 тыс. руб. судебная практика относит к особо крупному. Это наиболее опасный вид хищения государственного и общественного имущества, при котором форма хищения утрачивает свое значение, а размер похищенного приобретает решающее значение для квалификации и оценки степени общественной опасности преступления. Но если стоимость похищенного несколько не достигает этой суммы, вопрос об отнесении хищения к крупному или особо крупному решается с учетом других критериев — натуральных размеров и народнохозяйственного значения похищенного имущества. Сочетание всех критериев в отдельных случаях позволяет признать особо крупным хищением и хищение на сумму несколько меньшую, чем 10 тыс. руб.

Например, действия заведующего продовольственным складом военторга X., который на протяжении 1955–1963 гг. систематически расхищал зернопродукты и всего похитил около 17 тонн риса и других круп на сумму 9354 руб., были квалифицированы по ч. 3 ст. 123 Молдавской ССР как хищение в крупном размере⁷⁸. Такую квалификацию вряд ли можно признать обоснованной. Значительная продолжительность совершения преступных действий, большой вес и объем похищенного, а также его значимость свидетельствуют об исключительно высокой общественной опасности виновного, которому лишь разоблачение помешало причинить еще более значительный ущерб социалистической собственности, позволяют отнести в данном случае хищение на сумму 9354 руб. к особо крупному. Поэтому данное преступление правильнее было бы квалифицировать по ст. 123¹ УК Молдавской ССР как хищение в особо крупном размере.

Особо крупный размер не является каким-то исключительным видом хищения. В этом случае также применимы другие критерии оценки размера, кроме стоимости похищенного. И если хищение, не превышающее денежных размеров, характерных для мелкого хищения, может быть признано значительным, то вполне естественно, что при особой важности и особо крупных натуральных размерах похищенного имущества хищение может быть квалифицировано как особо крупное, даже если оно не превышает суммы в 10 тыс. руб. Поэтому похищение нескольких вагонов строительных материалов (леса, шифера, кровельного железа и т.п.) при стоимости похищенного в 9 тыс. руб. должно рассматриваться, как хищение в особо крупных размерах, поскольку в нем проявляется исключительная общественная опасность виновных.

Подводя итоги рассмотренного вопроса о размерах хищения, следует сделать два вывода: во-первых, размер хищения должен оцениваться не только по денежной стоимости похищенного, но и с учетом его характера, народнохозяйственного значения и размера в натуральном виде (количество, вес, объем и т.д.); во-вторых, пределы, установленные практикой для разграничения различных по размерам видов хищения, не являются абсолютными и могут изменяться исходя из оценки всей совокупности критериев, используемых для определения размеров хищения.

4. К вопросу о размерах хищения имеет непосредственное отношение неоднократность хищения государственного или общественного имущества.

Относительно неоднократных мелких хищений в постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. содержится следующее указание: «Неоднократные мелкие хищения государственного или общественного имущества, совершенные из одного и того же источника или при иных обстоятельствах, свидетельствующих о едином умысле виновного, в случае, когда общий размер похищенного превышает пределы, характерные для мелкого хищения, должны рассматриваться как единое продолжаемое преступление и квалифицироваться как кража, присвоение или иная форма хищения в значительном или крупном размере по соответствующим статьям УК союзных республик»⁷⁹.

Несмотря на четкость этого указания, некоторые юристы дают ему толкование, не вытекающее из текста постановления. Так, А. И. Санталов утверждает, что понятие продолжаемого преступления «не применяется к случаям… неоднократных мелких хищений, когда общий размер похищенного мелкий»⁸⁰. Он предлагает неоднократные мелкие хищения, даже если они представляют ряд тождественных действий, направленных к общей цели, квалифицировать как повторное мелкое хищение, если общий размер похищенного является мелким.

С таким предложением согласиться нельзя. Во-первых, п. 2 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 4 марта 1929 г. (в редакции постановления Пленума от 14 марта 1963 г. № 1) «Об условиях применения давности и амнистии к длящимся и продолжаемым преступлениям», в котором дается определение понятий продолжаемого и длящегося преступлений, не содержит никаких ограничений, позволяющих сделать вывод о неприменимости понятия продолжаемого преступления к мелкому хищению⁸¹. Во-вторых, из смысла п. 19 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. вытекает, что единое продолжаемое преступление не может быть квалифицировано как повторное.

Следовательно, единое продолжаемое хищение, не превысившее пределов, характерных для мелкого хищения, содержит простой состав мелкого хищения, а не квалифицированный по признаку повторности.

Несколько сложнее вопрос о размере похищенного при совершении нескольких хищений, каждое из которых является значительным. При этом возможны два варианта: либо общий размер хищения остается значительным, либо он превысил пределы значительного хищения.

Если хищение по стоимости похищенного в несколько приемов имущества не может быть отнесено к крупному, то согласно п. 19 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. оно должно квалифицироваться по признаку повторности, за исключением случаев, когда совершенное деяние представляет единое продолжаемое преступление. При совершении всех хищений в одной и той же форме деяния должны быть квалифицированы по части второй статьи УК, предусматривающей хищение в этой форме (ч. 2 ст. 89 — при краже, ч. 2 ст. 93 — при мошенничестве и т.д.). Если же хищения совершались в различных формах, то каждое, кроме совершенного впервые, квалифицируется самостоятельно по признаку повторности (например, действия лица, совершившего кражу, затем грабеж, а затем мошенничество, квалифицируются по ч. 1 ст. 89, ч. 2 ст. 90 и ч. 2 ст. 93 УК РСФСР).

В п. 19 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г. говорится, что хищение государственного и общественного имущества квалифицируется во всех случаях как повторное, если ранее лицо совершило преступления, указанные в примечании к ст. 89 УК РСФСР, и если деяния не составляют единого продолжаемого преступления. Из этого, на первый взгляд, следует, будто квалификация хищения как крупного вообще не может иметь места, если имущество похищалось в несколько приемов. Такой вывод был бы, однако, ошибочным. Указанный пункт постановления говорит о повторности хищения государственного и общественного имущества и не связывает этого признака с размером хищении. Поэтому указание на применение признака повторности во всех случаях отнюдь не имеет в виду хищения с особо отягчающими обстоятельствами, каковыми является, в частности, крупный размер хищения.

Очевидно, что если несколько хищений, совершенных в одной и той же форме, дают в общей сложности крупный размер, то квалифицироваться они должны не по признаку повторности, а по признаку крупного размера. На этой позиции стоит Г. В. Тимейко, который считает, что при наличии одновременно двух различных по тяжести квалифицирующих признаков — повторности хищения и крупного размера похищенного — «квалифицирующее значение принадлежит более тяжкому признаку»⁸². А. И. Санталов также считает, что «хищение как крупное квалифицируется во всех случаях, когда крупный размер похищаемого явился следствием одного, либо нескольких хищений, совершенных одним и тем же способом»⁸³. Так же был решен этот вопрос и Верховным Судом РСФСР, разъяснившим, что «действия лиц, совершивших несколько хищений государственного или общественного имущества, причинившие в общей сложности ущерб в крупном размере, следует квалифицировать не как повторное хищение, а как хищение в крупном размере»⁸⁴.

Не вытекает из смысла закона и не отвечает задачам практики применения законодательства о хищении государственного и общественного имущества позиция тех авторов, которые допускают квалификацию нескольких значительных хищений как крупного лишь тогда, когда «все действия виновного составляли единое продолжаемое преступление, т.е. охватывались единым умыслом виновного»⁸⁵.

Относительно рассмотрения нескольких хищений как одного, совершенного в особо крупном размере, четкое указание содержится в п. 17 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 31 марта 1962 г.: «Поскольку Указ Президиума Верховного Совета СССР от 5 мая 1961 г. и уголовные кодексы союзных республик предусматривают повышенную ответственность за хищение государственного и общественного имущества в особо крупном размере независимо от форм и способов его совершения, такая ответственность должна наступать и в тех случаях, когда особо крупный размер похищенного явился результатом нескольких хищений, совершенных в различных формах»⁸⁶.

Представляется, что это указание Верховного Суда СССР надо понимать следующим образом. Поскольку ст. 93¹ УК РСФСР не связывает ответственность ни с какими иными, кроме размера, признаками, то хищение квалифицируется как особо крупное независимо от различия форм, способов, источников хищения, отсутствия единого намерения и т.д.⁸⁷ Следует, однако, иметь в виду, что при установлении общего размера похищенного в последний могут включаться лишь суммы ранее совершенных отдельных хищений, за которые виновный еще не был судим или по которым не истекли сроки давности привлечения к уголовной ответственности или давности исполнения обвинительного приговора.

5. Несомненный интерес представляет вопрос о квалификации хищения государственного или общественного имущества, совершенного в соучастии.

При групповом хищении ответственность каждого участника определяется общими принципами, присущими институту соучастия в советском уголовном праве.

Поскольку результат, наступивший вследствие совершенного в соучастии преступления, является общим и единым для всех соучастников, ответственность участников группового хищения определяется не индивидуальной долей каждого, а общей стоимостью похищенного в соучастии имущества.

Однако при квалификации действий участников группового хищения не может быть нарушен принцип, согласно которому каждый соучастник несет ответственность за совершенное деяние только в пределах сговора. Поэтому конкретное лицо не может нести ответственность за те акты хищения, которые совершены другими соучастниками без его участия и ведома.

Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР в определении по делу Афанасьева, Красноперова, Шитова и Горбунова специально подчеркнула, что «при квалификации преступления по делам о хищении государственного и общественного имущества, совершенного группой лиц, следует исходить из размера и стоимости похищенного с участием каждого конкретного лица»⁸⁸.

Этого правила рекомендует строго придерживаться и Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР, которая в определении по делу Мусякова и других указала, что при расследовании дел о групповом хищении суд должен указать в приговоре, в каких эпизодах хищения и в чем конкретно выразилось участие каждого лица⁸⁹.

В соответствии с этими указаниями никто не может быть привлечен к ответственности за хищение государственного и общественного имущества в крупном или особо крупном размере, если стоимость похищенного с его участием имущества такого размера не достигает, хотя бы по сумме похищенного всеми участниками размер этот и был превышен.

Труды Всесоюзного юридического
заочного института. Т. XXVI.
М., 1972. С. 73–89.

ПОНЯТИЕ И СУЩНОСТЬ ВИНЫ В СОВЕТСКОМ УГОЛОВНОМ ПРАВЕ

В советской юридической литературе уже неоднократно высказывалось мнение, что вопросы ответственности, вины и причинной связи являются общетеоретическими вопросами, имеющими большое значение для различных отраслей советского права. Поэтому проблема вины подвергалась серьезным исследованиям учеными, представляющими различные отрасли советской юридической науки. А. Е. Лунев считает вину необходимым условием всякой ответственности в советском праве⁹⁰. Аналогичная точка зрения применительно к трудовому праву была высказана Н. Г. Александровым⁹¹, А. М. Хвостовым⁹² и другими авторами. Немалый вклад в разработку проблемы вины внесли советские цивилисты. По мнению О. С. Иоффе, совершенно необходимо общетеоретическое «определение понятия вины, в равной мере применимое и в гражданском и в уголовном праве»⁹³. Такого же мнения придерживается и А. М. Хвостов, по словам которого, «вина как психическое отношение правонарушителя к своим противоправным действиям и их результатам является общим понятием как для гражданского, так и для других отраслей советского права, в том числе и для советского трудового права⁹⁴. Правда, не все советские цивилисты признают вину необходимым условием уголовной ответственности, поскольку гражданское законодательство, допускает, хотя и в виде исключения, возложение обязанности возместить ущерб и без вины причинителя. Но в последние годы и среди цивилистов все большее признание получает принцип гражданско-правовой ответственности только при наличии вины. Сторонники универсального характера принципа виновной ответственности приводят весьма веские аргументы в доказательство того, что «обязанность владельца источника повышенной опасности по возмещению случайно причиненного вреда не является ответственностью, а имеет иную правовую природу»⁹⁵. Дальнейшая теоретическая разработка проблем вины приобретает особое значение в свете конституционного закрепления принципа социалистической законности, исключающего привлечение ко всякой юридической ответственности без вины. И в первую очередь задача углубления учения о вине стоит перед наукой советского уголовного права, поскольку малейшее отклонение от принципа вины в применении уголовного законодательства способно повлечь тяжкие нарушения социалистической законности. Еще дореволюционный русский юрист Г. С. Фельдштейн подметил, что «учение о виновности и его большая или меньшая глубина есть как бы барометр уголовного права. Оно лучший показатель его культурного уровня»⁹⁶. Это совершенно справедливое высказывание в полной мере можно отнести к советскому уголовному праву.

Советские ученые-криминалисты уделяли и продолжают уделять очень большое внимание проблемам вины в уголовном праве. Однако рассматриваемая категория — едва ли не самая сложная в уголовно-правовой науке, поэтому многие ее стороны освещены все еще недостаточно. Представляется, что не до конца выяснена юридическая сущность вины (соотношение с составом преступления, зависимость ее содержания от конструкции диспозиции уголовно-правовой нормы, место оценочного момента в вине и т.д.), а также ее прикладное значение (квалифицирующее, пенологическое, криминологическое и пр.). Обсуждение некоторых из названных вопросов и составляет содержание статьи, которая в соответствии с предметом исследования подразделяется на три раздела.

I. Юридическая сущность вины

Исследование юридической сущности вины предполагает решение, по меньшей мере, трех вопросов: о соотношении вины и состава преступления, о психологическом содержании вины и о соотношении нормативных и оценочных моментов вины. Первые два вопроса связаны между собой столь тесно, что наиболее целесообразным является их не последовательное, а параллельное исследование.

В советской уголовно-правовой литературе высказаны три основные точки зрения о соотношении вины и состава преступления.

На позиции отождествления вины с субъективной стороной преступления стоит сравнительно небольшое число советских ученых. Эта позиция наиболее строго выдержана и наиболее глубоко аргументирована в работах П. С. Дагеля, который считает, что «вина представляет собой внутреннюю, субъективную сторону преступления, психическое отношение субъекта к своему общественно опасному деянию и его последствию, выраженное в преступлении»⁹⁷. По его мнению, «точка зрения, согласно которой субъективная сторона преступления не исчерпывается виной, а включает в себя наряду с виной мотив и цель преступления, основана… на смешении субъективной стороны преступления (вины) и признаков состава преступления, характеризующих эту субъективную сторону (умысел, неосторожность, мотив, цель, аффект, заведомость и др., а также на смешение понятий содержания и формы вины»⁹⁸.

Однако несмотря на кажущуюся основательность, позиция П. С. Дагеля не выглядит достаточно убедительной в теоретическом отношении и приемлемой — в практическом.

Во-первых, вина в трактовке П. С. Дагеля представляет собой довольно неконкретное понятие как в плане ее юридической характеристики, т.е. совокупности характеризующих ее признаков состава, так и в плане ее психологического содержания. П. С. Дагель оставляет без ответа вопрос, что имеется в виду под словами «и др.», «и т.д.», «и некоторые другие», которыми замыкаются предлагаемые им перечни «признаков состава, характеризующих вину», и психических элементов, составляющих содержание вины. Как справедливо отмечалось в литературе, включение мотива, цели и эмоций в вину вносит путаницу в решение вопроса о форме вины и лишает их значения самостоятельных признаков субъективной стороны, хотя законодатель нередко им это значение придает.

Во-вторых, рассматриваемая концепция страдает отсутствием внутренней логики.

Говоря о признаках состава преступления, характеризующих вину, П. С. Дагель называет умысел, неосторожность, мотив, цель и т.д. Здесь он, следовательно, рассматривает мотив и цель как явления одного порядка с умыслом и неосторожностью, ставит их на один уровень. Но как только он переходит к содержанию вины, под которым понимает содержание именно умысла и неосторожности, то мотив и цель оказываются в одном порядке не с умыслом и неосторожностью, а с сознанием и волей⁹⁹.

Если в одном случае автор рассматривает мотив и цель как признаки характеризующие вину наряду с умыслом и неосторожностью, то в другом случае они, по его мнению, «являются элементами самого психического отношения субъекта, элементами самого умысла»¹⁰⁰.

В-третьих, вызывает сомнение философское основание концепции П. С. Дагеля, который, предостерегая от смешения понятий формы и содержания вины, сам впадает в противоположную крайность — непозволительно отрывает форму от содержания. По его мнению, форма вины определяется соотношением лишь таких психических элементов, как сознание и воля, а «остальные психологические элементы… на форму вины не влияют, хоть и входят в содержание вины¹⁰¹». «Форма вины, следовательно, у´же, чем ее содержание»¹⁰², — считает П. С. Дагель. Получается парадоксальная ситуация: с одной стороны, форма не вмещает всего содержания, слишком тесна для него, а с другой стороны, обнаруживается «бесформенное» содержание, существующее где-то (кстати, где?) вне формы.

В-четвертых, концепция П. С. Дагеля небезупречна и с точки зрения психологии. Несмотря на то, что под виной П. С. Дагель понимает психическое отношение субъекта к своему общественно опасному деянию и его последствиям, он вводит в ее содержание такие психологические категории (мотив, цель, аффект, заведомость, эмоции), которые не являются элементами психического отношения виновного к преступному деянию. Заведомость — это не самостоятельный элемент психической деятельности человека, а способ указания на то, что данное лицо осознавало те или иные обстоятельства. Аффект — тоже не элемент психического отношения, а определенное психологическое состояние субъекта, которое, кстати, имеет весьма ограниченное юридическое значение (только в рамках ст. 104 и 110 УК РСФСР). Не являются элементом психического отношения и эмоции. Как особые психические переживания, они могут иметь место до или после совершения преступления и в этом качестве иметь либо не иметь определенное юридическое значение. Нет достаточных оснований считать мотив и цель элементами психического отношения субъекта к своему общественно-опасному деянию. Цель как идеальная мысленная модель будущего результата, к достижению которого стремится субъект, и мотив как обусловленное определенными потребностями осознанное побуждение, стимулирующее субъекта к волевой деятельности, являются скорее базой, на которой рождается вина. Цели и мотивы как элементы психической деятельности в связи с совершением преступления, т.е. преступные цели и мотивы не возникают на «чистом» поле человеческой психики. Они трансформируются из непреступных, т.е. существовавших до совершения преступления целей, преследуемых будущим субъектом преступления, и мотивов, которыми в непреступной деятельности руководствовался будущий субъект преступления. К примеру, чувство ревности побуждало К. устраивать слежки за своей женой, запрещать ей встречаться с 3., подслушивать их телефонные разговоры. Но до тех пор, пока К., движимый чувством ревности, не совершил убийство своей жены и ее любовника, ревность не была преступным мотивом, не имела юридического значения. И все же ревность как мотив убийства родилась не на чистом месте, а трансформировалась из «непреступной» ревности. И цель, и мотив, хотя пока и не имеющие юридического значения, могут определять поведение человека до преступления и, в конце концов, привести его к преступлению, в котором сами они превратятся в «преступные» цель и мотив. Они формируют, порождают вину. В этом смысле можно сказать о до преступном происхождении мотива и цели¹⁰³. Нельзя этого сказать о вине, которая не может существовать вне и до преступления. Даже если преступник тщательно разработал план будущего преступления, можно говорить о его преступном намерении, но не о вине. Как психическое отношение к деянию, вина возникает и проявляется лишь в момент совершения преступления. Возникая на базе уже существующих целей и мотивов, она не включает их в себя как составные элементы.

И, наконец, отождествление вины с субъективной стороной преступления не соответствуют законодательному определению вины и ее форм.

Закон (ст. 3 Основ) считает лицо виновным, если оно совершило преступление умышленно или по неосторожности, а вину, следовательно, — родовым понятием умысла и неосторожности. Никаких других психологических моментов помимо умысла и неосторожности законодатель не включает в понятие вины. Но, может быть, цель и мотив составляют компоненты умысла или неосторожности и таким косвенным путем проникают в содержание вины? Анализ интеллектуального и волевого моментов умысла и неосторожности приводит к отрицательному ответу на поставленный вопрос.

Интеллектуальный момент умысла состоит в сознании общественно опасного характера действия или бездействия и в предвидении его общественно опасных последствий. В нем нет никаких указаний на то, по каким побуждениям и ради чего, с какой целью¹⁰⁴ лицо совершает общественно-опасное деяние. Волевой момент характеризует определенную волевую настроенность на достижение преступного результата (лицо желает либо сознательно допускает его наступление), но опять-таки не указывает, почему, из каких побуждений и для чего, для каких целей лицу нужен этот результат или оно соглашается с его наступлением. Следовательно, ни интеллектуальное, ни волевое содержание умысла не оставляют места для мотива и цели.

Предвидение возможности наступления общественно-опасных последствий (при самонадеянности) и непредвидение такой возможности (при небрежности) еще в меньшей степени указывают на психологические причины и конечные цели общественно-опасного поведения лица, совершившего преступление по неосторожности. Не оставляют места для этих психологических моментов ни характерный для самонадеянности легкомысленный расчет на предотвращение опасных последствий, ни характерные для небрежности возможность и обязанность предвидеть эти последствия.

Таким образом, законодательная трактовка вины и ее форм включает лишь такие психологические категории, как сознание и воля, и не оставляет места для мотива, цели и иных признаков, характеризующих психическую активность субъекта в связи с совершением преступления¹⁰⁵. Следовательно, мотив и цель не входят в содержание вины, они «формируют такое психическое отношение лица к совершаемому им преступлению, которое в уголовном праве рассматривается как сущность вины»¹⁰⁶.

Все изложенные соображения делают неприемлемой концепцию вины в трактовке П. С. Дагеля, так как в этой трактовке психическое содержание вины расплывается в массе психологических признаков и теряет свою определенность, а вместе с ней — значение конкретного юридического понятия.

Весьма своеобразна концепция вины, предложенная Ю. А. Демидовым. Он считает, что вина «не может сводиться к какому-либо элементу преступления, хотя бы к умыслу и неосторожности, или к деянию, взятому с его объективной стороны. Она равно выражается как в объективной, так и в субъективной стороне преступления»¹⁰⁷. Исходя из недопустимости переоценки ни субъективной, ни объективной стороны преступления, Ю. А. Демидов утверждает, что «содержание вины необходимо видеть в совершении преступления конкретным лицом, в единстве объективных и субъективных обстоятельств, в которых выразилась вина — отрицательное отношение этого лица к ценностям социалистического общества»¹⁰⁸. При этом автор, правда, признает, что «среди элементов содержания вины определяющими являются элементы субъективной стороны, взятые не абстрактно, а конкретно, выражающие отношение данного лица к содеянному, к тому вреду, который он наносит ценностям общества»¹⁰⁹.

Таким образом, по мнению Ю. А. Демидова, вина не только не является элементом субъективной стороны преступления, но и не равна, не тождественна субъективной стороне. Наоборот, субъективная сторона составляет лишь часть вины, входящую в нее наряду с объек-тивными обстоятельствами совершения преступления.

Критикуя точку зрения, согласно которой вина есть элемент субъективной стороны преступления, Ю. А. Демидов приходит к выводу о невозможности решить проблему степени вины с позиций понимания вины как умысла и неосторожности. Основанием для такого вывода послужил критический анализ суждений, высказанных по этому вопросу А. А. Пионтковским, И. Г. Филановским, П. С. Дагелем. Критикуя позицию И. Г. Филановского, который под виной понимает умысел и неосторожность и поэтому степень вины видит в степени сознания общественной опасности деяния и в степени предвидения общественно-опасных последствий, Ю. А. Демидов пишет: «Таким образом, по его мнению, ни тяжесть последствий, ни другие обстоятельства, лежащие вне психологических свойств умысла и неосторожности, не влияют на степень вины. С этой точки зрения можно прийти к выводу, что степень вины при клевете больше, чем при убийстве с косвенным умыслом», поскольку «при клевете степень отражения объективных признаков и степень стремления к осуществлению преступления выше, чем при убийстве с косвенным умыслом»¹¹⁰. Изложенный вывод, во-первых, не вытекает из концепции И. Г. Филановского, а во-вторых, сделан в результате подмены понятий. Степень сознания общественной опасности означает большую или меньшую ясность представления как о характере, так и о степени общественной опасности деяния. Точно так же следует понимать степень предвидения общественно-опасных последствий. Поэтому, вопреки умозаключению Ю. А. Демидова, степень сознания общественной опасности при убийстве с косвенным умыслом выше, чем при клевете, поскольку виновный сознает, что общественная опасность убийства больше общественной опасности клеветы. Ю. А. Демидов не учел того, что степень вины можно сравнивать только в аналогичных составах преступления и что степень вины в одном конкретном случае убийства с косвенным умыслом может быть выше или ниже степени вины в другом случае такого же преступления.

Не более основательна критика Ю. А. Демидовым и позиции А. А. Пионтковского. Соглашаясь с мнением А. А. Пионтковского о том, что степень вины лица определяется в первую очередь степенью общественной опасности деяния, а также «зависит и от других субъективных обстоятельств (например, мотив преступления)»¹¹¹, Ю. А. Демидов видит в этих суждениях отступление от понимания А. А. Пионтковским вины как умысла и неосторожности. Он видит отход от основной позиции также в том, что А. А. Пионтковский «вводит в понятие вины и объективные признаки преступления»¹¹², поскольку видит большую степень вины в крупном хищении, чем в хищении на небольшую сумму.

Неосновательность брошенного А. А. Пионтковскому упрека в непоследовательности видна из следующего. Во-первых, утверждение автора о том, что степень вины определяется прежде всего степенью общественной опасности деяния, но и зависит от других субъективных признаков, вовсе не означает, что он вводит эти признаки в понятие вины. Во-вторых, эти утверждения отнюдь не противоречат пониманию вины как умысла и неосторожности.

Поскольку виновный сознает бо́льшую или меньшую степень опасности деяния, предвидит наступление последствий большей или меньшей тяжести, с большей или меньшей активностью способствует наступлению тех либо иных последствий, поскольку степень общественной опасности деяния действительно определяет степень вины, выраженной в умысле (или в неосторожности).

Что же касается «других субъективных обстоятельств», то, являясь наряду с умыслом и неосторожностью частью единого целого (психической деятельности виновного в связи с совершением преступления), мотив и цель неразрывно связаны с умыслом, способствуют его формированию и психологической окраске, влияя тем самым на степень вины.

Ю. А. Демидов упрекает в непоследовательности и П. С. Дагеля, по мнению которого, на степень вины (т.е. субъективной стороны) влияют не только «особенности психического отношения виновного», но и «стечение тяжелых личных обстоятельств или семейных обстоятельств: угроза, принуждения… неправомерные действия потерпевшего»¹¹³, т.е. обстоятельства, находящиеся за пределами умысла и неосторожности. В этом Ю. А. Демидов видит отрыв количественной характеристики вины от ее качества и, следовательно, отступление П. С. Дагеля от своего понимания вины¹¹⁴.

Такой вывод не выглядит обоснованным. Перечисляемые П. С. Дагелем обстоятельства (угроза, принуждение, неправомерные действия потерпевшего) оказывают мотивационное воздействие на общественно опасное поведение. А поскольку П. С. Дагель мотив (наряду с прочими психологическими моментами) считает элементом вины, то утверждение о влиянии перечисленных обстоятельств на степень вины полностью вписывается в его концепцию. Отвергая понимание вины как умысла и неосторожности, а также как субъективной стороны, Ю. А. Демидов включает в нее «все объективные и субъективные (относящиеся к субъекту) элементы преступления, в которых выражается отрицательное отношение лица к ценностям социалистического общества»¹¹⁵. Видимо, автор сам чувствует неосновательность такого чрезмерного расширения понятия вины, поэтому считает себя обязанным специально доказывать, что такое толкование вины не означает подмены его понятия общественной опасности¹¹⁶. Но все его доказательства носят довольно неубедительный характер. Если Ю. А. Демидов и не отождествляет вину с общественной опасностью, то в его трактовке вина означает не что иное, как факт совершения лицом общественно опасного деяния. Исходя из этого понимания, установить вину — значит установить, что лицо совершило деяние, содержащее состав определенного преступления. Такое понимание вины не может быть принято, поскольку оно означает объективирование вины и лишение ее конкретной определенности, а значит, и значения юридического признака состава преступления.

Критический анализ изложенных концепций вины позволяет сделать вывод, что попытки ухода от понимания вины как родового понятия умысла и неосторожности и как составного элемента субъективной стороны не являются плодотворными.

Концепция вины как умысла и неосторожности не исключает, а предполагает взаимосвязь и взаимозависимость вины с другими элементами психической деятельности субъекта. Не исключает она и влияния на степень вины как субъективных, так и объективных признаков состава преступления, поскольку субъективные признаки способствуют формированию интеллектуального и волевого отношения лица к деянию, а объективные, являясь предметом этого отношения, определяют материальное содержание отношения как виновного.

Исследование юридической сущности вины было бы неполным без ответа на вопрос о месте и роли оценочного момента вины как уголовно-правовой категории.

В советской юридической литературе вопрос об оценочном моменте вины поднял Б. С. Утевский, который пытался рассматривать вину в двух качествах: в качестве субъективной стороны и в качестве общего основания уголовной ответственности. По его мнению, вина в последнем качестве включает следующие элементы:

«1. Наличие совокупности субъективных и объективных обстоятельств, характеризующих подсудимого, совершенное им преступление, последствия, условия и мотивы совершения им преступления.

2. Отрицательная общественная (морально-политическая) оценка от имени социалистического государства всех этих обстоятельств.

3. Убеждение советского суда, что действия подсудимого на основании этой оценки должны повлечь за собой уголовную, а не какую-либо иную (административную, дисциплинарную, гражданскую) его ответственность»¹¹⁷.

В изложенной концепции вина превращается в отрицательную морально-политическую оценку всех объективных и субъективных обстоятельств, характеризующих деяние и субъекта, т.е. полностью в оценочную категорию. В ходе развернувшейся после выхода книги Б. С. Утевского дискуссии его оценочная концепция вины была признана вредной для социалистической законности и отвергнута. При этом критика в адрес автора высказывалась очень резкая и отнюдь не благожелательная. Поэтому наряду с положительным значением, с развенчанием действительно несостоятельной и вредной концепции такая критика повлекла и отрицательные последствия — были надолго прекращены попытки исследовать оценочные моменты вины в уголовном праве¹¹⁸.

И, тем не менее, значительное число советских криминалистов пытались ввести оценочный момент в определение вины, которая, однако, признавалась в целом ими не оценочной категорией, а конкретным фактом объективной реальности¹¹⁹.

Оценочный момент, безусловно, присущ вине, понимаемой как психическое отношение субъекта к общественно опасному деянию и его последствиям, т.е. как умысел и неосторожность. Причем об оценочных элементах вины можно говорить в различных аспектах.

Прежде всего, об оценочном характере вины можно говорить в аксиологическом аспекте, т.е. в плане категорий ценностей и оценок. Поскольку рамки статьи делают невозможным всесторонний анализ аксиологического аспекта вины, речь может идти только о постановке вопросов, связанных с данным аспектом анализа вины.

«Уголовное право, — пишет Ю. А. Демидов, — имеет дело с двумя видами оценочных отношений. С одной стороны, оно в своих нормах выражает отрицательное отношение класса (при социализме всего общества) к определенным формам поведения индивидов, объявляя их преступными, с другой — формы поведения, которые закон объявляет преступлениями, сами объявляются непосредственным продуктом отрицательного отношения индивидов к общественному порядку¹²⁰.

Второй из названных Ю. А. Демидовым вид оценочных отношений — это ценностные ориентации конкретного индивида, совершающего уголовно-противоправное деяние. Разумеется, ценностные ориентации субъекта реализуются в его поведении. Однако сами ориентации — это психическая деятельность или психические установки. Индивид посягает на отдельные блага социалистического общества именно потому, что он не воспринимает их как личные ценности, он оценивает их иначе, чем социалистическое общество и государство. Реализуясь в уголовно-противоправном поведении, неправильная ценностная ориентация субъекта проявляется в виновном его отношении к ценностям социалистического общества. Следовательно, вина есть оценочное отношение индивида к интересам социалистического общества, объективированное в конкретном деянии.

Устанавливая в нормах уголовного права запрет на определенные формы человеческого поведения, Советское государство (от имени всего общества) выражает свое отрицательное к ним отношение, определяет их как антиценность. Но в уголовном праве преступлением признается не любое, а только виновное нарушение правовых запретов и предписаний. Поэтому, давая отрицательную оценку противоправному поведению индивида, законодатель тем самым дает отрицательную оценку вине этого индивида, признает его виновным перед социалистическим обществом.

Момент оценки противоправного деяния как антиценности для социалистического общества проходит всегда как бы два этапа: этап абстрактной оценки (в законе) и этап конкретной оценки (в приговоре)¹²¹. Поскольку «законодательные оценки служат основанием для судебной оценки»¹²², «судебная оценка должна полностью соответствовать законодательной оценке»¹²³. Суд в своих оценках руководствуясь социалистическим правосознанием, т.е. придерживается ценностных ориентаций законодателя. Признавая подсудимого виновным в совершении преступления, он тем самым дает отрицательную оценку его неправильному отношению к интересам общества. Таким образом, вина как составной элемент уголовного правонарушения, сама становится предметом оценки со стороны суда.

Помимо аксиологического есть и другие аспекты вопроса об оценочном характере вины. В частности, можно говорить о судебной оценке как о способе установления вины и ее формы.

Еще в дореволюционной уголовно-правовой литературе отмечалось, что при установлении вины «наши наблюдательные средства весьма недостаточны и приговор наш о том, что, происходило в душе преступника, прежде чем он начал совершение преступления, основан будет всегда на одних только предположениях, более или менее вероятных»¹²⁴.

Оставляя без рассмотрения вопрос о неправомерности вынесения приговора на основе «одних только предположений», следует согласиться с мнением В. Спасовича о том, что вывод о вине может быть основан только на оценке судом объективных обстоятельств дела. Подобное мнение выражалось и советским законодателем. Так, в положении о ротных товарищеских судах от 23 июля 1918 года говорилось: «Суд решает вопрос о вине и невиновности по своему внутреннему убеждению, основанному на совокупности обстоятельств, выяснившихся при разборе дела, руководствуясь социалистической совестью»¹²⁵. Об оценочной деятельности суда как способе установления вины говорили также советские ученые. Так, Н. А. Стручков писал: «Умысел, хотя и является субъективной категорией, практически устанавливается посредством правильной оценки объективных обстоятельств совершения преступления»¹²⁶.

Об оценочной деятельности суда по установлению вины пишет и А. М. Хвостов: «Разрешая вопрос об ответственности, суд вместе с тем определенным образом оценивает и субъективное (психическое) отношение лица к своим действиям…»¹²⁷

Для установления конкретного содержания интеллектуального и волевого моментов вины нет иных способов кроме умозаключений, основанных на оценке фактических обстоятельств дела. Поэтому деятельность суда по установлению вины, ее формы и степени — это деятельность оценочная.

Можно говорить не только об оценочной деятельности по установлению вины, но и об оценочных элементах самой вины. Речь идет о том, что законодатель при характеристике вины использует оценочные понятия. В праве термином «оценочные понятия» обозначаются относительно определенные понятия, содержание которых выявляется только с учетом конкретных ситуаций, обстоятельств рассматриваемого дела»¹²⁸. Неизбежность и оправданность существования оценочных понятий признается многими советскими учеными¹²⁹.

Не избежал законодатель оценочных понятий и при описании умысла и неосторожности. Содержащиеся в определении умысла понятия «сознавало», «предвидело» и «желало» являются формально-определенными. Что же касается понятия «сознательно допускало», то оно содержит определенный оценочный момент. Установив, что общественно опасные последствия причинены подсудимым, суд на основе оценки всех обстоятельств дела должен сделать обоснованный вывод, что подсудимый допустил наступление последствий сознательно, т.е. с одобрением относился к их наступлению. Такой вывод суда представляет собой оценку, содержание которой определяется логическим анализом цепи фактических обстоятельств, из которых складывается преступление. Еще больший удельный вес оценочного момента в неосторожной форме вины.

Характеризующий самонадеянность расчет на предотвращение общественно опасных последствий является легкомысленным. Таковым он может быть признан только в конкретной обстановке, требующей от субъекта определенной меры осмотрительности и дающей ему возможность избрать правильный вариант поведения. Если при одних обстоятельствах такой расчет был бы основательным, то при иных обстоятельствах он свидетельствует о беспечности субъекта, о его поверхностных оценках характера совершаемого деяния и возможности причинения вредных последствий. Поэтому вывод суда о легкомысленности расчета на предотвращение последствий — это оценочное суждение.

Оценочным является характерное для небрежности понятие возможности предвидеть общественно опасные последствия поведения виновного. Положительное решение вопроса о наличии такой возможности определяется с одной стороны, характером обстановки, позволяющей правильно ориентироваться, а с другой стороны — индивидуальными качествами и способностями субъекта. Следовательно, вывод о том, что виновный мог предвидеть последствия своего деяния — это оценочное суждение в отличие от обязанности их предвидеть, которая носит нормативный характер.

И, наконец, последний аспект вопроса об оценочных элементах вины — это вопрос о степенях вины.

«Степень вины — это количественная характеристика индивидуальной вины субъекта, выражающая ее сравнительную тяжесть. Она характеризуется конкретностью формы и содержания вины в каждом конкретном случае»¹³⁰. По вопросу о понятии степени вины высказывались различные точки зрения. Одни юристы сводили вопрос о степени вины к различию между формами и видами вины. Другие, углубляя первую точку зрения, пришли к выводу, что степень вины определяется не только формой и видом вины, но также различным характером сознания, предвидения и желания, а также различным характером легкомыслия (при самонадеянности) и долженствования предвидеть последствия (при небрежности). Третьи полагают, что степень вины зависит как от особенностей психического отношения лица к деянию, так и объективными обстоятельствами совершенного преступления, которые отразились в содержании вины.

Независимо от трактовки степень вины — это количественный показатель, отражающий степень отрицательного или недостаточно бережного отношения субъекта к интересам социалистического общества. А поскольку не существует единиц измерения для определения этого количественного показателя, то суд в каждом конкретном случае дает индивидуальную оценку степени виновности подсудимого. Таким образом, степень вины — категория оценочная и выражается в суждении суда о каждом преступлении. Это суждение находит свое материальное выражение в определении размера показания.

II. Социальная сущность вины

Преступление — это явление не только юридическое, но и социальное. В нем проявляются не только отрицательные индивидуальные черты и свойства субъекта, но и его отрицательные социальные черты и качества, его антиобщественные взгляды, привычки, установки. Иными словами в преступлении проявляется антиобщественная сущность личности правонарушителя. Эта сущность проявляется как в ценностных ориентациях субъекта, не соответствующих ценностным ориентациям общества, так и в психическом отношении к конкретному общественно опасному деянию. То есть вина, как и преступление, тоже представляет собой социальное явление. Именно социальная сущность вины обосновывает осуждение, порицание общественно опасного поведения субъекта преступления.

Вопрос о социальной сущности вины затрагивался русскими юристами еще в прошлом столетии. Так, И. С. Таганцев писал: «Воля и составляет сущность вины, так как всякая виновность заключает в себе порочность или недостаток, дефект нашей воли, нашего самонаправления и деятельности»¹³¹. Вопроса о социальной сущности вины касался и Э. Я. Немировский: «Так как вина есть то, что составляет объект отрицательной оценки, вина личности должна заключаться не только в том, что от нее исходит данный волевой акт, что ею совершено данное преступное деяние, но и в том, и даже главным образом в том, что в ее характере есть неудовлетворительные с точки зрения правопорядка свойства, которым это деяние в большей или меньшей степени обязано своим возникновением и которые в своей совокупности могут быть названы преступным настроением. Преступное настроение, которое не должно быть непременно длительным психическим состоянием, но может быть и преходящим психическим процессом и составляет содержание вины»¹³².

Хотя Н. С. Таганцев говорит о сущности, а 3.Я. Немировский о содержании вины, речь в обоих приведенных высказываниях идет именно о социальной сущности вины. Примечательно, что оба названные автора, расходясь в терминологии, определяют социальную сущность вины примерно одинаково: как психологическую настроенность против существующего правопорядка. В этом сказывается ограниченность буржуазного нормативизма, не способного вскрыть социальную сущность преступления в классовом обществе, а следовательно и социальную сущность персональной вины.

В советском праве выяснение социальной сущности вины составляет важную теоретическую проблему, так как в социалистическом обществе преступление посягает на интересы всего советского народа и осуждается от имени общенародного государства. Законодатель не только не маскирует, а наоборот подчеркивает классовую природу преступления, поэтому материальная сущность вины, определяемая материальной сущностью преступления, является социальной. Вопрос о социальной сущности вины ставили на обсуждение многие советские криминалисты. Некоторые из них пытались определить ее указанием на то, что психическое отношение виновного к деянию
(т.е. вина) само является предметом отрицательной оценки, порицается от имени государства и общества. Так, например, В. Г. Макашвили высказал мнение, что «в содержание понятия вины с точки зрения социалистического права входят два момента: определенное отношение психически действующего лица к совершенному им действию и вызванному этим действием общественно вредному результату и отрицательная оценка такого отношения со стороны социалистического общества»¹³³. Далее автор развивает эту мысль, поясняя что «психическое состояние деятеля» порицается именно из-за наличия враждебной социалистическому правопорядку или небрежной установки деятеля¹³⁴. По мнению В. Г. Макашвили, «внесение в понятие вины момента морально-политического осуждения имеет громадное принципиальное значение… Оценочный момент раскрывает социальную сущность понятия вины, устанавливает связь деяния с внутренним миром лица, указывает на его отношение к советскому правопорядку и правилам социалистического общежития¹³⁵. Аналогичные взгляды на социальную сущность вины как на ее социально-политическую и нравственную порицаемость высказывали также Б. С. Маньковский, Б. С. Утевский, Т. В. Церетели и др.

Рассмотренная точка зрения на социальную сущность вины была подвергнута весьма основательной критике со стороны других советских ученых полагающих, что «распространять оценочный момент только на одну вину было бы «неправильно», что «моральной, политической, юридической, короче говоря классовой оценке подлежит все деяние в целом, ибо только все деяние в целом способно причинить тот или иной с точки зрения его общественного значения результат». К этому добавляется весьма веское соображение о том, что «момент порицания, осуждения, есть момент вторичный, есть следствие социально-политической сущности вины».

И в самом деле, вина подлежит отрицательной оценке не как юридическая категория, а как психическое отношение к преступному деянию, обусловленное определенными антисоциальными чертами, свойствами и привычками личности правонарушителя. Правильно отмечалось в редакционной статье в журнале «Советское государство и право», что «при изучении института вины необходимо исходить из того, что вина есть психическое отношение лица к совершенному им общественно опасному деянию в форме умысла или неосторожности, осуждаемому советским уголовным законом и коммунистической нравственностью». Характерно, что в приведенном суждении момент осуждения связывается не с виной, а с общественно опасным деянием.

Некоторые ученые (например, А. А. Пионтковский, Ш. С. Рашковская и др.) исходят из того, что социально-политическая сущность вины определяется материальным содержанием преступления как общественно-опасного деяния. По их мнению, социальная сущность вины заключается в том, что субъект преступления избирает определенный вариант поведения, сознавая его именно общественно-опасный характер, предвидя (или имея возможность и обязанность предвидеть) возможность наступления не каких-нибудь, а именно общественно опасных последствий и желая, сознательно допуская или легкомысленно рассчитывая на предотвращение этих последствий. Поэтому, утверждают сторонники этой точки зрения, «сущность вины следует решать лишь в пределах умысла и неосторожности», данных в ст. 8, 9 Основ советского уголовного законодательства. Однако отождествлять социальную сущность вины с материальным содержанием умысла и неосторожности вряд ли правомерно, хотя они тесно связаны между собой. Такая трактовка социальной сущности вины неприемлема потому, что, во-первых, сущность и содержание — это не идентичные философские категории, во-вторых, материальное содержание умысла и неосторожности не содержит ответа на вопрос, почему субъект избрал вариант поведения, противоречащий интересам социалистического общества.

По словам О. С. Иоффе, «благодаря вине, правонарушение становится уже не просто объективно неправомерным фактом, но и выражает в себе определенное отрицательное отношение правонарушителя к интересам социалистического общества или отдельного советского гражданина. В этом именно и заключается социальное содержание вины как условия ответственности по советскому праву». Приведенное высказывание вызывает замечание лишь терминологического характера. Содержание — это внутренняя структура явления, взаимосвязь составляющих элементов. Отрицательное же отношение правонарушителя к интересам общества или его членов — это основное социальное свойство вины, которое придает ей упречный характер. Поэтому в отрицательном отношении лица к интересам общества следует видеть не содержание, а социальную сущность вины. Между тем в литературе делались попытки специально доказать, что в отрицательном отношении правонарушителя к интересам социалистического общества заключается не сущность, а именно содержание вины, которое подлежит специальному установлению в каждом конкретном случае¹³⁶. Эта позиция небезупречна в теоретическом отношении и неприемлема на практике. Более правильным является взгляд на отрицательное отношение к интересам общества как на социальную сущность вины¹³⁷. Но и этот взгляд не является общепризнанным. Так, против него резко выступает А. Г. Микадзе, по мнению которого, «раскрытие социально-политической сущности вины отрицательным отношением лица к интересам социалистического общества, государства, граждан и т.д. является неправильным», так как «лицо сначала должно осознать общественно опасный характер своего действия или бездействия, предвидеть его общественно опасные последствия и т.д., а затем на основании этого сформулировать свое отрицательное отношение к интересам общества, государства, граждан и т.д.» и, кроме того, законодательные компоненты умысла и неосторожности вовсе не идентичны с отрицательным отношением к интересам общества¹³⁸. По этим соображениям А. Г. Микадзе делает вывод, что «социально-политическая сущность вины понимается лишь в пределах законодательного определения умысла и неосторожности¹³⁹. Однако аргументы, приводимые А. Г. Микадзе, не выглядят достаточно убедительными.

Во-первых, отрицательное отношение к интересам общества формируется не на основе и не после осознания общественно-опасного характера деяния и его последствий. Оно обусловлено целым рядом социальных и индивидуальных факторов, формируется постепенно, со временем может изменяться в любую сторону. Являясь ценностной ориентацией субъекта, оно существует еще до совершения конкретного преступления, а в нем только объективируется. Речь идет о наличии определенной социальной установки, обусловленной взаимодействием потребностей данного лица с конкретной жизненной ситуацией, т.е. о преднастроенности субъекта, о его готовности к антисоциальному поведению¹⁴⁰.

Во-вторых, А. Г. Микадзе неправ в понимании соотношения между категориями сущности, содержания и формы. Это различные, хотя и взаимосвязанные понятия, которые не только не должны, но и не могут совпадать. И совсем не требуется идентичности законодательных компонентов умысла и неосторожности с отрицательным отношением к интересам общества. Первое характеризуют форму вины, а второе — ее социальную сущность.

Заслуживает внимания трактовка социальной сущности вины Ю. А. Демидовым. Он исходит из того, что общественная опасность поведения субъекта определяется главным образом направленностью деяния против основных социальных ценностей¹⁴¹.

Но, считает Ю. А. Демидов, ценности социалистического общества «не сводятся к интересам, хотя и включают их, если они являются ценностью общества. Это необходимо учитывать при определении вины. Кроме того, указание на ценности социалистического общества необходимо еще и в том отношении, что вина служит обоснованию отрицательной оценки, осуждения преступника. Указание на отношение преступника к интересам не объясняет необходимости осуждения его и его поступка. Для этого важно выразить мысль не только о том, какие интересы, но и почему они охраняются от посягательств. Иными словами, определение вины должно нести этическую нагрузку. Интерес сам по себе в отличие от ценности лишен такой нагрузки¹⁴². Поэтому автор считает необходимым внести уточнение в определение сущности вины, даваемое И. С. Самощенко, П. С. Дагелем и другими. «Вина, — пишет Ю. А. Демидов, — есть отрицательное отношение лица к наиболее важным ценностям социалистического общества, выраженное в общественно-опасном деянии»¹⁴³.

Определение социальной сущности вины через неправильное отношение правонарушителя к ценностям (а не к интересам) социалистического общества более точно выражает обоснование суждения виновного поведения со стороны государства. Поэтому подобное определение воспринимают и некоторые другие юристы. Так, М. Г. Угрехелидзе считает, что «именно это отрицательное отношение целостной психики индивида к определенным социальным ценностям, при том, что он должен и может относиться к ним иначе, служит основанием для нравственного и правового осуждения невнимательно действующего субъекта. Это отрицательное отношение и составляет моральную и юридическую вину при неосторожности»¹⁴⁴.

Во всех приведенных определениях вызывает сомнение характеристика отношения к социальным ценностям как отрицательного.

На это уже обращалось внимание в юридической литературе. Так, в рецензии на работу И. С. Самощенко «Понятие правонарушения в Советском законодательстве» Б. А. Куринов выразил мнение, что отрицательное отношение к интересам общества характерно только для лиц, совершающих преступление умышленно, а при неосторожных преступлениях лица проявляют недостаточно внимательное отношение к этим интересам¹⁴⁵. П. С. Дагель считает такое уточнение излишним и основанном на узком толковании формулы «отрицательное отношение», которой «охватывается широчайшая гамма оттенков — от враждебного отношения к советскому строю, к социалистическому обществу до недостаточно внимательного отношения к общественным интересам»¹⁴⁶. Поэтому, по мнению П. С. Дагеля, отрицательное отношение к интересам общества характерно как для умышленных, так и для неосторожных преступлений. Следует, однако, заметить, что, возражая против слишком узкого толкования упомянутой формулы, П. С. Дагель прибегает к ее непозволительно широкому толкованию, включает в термин «отрицательное» то значение, которого данный термин не может иметь в соответствии со своим семантическим содержанием. Отрицать что-то — значит не соглашаться с чем-то, отвергать что-то противоречить чему-то. В этих пределах оттенки, разумеется, возможны: можно относиться враждебно, можно отвергать без глубокой убежденности, можно поступаться принципами из эгоистических соображений и т.д. Но называть отрицанием недостаточно внимательное отношение к ценностям, которые являются таковыми и для общества, и для самого субъекта, вряд ли возможно, не искажая смысла слова. Р. вместе с женой и одиннадцатилетним сыном катался с гор на лыжах. Мальчик наехал на дерево, сломал ногу и потерял сознание. Р. донес сына на руках до подножия горы, где стояла их автомашина «Жигули», уложил на заднее сидение, а жену попросил поддерживать мальчика, чтобы он не упал во время езды. Чтобы оказать медицинскую помощь сыну как можно раньше, Р. почти все 70 км до города ехал на высокой скорости, хотя из-за гололедицы это было очень опасно. Поскольку дорога была безлюдной, опасности для движения не создавалось. На одном особенно скользком участке дороги машину занесло, она выскочила на обочину и перевернулась. При этом сам Р. и его жена получили менее тяжкие телесные повреждения.

О каком отрицательном отношении Р. и к каким социальным ценностям можно говорить применительно к описанному случаю? Ведь пострадал именно Р. и его жена, здоровье которой для Р. было дороже собственного. Практика знает немало дел о небрежном хранении оружия (ст. 219 УК), когда погибали или причиняли себе повреждения дети виновных, некоторые из которых покушались на самоубийство. Видимо, такая форма раскаяния не позволяет говорить об отрицательном отношении к социальным ценностям. Нередко к ответственности за неосторожные преступления привлекаются люди с высоким уровнем сознательности, чувства долга и т.п. Их поступки, повлекшие тяжкие последствия, явно идут в разрез с ценностными ориентациями виновных и с общей линией их социального поведения. Весьма сомнительна правомерность постановки вопроса от отрицательного отношения к социальным ценностям при деликтах опущения, когда лицо причиняет вредные последствия потому, что забыло выполнить определенную обязанность. Вся предшествующая жизнь и глубина раскаяния таких лиц не позволяют говорить о том, что их отношение к социальным ценностям было отрицательным. Более точным представляется говорить не об отрицательном, а о недостаточно бережном отношении к этим ценностям. В таком отношении, как и в отрицательном, могут быть различные оттенки. Оно может проявиться в пренебрежении, беспечности, невнимании или недостаточном внимании. Общественно опасный результат всегда является более или менее неожиданным для лиц, совершающих преступления по неосторожности. Если бы они были уверены, что в результате его деяния наступят именно такие последствия, то, без сомнения, либо воздержались бы от этого деяния, либо привели свои поступки в соответствие с необходимыми нормами предосторожности. Ценностные ориентации лиц, виновных в неосторожности преступления, гораздо ближе к ценностным ориентациям благополучных в криминальном отношении граждан, чем к ориентациям лиц, совершающим преступления умышленно. Поэтому было бы неправильным характеризовать одним и тем же термином отношение к социальным ценностям со стороны лиц, совершающих преступления умышленно, и лиц, виновных в совершении преступлений по неосторожности.

Следовательно, социально-политическую сущность вины составляет отрицательное (при умысле) либо невнимательное или недостаточно внимательное (при неосторожности) отношение к важнейшим ценностям социалистического общества, проявившееся в конкретном преступном деянии.

III. Значение вины как уголовно-правовой категории

В юридической литературе, посвященной вопросу вины, наименее полно освещено именно значение вины как уголовно-правовой категории. Ее значение декларируется несколько обобщенно, без необходимой конкретизации всех аспектов вопроса. Между тем детальное исследование различных юридических функций вины может не только углубить представление о вине, но и послужить толчком к дальнейшим теоретическим исследованиям в области уголовного, исправительно-трудового права и криминологии. При этом следует подчеркнуть условный характер термина «уголовно-правовая вина». Речь идет не о том, что вина имеет ограниченное, т.е. только уголовно-правовое значение, а о том, что предметом обсуждения является вина в совершении уголовно-наказуемого деяния, вина в совершении преступления. А само значение вины, как будет показано, выходит далеко за рамки уголовного права.

Уголовно-правовое значение вины не может быть определено однозначно, поскольку вина выполняет в уголовном праве несколько функций.

Прежде всего, вина как признак состава преступления является составным элементом основания уголовной ответственности. Эта функция вины прямо определена в ст. 3 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик: «Уголовной ответственности и наказанию подлежит только лицо, виновное в совершении преступления, то есть умышленно или по неосторожности совершившее предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние». Без вины невозможны уголовная ответственность и наказание. Поэтому ст. 303 УПК РСФСР обязывает суд разрешить вопрос не только о том, было ли подсудимым совершено уголовно-наказуемое деяние (п. 1–3), но и о том, виновен ли подсудимый в его совершении (п. 4). Установление вины предполагает точное определение формы вины и ее виды, что имеет непосредственное значение для квалификации и для назначения наказания. В составах преступления, в которых возможна любая форма вины, ее определение необходимо для решения вопроса о степени вины, которая оказывает существенное влияние на индивидуализацию уголовной ответственности и наказания.

Квалифицирующее значение вины определяется наличием в Особенной части УК таких норм, конструкция которых допускает совершение данного преступления только с одной какой-нибудь формой вины. Совершение того же деяния с иной формой вины свидетельствует о наличии другого состава преступления, а иногда — вообще об отсутствии состава преступления. Например, уголовная ответственность по ст. 112 УК РСФСР обосновывается причинением легких телесных повреждений только умышленно, а неосторожное их причинение вообще не наказуемо в уголовном порядке. При наступлении смерти потерпевшего в результате умышленного нанесения тяжких телесных повреждений ответственность наступает по ч. 2 ст. 108 УК РСФСР только при неосторожном наступлении смерти, умысел же по отношению к ней влечет квалификацию деяния по ст. 103 или по ст. 102 УК РСФСР. Об умышленном характере деяния говорится в ст. 98, 149, 108, 109 УК. Если те же деяния совершаются по неосторожности, то квалификация меняется и ответственность наступает соответственно по ст. 99, 150, ч. 1 или 2 ст. 114 УК. Во всех подобных случаях правильное установление формы вины является непременным условием верной квалификации.

Вина имеет большое значение для индивидуализации уголовной ответственности и наказания.

Поскольку «общественно опасное поведение является формой реализации отрицательного отношения личности к интересам общества» в степени вины выражается различная глубина и стойкость такого отрицательного отношения. Так, совершение преступления умышленно свидетельствует о большей степени вины субъекта, чем при неосторожном совершении такого же деяния, так как «в умысле в наибольшей степени проявляются отрицательное отношение лица к интересам общества, нарушаемым его деянием, его антиобщественные установки»¹⁴⁷. Но степень вины может быть различной не только при различных формах вины, но и в рамках одной и той же формы.

Так, предумышленное преступление, сопряженное с особым коварством или особой изощренностью, свидетельствует о более высокой степени вины, чем-то же деяние, но совершенное по внезапно возникшему поведению и носящее в известной мере ситуационный характер.

Различие в степени вины позволяет индивидуализировать решение вопроса об уголовной ответственности: либо освободить виновного от ответственности по любому из оснований, перечисленных в ст. 50 УК РСФСР, либо применить к несовершеннолетнему правонарушителю принудительные меры воспитательного характера, либо применить условное осуждение или отсрочку исполнения приговора, либо подвергнуть виновного наказанию с его реальным исполнением. В последнем случае суд назначает наказание в соответствии с требованиями ст. 37 УК РСФСР, требующей учета степени общественной опасности деяния и личности виновного. Но опасность деяния в немалой мере определяется характером и степенью вины субъекта, а в личности непосредственно концентрируются те антисоциальные взгляды, качества и привычки, из которых формируется отрицательное, невнимательное или недостаточно внимательное отношение субъекта к социальным ценностям. Поэтому вина оказывает влияние на решение вопроса об избрании вида и размера наказания индивидуально каждому подсудимому. Касаясь данного вопроса применительно к вине несовершеннолетних, В. С. Орлов отмечал, что установление подлинного характера и степени вины позволяет «правильно разрешить вопрос о степени уголовной ответственности несовершеннолетних и назначении им индивидуализированного справедливого наказания»¹⁴⁸. Это замечание в полной мере относится к любым категориям лиц, виновных в совершении преступлений.

Пенитенциарное значение вины, как и уголовно-правовое, довольно разнообразно.

Прежде всего, формы и степень вины определяют различное соотношение элементов кары и исправительно-трудового воздействия по отношению к осужденным. Как отмечается в юридической литературе, «общепризнано, что в большинстве случаев лица, совершившие преступления по неосторожности, в меньшей степени нуждаются в исправлении и перевоспитании, чем лица, совершившие преступление умышленно»¹⁴⁹. Поэтому наказания с небольшой карательной нагрузкой применяются за неосторожные преступления более широко, чем за умышленные. Например, условное осуждение к лишению свободы с обязательным привлечением осужденного к труду применяется при осуждении впервые к лишению свободы за неосторожное преступление на срок до пяти лет, а за умышленное — только до трех лет. Это объясняется тем, что осужденные за неосторожные преступления могут быть исправлены при меньшем карательном воздействии успешнее, чем осужденные за умышленные преступления.

Приговаривая к лишению свободы, суд учитывает форму вины при назначении осужденному вида исправительно-трудового учреждения. Лишение свободы с отбыванием в тюрьме, исправительно-трудовых колониях особого и усиленного режима назначается вообще только лицам, осужденным за умышленные преступления. В ИТК строгого режима, как правило, не направляются лица, осужденные за неосторожные преступления, хотя бы ранее и отбывавшие наказание в виде лишения свободы. Им в порядке ч. 7 ст. 24 УК РСФСР обычно назначается более легкий режим отбывания лишения свободы. Для отбывания лишения свободы лицами, впервые осужденными к лишению свободы на срок до пяти лет за преступления, совершенные по неосторожности, созданы специальные ИТУ — колонии-поселения для лиц, совершивших преступления по неосторожности. В порядке ч. 7 ст. 24 УК РСФСР суд вправе назначать отбывание в этих ИТУ лицам, впервые осужденным к лишению свободы на срок до 10 лет за преступления, совершенные по неосторожности. Лица же, впервые осужденные за неосторожные преступления к лишению свободы на срок свыше пяти лет, отбывают лишение свободы в ИТК общего режима. Таким образом, даже в рамках одного и того же вида наказания — лишения свободы — лица, осужденные за неосторожные преступления, подвергаются меньшему воздействию кары, чем лица, осужденные за умышленные преступления.

Одним из принципиальных требований советского исправительно-трудового права является раздельное содержание осужденных в зависимости от количества судимостей, характера и тяжести совершенного преступления, пола и возраста осужденных (ст. 13 Основ исправительно-трудового законодательства Союза ССР и союзных республик). К этому следует добавить — раздельное содержание осужденных в зависимости от формы вины, с которой было совершено преступление. В литературе уже вносилось предложение о раздельном содержании лиц, совершивших преступления по неосторожности, от прочих осужденных, отбывающих лишение свободы¹⁵⁰. Раздельное содержание лиц, осужденных за неосторожные преступления, от остальных осужденных было в законодательном порядке признано Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 февраля 1977 г. «О внесении дополнений и изменений в Основы исправительно-трудового законодательства Союза ССР и союзных республик»¹⁵¹. В соответствии с ч. 2 ст. 13 Основ в действующей редакции «осужденные, направленные в соответствии с приговором суда в колонии-поселения для лиц, совершивших преступления по неосторожности, и осужденные, переведенные в колонии-поселения в порядке, предусмотренном статьей 33 настоящих Основ, содержатся раздельно, в разных колониях-поселениях». К этому следует добавить, что в соответствии е действующей редакцией статьи 23 Основ уголовного законодательства лица, впервые осужденные к лишению свободы на срок свыше пяти лет за преступления, совершенные по неосторожности, составляют самостоятельную категорию осужденных, отбывающих лишение свободы в ИТК общего режима. Поэтому в соответствии со ст. 18 ИТК РСФСР они содержатся раздельно как от лиц, впервые осужденных к лишению свободы за преступления, не являющиеся тяжкими, так и от осужденных впервые к лишению свободы на срок не свыше трех лет за тяжкие преступления.

Различия в форме и степени вины предопределяют не только раздельное содержание лиц, совершивших умышленные преступления, и лиц, осужденных за неосторожные преступления, но и различные перспективы исправления и перевоспитания тех и других. Как справедливо отметил М. Г. Угрехелидзе, «с психологической характеристикой неосторожного деяния должен соотноситься исправительно-воспитательный режим, применяемый в отношении неосторожного правонарушителя. В этом заключается пенитенциарный аспект проблемы»¹⁵². Различные перспективы исправления и перевоспитания обосновывают индивидуализацию в применении основных средств исправительно-трудового воздействия к различным категориям осужденных. В исправлении и перевоспитании лиц, совершивших преступления по неосторожности, воспитательные элементы могут преобладать над карательными. Меньшей может быть степень изоляции таких лиц, менее строгими — режимные ограничения, более свободными условия труда, более активное участие в политико-воспитательной работе и учебе.

Возможность более эффективного и быстрого исправления и перевоспитания лиц, отбывающих лишение свободы за неосторожные преступления, обосновывает более доступную возможность условно-досрочного освобождения от наказания и замены наказания более мягким. Преимущества данной категории осужденных перед другими категориями состоят в следующем. Во-первых, условно-досрочному освобождению от наказания и замене наказания более мягким подлежат все без исключения лица, осужденные к наказаниям исправительно-трудового характера за неосторожные преступления, тогда как в отношении лиц, отбывающих наказание за умышленные преступления, законом установлено четыре ограничения, исключающие возможность применения названного института. Во-вторых, ко всем лицам, осужденным за неосторожные преступления, условно-досрочное освобождение от наказания или замена наказания более мягким могут быть применены после фактического отбытия не менее половины назначенного срока наказания. Что же касается лиц, отбывающих наказание за умышленные преступления, то данный институт может быть применен после фактического отбытия ими 1/2, 2/3 или 3/4 назначенного срока наказания в зависимости от размера назначенного наказания, от прежних судимостей, от характера и тяжести совершенного преступления и от некоторых других обстоятельств.

Пенитенциарное значение вины определяется ее социально-политической сущностью. Чем более глубоки и стойки антисоциальные установки виновного, его отрицательное, пренебрежительное или недостаточно уважительное отношение к ценностям социалистического общества, тем длительнее процесс исправления и перевоспитания, тем строже режим отбывания наказания, тем жестче условия труда. Короче говоря, в исполнении наказания реализуется разумная, целесообразная строгость, необходимая для искоренения или хотя бы нейтрализации антиобщественных установок осужденного.

Велико и криминологическое значение вины. Советскими юристами неоднократно указывалось на неразрывную связь вины с личностью преступника. «Именно в вине выявляется во вне общественная опасность преступника, его способность сознательно или по невнимательности причинить вред интересам социалистического общества»¹⁵³. Из этого вытекает прогнозирующее значение вины. Вина — это не только показатель объективированной в преступлении антисоциальной установки личности, но также основание для предположения о возможном варианте поведения данного лица при определенных обстоятельствах. Следует согласиться с Ю. А. Демидовым в том, что «суждение об отрицательных свойствах лица, уже однажды совершившего преступление, дает основание построить вероятностный прогноз совершения им нового преступления. При этом более высокая степень его «нравственной запущенности» дает более высокую степень вероятности совершения им нового преступления»¹⁵⁴.

Разумеется, криминологическое значение вины не следует преувеличивать. Она не может служить основанием для криминологического прогноза, для прогнозирования преступности как социального явления. Но вина конкретного лица в совершении конкретного преступления в совокупности с данными об исправлении ценностных ориентаций этого лица в процессе исполнения наказания может служить основанием для прогнозирования индивидуального преступного поведения, т. е. для предсказания рецидива. Такой прогноз важен и для борьбы с рецидивом неосторожных преступлений, который представляет собой явление, почти не исследованное советскими криминологами.

С прогнозирующим значением вины тесно связано ее профилактическое значение. Разумеется, речь идет не о том, что сама вина оказывает предупредительное воздействие на преступность. Ее профилактическое значение связано с тем, что она сама (как показатель степени общественной опасности личности) является, с одной стороны, предметом изучения для выяснения характера и стойкости ценностных ориентаций правонарушителя, а с другой стороны, — источником сведений о том, по каким каналам и какими методами возможно воздействие на виновного с целью исправления его неправильного отношения к социальным ценностям. Кроме того, вина является одним из оснований для классификации преступников (например, умышленная — в том числе предумышленная — преступность, бытовая неосторожная и производственная неосторожная преступность и т.п.). Обобщение антисоциальных взглядов, качеств и привычек лиц, совершающих определенные категории преступлений, позволит разработать систему профилактических мероприятий, охватывающих значительные группы правонарушителей.

Немалый интерес представляет криминологическое значение отдельных форм вины. К сожалению, криминологическое значение неосторожной вины выяснено отнюдь не глубоко. Более того, отдельные ученые писали о ничтожном криминологическом значении неосторожных преступлений¹⁵⁵, о том, что проблема преступности сводится к проблеме умышленных преступлений, которыми в первую очередь и занимается советская криминология¹⁵⁶. Правда, в последние годы интерес к криминологическим аспектам неосторожной преступности заметно усилился. Это объясняется тем, что составы некоторых неосторожных преступлений включают тяжкие или особо тяжкие последствия; что неосторожные преступления, взятые в массе, т.е. неосторожная преступность в целом, причиняет вред, вполне соизмеримый с вредом от умышленной преступности; что удельный вес неосторожных преступлений (или их отдельных видов) увеличивается и эта тенденция в эпоху научно-технической революции приобретает устойчивый характер. Обострение проблемы неосторожной преступности вызвало усиление интереса к ней со стороны ученых-юристов. Изучение проблемы началось, естественно, с состояния, структуры и динамики неосторожной преступности и здесь уже получены известные результаты. Что же касается причин неосторожных преступлений, то они исследованы еще недостаточно. Так, в учебнике по криминологии издания 1976 года о причинах сказано в самой общей форме: «Причины неосторожных преступлений связаны прежде всего с особенностями личности субъекта, допускающего ошибочную оценку той объективной ситуации, в которой он действует»¹⁵⁷. Такая формулировка по существу неполна и практически мало пригодна. Она не вскрывает социальных причин неосторожной преступности, а также условий, породивших искривления в формировании личности, поэтому не может помочь в разработке системы мероприятий, направленных на предупреждение неосторожных преступлений. Представляется, что практическому установлению поддаются лишь причины отдельных категорий неосторожных преступлений, а профилактическая деятельность может быть эффективной лишь тогда, когда она направлена на предупреждение конкретных групп неосторожных преступлений (например, автотранспортных, преступно-небрежного использования или хранения сельскохозяйственной техники и т.д.). Поэтому всяческого одобрения заслуживают попытки классификации неосторожной преступности¹⁵⁸. На основе теории причин неосторожных преступлений и научной классификации таких преступлений возможна разработка эффективных систем предупреждена отдельных категорий неосторожных преступлений. В профилактической работе свое место должны занять и совершенствование условно-правовых норм о неосторожных преступлениях, и рациональное применение наказаний за неосторожные преступления (в частности, увольнения от должности, лишения права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельности, возложения обязанности загладить причиненный вред), и меры по устранению причин и условий, способствующих совершению неосторожных преступлений.

Перечисленные аспекты, конечно, не исчерпывают всех вопросов о криминологическом значении вины, а лишь подчеркивает важность постановки этой проблемы.

Вина имеет определенное гражданско-правовое значение. Лишь при умышленном или неосторожном причинении вреда может быть удовлетворен гражданский иск в уголовном деле, предъявленный в соответствии со ст. 29 УПК РСФСР. В случаях частичного возмещения причиненного имущественного ущерба размер возмещения в значительной мере зависит от степени вины причинителя вреда. Например, при рассмотрении гражданского иска в уголовном дел, о гибели рыболовного траулера, стоимость которого превышала 100 тыс. рублей, суд решил взыскать с виновных лиц соответственно, но 1000, 1500 и 3000 руб. в зависимости от степени вины каждого, из подсудимых.

Статья 7 Основ гражданского законодательства Союза ССР союзных республик предусматривает право граждан на обращение в суд с иском о защите чести и достоинства. Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 17 декабря 1971 г. «О применении в судебной практике ст. 7 Основ гражданского законодательства Союза ССР и союзных республик о защите чести и достоинств граждан и организации» дал следующее разъяснение: «В случае, когда действия лица, распространившего порочащие другое лицо измышления, содержат признаки преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 130 УК. РСФСР и соответствующими статьями УК других союзных республик, потерпевший вправе просить суд привлечь виновного к уголовной ответственности (ст. 27 УПК РСФСР и соответствующие статьи УПК других союзных республик, либо предъявить иск о защите чести и достоинства в порядке гражданского судопроизводства»¹⁵⁹. Следовательно, виновность в распространении клеветнических измышлений может повлечь не только уголовную ответственность, но и гражданско-правовые последствия в виде обязанности указанным судом способом и в указанный срок опровергнуть порочащие сведения.

Все вкратце изложенные соображения о значении вины являются лишним подтверждением того, что проблема вины — это общеправовая проблема, важная для всех отраслей советского социалистического права.

Труды ВЮЗИ «Вопросы теории и практики применения советского и зарубежного уголовного права».
М.: ВЮЗИ, 1979. С. 3–30.

ВИНА И ВОПРОСЫ ОБЩЕЙ ЧАСТИ СОВЕТСКОГО УГОЛОВНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

Вина как непременное условие всякой юридической ответственности изучается представителями различных отраслей советской правовой науки. Тем не менее, отдельные аспекты этой проблемы разработаны еще недостаточно. Одним из таких аспектов является прикладное значение вины, ее роль в практическом применении норм уголовного права. В настоящей статье показывается взаимосвязь вины с отдельными институтами и понятиями Общей части советского уголовного законодательства, исследуются некоторые аспекты применения общего учения о вине в судебно-следственной практике.

Вина в предварительной преступной деятельности

В науке уголовного права преобладает мнение, что предварительная преступная деятельность предполагает только прямой умысел. Но отдельные ученые придерживаются иного взгляда. Так, еще в дореволюционной русской науке можно было встретить утверждение, что при покушении «возможны все виды и оттенки умысла»¹⁶⁰. Вопрос о возможности приготовления к преступлению и покушения на преступление с косвенным умыслом обсуждался и советскими учеными. Такую возможность допускали, например, А. А. Жижиленко¹⁶¹, В. Я. Лившиц¹⁶² и др. Некоторые ученые считали немыслимой предварительную преступную деятельность с косвенным умыслом, но мотивировали это трудностями доказывания косвенного умысла при неоконченном преступлении¹⁶³.

В начале 60-х годов отдельные советские ученые вернулись к обсуждению вопроса о видах умысла в предварительной преступной деятельности. Сторонниками признания возможности косвенного умысла при неоконченном преступлении выступили И. И. Горелик и П. С. Дагель. В статье «Понятие преступлений, опасных для жизни и здоровья» И. И. Горелик обосновывает возможность покушения с косвенным умыслом при помощи следующих аргументов. Во-первых, утверждает он, «то, что закон не различает преступления по формам умысла, свидетельствует об их одинаковой опасности, несмотря на некоторые особенности в психическом отношении к содеянному. Если, следовательно, действующий с прямым и действующий с косвенным умыслом одинаково отвечают за последствия своих сознательных действий, то одинакова должна быть и ответственность за сознательные действия, случайно не приведшие к последствиям»¹⁶⁴. Во-вторых, указывает И. И. Горелик, покушения с косвенным умыслом известны судебной практике.

Что касается первого аргумента, то он вовсе не доказывает возможности покушения с косвенным умыслом, не говоря уже о спорности тезиса о равной опасности обоих видов умысла.

Прежде всего, приведенный аргумент небезупречен с точки зрения логики. Ведь подавляющее большинство неосторожных преступлений имеет материальный состав, то есть наказывается при реальном наступлении предусмотренных законом последствий. Однако из этого никто не делает вывода, будто при ненаступлении этих последствий можно ставить вопрос об ответственности за покушение на неосторожное преступление, даже если лицо сознательно нарушило определенные нормы предосторожности и предвидело возможность наступления такого рода последствий. И дело совсем не в том, что за умышленное и за неосторожное причинение общественно опасных последствий виновный отвечает неодинаково, а в том, что сущность юридической ответственности за неосторожное причинение вреда основана на фактическом причинении этого вреда. Такова же сущность уголовной ответственности за причинение вредных последствий с косвенным умыслом, который может быть связан лишь с наступившими, а не с возможными последствиями.

П. С. Дагель аргументирует возможность предварительной преступной деятельности с косвенным умыслом путем логического анализа законодательного определения приготовления к преступлению и покушения на преступление. Он обращает внимание на то, что ст. 15 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик¹⁶⁵, определяя приготовление и покушение, «говорит не о причинении результата, а о создании условий для совершения преступления (приготовление) и о действии, непосредственно направленном на совершение преступления (покушение). Поэтому, если нежелаемое последствие связано с желаемым действием или последствием, то, при осознании этой связи, покушение на желаемое будет одновременно и покушением на связанное с ним последствие»¹⁶⁶.

Таким образом, П. С. Дагель считает, что в предварительной преступной деятельности желание виновного связывается не с последствиями, а только с самими общественно опасными действиями, причиняющими упомянутые последствия. Однако построенное им умозаключение нельзя признать правильным. Во-первых, законодательное определение приготовления к преступлению и покушения на преступление вообще не содержит термина «желание», поэтому вряд ли можно судить, относится ли желание только к действию или и к действию, и к последствию. Во-вторых, законодатель и не мог в определение приготовления и покушения включить указание на психическое отношение к последствиям, ибо таким образом предварительная преступная деятельность искусственно была бы ограничена лишь областью материальных составов, тогда как она вполне возможна и в большинстве преступлений с формальным составом. В-третьих, противопоставление общественно опасного действия общественно опасному последствию является неправомерным. Поскольку преступление с объективной стороны представляет собой и действие, и последствие, то под совершением преступления в чч. 1 и 2 ст. 15 Основ подразумевается совершение описанного в законе действия (бездействия) и причинение предусмотренного законом последствия. Создание условий для этого означает приготовление, а начало причиняющих действий — покушение на преступление. В-четвертых, цепь логических построений в приведенном высказывании оказалась незаконченной. Если при сознании обусловленности последствий своими действиями виновный желает совершить эти действия, то желание распространяется и на предвидимые последствия, даже если они не являются целью субъекта.

В подтверждение своего исходного тезиса сторонники допущения возможности косвенного умысла в предварительной преступной деятельности приводят примеры из судебной практики, хотя на протяжении нескольких десятилетий таких примеров было буквально единицы. Обычно ссылаются на дела Иванова и Хоменко.

В определении по делу Иванова Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР установила, что после ссоры с Р. Иванов «побежал к себе домой, зарядил двухствольное охотничье ружье двумя патронами и с намерением убить Р. возвратился к его дому и выстрелил в окно»¹⁶⁷. Установленное судом намерение убить Р. означает стремление, желание причинить смерть и психологически несовместимо с косвенным умыслом, о котором говорится в заключительной части определения. Таким образом, указанное определение в теоретическом отношении противоречиво и не может служить доказательством возможности покушения с косвенным умыслом.

Не может служить таким доказательством и дело Хоменко, на которое ссылаются И. И. Горелик и П. С. Дагель. Как установлено судом, после ссоры, в ходе которой супруги наносили друг другу удары, Валентина Хоменко вышла из квартиры, сказав, что идет в милицию. После ее ухода подсудимый Хоменко снял со стены висевшее там охотничье ружье, а когда жена показалась в дверях, выстрелил в нее и ранил в нижнюю часть живота, причинив легкие телесные повреждения с расстройством здоровья. Президиум Верховного суда РСФСР пришел к следующему выводу: «Умысел Хоменко на убийство жены доказал самим характером его действии. Стреляя в жену из ружья, заряженного дробью, причем на близком расстоянии, Хоменко сознательно допускал возможность причинения потерпевшей не только легких, но и смертельных повреждений»¹⁶⁸. Поэтому, считает Президиум, действия Хоменко следует квалифицировать как покушение на убийство.

Изложение обстоятельств данного дела в постановлении Президиума Верховного суда РСФСР не содержит достаточных фактических данных для категорического вывода о направленности умысла виновного, а следовательно, и для квалификации его действий. Если умысел был направлен на лишение жизни, то речь идет, безусловно, о покушении на убийство, но с прямым умыслом. Если же такой направленности не будет установлено, то покушение на убийство исключается и ответственность должна наступать за причинение фактических последствий с косвенным умыслом.

И. И. Горелик приводит в качестве примера рассмотренное нарсудом г. Мозыря Гомельской области уголовное дело о том, как трое подсудимых, будучи пьяными, бросили с моста в реку своего знакомого, которому, однако, удалось выбраться из воды и спастись. И. И. Горелик считает правильным приговор суда, которым описанные действия были квалифицированы как покушение на убийство с косвенным умыслом¹⁶⁹. Недостаточность фактического материала в авторском изложении этого дела не позволяет точно определить квалификацию совершенного преступления. Это могло быть и злостное хулиганство, и оставление без помощи лица, поставленного подсудимыми в опасное для жизни положение, и покушение на убийство (если виновные стремились причинить смерть либо она заведомо для них неизбежно должна была наступить, но «чудом» не наступила). Однако в последнем варианте речь должна идти речь не о косвенном, а о прямом умысле.

Оценивая судебные решения, приводимые в литературе для подтверждения возможности покушения с косвенным умыслом, следует отметить, что, во-первых, таких решений буквально единицы, а во-вторых, они не имеют доказательственной силы, так как либо констатируют косвенный умысел там, где на самом деле он является прямым, либо ошибочно квалифицируют как покушение деяния, которые покушением фактически признать нельзя. Эти очень редкие примеры вполне можно отнести к разряду судебных ошибок. В целом же практика исходит из того, что покушение возможно только с прямым умыслом. С этих позиций суды союзных республик подходили к рассмотрению многих дел.

Президиум Верховного суда РСФСР в постановлении по делу Колпачкова, в драке нанесшего перочинным ножом удар в грудь Филинову, а затем схватившему его сзади Королеву, указал на ошибочность позиции Смоленского областного суда и Судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда РСФСР, усмотревших в этих действиях покушение на убийство на том основании, что Колпачков «предвидел и допускал возможность наступления смерти потерпевших». Как пояснил Президиум, «если установлен косвенный умысел на убийство, квалификация по ст. 15 и ст. 102 УК РСФСР исключается, и виновный должен нести ответственность за фактически наступившие последствия»¹⁷⁰.

Приговором народного суда г. Бобруйска Б. был осужден по ст. 15 и 101 УК БССР (покушение на убийство) за то, что во время ночного дежурства по охране колхозного сада с целью напугать выстрелил из охотничьего ружья в сторону подростков, проникших в сад для хищения небольшого количества яблок. Суд исходил из того, что, хотя двоим потерпевшим были причинены легкие телесные повреждения с кратковременным расстройством здоровья, Б. имел косвенный умысел на причинение смерти кому-либо из проникших в сад подростков. Рассмотрев дело по протесту заместителя председателя Верховного суда БССР, Президиум Могилевского областного суда переквалифицировал преступление Б. на ч. 1 ст. 110 УК БССР (умышленное причинение легких телесных повреждений) и указал, что, поскольку у Б. не было прямого умысла на причинение смерти, его действия не могут рассматриваться как покушение на убийство и должны квалифицироваться, исходя из фактически наступивших последствий¹⁷¹.

Народным судом Калининского района Киргизской ССР за покушение на убийство был осужден несовершеннолетний Хашковский. После совместного с Ф. и С. распития спиртного подсудимый нецензурно ругался, в частности в адрес С., за что С. ударил Хашковского рукой по лицу. Последний вынул из кармана нож, а когда С., наступая, снова ударил его по лицу, требуя бросить нож, Хашковский после окрика: «Отойди!» ударил С. ножом в грудь, а увидев кровь, заплакал и убежал. Рассмотрев дело по протесту заместителя Председателя Верховного Суда СССР, Пленум Верховного суда Киргизской ССР в постановлении от 30 сентября 1977 г. указал, что описанные обстоятельства свидетельствуют о том, что Хашковский не желал лишать жизни С., с которым с детства дружил. «Вместе с тем, — отмечалось в постановлении, — размахивая ножом, он предвидел возможность причинения смерти потерпевшему и сознательно допускал наступление такого последствия, т.е. действовал с косвенным умыслом», но «покушение на преступление представляет собой целенаправленную деятельность и может совершаться лишь с прямым умыслом.

Поскольку Хашковский действовал с косвенным умыслом, он должен нести ответственность за реально наступившее последствие, т.е. за умышленное тяжкое телесное повреждение, — по ч. 1 ст. 101 УК Киргизской ССР»¹⁷².

На таких же позициях стоит и Верховный Суд СССР.

Так, рассмотрев дело А., который из хулиганских побуждений произвел несколько выстрелов в сторону Романовой, причинив ей тяжкие телесные повреждения, Военная коллегия Верховного Суда СССР указала, что суд первой инстанции «правильно пришел к выводу о том, что А. действовал с косвенным умыслом, однако при этом он необоснованно квалифицировал его действия как покушение на убийство», поскольку «покушение на убийство возможно только с прямым умыслом. При косвенном же умысле ответственность определяется по фактически наступившим последствиям»¹⁷³.

Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 3 декабря 1962 г. по делу А. указал: «Покушение на совершение преступления представляет собой целенаправленную деятельность лица и может совершаться лишь с прямым умыслом, так как, не желая достигнуть определенного результата, лицо не может и покушаться на его достижение»¹⁷⁴.

На позиции отрицания возможности покушения с косвенным умыслом Верховный Суд СССР стоит и в своих руководящих постановлениях. Так, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 27 июня 1975 г. «О судебной практике по делам об умышленном убийстве» со всей определенностью подчеркнуто, что «покушение на убийство возможно лишь с прямым умыслом, т.е. когда действия виновного свидетельствовали о том, что он предвидел наступление смерти, желал этого, но смертельный исход не наступил в силу обстоятельств, не зависящих от его воли»¹⁷⁵.

Хотя приведенное положение высказано Пленумом Верховного Суда СССР в связи с делами об умышленном убийстве, оно имеет универсальное значение, то есть распространяется на любые категории дел о преступлениях с материальным составом. В нем содержится единственно правильное решение вопроса о содержании вины при покушении на преступление. В пользу правильности такого решения можно высказать следующие соображения.

Прежде всего, характеристика приготовления и покушения как целенаправленной деятельности вытекает из грамматического и логического анализа закона.

Приготовление к преступлению характеризуется в ч. 1 ст. 15 Основ как умышленное создание условий для совершения преступления. Употребленный в этом определении предлог «для» равнозначен обороту «с целью», то есть указывает, что лицо начало готовиться к тому, чтобы совершить запланированное преступление, чтобы осуществить преступное намерение.

Покушение на преступление закон определяет как «умышленное действие, непосредственно направленное на совершение преступления» (ч. 2 ст. 15 Основ). Анализируя это определение, П. С. Дагель утверждает, что «оно характеризует объективную направленность этого действия на причинение вреда объекту»¹⁷⁶. Вряд ли это верно. «Непосредственно» — значит прямо, главным образом, в первую очередь, а «непосредственно направленное» означает прямо нацеленное, запланированное. А целенаправленные, запланированные поступки могут определяться только желанием. Следовательно, законодательная характеристика действий как непосредственно направленных на совершение преступления указывает не только и не столько на их объективную направленность на определенный объект, сколько на их субъективную нацеленность, то есть на психологическую настроенность субъекта на причинение вреда объекту.

Очень важные выводы о субъективной стороне предварительной преступной деятельности позволяет сделать сопоставление определений приготовления и покушения с текстом ч. 4 ст. 15 Основ, где среди обстоятельств, учитываемых судом при назначении наказания за неоконченное преступление, указывается «степень осуществления преступного намерения». Отсюда видно, что законодатель считает преступное намерение субъективной основой приготовления к преступлению и покушения на преступление. «Быть намеренным» и «хотеть» — понятия грамматически почти тождественные, а психологически — однозначные.

И, наконец, последнее соображение, вытекающее из общих положений об основаниях уголовной ответственности.

Если лицо, действуя с прямым умыслом, не доводит преступление до конца по причинам, не зависящим от его волн, то для привлечения его к ответственности за не наступившие последствия есть и объективные и субъективные основания. Объективным основанием служат общественно опасные действия виновного, которые либо создают необходимые условия для совершения преступления либо представляют собой начало непосредственного осуществления преступления. Не наступление преступных последствий компенсируется наличием реализованного в общественно опасных действиях намерения, желания причинить такие последствия. При отсутствии же прямого умысла нет ни причинения вреда объекту, ни целенаправленных действий, посягающих на этот объект, нет и стремления причинить этому объек-
ту ущерб. Таким образом, при косвенном умысле отсутствуют как объективные, так и субъективные основания для вменения лицу посягательства на фактически не пострадавший объект. В этом случае юридически обоснованна ответственность лишь за реально причиненные последствия.

Изложенные соображения позволяют сделать вывод, что предварительная преступная деятельность возможна лишь с прямым умыслом.

Вина при соучастии в преступлении

Вопросам соучастия в преступлении уделялось большое внимание в законодательстве и юридической литературе уже в первые годы Советской власти. Предметом теоретического исследования были самые различные аспекты проблемы соучастия. Одним из таких аспектов в 30-е гг. стал вопрос о формах и содержании вины при соучастии. Теоретической разработке этого вопроса определенный вред нанесли в это время выступления А. Я. Вышинского. В докладе на Первом всесоюзном совещании по вопросам науки права и государства он выдвинул ряд ошибочных положений по проблемам соучастия, которые впоследствии отрицательно сказались на практике применения уголовного законодательства и повлекли за собой нарушения социалистической законности. Одним из таких ошибочных положений было отрицание необходимости умышленной вины для соучастия. Некритически воспроизведя доктрину соучастия, предложенную в XIX веке английским криминалистом Стифеном, А. Я. Вышинский выступил за признание соучастием неосторожного подстрекательства к совершению преступления¹⁷⁷. Теоретическое обоснование возможности неосторожного соучастия было дано в работах А. Н. Трайнина, объявившего ошибочным утверждение, что «соучастие в сочетании с неосторожной виной вообще немыслимо»¹⁷⁸. С некоторыми оговорками допускал неосторожное соучастие и М. Д. Шаргородский¹⁷⁹, который, правда, после принятия Основ 1958 года отказался от признания возможности неосторожного соучастия, но продолжал считать соучастием совместные умышленные действия при совершении одного и того же неосторожного преступления¹⁸⁰.

В настоящее время советская уголовно-правовая наука решительно стоит на позиции признания соучастия умышленной деятельностью. Большая часть советских криминалистов считает, что соучастие возможно с обоими видами умысла. Эта точка зрения встречает возражения со стороны ряда ученых, полагающих, что вина при соучастии выражается только в прямом умысле¹⁸¹.

Чтобы проверить обоснованность господствующей точки зрения, необходимо проанализировать основные ее положения и аргументы. В первую очередь следует выяснить, каким образом раскрывают содержание вины соучастников сторонники допущения обоих видов умысла при соучастии. Обычно они включают в интеллектуальный момент умысла следующее: 1) сознание общественно опасного характера собственных действий; 2) сознание общественно опасного характера действий исполнителя (или других соучастников); 3) предвидение наступления преступного результата. Волевой момент умысла соучастника, по мнению сторонников этой точки зрения, заключается в желании или сознательном допущении преступного результата.

Основной недостаток этой конструкции состоит в том, что волевой момент умысла соучастника не отражает волевого отношения к главному признаку соучастия, выражающему специфическую особенность этого института, — к факту объединения преступной деятельности нескольких лиц. Кроме того, рассматриваемая конструкция не оставляет места для преступлений с формальным составом, где последствия лежат за рамками состава преступления и отношение к ним не может характеризовать волевой момент вины.

Чтобы не оставить вне поля зрения соучастие в преступлениях с формальным составом, некоторые ученые выдвигают весьма, своеобразную конструкцию умысла при соучастии. Применительно к формальным составам они вкладывают в содержание умысла волевое отношение только к действиям исполнителя, а применительно к материальным составам определяющим признают волевое отношение к преступным последствиям, причиненным исполнителем. Поэтому применительно к формальным составам они исключают, а к материальным — в принципе допускают возможность подстрекательства с косвенным умыслом¹⁸². Изложенная позиция отражает не специфические признаки института соучастия, а лишь особенности конструкции составов (материальные — формальные), поэтому она не дает универсального решения вопроса о видах и содержании умысла при соучастии.

Некоторые сторонники допущения косвенного умысла при соучастии исходят из того, что умысел соучастника определяется его психологическим отношением не к общественно опасным последствиям, а к преступным действиям исполнителя, совершения которых подстрекатель может либо желать, либо сознательно допускать¹⁸³. Но и эта точка зрения не ставит в фокус психического отношения соучастника главную особенность института соучастия — совместность их преступных действий.

Краткий обзор основных позиций ученых, которые допускают возможность соучастия с косвенным умыслом, выявляет отсутствие единообразия в трактовке содержания умысла соучастников, а также наличие внутренних противоречий в отдельных конструкциях. Господствующая точка зрения не дает принципиально единого решения вопроса о видах умысла у отдельных соучастников: в деятельности организатора она исключает косвенный умысел, при подстрекательстве допускает его в виде исключения, а при пособничестве допускает в принципе. Чтобы избежать недостатков и противоречий, свойственных изложенным позициям, необходимо найти методологически верный подход к решению поставленного вопроса. В литературе уже предпринимались попытки определить верную исходную позицию.

Так, в работах Ф. Г. Бурчака и В. В. Сергеева была высказана мысль о том, что вопрос о характере умысла следует решать, исходя из общего понимания института соучастия, из учета его объективных и субъективных признаков¹⁸⁴. Но, к сожалению, эта абсолютно верная идея не была последовательно выдержана названными авторами, которые за основу приняли все ту схему умысла, которую дает законодатель для индивидуального преступного поведения: содержание умысла они определили исходя из отношения соучастников к общественно опасным последствиям, причиненным исполнителем. Между тем, как правильно отмечают Г. А. Злобин и Б. С. Никифоров, «разграничение прямого и косвенного умысла к преступному результату не может быть признано существенным для решения вопроса об ответственности за соучастие»¹⁸⁵. В ст. 8 Основ умысел определяется как психическое отношение лица к своим действиям, тогда как желание или сознательное допущение причиняемых исполнителем последствий есть для соучастника психическое отношение к результатам не своего, а чужого деяния. Определяющая особенность состава соучастия в преступлении заключается в том, что к преступной деятельности исполнителя присоединяется деятельность соучастника, которая в силу этого тоже приобретает преступный характер. Поэтому вид умысла соучастника определяется волевым отношением к факту объединения преступных действий, то есть к факту, выражающему юридическую сущность соучастия¹⁸⁶.

Общим недостатком всех конструкций содержания косвенного умысла при соучастии является слабость доказательственной базы, основанной на материалах судебной практики. Так, в монографиях П. И. Гришаева и Г. А. Кригера¹⁸⁷, Г. А. Злобина и Б. С. Никифорова¹⁸⁸ нет ни одного примера из практики в подтверждение возможности соучастия с косвенным умыслом. В книге Ф. Г. Бурчака приведен без указания на источник лишь один пример подстрекательства с косвенным умыслом¹⁸⁹. Однако, если исходить из волевого отношения к последствиям, то в данном примере наличие умысла весьма сомнительно даже со стороны исполнителя (а его отсутствие, как известно, исключает саму постановку вопроса о соучастии). Не приводит убедительных доказательств возможности косвенного умысла при соучастии и П. Ф. Тельнов. В его монографии приведены лишь два примера соучастия с косвенным умыслом¹⁹⁰, но в обоих преступление было совершено в соисполнительстве, которое с точки зрения содержания умысла почти не отличается от преступления, совершенного одним лицом. И хотя выборочные исследования не выявили ни одного примера, подтверждающего возможность косвенного умысла в деятельности организатора и подстрекателя, П. Ф. Тельнов такую возможность все же допускает.

Как показывает изучение опубликованной судебной практики, высшие судебные органы нашей страны признают соучастие при наличии умысла направленного на оказание содействия исполнителю, то есть исходят из психического отношения к факту объединения преступных действий соучастников, к факту содействия преступлению, совершаемому сообща.

В постановлении Пленума Верховного Суда СССР по делу Петросян подчеркнуто, что, хотя действия Петросян, систематически порочившей невестку в глазах сына, объективно и могли повлиять на его решение убить жену, они не могут рассматриваться как подстрекательство, так как «действия того или иного лица могут рассматриваться как подстрекательство лишь в том случае, если доказано, что они совершены с прямым умыслом склонить другое лицо к совершению преступления»¹⁹¹.

В определении по делу Б. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР указала, что «подстрекателем может быть признан лишь тот, кто своим действием стремился возбудить у другого лица намерение или укрепить в нем решимость совершить конкретное преступление, охватываемое умыслом подстрекателя»¹⁹².

Из приведенных, как и из целого ряда других судебных решений, видно, что Верховный Суд СССР, рассматривая вопрос о вине при соучастии в форме подстрекательства, во-первых, исходит из волевого отношения к факту воздействия на психику исполнителя со стороны подстрекателя, а не из отношения подстрекателя к последствиям, причиненным исполнителем, и, во-вторых, признает возможность подстрекательства только с прямым умыслом.

Аналогична позиция Верховного Суда СССР и в трактовке умысла при пособничестве.

Судебной коллегией по уголовным делам Верховного суда Азербайджанской ССР К. осужден по п. 2 ст. 94 (умышленное убийство из хулиганских побуждений), а Б. — по ст. 17 и п. 2 ст. 94 УК Азербайджанской ССР. Как указано в приговоре, Б. из хулиганских побуждений избил А. и 3., нанес несколько ударов Д. и пытался его свалить, а в это время К. «воспользовавшись действиями Б., который держал потерпевшего и пытался его свалить на землю» ударил ножом в грудь Д., отчего последний в тот же день умер в больнице. Рассмотрев дело по протесту заместителя Председателя Верховного Суда СССР, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР в своем определении указала, что Б. необоснованно осужден за соучастие в убийстве.

Из законодательной характеристики соучастия как умышленного совместного участия двух или нескольких лиц в совершении преступления «следует, что для обвинения в пособничестве убийству необходимо установить, что виновный сознавал характер задуманного исполнителем преступления и желал (курсив мой. — А. Р.) помочь ему и его осуществлении»¹⁹³, чего не установлено по данному делу. На этом основании приговор в части обвинения Б. по ст. 17 и п. 2 ст. 94 УК Азербайджанской ССР был отменен.

Приведенный пример, а также судебные решения по целому ряду других дел¹⁹⁴ свидетельствуют о том, что Верховный Суд СССР считает, что содержание и вид умысла определяются психическим отношением пособника к факту оказания помощи исполнителю и что такое отношение может выразиться только в форме желания. Аналогичную позицию занимает и Верховный суд РСФСР. Так, по делу С., неправильно осужденного за соучастие в умышленном причинении тяжких телесных повреждений, Судебная коллегия по уголовным делам указала, что «для признания лица соучастником преступления необходимо установить не только причинную связь между действиями этого лица и совершенным исполнителем преступлением, но и наличие умысла, направленного на содействие исполнителю преступления»¹⁹⁵.

Таким образом, практика высших судебных органов нашей страны признает соучастие лишь при наличии умысла, направленного на оказание содействия исполнителю, то есть умысла по отношению к факту объединения преступных действий соучастников. Объединение преступных усилий определяется волей организатора, подстрекателя, пособника и исполнителя и без их желания не может иметь места. Желание выполнить действия, способствующие совершению преступления, означает желание действовать совместно, желание участвовать в совершении преступления. Именно в этом смысле судебная практика понимает умышленную совместность действий.

Обосновывая возможность соучастия лишь с прямым умыслом, М. И. Ковалев пишет: «Субъект, сознавая, что его действия вызывают в другом лице решимость совершить преступление, или укрепляют эту решимость, или содействуют ее проявлению во вне, действует так, а не иначе только потому, что он хочет так действовать. Как бы субъект внутренне отрицательно ни относился к деятельности исполнителя, сознательно содействуя преступлению, он желает этого содействия»¹⁹⁶. Приведенная мысль заслуживает поддержки не только в части утверждения о возможности соучастия лишь с прямым умыслом, но и в той части, где подчеркивается недопустимость отождествления желания и эмоций. Действительно, эмоциональное неприятие совершаемого исполнителем преступления или причиняемых этим преступлением последствий вовсе не исключает у соучастника желание оказать исполнителю ту или иную помощь в совершении преступления.

О возможности соучастия только с прямым умыслом свидетельствует и анализ способов соучастия (деятельности организатора, подстрекателя, пособника). В теории уголовного права в качестве способов подстрекательства называют предложения, советы, указания, просьбы, обещания, уговоры, подкуп, угрозы, насилие и т.п. Все эти действия являются формами активного и целенаправленного воздействия на психику подстрекаемого, способными преодолеть нерешительность и даже пассивное сопротивление последнего. Естественно, что подобная подстрекательская деятельность может быть только желаемой со стороны подстрекателя. Пособничество может выражаться в содействии преступлению ответами, указаниями, предоставлением средств или устранением препятствий, заранее обещанным укрывательством. Все перечисленные способы выражают определенную направленность воли пособника, его стремление оказать помощь исполнителю, то есть желание содействовать совершению преступления.

Таким образом, существенные особенности института соучастия, применение законодательного определения умысла к специфическим признакам соучастия, а также анализ материалов судебной практики позволяют прийти к выводу, что соучастие (деятельность организаторов, подстрекателей и пособников) возможно только с прямым умыслом. Такое решение вопроса позволяет обосновать и ответственность за неудавшееся подстрекательство и пособничество, что было бы невозможно сделать с позиций признания соучастия с косвенным умыслом. Интеллектуальный момент умысла при соучастии можно определить как: 1) сознание общественно опасного характера своих действий или своего бездействия; 2) сознание способа содействия преступлению или способа воздействия на исполнителя (то есть факта и характера участия в преступлении совместно с другими лицами); 3) сознание общественной опасности и характера совершаемого исполнителем преступления (что включает и предвидение последствий в преступлениях с материальным составом). Волевой момент умысла соучастников состоит в желании именно избранным способом принять участие в совместном совершении данного преступления¹⁹⁷.

Роль вины в индивидуализации уголовной ответственности и наказания

В соответствии со ст. 160 Конституции СССР никто не может быть признан виновным в совершении преступления, а также подвергнут уголовному наказанию иначе, как по приговору суда и в соответствии с законом. Это положение возлагает на советский суд обязанность обеспечить законность, обоснованность и справедливость при решении вопросов о применении наказания или об освобождении от наказания по каждому делу. Во исполнение этой обязанности суды подходят строго индивидуально к рассмотрению конкретных дел, имея в виду, что в некоторых случаях закон допускает возможность назначения виновным и более мягкого наказания, чем предусмотрено за данное преступление, возможность применения условного осуждения, отсрочки исполнения приговора несовершеннолетнему, а также освобождения от уголовной ответственности и наказания. Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 29 июня 1979 г. «О практике применения судами общих начал назначения наказания» еще раз обратил «внимание судов на необходимость неукоснительного исполнения требования закона о строго индивидуальном подходе при назначении наказания с учетом характера и степени общественной опасности совершенного преступления, личности виновного и обстоятельств дела, смягчающих и отягчающих ответственность»¹⁹⁸.

Одним из важнейших факторов, определяющих степень общественной опасности деяния, является вина.

Если суд первой инстанции неверно определил форму и степень вины, кассационная или надзорная инстанции должны исправить допущенную ошибку (п. 14 названного постановления).

Значение вины для индивидуализации уголовной ответственности и наказания исключительно велико.

Прежде всего, вина является важным фактором, обеспечивающим (в совокупности с другими факторами) индивидуализацию уголовной ответственности. Поскольку в преступном поведении реализуются искаженные ценностные ориентации субъекта, степень вины выражает глубину и стойкость его антиобщественных установок. Умысел в большей мере, нежели неосторожность, выражает негативное отношение виновного к основным ценностям советского общества, однако и в рамках одной формы вины ее степень может существенно различаться.

И неосторожные и умышленные преступления могут признаваться малозначительными или не представляющими большой общественной опасности только при небольшой степени вины. А поскольку законодательство допускает возможность освобождения от уголовной ответственности и наказания только при совершении преступлении, не представляющих большой общественной опасности (ч. 3, 4 ст. 10, ч. 3 ст. 50 УК¹⁹⁹) или утративших свою общественную опасность (ч. 1 ст. 50 УК), в каждом случае освобождения от уголовной ответственности и наказания суд, прокурор или следователь обязаны исследовать вопрос о степени вины правонарушителя. Невысокая степень вины свидетельствует о возможности, а высокая — о невозможности исправления и перевоспитания субъекта без применения уголовного наказания. Не случайно ч. 1 ст. 52 УК исключает освобождение от уголовной ответственности с передачей на поруки лица, ранее осужденного за умышленное преступление, поскольку прежняя судимость за такое преступление существенно повышает степень вины, а значит, и опасность нового преступления. Характерно, что и судебная практика исходит из того, что освобождение от уголовной ответственности и наказания, как правило, не допускается при совершении особо тяжких и тяжких преступлений, которые характеризуются умышленной формой и высокой степенью вины.

Вина оказывает серьезное влияние на квалификацию преступления, а через нее — на меру ответственности.

Во-первых, форма вины является фактором, определяющим квалификацию преступлений, за умышленное и неосторожное совершение которых закон устанавливает дифференцированную ответственность и существенно отличающиеся санкции (убийство, причинение тяжких и менее тяжких телесных повреждений, уничтожение и повреждение государственного и общественного либо личного имущества). Так, народным судом Гасанов был осужден к десяти годам лишения свободы за умышленное убийство, совершенное при следующих обстоятельствах. Гасанов вместе с Г. и другими лицами распивал спиртные напитки в своей квартире. Вскоре после ссоры, во время которой Гасанов ударил Г. головой о стену, он стал выпроваживать его из квартиры, а поскольку тот не хотел уходить, вытолкнул его и закрыл дверь. Однако потерпевший и после этого не ушел, а стал стучать в дверь. Вышедший из квартиры Гасанов столкнул его с лестничной площадки второго этажа. Ударившись о перила лестницы, Г. сломал крестовину перил, упал на землю и, получив тяжкие телесные повреждения, скончался.

Рассмотрев дело по протесту Председателя Верховного Суда СССР, Пленум этого суда, отменив или изменив все состоявшиеся по делу судебные решения, переквалифицировал действия Гасанова со ст. 95 на ст. 99 УК Азербайджанской ССР (неосторожное убийство). Как указал Пленум Верховного Суда СССР, обстоятельства дела не дают оснований утверждать, что Гасанов умышленно столкнул Г. со второго этажа, желая или сознательно допуская при этом наступление его смерти. Вместе с тем Гасанов, совершая резкие и энергичные движения, мог и должен был предвидеть возможность падения Г. и наступления тяжких последствий, в том числе и смерти потерпевшего, то есть действовал неосторожно²⁰⁰. В связи с переквалификацией преступления наказание Гасанову было снижено до трех лет лишения свободы (верхний предел санкции за неосторожное убийство).

Во-вторых, квалификация преступления может измениться не только по формам вины, но и по ее характеру в рамках одной и той же формы. Речь идет об изменении квалификации при признании умысла аффектированным.

Аффект представляет собой «такой процесс поведения, который характеризуется особенно резкими изменениями деятельности организма и субъективно ощущается как сильное и бурное проявление эмоций. Такое поведение обычно наблюдается при воздействии какого-либо внезапного и резкого раздражения, к которому организм не может быстро приспособиться»²⁰¹. Являясь специфическим психологическим состоянием, вызванным неправомерными действиями потерпевшего, аффект оказывает воздействие на сознание и волю субъекта. И хотя «при аффектированных преступлениях лицо может сознавать общественно опасный характер своего поведения и предвидеть его общественно опасные последствия»²⁰², «под воздействием аффекта степень осознанности общественной опасности деяния несколько снижена»²⁰³. Ослабляется в этом состоянии и волевой контроль субъекта за своими действиями.

Ослабление активности интеллектуальных и волевых процессов в психике лица, действующего в состоянии аффекта, обосновывает существенное смягчение ответственности за преступления, совершаемые с аффектированным умыслом. В двух случаях законодатель выделяет в особые составы умышленные преступления, совершаемые в состоянии аффекта (ст. 104 УК — умышленное убийство и ст. ПО УК — умышленное причинение тяжкого или менее тяжкого телесного повреждения), и устанавливает за них значительно более мягкое наказание, чем за те же действия, совершенные с обычным, неаффектированным умыслом. В остальных случаях совершение преступления в состоянии аффекта не изменяет квалификации, но признается смягчающим обстоятельством (п. 5 ст. 38 УК) и обосновывает смягчение наказания в рамках санкции, установленной за данное преступление.

Форма и степень вины оказывают существенное влияние на назначение вида и размера наказания.

Прежде всего необходимо указать на законодательную оценку неосторожности как менее опасной формы вины: за неосторожные преступления предусмотрены значительно более мягкие наказания, чем за те же деяния, совершенные умышленно. В большинстве случаев за неосторожные преступления, даже при наличии тяжких последствий, предусмотрено наказание не свыше трех лет лишения свободы. В ряде статей УК за квалифицированные виды неосторожных преступлений предусмотрено альтернативно лишение свободы на срок до пяти лет или более мягкие виды наказаний (в ч. 3 ст. 140 УК — только лишение свободы). Два квалифицированных вида неосторожных преступлений влекут за собой лишение свободы на срок до семи лет (ст. 216 и 217 УК). Исключением из общего правила является установление санкций за неосторожные преступления с лишением свободы на срок до 15 лет (ч. 1 ст. 85, ч. 3 ст. 211 УК). В литературе уже отмечалось, что установление столь строгих санкций за неосторожные преступления является недостатком «в криминализации соответствующих неосторожных деяний, ибо их фактическая общественная опасность и, главное, степень общественной опасности личности правонарушителей, несомненно, в целом ниже, чем общественная опасность умышленных преступлений»²⁰⁴. Поэтому следует признать обоснованным предложение ограничить в законе возможность применения лишения свободы за неосторожные преступления десятилетним сроком²⁰⁵.

Немалое значение имеет учет характера и степени вины при назначении наказания за преступления, ответственность за которые законодатель не дифференцирует в зависимости от форм вины. Например, ч. 2 ст. 115 УК предусматривает наказание в виде лишения свободы на срок до трех лет или исправительных работ на срок до одного года. Естественно, что умышленное заражение другого лица венерической болезнью значительно опаснее, чем причинение тех же последствий по неосторожности. Поэтому, как правило, в первом случае наказание должно быть ближе к максимальному, а во втором — к минимальному пределу, установленному санкцией. Стало быть, во всех случаях назначения наказания за преступление, которое может быть совершено с любой формой вины, правильное избрание судом вида и размера наказания невозможно без предварительного установления формы вины.

Степень вины существенно влияет на размер наказания не только при различных формах, но и в рамках одной и той же формы вины. В судебных решениях по конкретным делам не раз указывалось, что «при назначении наказания необходимо учитывать степень вины подсудимого и его роль в совершении преступления»²⁰⁶. Особенно важно определить роль каждого участника и степень его вины при совершении групповых преступлений, в которых причиненные общественно опасные последствия выступают как совокупный результат совместной преступной деятельности. В определении по делу Лопаткина и других, осужденных за хищение государственных денежных средств, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного cуда РСФСР указала: «Разрешая вопрос о назначении наказания участникам преступной группы, суд должен учесть характер преступления, степень вины каждого участника группы и личность виновных»²⁰⁷. Степень вины учитывается при назначении не только основного, но и дополнительного наказания. Так, в постановлении по делу Бондовой Президиум Верховного суда РСФСР указал, что «применяя в случаях, предусмотренных законом, конфискацию имущества в качестве дополнительного наказания, суды обязаны учитывать общественную опасность преступления, степень вины и личность подсудимого»²⁰⁸.

Степень вины оказывает влияние не только на размер наказания, но и на размер подлежащего возмещению материального ущерба по делам, связанным с причинением имущественного вреда. В постановлении от 23 марта 1979 г. «О практике применения судами законодательства о возмещении материального ущерба, причиненного преступлением» Пленум Верховного Суда СССР указал, что в соответствии с законом «материальный ущерб, причиненный преступлением, подлежит возмещению в полном размере»²⁰⁹. С учетом обстоятельств дела, в частности степени вины и материального положения осужденного, суд вправе снизить размер ущерба. Однако Пленум оговаривает: «Снижение размера подлежащего возмещению ущерба не допускается, если он причинен преступлением, совершенным с корыстной целью»²¹⁰. Целесообразность такой оговорки обусловлена более высокой степенью вины лиц, совершающих корыстные преступления, в которых обычно проявляется устойчивая антиобщественная ценностная ориентация виновных.

При назначении наказания в виде лишения свободы важной задачей суда является определение подсудимому вида исправительно-трудового учреждения. Правильному решению этой задачи в значительной мере способствует учет формы и степени вины подсудимого.

В соответствии со ст. 24 УК лица, впервые осужденные к лишению свободы за неосторожные преступления, отбывают наказание в колониях-поселениях для лиц, совершивших преступления по неосторожности. Разъясняя это положение, Пленум Верховного Суда СССР в постановлении от 6 сентября 1979 г. № 6 указал: «Суды не вправе назначать осужденным впервые к лишению свободы на срок не свыше пяти лет за преступления, совершенные по неосторожности, отбывание наказания в колонии общего, усиленного или строгого режима»²¹¹. В эти же колонии-поселения направляются лица, осужденные за неосторожные преступления к исправительным работам без лишения свободы, в случае замены этого наказания лишением свободы в порядке ст. 28 УК. И, наоборот, не могут направляться в колонии — поселения для лиц, совершивших преступления по неосторожности, лица, которые осуждены к лишению свободы на срок хотя и до пяти лет, но по совокупности преступлений, в которую наряду с неосторожным входит и умышленное преступление, за которое суд назначил лишение свободы. Как разъяснил Пленум Верховного Суда СССР, «осужденным по совокупности за преступления, совершенные умышленно и по неосторожности, суд вправе назначить колонию — поселение для лиц, совершивших преступление по неосторожности, лишь в тех случаях, когда за умышленное преступление назначено наказание, не связанное с лишением свободы»²¹².

Важную роль играет форма вины при определении наказания несовершеннолетним.

В соответствии с ч. 6 ст. 24 УК несовершеннолетние, впервые осужденные к лишению свободы за преступления, совершенные по неосторожности, независимо от срока наказания направляются для отбывания лишения свободы в воспитательно-трудовую колонию общего режима. При этом суд не предрешает вопроса о том, в какого вида ИТК осужденный должен быть переведен для дальнейшего отбывания наказания по достижении совершеннолетия. Однако, как разъясняет Пленум Верховного Суда СССР, «осужденный впервые за преступление, совершенное по неосторожности, после достижения нм совершеннолетнего возраста переводится для дальнейшего отбывания наказания в колонию — поселение для лиц, совершивших преступление по неосторожности»²¹³.

Таким образом, вина как фактор, в совокупности с другими обстоятельствами обеспечивающий индивидуализацию уголовной ответственности и наказания, имеет следующие значения:

1) влияет на решение вопроса о привлечении к уголовной ответственности или об освобождении от нее;

2) является критерием законодательной дифференциации наказания за умышленное и неосторожное причинение одних и тех же последствий;

3) определяет избрание судом определенного вида и размера наказания за совершенное преступление;

4) определяет назначение вида исправительно-трудового учреждения лицу, осужденному к лишению свободы.

Обстоятельства, исключающие вину

В юридической литературе материально-правовые обстоятельства, исключающие уголовную ответственность²¹⁴, условно подразделяются на три группы.

Первую группу составляют обстоятельства, при которых деяния, формально, то есть чисто внешне, напоминающие преступления, не только не являются общественно опасными, но, наоборот, общественно полезны и правомерны. В эту группу включаются необходимая оборона, крайняя необходимость, действия по задержанию преступника, исполнение законного приказа, выполнение служебных и профессиональных обязанностей, осуществление своего права, принуждение к повиновению.

Вторую группу образуют такие обстоятельства, которые, не устраняя общественной опасности деяния в момент их совершения, исключают их наказуемость. Это — добровольный отказ, согласие потерпевшего, малозначительность деяния (ч. 2 ст. 7 Основ), изменение обстановки (ст. 43 Основ), истечение давностных сроков (ст. 41 и 42 Основ).

В третью группу входят обстоятельства, исключающие основной признак объективной стороны — действие (бездействие), — непреодолимая сила и физическое принуждение²¹⁵.

Не останавливаясь на вопросе о нецелесообразности включения в этот перечень таких обстоятельств, при которых деяние не имеет далее внешнего сходства с преступлением (например, исполнение своих служебных обязанностей либо осуществление своего права, исполнение закона), необходимо указать на его неполноту. Если он включает не только обстоятельства, исключающие общественную опасность деяния в целом, но и обстоятельства, исключающие состав преступления в силу отсутствия объективной стороны, то вполне логично включить в него обстоятельства, исключающие субъективную сторону. Поэтому совершенно обоснованно выделение в самостоятельную группу обстоятельств, исключающих вину²¹⁶. Задача науки уголовного права состоит в том, чтобы разработать перечень таких обстоятельств.

Крупнейший русский дореволюционный ученый Н. С. Таганцев к обстоятельствам, исключающим вину, относил не только случай, но и физическое принуждение, поскольку оно лишает действующее лицо способности определять поведение в соответствии с собственной волей и превращает его в простое орудие принуждающего²¹⁷. Правильно объясняя причины невозможности вменения деяния лицу, действовавшему под влиянием физического принуждения, Н. С. Таганцев неосновательно усматривает эту невозможность в отсутствии субъективной стороны преступления. На самом деле здесь отсутствует объективная сторона, так как поведение человека, обусловленное физическим принуждением, лишено волевого содержания и поэтому не может быть признано ни действием, ни бездействием в уголовно-правовом смысле.

В советской юридической литературе было высказано мнение, что вина исключается при всех обстоятельствах, исключающих общественную опасность деяния, в частности при необходимой обороне, поскольку в этих случаях якобы отсутствует социальное содержание вины²¹⁸.

С этим мнением трудно согласиться, так как оно основано на смешении категорий содержания и сущности вины. Конечно, верно, что при необходимой обороне, как в любом правомерном деянии, вина отсутствует. Но в особую группу обстоятельств, исключающих виновность, можно выделить лишь такие обстоятельства, которые при наличии объективной общественной опасности и противоправности исключают уголовную ответственность за деяние именно в силу отсутствия виновного психического отношения к нему со стороны действующего лица.

П. С. Дагель к обстоятельствам, исключающим вину, относит: 1) субъективный случай (казус); 2) ошибку субъекта; 3) исполнение обязательного приказа; 4) неправомерное действие потерпевшего («вину потерпевшего»).

Вряд ли можно согласиться с (предложением П. С. Дагеля о включении в рассматриваемый перечень такого обстоятельства, как неправомерное действие потерпевшего (так называемая «вина потерпевшего»)²¹⁹. Во-первых, неправомерное действие потерпевшего — это один из объективных признаков ситуации, в которой виновный совершает деяние, и в этом качестве наравне с другими признаками может входить в предметное содержание вины, но само по себе не может исключать ни интеллектуального, ни волевого элемента вины. Во-вторых, данное обстоятельство, по мнению П. С. Дагеля, исключает уголовную ответственность только в том случае если:
«а) отсутствует общественная опасность деяния или б) если отсутствует вина причинителя вреда»²²⁰, а в остальных случаях оно «не устраняет ни общественной опасности, ни виновности деяния», а «чаще всего является обстоятельством, смягчающим уголовную ответственность»²²¹. Таким образом, значение «вины потерпевшего» как обстоятельства, исключающего виновность, автор сводит либо к отсутствию объективного основания уголовной ответственности, либо к общему положению о недопустимости уголовной ответственности при отсутствии вины причинителя вреда. В обоих случаях уголовная ответственность исключается независимо от того, имело ли место неправомерное действие потерпевшего. Следовательно, таковое не может иметь значения самостоятельного обстоятельства, исключающего виновность. Оно может лишь смягчать уголовную ответственность, причем как объек-тивное, а не субъективное обстоятельство.

В качестве обстоятельств, исключающих вину, целесообразно выделить: 1) субъективный случай, то есть невиновное причинение вреда; 2) извинительную фактическую ошибку; 3) исполнение обязательного приказа.

Субъективный случай (казус) представляет собой причинение вреда без виновного отношения к нему со стороны причинителя. Находясь на границе с таким видом неосторожности, как преступная небрежность, случай отличается от нее отсутствием одного либо обоих критериев, характеризующих небрежность как разновидность вины.

Хамидов был привлечен следственными органами к ответственности по ч. 2 ст. 111 УК Таджикской ССР за то, что во время коллективного распития спиртных напитков вместо шампанского налил в пиалу М. серной кислоты, выпив которую, М. получил тяжелые телесные повреждения, от которых впоследствии скончался. Установив, что Хамидов всем присутствующим, а не только М., наливал в пиалы содержимое бутылки из-под шампанского, которую вынул из полученной от завмага Н. картонной коробки, откуда до этого уже были взяты и распиты две бутылки водки, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда Таджикской ССР признала Хамидова виновным в совершении преступлений, предусмотренного ч. 2 ст. 109 УК республики (неосторожное убийство в результате сознательного несоблюдения правил предосторожности). Рассмотрев дело по протесту Председателя Верховного Суда СССР, Судебная коллегия по уголовным делам этого же суда установила следующее. Бутылка из-под шампанского, наполненная серной кислотой, принадлежала шоферу М-ву. Как она попала в картонную коробку, в которой лежало спиртное, по делу не установлено. Хамидов просил у завмага Н. четыре-пять бутылок водки или коньяка и не знал о том, что И. положил в коробку лишь две бутылки водки и две бутылки «нарзана». Доставая из коробки бутылку из-под шампанского, Хамидов был убежден, что ее положил в коробку Н. и что в ней находится шампанское. Именно поэтому он разлил содержимое бутылки всем присутствующим, в том числе и себе. При таких обстоятельствах Хамидов добросовестно заблуждался относительно содержимого бутылки, «не предвидел, не должен был и не мог предвидеть, что в результате его действий М., равно как и любой другой, может получить тяжкое телесное повреждение и лишиться жизни»²²².

Приведенный пример иллюстрирует наиболее типичную разновидность субъективного случая: лицо не предвидело, не должно было и (или) не могло предвидеть возможности наступления общественно опасных последствий. Но эта разновидность не единственная. Применительно к материальным составам возможна и вторая разновидность казуса: лицо предвидело возможность наступления общественно опасных последствий и обоснованно, не легкомысленно рассчитывало на их предотвращение, однако вопреки его расчету последствия наступают.

Случай возможен и применительно к формальным составам и выражается в том, что лицо не сознает, не должно и (или) не могло сознавать общественно опасного характера совершаемого им действия или бездействия. Эту разновидность казуса П. С. Дагель называет «правовым случаем» (по аналогии с «правовой неосторожностью»).

Извинительная фактическая ошибка является одним из видов заблуждения лица относительно свойств совершаемого деяния.

Юридическая ошибка (неверное представление лица о юридических свойствах совершаемого деяния) не исключает ответственности. За редким исключением она вообще не влияет на уголовную ответственность.

Фактическая ошибка — это заблуждение лица относительно существенных фактических обстоятельств, являющихся признаками соответствующего состава преступления. Фактическая ошибка может по-разному влиять на уголовную ответственность: исключать вину либо изменять ее форму; исключать вменение квалифицирующих обстоятельств; обосновывать квалификацию деяния как покушения на преступление. Поэтому из всех видов фактической ошибки необходимо выделить лишь те, которые исключают уголовную ответственность в силу отсутствия вины — умысла и неосторожности. Как известно, ошибки в объекте, в предмете, в средствах, в причинной связи, в отягчающих и смягчающих обстоятельствах могут изменить форму вины, изменить квалификацию преступления или вообще не повлиять на уголовную ответственность. Устранить вину эти ошибки не могут. Единственный вид фактической ошибки, способный исключить вину, — это ошибка относительно общественной опасности деяния. Невиновно действующим может быть признано только то лицо, которое, добросовестно заблуждаясь, не считает свое деяние общественно опасным, хотя объективно оно является таковым. Такое заблуждение обычно бывает обусловлено незнанием каких-то важных фактических обстоятельств, относящихся к объективной стороне преступления.

Так, при расследовании одного уголовного дела было установлено, что завод железобетонных конструкций выпустил небольшую партию недоброкачественных плит, что повлекло за собой разрушение междуэтажного перекрытия в строящемся здании. Прокурор внес представление об устранении причин выпуска недоброкачественной продукции. Администрация завода разработала комплекс мероприятий с целью недопущения выпуска подобной продукции. Ответственность за исполнение этих мероприятий была возложена на главного инженера, инженера по качеству и на начальника ОТК. В результате недобросовестного отношения указанных лиц к выполнению намеченных мероприятий вскоре заводом была выпущена еще одна крупная партия недоброкачественных плит. Как было установлено, эти лица доложили директору о полном выполнении комплекса намеченных мероприятий и заверили, что впредь выпуск некачественной продукции исключен. Директор считал, что завод выпускает доброкачественную продукцию, не знал и не мог знать о выпуске брака. Поэтому он и не мог быть признан виновным в выпуске недоброкачественной продукции.

В литературе в качестве примера ошибки в общественной опасности деяния приводится сбыт фальшивой монеты лицом, добросовестно считающим эту монету настоящей²²³. Как в этом случае, так и в приведенном выше примере лицо из-за незнания важных фактических обстоятельств не только не сознает, но и не может сознавать общественно опасного характера деяния. Вина лица исключается фактической ошибкой, которой данное лицо объективно избежать не могло. Довольно распространенным видом извинительной фактической ошибки является так называемая мнимая оборона, которая исключает уголовную ответственность в тех случаях, когда вся обстановка происшествия давала достаточные основания лицу, применившему средства защиты, полагать, что имело место реальное посягательство, и оно не сознавало ошибочности своего предположения²²⁴. Разновидностью извинительной фактической ошибки может быть и мнимая крайняя необходимость²²⁵.

Исполнение обязательного приказа некоторыми учеными отнесено к обстоятельствам, исключающим общественную опасность деяния²²⁶. Другие авторы обоснованно возражают против этого²²⁷.

Следует иметь в виду, что исполнение законного приказа — это деятельность правомерная, она не порождает никаких уголовно-правовых проблем. Исполнение же незаконного, а тем более преступного приказа является общественно опасным деянием. И общественная опасность, как объективное свойство деяния, не утрачивается из-за того, что вред причинен действиями, совершенными по приказу.

В исключение из общего правила военнослужащий несет уголовную ответственность только за исполнение явно преступного приказа. Если же преступный характер приказа начальника не очевиден, то военнослужащий не подлежит уголовной ответственности за его исполнение. За такой приказ ответственно только лицо, отдавшее приказ.

Если же в ряде случаев уголовная ответственность за исполнение преступного приказа исключается, то не в силу объективных, а в силу субъективных оснований, из-за отсутствия вины.

Если лицо, исполнившее приказ, знало о его преступном характере, оно не освобождается от уголовной ответственности. При исполнении же приказа без знания его преступного характера возможны два варианта.

Во-первых, лицо причинившее вред при исполнении обязательного приказа, не сознавало, не должно было и (или) не могло сознавать его преступного характера. В этом случае исполнитель, безусловно, освобождается от ответственности за причиненный вред как за случайно, невиновно причиненный. Речь может идти об ответственности лица, отдавшего преступный приказ.

Во-вторых, лицо, исполнившее преступный приказ, не сознавало, но должно было и могло сознавать его преступный характер. В этом случае исполнитель приказа несет уголовную ответственность только за неосторожное причинение вреда, если такая ответственность законом предусмотрена, или полностью освобождается от уголовной ответственности, если она по закону установлена лишь за умышленное причинение этого вреда. Независимо от этого лицо, отдавшее приказ, несет самостоятельную ответственность за свой преступный приказ, исполнение которого причинило общественно опасные последствия.

Вопросы теории и практики применения уголовно-правовых норм: сборник научных трудов.
М.: ВЮЗИ, 1980. С. 3–28.

ВИНА И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ СОВЕТСКОГО УГОЛОВНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

Ведущими советскими учеными-юристами не раз подчеркивалась необходимость системного подхода к изучению права, взгляда на социалистическое право как на целостную, органичную систему, подчиненную внутренним закономерностям ее развития²²⁸. Свойствами системы, а точнее сказать, подсистемы, входящей в качестве элемента в систему советского права, обладает и отдельная отрасль права как «самостоятельное, юридически своеобразное подразделение права, состоящее из компактной системы взаимосвязанных, распределенных по институтам норм, регулирующих специфический вид общественных отношений»²²⁹. В юридической литературе справедливо указывалось на то, что уголовное право также обладает свойствами системы. Так, по замечанию Э. С. Тенчова, «уголовное право как отрасль советского права в полной мере обладает свойством системности и характеризуется единством уголовно-правовых норм, обладающих определенной иерархичностью и внутренней организованностью»²³⁰. Представляется, что характеристика советского уголовного права как системы означает не только органическое единство и внутреннюю логическую связь между нормами данной отрасли права, она означает взаимопроникновение, единство и логическую взаимообусловленность, во-первых, основополагающих уголовно-правовых идей, выражающих основные элементы уголовной политики, во-вторых, принципов советского уголовного права и, в-третьих, норм действующего советского уголовного законодательства.

Системе советского уголовного законодательства присущ динамизм, означающий ее способность к развитию и совершенствованию с учетом новых потребностей общественного развития, новых социальных явлений и связей, требующих уголовно-правового регулирования или охраны. Действующий Уголовный кодекс РСФСР за четверть века своего существования претерпел множество существенных изменений. Некоторые из них были обусловлены развитием уголовно-правовых идей о вине, ее формах, их сравнительной опасности, а также различной опасности для общества лиц, совершивших преступления с умыслом и по неосторожности. С этим, в частности, связаны такие изменения в уголовном законодательстве, как назначение лишения свободы с отбыванием в колониях-поселениях для лиц, совершивших преступления по неосторожности; либо в колониях-поселениях для лиц, совершивших умышленные преступления, изменение условий назначения наказания по нескольким приговорам лицам, которые были условно осуждены либо осуждены условно к лишению свободы с обязательным привлечением к труду, условно-досрочно освобождены от отбывания назначенного наказания, либо условно освобождены из мест лишения свободы с обязательным привлечением к труду. Признавая положительное значение перечисленных изменений в уголовном законодательстве, следует вместе с тем отметить, что принцип субъективного вменения, понимаемый не только как возложение ответственности лишь при наличии вины, но и как назначение и исполнение наказания с учетом формы и степени вины, осуществляется в действующем законодательстве недостаточно последовательно.

Прежде всего, необходимо отметить несовершенство законодательных определений умысла и неосторожности.

В теории уголовного права общепризнанным является деление умысла на прямой и косвенный, а неосторожности — на преступную самонадеянность и преступную небрежность. Понятиями прямого и косвенного умысла, преступной самонадеянности и преступной небрежности широко пользуется и судебная практика. Такое деление основано на объективном различии в содержании интеллектуального и волевого элементов отдельных разновидностей умысла и неосторожности, однако непосредственно в законе оно не закреплено. Отмеченный пробел в законе служит проявлением несоответствия между законодательством и уголовно-правовой идеологией. Чтобы устранить отмеченное несоответствие, следует законодательно закрепить деление умысла и неосторожности на виды.

Подразделение умысла на прямой и косвенный необходимо не только из-за различий в их психологическом содержании, но также из-за неодинаковой степени их опасности.

В литературе можно встретить утверждение, что «деление умысла на прямой и косвенный… с оценкой степени общественной опасности преступления не связано»²³¹ и что преступление, совершенное с прямым умыслом, далеко не всегда опаснее, чем преступление, совершенное с косвенным умыслом. В подтверждение этого тезиса иногда приводятся примеры, в которых лицо открывает в толпе беспорядочную стрельбу из пистолета и тем самым ставит в опасность жизнь многих людей либо с целью уничтожения имущества поджигает дом, обрекая при этом на гибель тяжелобольного, находящегося в доме. В глубоком безразличии к судьбе потерпевших в обоих примерах предлагается видеть более высокую социальную опасность косвенного умысла по сравнению с прямым.

Подобное мнение представляется ошибочным, поскольку прямой и косвенный умыслы можно сравнивать по степени опасности только при полном совпадении объективных обстоятельств совершения преступления. В самом деле, лицо, стреляющее из огнестрельного оружия по толпе с намерением причинить смерть людям, безусловно, опаснее лица, бесцельно открывшего в толпе беспорядочную стрельбу, а человек, сознательно допускающий смерть больного в поджигаемом доме, менее опасен, чем поджигатель, стремящийся причинить смерть тому же больному.

Ошибочным представляется и мнение, будто небрежность может быть более опасной, чем самонадеянность, при которой виновным якобы предпринимаются определенные меры для предотвращения общественно опасных последствий. На самом деле при самонадеянности виновный не совершает никаких действий, чтобы не допустить вредных последствий, наоборот, он преодолевает контрмотивы, удерживающие его от совершения чреватых опасными последствиями действий, и не только не удерживается от этих действий, но даже не затрудняет себя тщательной оценкой всех деталей реальной обстановки и ее возможного влияния на последствия совершаемых действий. Такое отношение к своему деянию, разумеется, опаснее небрежности, при которой общественно опасный поступок совершается именно в силу непредвидения возможных социально вредных последствий²³².

Несмотря на то, что теория уголовного права и судебно-следственная практика широко пользуются понятиями прямого и косвенного умысла, преступной самонадеянности и небрежности, при расследовании и судебном рассмотрении конкретных дел органы следствия и суды не считают себя обязанными устанавливать и констатировать в процессуальных актах вид умысла или неосторожности. Видимо, это объясняется, главным образом, отсутствием законодательного подразделения умысла и неосторожности на виды.

Изложенными соображениями диктуется вывод о том, что законодательное подразделение умысла на прямой и косвенный, а неосторожности — на преступную самонадеянность и преступную небрежность является не только целесообразным, но и необходимым. В этом плане представляет несомненный интерес уже имеющийся законодательный опыт. Так, УК Литовской ССР (ст. 9 и 10), УК Эстонской ССР (ст. 8 и 9), УК ГДР (§ 6 и § 7), УК СРР (ст. 19) и УК ЧССР (§ 4 и § 5) подразделяют умысел и неосторожность на виды, хотя и не дают наименования каждому из них. Еще последовательнее решен вопрос в тех уголовных кодексах, которые не только предусматривают деление умысла на виды, но и прямо называют их прямым и косвенным, а неосторожность подразделяют на преступную самонадеянность и преступную небрежность (ст. 16 и 17 УК НДРЙ). Представляется вполне обоснованной позиция авторов Теоретической модели Уголовного кодекса, которые четко выделяют прямой и косвенный умысел (ст. 28), а неосторожность четко подразделяют на преступное легкомыслие и преступную небрежность (ст. 29). Однако замена термина «преступная самонадеянность» термином «преступное легкомыслие» вряд ли оправдана²³³.

Недостаток законодательных определений умысла и неосторожности заключается не только в отсутствии их законодательного деления на виды. В Особенной части советского уголовного законодательства составы преступлений конструируются по-разному. Одни из них (их принято называть материальными) включают в объективную сторону не только общественно опасное действие или бездействие, но и общественно опасное последствие, точно обозначенное в диспозиции уголовно-правовой нормы. Другие составы преступлений (так называемые формальные) не включают в объективную сторону конкретных последствий, их объективная сторона исчерпывается одним обязательным признаком: общественно опасным действием или бездействием. Этому объективно существующему различию в конструкции составов преступлений, известных советскому законодательству, не соответствуют содержащиеся в законе определения умысла и неосторожности. Эти определения ориентированы только на преступления с материальным составом, что вызывает определенные затруднения с установлением, и фиксированием формы и вида вины в преступлениях, состав которых сконструирован законодателем по типу формальных, то есть не включает конкретно обозначенных в диспозиции последствий. А поскольку вина есть как бы зеркальное, отражение в психике субъекта объективных свойств совершаемого деяния, ее форма и содержание определяются психическим отношением виновного не к общественно опасным последствиям, а к самому общественно опасному действию или бездействию.

С учетом отмеченных недостатков законодательного определения умысла ст. 8 УК РСФСР можно было бы уточнить, изложив в следующей редакции:

«Статья 8. Умысел.

1. Преступление может быть совершено с прямым или косвенным умыслом.

2. Преступление признается совершенным с прямым умыслом, если лицо, его совершившее, сознавало общественно опасный характер своего деяния и желало его совершить, а также лицо, которое, сознавая общественно опасный характер своего деяния, предвидело его общественно опасные последствия и желало их наступления.

3. Преступление признается совершенным с косвенным умыслом, если лицо, его совершившее, сознавало общественно опасный характер своего деяния, предвидело его общественно опасные последствия и сознательно допускало их наступление».

Закрепленное в советском уголовном законодательстве определение неосторожности также представляется несовершенным. Во-первых, как и определение умысла, оно ориентировано только на преступления с материальным составом, хотя по неосторожности могут совершаться и преступления, имеющие формальный состав (например, преступления, предусмотренные ст. 152, 223 и др.). Во-вторых, довольно значительное число норм устанавливает уголовную ответственность за совершение общественно опасных деяний независимо от формы вины, то есть предусматривает одинаковую наказуемость деяний, совершенных как умышленно, так и по неосторожности. Это, как существенный недостаток советского уголовного законодательства, отмечалось некоторыми советскими учеными, которые справедливо полагают, что «построение диспозиции уголовно-правовой нормы, исходя из одинаковой наказуемости при умышленной и неосторожной форме вины, не согласуется с принципом ограниченной ответственности за неосторожные преступления»²³⁴. Поэтому следует признать теоретически обоснованными и практически целесообразными предложения, направленные на то, чтобы в тексте каждой из статей Особенной части УК прямо указывалась та форма вины, с которой может быть совершено преступление данного вида²³⁵. Совершение одного и того же общественно опасного деяния с различными формами вины существенно отличается по степени общественной опасности. Так, например, умышленное заражение другого лица венерической болезнью либо умышленный выпуск недоброкачественной, некомплектной или нестандартной продукции представляют значительно более серьезную опасность для общества, чем совершение тех же деяний по неосторожности. Поэтому было бы логичным устанавливать различную ответственность за умышленное и неосторожное совершение одних и тех же деяний. При этом неосторожное совершение общественно опасного деяния должно влечь уголовную ответственность только в случаях, специально предусмотренных в Особенной части Уголовного кодекса.

С учетом приведенных соображений представляется целесообразным внести в ст. 9 УК РСФСР необходимые изменения и изложить ее примерно в следующей редакции:

«Статья 9. Неосторожность.

1. Преступление может быть совершено по неосторожности в виде преступной самонадеянности или преступной небрежности.

2. Преступление признается совершенным с преступной самонадеянностью, если лицо, его совершившее, предвидело возможность наступления общественно опасных последствий своего деяния, но легкомысленно рассчитывало на их недопущение.

3. Преступление признается совершенным с преступной небрежностью, если лицо, его совершившее, не сознавало общественно опасного характера совершаемого деяния, хотя должно было и могло сознавать его, а также лицо, которое не предвидело возможности наступления общественно опасных последствий своего деяния, хотя должно было и могло их предвидеть и предотвратить.

4. Уголовная ответственность за неосторожное совершение общественно опасных деяний наступает только в случаях, прямо предусмотренных в Особенной части настоящего Кодекса».

Из предлагаемых определений умысла и неосторожности видно, что с учетом различий между материальными и формальными составами преступлений сформулированы дефиниции лишь прямого умысла и преступной небрежности. Что касается косвенного умысла и преступной самонадеянности, то они определяются применительно лишь к материальным составам. Это объясняется психологической сущностью названных разновидностей вины, которые могут существовать исключительно в преступлениях, связанных с причинением конкретных общественно опасных последствий, обозначенных в диспозиции уголовно-правовой нормы.

К числу недостатков советской уголовно-правовой системы можно отнести несогласованность между правовой доктриной и судебной практикой, с одной стороны, и уголовным законодательством, с другой стороны, относительно такого важного показателя вины как ее степень.

В советской юридической науке использование понятия «степень вины» не встречает прямых возражений. Достаточно широко оно используется и в судебной практике, в частности Верховным Судом СССР и Верховным Судом РСФСР. Однако отсутствие в законе определения и даже упоминания степени вины объясняет незаслуженно малое внимание к ней в теории советского уголовного права. При этом само понятие степени вины трактуется весьма неоднозначно. Некоторые ученые высказывали мнение, что «вопрос о степени вины лежит за рамками признания наличия умысла или неосторожности. Он разрешается не только в зависимости от наличия этих признаков, но и в зависимости от всех обстоятельств дела, объективных и субъективных, т.е. в зависимости от степени вины как основания уголовной ответственности»²³⁶. Подобная позиция грешит искусственным разрывом юридической и социальной сущности вины. Юридическая сущность рассматривается как умысел и неосторожность, толкуемые формально-юридически, а социальная сущность вины, по сути, отождествляется с самим общественно опасным деянием в целом. Поэтому вина выступает у сторонников изложенного взгляда в двух качествах: как элемент состава преступления (умысел и неосторожность, лишенные количественной характеристики) и как общее основание уголовной ответственности (вина, равнозначная общественной опасности самого преступления).

Другие ученые усматривают разницу в степенях вины, в различиях между ее формами²³⁷ и тем самым неосновательно смешивают качественную и количественную характеристики вины.

Значительная группа ученых под степенью вины подразумевает определенный уровень интенсивности интеллектуальных и волевых процессов, их которых слагается предметное содержание вины. Они считают степень вины количественным показателем психической деятельности человека, следовательно, категорией психологической, и трактуют ее как большую или меньшую меру предвидения и желания общественно опасных последствий либо меру возможности предвидеть эти последствия²³⁸.

Степень вины — это количественная характеристика не столько юридической, сколько социально-политической сущности вины лица, совершившего конкретное преступление, то есть степени деформированности социальных ориентаций данного лица. Но социально-политическая сущность вины не может проявиться вне ее формы. Поэтому степень вины определяется формой и видом вины, а также спецификой интеллектуальных и волевых процессов, протекающих в психике субъекта преступления, целями и мотивами его поведения, личностными особенностями и т.д. Как верно отметили П. С. Дагель и Р. И. Михеев, «лишь совокупность формы и содержания вины с учетом всех особенностей психического отношения лица к объективным обстоятельствам преступления и его субъективных, психологических причин определяют степень отрицательного отношения лица к интересам общества, проявленные в совершенном лицом деянии, т.е. степень его вины»²³⁹.

Помимо форм и видов вины на ее степень влияют особенности содержания интеллектуального и волевого процессов, происходящих в психике виновного в связи с совершением преступления. Объем и определенность сознания, характер предвидения, преднамеренность, настойчивость в достижении цели могут существенно влиять на степень вины при умысле. Объем предвидения и степень легкомыслия в оценке обстановки (при самонадеянности), характер обязанности предвидеть и причины непредвидения общественно опасных последствий (при небрежности) способны значительно повысить или понизить степень неосторожной вины.

Бесспорно также влияние мотива и цели на степень вины. Это обу-словлено характером взаимосвязи мотива и цели е интеллектуальной и волевой сторонами психики человека. Цель и мотив определяют постановку конкретных задач реальной деятельности, выбор средств и способов их разрешения. Они порождают идеальную мысленную модель преступного деяния, являясь, таким образом, фундаментом, на котором возникает реальное психическое отношение лица к деянию, то есть вина. Являясь непосредственным порождением неправильных ценностных ориентаций человека, они несут отрицательный в социальном плане заряд в психическую деятельность лица, связанную с совершением объективно опасного для общества деяния.

Таким образом, степень вины — это оценочное понятие, означающее психологическую и социально-политическую характеристику вины с ее количественной стороны и выражающее меру отрицательного, пренебрежительного либо недостаточно внимательного отношения лица, виновного в совершении преступления, к основным социальным ценностям.

Степень вины конкретного лица в совершении определенного преступления является непосредственным выражением меры искажения ценностных ориентаций виновного. Она находится в прямой пропорции с величиной уголовно-правового принуждения, необходимого для устранения дефектов в социальных ориентациях правонарушителя. Поэтому представляется совершенно правильной позиция авторов Теоретической модели Общей части Уголовного кодекса, подготовленного Институтом государства и права Академии наук СССР, которые в ст. 27, посвященную понятию вины, включили указание на то, что степень вины «учитывается при определении тяжести преступления, назначении наказания или иных мер уголовно-правового воздействия»²⁴⁰. Заслуживает внимания и поддержки включение формы и степени вины в число исключительных обстоятельств, наличие которых позволяет суду назначить более мягкое наказание, чем предусмотрено законом (п. 2 ст. 79). Вместе с тем необходимо отметить, что идея зависимости меры уголовно-правового принуждения от степени вины, с которой совершено преступление, в Теоретической модели Уголовного кодекса реализована не до конца, поскольку степень вины не названа в числе факторов, учитываемых судом при назначении наказания (п. 3 ст. 72). Влияние степени вины на определение оптимального размера наказания настолько бесспорно и важно, что требует законодательной регламентации. Поэтому применительно к действующему законодательству представляется весьма желательным дополнить приводимый в ст. 37 УК РСФСР перечень факторов, подлежащих обязательному учету при назначении наказания, и изложить второе предложение этой статьи в следующей редакции:

«При назначении наказания суд, руководствуясь социалистическим правосознанием, учитывает характер и степень общественной опасности совершенного преступления, личность виновного, степень его вины и обстоятельства дела, смягчающие и отягчающие ответственность».

В ряде случаев степень вины, а также степень общественной опасности преступления и личности виновного существенно повышаются под влиянием отдельного субъективного фактора, имеющего важное, порой даже определяющее значение. В такой ситуации учет подобного фактора в рамках общего положения о влиянии степени вины нарешение вопроса о назначении наказания может оказаться недостаточным и требует придания ему значения обстоятельства, отягчающего ответственность. Речь идет о предумышленных преступлениях.

Заранее обдуманный умысел не всегда повышает опасность деяния и его субъекта. Сам по себе момент возникновения намерения совершить преступление — обстоятельство в значительной мере, случайное и по своей сути не может оказать большого влияния на степень общественной опасности деяния и личности виновного. Гораздо важнее те причины, по которым лицо осуществило свой преступный замысел не сразу, а по истечении какого-то времени. Если это объясняется нерешительностью субъекта, его колебаниями, отрицательным эмоциональным отношением к преступлению и его результатам, то заранее обдуманный умысел ни в коей мере не опаснее умысла, возникшего внезапно. Но если разрыв во времени между возникновением преступного замысла и его реализацией обусловлен особым коварством или особой изощренностью способов достижения преступной цели, то заранее обдуманный умысел существенно повышает опасность преступления и личности виновного. Особое коварство может проявиться, например, в том, что виновный использует доверчивость жертвы, чтобы заманить ее в хитроумную ловушку, либо искусственно создает ложные доказательства своей непричастности к преступлению, бросая при этом тень подозрений на другое лицо, либо использует при совершении преступления других лиц, не сознающих своей роли в достижении преступных целей виновного, и т.п.

Особо изощренные способы совершения преступления характеризуются тщательной продуманностью, намеренным использованием в преступных целях конкретной ситуации, наличием хитроумных планов и т.п. В них выражаются, как правило, глубокие и стойкие антисоциальные установки и привычки субъекта. К особо изощренным способам совершения преступления следует отнести, к примеру, систематическое подмешивание в пищу жертвы медленно действующего яда, который трудно обнаруживается в организме человека, либо применение взрывных устройств, срабатывающих при вскрытий «посылки», либо использование поддельных документов или формы работников милиции при мошенничестве и т.п. При наличии указанных признаков заранее обдуманный умысел, безусловно, опаснее внезапно возникшего умысла.

Советскими учеными уже высказывалась мысль о том, что изощренность и коварство повышают опасность преступления. Например, В. А. Владимиров писал: «Соединенное с изощренным, а иногда и коварным обманом… мошенничество глубоко аморально и особенно нетерпимо»²⁴¹. Изощренность и коварство оценивалось как отягчающее обстоятельство и в истории советского уголовного законодательства. Так, в первом Уголовном кодексе Грузинской ССР квалифицированным видом убийства признавалось убийство из засады (аналогичный вид квалифицированного убийства выделяется и во французском Уголовном кодексе), а УК РСФСР 1922 года предусматривал такой вид квалифицированного убийства, как убийство с использованием беспомощного состояния потерпевшего.

Продолжительное время в советском уголовном законодательстве придавалось значение квалифицирующего признака факту использования технических средств при краже, что свидетельствовало о предумышленном характере преступления²⁴². Примеры выделения предумышленных преступлений в квалифицированные их виды можно встретить и в действующем уголовном законодательстве. Например, законодатель признает совершенными при особо отягчающих обстоятельствах кражу, грабеж и разбой, соединенные с проникновением в жилище, в помещение либо иное хранилище. Такие преступления (в особенности — кража) чаще всего связаны с предварительной подготовкой, а нередко и с использованием специально изготовленных или приспособленных, ключей, отмычек и инструментов, то есть носят предумышленный характер. Другим примером предумышленного преступления может служить особо злостное хулиганство, которое совершается с применением или попыткой применения предметов, специально приспособленных для нанесения телесных повреждений. Использование с определенной целью специально приготовленных предметов характеризует не только объективную, но и субъективную сторону такого преступления, свидетельствуя о его предумышленном характере²⁴³. Это и оценивается законодателем как особо отягчающее обстоятельство.

Подобную позицию можно обнаружить и в уголовных кодексах некоторых зарубежных стран. Так, убийство признается квалифицированным, если оно совершено предумышленно (п. 9 ст. 116 УК НРБ, п. «а» § 166 УК ВНР), а в УК ГДР убийство относится к квалифицированным видам, если оно совершено коварным способом (п. 3 абз. 2 § 112).

Учитывая, что предумышленность деяния, выразившаяся в особой изощренности способов или в особом коварстве, существенно повышает опасность любого умышленного преступления. Представляется целесообразным дополнить ст. 39 УК РСФСР пунктом следующего содержания:

«13) совершение преступления с особой изощренностью или с особым коварством».

Кроме того, для придания этому признаку квалифицирующего значения при совершении наиболее тяжкого преступления против жизни следовало бы дополнить ст. 102 УК РСФСР следующим пунктом:

«м) совершенное с особой изощренностью или с особым коварством».

Против введения оценочных понятий в законодательные формулировки выдвигается немало возражений. И в самом деле, оценочными понятиями в праве злоупотреблять нельзя, так как они в определенной мере мешают единообразному применению закона. Но и полностью обойтись без них невозможно. Дело, очевидно, не в том, чтобы стремиться к полному изгнанию оценочных понятий из законодательных формулировок, а в том, чтобы сохранить, оценочные понятия только в необходимых случаях, когда отражаемые ими существенные социальные феномены не могут быть обозначены формально-определенно и обеспечить единообразное толкование таких понятий в правоприменительной практике.

Руководящие начала по уголовному праву РСФСР 1919 года к числу отягчающих обстоятельств относили совершение преступления с заранее обдуманным намерением, с коварством или хитростью. Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, принятые в 1924 г., несколько сузили перечень отягчающих обстоятельств. Из их числа, как представляется, было недостаточно обоснованно исключено совершение деяния с заранее обдуманным намерением и с коварством. Однако совершение преступления с хитростью рассматривалось как отягчающее обстоятельство, которое вошло в республиканские уголовные кодексы (п. «д» ст. 47 УК РСФСР 1926 г.). В действующем уголовном законодательстве такое отягчающее обстоятельство не предусмотрено, хотя УК всех союзных республик к числу отягчающих обстоятельств относят низменные побуждения и особую жестокость, а это понятия оценочные. Подобно им понятия особой изощренности и особого коварства отражают реально существующие явления, значительно повышающие степень общественной опасности преступления и личности виновного, а потому нуждающиеся в законодательной оценке.

Сходная мысль воплощена в Теоретической модели Уголовного кодекса. В п. «л» ст. 74 в числе обстоятельств, отягчающих ответственность, предусмотрено совершение преступления «с особой извращенностью». Однако понятие извращенности представляется менее удачным, поскольку оно содержит главным образом не юридическую, а этическую характеристику и касается самого субъекта, а не объективных способов совершения деяния, следовательно, сфера применения этого признака является более ограниченной, чем признака изощренности способов совершения преступления. С учетом этого включение в перечень отягчающих обстоятельств такого признака, как «совершение преступления с особой изощренностью или с особым коварством», выглядит более предпочтительным.

В качестве несовершенства советского уголовного законодательства можно отметить отсутствие единых масштабов установления наказания за неосторожные преступления.

Бесспорно, что оптимальное наказание, назначаемое за то или иное преступление, должно соответствовать тяжести совершенного деяния и опасности личности правонарушителя. Тяжесть совершенного преступления не может не зависеть от формы вины, с которой это преступление совершено. Законодатель рассматривает неосторожность как менее опасную форму вины и устанавливает, как правило, значительно менее строгие санкции за неосторожные преступления, чем за те же деяния, но совершенные, с умыслом (например, до десяти лет лишения свободы за умышленное и до трех лет — за неосторожное убийство). Однако в действующем советском уголовном законодательстве имеются неединичные отступления от правила соразмерности наказания и тяжести совершенного преступления. Одним из таких отступлений является установление равных пределов наказания за умышленное и за неосторожное причинение одних и тех же общественно опасных последствий в случаях, когда уголовная ответственность не дифференцируется в законе в зависимости от форм вины. Как было отмечено выше, равная наказуемость умышленного и неосторожного совершения одного и того же преступления не соответствует целям наказания, поэтому в уголовном законе необходимо в каждом случае специально предусматривать наказуемость неосторожного совершения конкретного вида преступления, если законодатель сочтет неосторожное его совершение достойным уголовного наказания. При этом минимальные и максимальные пределы наказания за неосторожные преступления во всех случаях должны быть ниже, чем за умышленное совершение таких же преступлений, поскольку характер и степень общественной опасности деяния находятся в прямой зависимости от формы и степени вины²⁴⁴: умышленное преступление, безусловно, опаснее, чем то же самое преступление, но совершенное по неосторожности.

Другим отступлением от требования пропорциональности наказания и общественной опасности деяния является установление различных по строгости наказаний за неосторожное причинение одинаковых по своей социальной вредности последствий. Особенно наглядно это проявляется при неосторожном причинении смерти. Например, за неосторожное уничтожение или повреждение государственного или общественного имущества, повлекшее человеческие жертвы (ст. 99 УК РСФСР), и за неосторожное убийство (от. 108 УК РСФСР) максимальное наказание, предусмотренное законом, составляет лишение свободы на срок до трех лет. Несколько выше предусмотрено наказание за неосторожное причинение смерти в сфере использования техники. В ряде случаев квалифицированные виды неосторожных преступлений, связанные с гибелью людей, караются максимальным наказанием в виде лишения свободы на срок до пяти лет, причем это наказание предусматривается альтернативно с другими, более мягкими видами наказания (ст. 211²; 211³; ч. 2 ст. 214; ч. 2 ст. 215 УК РСФСР). В двух случаях неосторожное причинение гибели людей наказывается только лишением свободы на срок до пяти лет (ч. 3 ст. 140 и ст. 213 УК РСФСР). Два преступления, квалифицированные по признаку неосторожного причинения гибели людей, наказываются лишением свободы на срок до семи лет (ч. 2 ст. 216 и ч. 2 ст. 217 УК РСФСР). Общему правилу о более мягком наказании за неосторожное причинение общественно опасных последствий по сравнению с умышленным причинением тех же последствий явно не соответствуют санкции ч. 1 ст. 85 и ч. 3 ст. 211 УК РСФСР, предусматривающие наказание в виде лишения свободы на срок до пятнадцати лет.

Советские ученые вполне справедливо усматривают в столь высоких санкциях за неосторожные преступления «определенный разрыв между степенью общественной опасности неосторожных преступлений и личностью соответствующих категорий преступников»²⁴⁵. Устанавливая максимально допустимые пределы лишения свободы за неосторожные преступления, законодатель, очевидно, исходил из особой тяжести причиненных последствий. «Однако последствия при всей их важности не могут служить единственным определяющим критерием дифференциации ответственности и наказания за эти деяния»²⁴⁶. Кроме того, нелогично за неосторожное причинение одних и тех же социальных последствий (в данном случае имеется в виду гибель людей) устанавливать значительно различающиеся санкции в разных уголовно-правовых нормах: один год лишения свободы в ст. 219; три года — в ст. 106, ч. 2 ст. 99 и ч. 2 ст. 149; пять лет — в ст. 211²; 211³, ч. 2 ст. 214 и ч. 2 ст. 215; семь лет — в ч. 2 ст. 216 и ч. 2 ст. 217 и, наконец, пятнадцать лет в ч. 1 ст. 85 и ч. 3 ст. 211 УК РСФСР. Особо следует подчеркнуть, что с точки зрения целей наказания недопустимо устанавливать за неосторожные преступления столь же строгие, а в некоторых случаях даже более строгие наказания, чем за умышленное причинение тех же самых вредных последствий (например, неосторожное причинение тяжких телесных повреждений при обстоятельствах, указанных в ч. 2 ст. 211 УК РСФСР, наказывается лишением свободы на срок до десяти лет, тогда как умышленное причинение тяжких телесных повреждений в соответствии с ч. 1 ст. 108 УК РСФСР влечет наказание в виде лишения свободы на срок до восьми лет). В советской юридической литературе обоснованно отмечалось, что установление завышенных санкций за неосторожные преступления можно рассматривать как недостаток «в криминализации соответствующих неосторожных преступлений, ибо их фактическая общественная опасность и, главное, степень общественной опасности личности правонарушителей, несомненно, в целом ниже, чем общественная опасность умышленных преступлений»²⁴⁷. Поэтому следует признать заслуживающими самого серьезного внимания предложения советских криминалистов ограничить в законе максимально допустимый срок лишения свободы за неосторожные преступления десятью годами²⁴⁸.

Чтобы устранить существующую в настоящее время рассогласованность между общественной опасностью неосторожного преступления, а также личности субъекта такого преступления и завышенными санкциями за неосторожные преступления, представляется целесообразным внести соответствующие изменения как в Общую, так и в Особенную части уголовного законодательства. Для этого следовало бы исключить из ч. 1 ст. 24. УК РСФСР упоминание о преступлениях, не относящихся к тяжким, но повлекших особо тяжкие последствия, за которые могут устанавливаться санкции с лишением свободы на срок до пятнадцати лет. В Особенной части целесообразно снизить до десяти лет, то есть до общего максимального предела лишения свободы, наказание за такие неосторожные преступления, за которые по действующему законодательству верхние пределы лишения свободы установлены в пятнадцать лет (ч. 1 ст. 85 и ч. 3 ст. 211 УК РСФСР).

К числу существенных недостатков действующего советского уголовного законодательства следует отнести и несовершенство регламентации отбывания лишения свободы лицами, осужденными за умышленные и за неосторожные преступления.

Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 11 марта 1977 года ст. 24 Уголовного кодекса была дополнена указанием на новый вид лишения свободы — с отбыванием в колониях-поселениях для лиц, совершивших преступления по неосторожности. Направлению в эти исправительно-трудовые учреждения подлежали мужчины и женщины, осужденные впервые к лишению свободы на срок не свыше пяти лет за преступления, совершенные по неосторожности. Аналогичное изменение было внесено в ст. 18, 61 и 66 Исправительно-трудового кодекса РСФСР. Введенное новшество полностью себя оправдало. Но в процессе его практического применения выявилась неоправданность установления максимального (в пять лет) срока лишения свободы, в пределах которого лица, впервые осужденные к этому виду наказания, могли направляться для его отбывания в колонии-поселения для лиц, совершивших преступления по неосторожности. С одной стороны, общественная опасность лиц, впервые осужденных за неосторожные преступления к лишению свободы на срок до пяти лет, практически не отличается от степени опасности лиц, впервые осужденных за неосторожные преступления к лишению свободы на более длительные сроки. С другой стороны, общественная опасность лиц, впервые осужденных к лишению свободы за преступления, совершенные по неосторожности, существенно отличается от общественной опасности как лиц, ранее отбывавших лишение свободы, так и лиц, осужденных к лишению свободы, хотя и впервые, но за умышленные преступления. Поэтому Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 5 апреля 1985 года из абзаца второго части четвертой ст. 24 Уголовного кодекса было исключено ограничение срока лишения свободы, для отбывания которого лица, впервые осужденные за преступления, совершенные по неосторожности, направляются в колонки-поселения для лиц, совершивших преступления по неосторожности. По действующему уголовному и исправительно-трудовому законодательству названная категория осужденных отбывает лишение свободы в колониях-поселениях для лиц, совершивших преступления по неосторожности, независимо от срока наказания. Рассматривая данное изменение в качестве существенного улучшения дифференциации наказания в зависимости от формы вины, необходимо отметить, что эта идея реализована в действующей редакции ст. 24 УК РСФСР недостаточно последовательно.

Дело в том, что принцип раздельного содержания осужденных в зависимости от характера и степени общественной опасности совершенного преступления и личности виновных предполагает, что в одном исправительно-трудовом учреждении должны отбывать наказание лица, представляющие примерно равную опасность для общества, определяемую характером и опасностью совершенного преступления, а также степенью деформации социальных ориентаций осужденных. Между тем лица, осужденные за преступления, совершенные по неосторожности, но ранее отбывавшие наказание в виде лишения свободы, законом не выделены в самостоятельную категорию осужденных, поэтому, если исходить из буквы закона, их следовало бы относить к категории лиц, ранее отбывавших лишение свободы и, следовательно, направлять для отбывания лишения свободы в исправительно-трудовую колонию строгого режима. Такое решение представляется неправильным. Ведь исправительно-трудовая колония строгого режима предназначена для отбывания наказания, как правило, лицами, неоднократно осужденными к лишению свободы за умышленные преступления, но не признанными особо опасными рецидивистами. Эти лица по степени стойкости антиобщественных взглядов, привычек и наклонностей представляют значительную опасность для общества. Естественно, что возможное отрицательное влияние с их стороны на лиц, осужденных за неосторожные преступления, настолько нежелательно, что совместное содержание столь разных, но степени опасности категорий осужденных в одном ИТУ неразумно и может повлечь отрицательные социальные последствия.

В то же время осуждение повторно к лишению свободы за преступление, совершенное по неосторожности, свидетельствует о более высокой степени опасности осужденного по сравнению с лицами, впервые осуждаемыми к лишению свободы за неосторожные преступления. Следовательно, содержание таких лиц в колониях-поселениях для лиц, совершивших преступления по неосторожности, не соответствует ни опасности повторного преступления, ни личности осужденного. Представляется, что в соответствии с целями наказания за неосторожные преступления, а также с характером и степенью общественной опасности повторного преступления и личности осужденного было бы правильно направлять лиц, повторно осуждаемых к лишению свободы за преступления, совершенные по неосторожности, для отбывания наказания в исправительно-трудовые колонии общего режима. Поэтому целесообразно абзац четвертый части четвертой ст. 24 УК РСФСР после слов «в абзаце третьем части четвертой настоящей статьи» дополнить словами «а также осуждаемым повторно к лишению свободы за преступления, совершенные по неосторожности». Аналогичное дополнение следовало бы внести в ч. 1 ст. 62 ИТК РСФСР.

К числу заметных недостатков действующего уголовного законодательства относится также несовершенство абзаца третьего части четвертой статьи 24 УК РСФСР и его несогласованность с другими положениями этой статьи, а также с рядом положений Особенной части Уголовного кодекса.

Прежде всего, в этом абзаце не определяется режим отбывания наказаниялицами, впервые осужденными к лишению свободы за перечисленные здесь преступления на срок свыше пяти лет. По смыслу этого абзаца указанные лица не могут направляться в колонии-поселения для лиц, совершивших умышленные преступления. Но и в колониях общего режима, согласно букве абзаца четвертого той же части ст. 24 УК, отбывают наказание лица, впервые осужденные к лишению свободы за нетяжкие умышленные преступления, «за исключением перечисленных в абзаце третьем части четвертой настоящей статьи». Следовательно, лица, впервые осужденные к лишению свободы на срок свыше пяти лет за умышленные преступления, не являющиеся тяжкими и перечисленные в абзаце третьем части четвертой ст. 24 УК. РСФСР в соответствии с буквой закона не могут направляться ни в колонии-поселения для лиц, совершивших умышленные преступления, ни в исправительно-трудовые колонии общего режима.

Нелогичность и неопределенность такого решения настоятельно требуют согласования текста абзацев третьего и четвертого части четвертой ст. 24 УК РСФСР. Такого согласования можно добиться, указав в абзаце четвертом, что лиц, впервые осуждаемых к лишению свободы на срок свыше пяти лет за нетяжкие умышленные преступления, перечисленные в абзаце третьем части четвертой ст. 24 УК, следует направлять для отбывания наказание в исправительно-трудовые колонии общего режима. Это лишь один из возможных путей привести абзац третий в соответствие с абзацем четвертым части четвертой ст. 24 УК РСФСР. Но есть другой, думается, более эффективный путь.

Дело в том, что ограничение пятью годами предельного срока лишения свободы, при назначении которого мужчины подлежат направлению в колонию-поселение для лиц, совершивших умышленные преступления, является недостаточно обоснованным. Анализ перечня преступлений, приведенный в абзаце третьем части четвертой ст. 24 УК РСФСР, показывает, что в него включены лишь три преступления, за которые по закону может быть назначено наказание в виде лишения свободы на срок свыше пяти лет: по ч. 2 ст. 156 и по ч. 2 ст. 181 УК — до семи лет, а по ч. 3 ст. 116 УК — до восьми лет.

Установление ограничений, обусловленных лишь единичными исключениями, выглядит вообще сомнительным. Эти сомнения еще более усугубляются при попытке проверить обоснованность установленных исключений.

Серьезнейшие сомнения вызывает обоснованность включения в перечень преступлений, за которые может назначаться лишение свободы с отбыванием в колонии-поселении, такого преступления, как обман покупателей и заказчиков при отягчающих обстоятельствах. Во-первых, это преступление по своей паразитической сущности сродни спекуляции и, думается, нисколько не уступает ей в степени общественной опасности, поскольку паразитический способ извлечения наживы проявляется здесь в самом обнаженном виде. И вряд ли правильно поступил законодатель, включив в число тяжких преступлений спекуляцию при отягчающих обстоятельствах, но не включив туда обман покупателей и заказчиков при отягчающих обстоятельствах. Во-вторых, совершенно неправильно недооценивать общественную опасность этого преступления в свете решений XXVII съезда КПСС, майского (1986 г.) постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР и законодательных мер, направленных на усиление уголовно-правовой борьбы с незаконным извлечением нетрудовых доходов. Как известно, этими мерами была усилена уголовная ответственность за ряд корыстных преступлений, в том числе и за спекуляцию. Логично усилить ответственность и за обман покупателей и заказчиков, по крайней мере путем включения этого преступления, совершенного при отягчающих обстоятельствах, в перечень тяжких преступлений.

Высказанные соображения позволяют сделать вывод о целесообразности исключения ч. 2 ст. 156 УК из перечня преступлений, приведенного в абзаце третьем части четвертой ст. 24 УК РСФСР, тем более что в нем отсутствуют многие корыстные преступления, наказываемые менее строго (например, ч. 2 ст. 92, ст. 89 и 144 и пр.).

Вряд ли обоснованным выглядит включение в анализируемый перечень и такого преступления, как незаконное производство аборта, предусмотренное частью третьей ст. 116 УК. С точки зрения общественной опасности и с учетом целей наказания представляется неоправданным установление одинакового наказания за незаконное производство аборта, совершенное неоднократно, и за то же деяние, но повлекшее смерть потерпевшей или иные тяжкие последствия, Очевидно, что во втором случае данное преступление представляет значительно более серьезную опасность для общества и должно наказываться строже, чем незаконное производство аборта, хотя и совершенное неоднократно, но не связанное с наступлением тяжких последствий. Поэтому часть третью ст. 116 УК РСФСР было бы целесообразно разукрупнить и предусмотреть в ч. 3 данной статьи наказание в виде лишения свободы на срок до пяти лет за незаконное производство аборта, совершенное неоднократно, а в ч. 4 этой же статьи — лишение свободы на срок до восьми лет за незаконное производство аборта, повлекшее смерть потерпевшей или иные тяжкие последствия. В этом случае можно было бы ч. 3 статьи 116 УК оставить в перечне преступлений, влекущих наказание в виде лишения свободы с отбыванием в колонии-поселении для лиц, совершивших умышленные преступления, а ч. 4 ст. 116 УК оставить за пределами упомянутого перечня.

Помимо ч. 3 ст. 116 и ч. 2 ст. 156 УК в абзаце третьем части четвертой ст. 24 УК упоминается еще лишь одно преступление, за которое предусмотрена возможность назначения наказания в виде лишения свободы на срок свыше пяти лет. Речь идет о заведомо ложном показании, соединенном с обвинением в совершении особе опасного государственного шли иного тяжкого преступления либо с искусственным созданием доказательств обвинения, а равно совершенном с корыстной целью (ч. 2 ст. 181 УК). С учетом высокой степени общественной опасности этого преступления, а также в целях упрощения института осуждения к лишению свободы с отбыванием наказания в колонии-поселении для лиц, совершивших умышленные преступления, квалифицированный состав заведомо ложного показания следовало бы исключить из перечня преступлений, указанных в абзаце третьем части четвертой ст. 24 УК РСФСР. В таком случае отпала бы необходимость в установлении предельного срока лишения свободы, при котором его отбывание осуществляется в колониях-поселениях для лиц, совершивших умышленные преступления. Тем самым было бы достигнуто соответствие между абзацами третьим и четвертым части четвертой ст. 24 УК РСФСР, в которой предписывается отбывание наказания в исправительно-трудовых колониях общего режима лицами, впервые осужденными к лишению свободы за умышленные преступления, не являющиеся тяжкими, но «за исключением перечисленных в абзаце третьем части четвертой» этой статьи.

Несовершенство положения, закрепленного в абзаце третьем части четвертой ст. 24 УК, заключается еще и в том, что оно, будучи введенным в апреле 1985 г., не отражает более поздних законодательных изменений. В данном случае имеется в виду внесенное Указом Президиума Верховного Совета РСФСР от 28 мая 1986 г. изменение редакции ст. 153 УК. Отражая тенденцию усиления борьбы с незаконным извлечением нетрудовых доходов, законодатель дополнил упомянутую статью УК частью третьей, предусматривающей повышенную ответственность за частнопредпринимательскую деятельность и коммерческое посредничество, обязанные с обогащением в особо крупных размерах. При таких Обстоятельствах частнопредпринимательская деятельность и коммерческое посредничество влекут наказание в виде лишения свободы на срок до десяти лет. Разумеется, ни задачам усиления борьбы с нетрудовыми доходами, ни степени общественной опасности данного преступления, ни опасности личности виновных, паразитирующих на трудностях социалистического народного хозяйства, не соответствует назначение осужденным за данное преступление наказания с отбыванием в колониях-поселениях для лиц, совершивших умышленные преступления. Поэтому содержащуюся в абзаце третьем части четвертой ст. 24 УК РСФСР ссылку на ст. 153 необходимо уточнить, приведя в соответствие с действующей редакцией статьи о частнопредпринимательской деятельности и коммерческом посредничестве. Для этого следует указать, что лишение свободы с отбыванием в колониях-поселениях для лиц, совершивших умышленные преступления, может назначаться только по чч. 1 и 2 ст. 153 УК.

К числу недостатков действующего законодательства, обусловленных несогласованностью между Общей и Особенной частями Уголовного кодекса, можно отнести и несовершенство самого перечня преступлений, при осуждении за которые виновные должны направляться в колонии-поселения для лиц, совершивших умышленные преступления. Согласно тексту абзаца третьего части четвертой ст. 24 УК РСФСР, перечисленные в нем преступления являются умышленными, но не относящимися к тяжким. На самом деле в приведенный перечень включены некоторые преступления, которые не являются умышленными. Так, выпуск недоброкачественной, нестандартной или некомплектной продукции по УК РСФСР относится к преступлениям, которые могут совершаться как умышленно, так и по неосторожности, на что специально обратил внимание Пленум Верховного Суда СССР в руководящем постановлении от 5 апреля 1985 г. № 1.

Приведенный в ст. 24 УК РСФСР перечень умышленных преступлений включает также преступления, предусмотренные ст. 160 и 161 УК. Взгляд на эти преступления как на умышленные не соответствует советской уголовно-правовой доктрине. Правда, отдельные ученые высказывали мнение, что упомянутые преступления могут совершаться как умышленно, так и по неосторожности²⁴⁹, либо что они совершаются, как правило, по неосторожности, но не исключается и вина в виде косвенного умысла²⁵⁰. Например, Б. М. Леонтьев придерживается мнения, что рассматриваемые преступления могут совершаться не только по неосторожности, но и умышленно, «однако если виновный желал наступления тяжких последствий, его деяние содержит состав более тяжкого преступления»²⁵¹. Подобная позиция неприемлема уже потому, что исходит из необходимости по-разному квалифицировать деяние, совершенное с прямым и с косвенным умыслом, хотя это не соответствует закону. Кроме того, она представляется не соответствующей смыслу ст. 160 и 161 УК РСФСР. Названными статьями предусматривается ответственность за нарушение соответствующих правил только при наступлении указанных в законе общественно опасных последствий. Стало быть, форма вины в этих преступлениях определяется психическим отношением к таким последствиям. Эти последствия во всех случаях являются тяжкими: эпизоотия или иные тяжкие последствия, предусмотренные ст. 160 УК (массовый падеж окота, резкое его истощение, резкое снижение удоев молока и т.и.), а равно тяжкие последствия, предусмотренные ст. 161 УК (гибель посевов или урожая, заражение или гибель семенного фонда и т.п.). По своему характеру перечисленные последствия имеют материальный характер и заключаются в полном уничтожении либо в существенном повреждении государственного или общественного имущества. По своей общественной опасности такие последствия в соответствии с законом признаются тяжкими. Поэтому умышленное их причинение (независимо от вида умысла) должно квалифицироваться по ч. 2 ст. 98 УК РСФСР по признаку причинения крупного ущерба или иных тяжких последствий, на что вполне справедливо указывалось в юридической литературе²⁵². Если же сознательное нарушение соответствующих ветеринарных правил сопряжено с желанием либо сознательным допущением вреда здоровью людей, то деяние должно квалифицироваться по статьям об умышленных преступлениях против личности. Следовательно, нарушение ветеринарных правил либо правил, установленных для борьбы с вредителями растений, повлекшее указанные в законе тяжкие последствия, квалифицируются по ст. 160 и 161 УК РСФСР только при неосторожной форме вины. На этом основании преступления, предусмотренные указанными статьями УК РСФСР, должны быть исключены из перечня нетяжких умышленных преступлений, влекущих наказание в виде лишения свободы с отбыванием в колониях-поселениях лиц, совершивших умышленные преступления.

Рассмотрение вопроса об этих двух преступлениях лишний раз показывает, насколько важно указывать непосредственно в законе форму вины, с которой могут совершаться определенные виды преступлений. Отсутствие такого указания может породить сложности не только для правоприменительной практики, но и для самого законодателя, существенно затрудняя применение институтов и норм Общей части к конкретным составам преступлений, предусмотренным Особенной частью уголовного законодательства.

Проблемы совершенствования Советского уголовного законодательства: сборник научных трудов. М.: ВЮЗИ,
1988. С. 5–25.

ВИНА, ОТВЕТСТВЕННОСТЬ И НАКАЗАНИЕ

Одним из принципов советского уголовного права является индивидуализация уголовной ответственности и наказания с учетом характера и степени общественной опасности совершенного деяния и личности виновного. К числу факторов, определяющих характер и степень общественной опасности преступления и личности субъек-та, относится вина. М. М. Бабаев справедливо заметил, что «индивидуализация ответственности и наказания — это в первую очередь индивидуализация вины субъекта. Основные грани в индивидуализации вины намечает закон: квалификация деяния в ряде случаев определяется в зависимости от форм вины; более высокие санкции при прочих равных условиях установлены для умышленных преступлений и пониженные — для неосторожных (в литературе обоснованно подчеркивается, что, с точки зрения степени тяжести, следует проводить разграничение и внутри каждой из форм вины; прямой умысел опаснее косвенного, а самонадеянность опаснее небрежности). Окончательная же индивидуализация вины, как необходимый предварительный этап и условие индивидуализации наказания, осуществляется судом при рассмотрении отдельных уголовных дел».

Для решения вопросов уголовной ответственности и наказания первостепенное значение имеют форма, вид и степень вины.

Форма вины в совокупности с особенностями объекта и объективной стороны определяет характер совершенного преступления и, следовательно, его юридическую оценку, выраженную в квалификации. Форма вины определяет квалификацию преступлений, за умышленное и неосторожное совершение которых законом установлена дифференцированная ответственность и существенно различающиеся санкции (убийство, причинение тяжких и менее тяжких телесных повреждений, уничтожение и повреждение государственного, общественного либо личного имущества). В судебной практике имеется немало примеров, когда из-за ошибочной квалификации преступления вследствие неверного установления формы вины назначалось наказание, явно не соответствующее степени общественной опасности деяния и личности виновного.

Квалификация преступления может изменяться в зависимости не только от формы вины, но и от ее характера в рамках одной и той же формы. Речь идет об изменении квалификации в случае признания умысла аффектированным.

Аффект представляет собой «кратковременное, резко выраженное, стремительно развивающееся состояние человека, которое характеризуется сильным и глубоким переживанием, ярким внешним проявлением, сужением сознания и снижением контроля за своими действиями». Являясь специфическим психологическим состоянием, вызванным неправомерными действиями потерпевшего, аффект оказывает столь сильное воздействие на сознание и волю субъекта, что «под воздействием аффекта степень общественной опасности деяния несколько снижена» при одновременном ослаблении волевого контроля субъекта за своими действиями. Ослабление активности интеллектуальных и волевых процессов при наличии аффекта обосновывает существенное смягчение ответственности за преступления, совершенные с аффектированным умыслом. За исключением двух случаев, когда законодатель признает такие деяния самостоятельными видами умышленных преступлений (ст. 104 и 110 УК РСФСР), совершение преступления в состоянии аффекта является смягчающим обстоятельством (п. 5 ст. 38 УК РСФСР) в рамках санкции, установленной за данное преступление.

Влияние вины на уголовную ответственность далеко не исчерпывается ее значением для квалификации преступления. Форма и вид вины, а также ее степень играют важную роль при индивидуализации уголовной ответственности и наказания.

Понятие «степень вины» не используется в советском уголовном законодательстве, но им достаточно широко оперирует судебная практика. Это в полной мере соответствует указанию В. И. Ленина о том, что наказывать следует с учетом степени вины. Вопросу о степени вины уделялось определенное внимание и в теории советского уголовного права.

Под степенью вины следует понимать оценочную категорию, содержащую психологическую и социально-политическую характеристику вины с ее количественной стороны и выражающую меру отрицательного, пренебрежительного или недостаточно внимательного отношения лица, виновного в совершении преступления, к основным социальным ценностям советского общества. Степень вины тесно связана с общественной опасностью личности субъекта преступления и выражает различный уровень искажения его ценностных ориентаций. Более или менее высокая степень общественной опасности личности виновного определяется главным образом тем, насколько глубокими и стойкими являются искажения ценностных ориентаций субъекта, насколько отрицательно, пренебрежительно или недостаточно внимательно он относится к важнейшим ценностям общества. Личность субъекта, совершающего умышленное посягательство на важные блага общества, обычно свидетельствует о большей деформации его ценностных ориентаций, чем при неосторожном причинении вреда тем же благам. Но и при одной и той же форме вины неодинаковая ее степень делает опасность личности для социалистического общества различной: эта опасность тем выше, чем настойчивее лицо стремится к достижению преступного результата, чем более грубым является пренебрежение общепринятыми нормами социального поведения, чем более легкомысленно относится виновный к оценке возможности причинения общественно опасных последствий.

Таким образом, оценка степени общественной опасности совершенного преступления и личности виновного обязательно предполагает учет формы и степени вины данного преступления.

Индивидуализация уголовной ответственности (то есть решение вопроса о привлечении к уголовной ответственности или о возможности и конкретной форме освобождения от нее) требует учета степени общественной опасности личности виновного, а значит, и степени его вины. Уголовное законодательство предусматривает различные формы освобождения от уголовной ответственности, однако каждая из них может применяться только при невысокой степени вины правонарушителя.

Часть 1 ст. 50 УК РСФСР предусматривает возможность освобождения от уголовной ответственности, если деяние, содержащее признаки преступления, ко времени расследования или рассмотрения дела в суде потеряло характер общественно опасного или лицо, совершившее это деяние, вследствие изменения обстановки перестало быть общественно опасным. Изменение обстановки может устранить общественную опасность лица, совершившего преступление, лишь при условии, что степень его вины невелика, то есть искажение его ценностных ориентаций настолько незначительно, что может быть исправлено без применения судом мер государственного принуждения. Например, неопытный руководитель предприятия допустил выпуск недоброкачественной продукции в крупных размерах. Не имея соответствующего специального образования и практического опыта руководящей работы в данной отрасли производства, он при вступлении в должность легкомысленно рассчитывал справиться со своими обязанностями с помощью опытного персонала предприятия. Однако он не сумел достаточно быстро освоить специфику работы предприятия и избежать выпуска недоброкачественной продукции и как не справившийся со своими обязанностями был освобожден от занимаемой должности и направлен на прежнюю работу. Такое лицо характеризуется в целом правильными ценностными ориентациями, хорошо работает на прежней должности и больше не представляет опасности для общества. Иначе говоря, в новой обстановке лицо утратило свою общественную опасность, которая вытекала из его неумения организовать производство на данном предприятии. Поэтому в его исправлении с помощью уголовного наказания нет необходимости, и данное лицо может быть освобождено от уголовной ответственности согласно ч. 1 ст. 50 УК РСФСР.

При совершении деяния, содержащего признаки преступления, не представляющего большой общественной опасности, виновный может быть освобожден от уголовной ответственности либо с ее заменой административной ответственностью, либо с передачей виновного на поруки, либо с передачей дела в товарищеский суд или в комиссию по делам несовершеннолетних (ч. 3 ст. 50 УК РСФСР). Для применения предусмотренных ч. 3 ст. 50 УК РСФСР форм освобождения от уголовной ответственности закон требует не только небольшой степени общественной опасности деяния, но и наличия данных, свидетельствующих о возможности исправления и перевоспитания субъекта без применения уголовного наказания. Формулируя условия применения конкретных форм освобождения от уголовной ответственности, законодатель подчеркивает требование оценивать опасность личности виновного. Так, согласно ст. 51 УК РСФСР освобождение от уголовной ответственности с передачей дела в товарищеский суд возможно лишь при условии, что с учетом «личности это лицо может быть исправлено без применения наказания с помощью мер общественного воздействия». В соответствии со ст. 10 УК РСФСР для освобождения от уголовной ответственности с направлением правонарушителя в комиссию по делам несовершеннолетних необходимо установить, что лицо, совершившее общественно опасное деяние, может быть исправлено без применения уголовного наказания.

Исправление без применения уголовного наказания возможно только в отношении лиц, которые по своим ценностным ориентациям, социальным позициям не представляют серьезной опасности для общества. Поэтому для установления социальной опасности правонарушителя необходимо оценивать степень его вины как главную меру отклонений от должного отношения к благам социалистического общества. Не случайно ст. 52 УК РСФСР запрещает передавать на поруки лиц, хотя и совершивших деяния, не представляющие большой общественной опасности, но ранее осуждавшихся за умышленные преступления либо уже передававшихся на поруки. Совершение в прошлом умышленного преступления свидетельствует о том, что лицо обладает высокой степенью опасности для общества, а факт передачи в прошлом на поруки — о безуспешности попыток исправить данное лицо с помощью общественного воздействия. Такие факты говорят о стойкости антиобщественных взглядов и привычек, о высокой степени вины правонарушителя, выразившейся в последнем общественно опасном деянии, что исключает возможность его освобождения от уголовной ответственности за это деяние с передачей на поруки.

Нужно отметить, что за исключением ст. 52. УК РСФСР, в которой упоминается о совершении в прошлом умышленного преступления, УК не ограничивает применение различных форм освобождения от уголовной ответственности в зависимости от формы вины. Тем не менее при освобождении от уголовной ответственности лиц, совершивших умышленные преступления, судебные и следственные органы должны очень тщательно исследовать обстоятельства, по которым можно судить о степени искажения правового и нравственного сознания субъекта. Это, разумеется, не означает, что требования к исследованию степени неосторожной вины могут быть пониженными. В неосторожных преступлениях степень вины может быть очень высокой, что, по общему правилу, должно исключать возможность освобождения от уголовной ответственности. Например, вряд ли есть основания для освобождения от уголовной ответственности за совершение деяния, предусмотренного ч. 1 ст. 211 УК РСФСР, водителя, который неоднократно подвергался мерам дисциплинарного воздействия за пренебрежение к техническому состоянию закрепленного за ним автомобиля и мерам административного наказания — за нарушение правил движения. Упомянутые нарушения водителем своих обязанностей свидетельствуют о стойком характере его пренебрежительного отношения к интересам общества, то есть о высокой степени его неосторожной вины в преступлении.

При индивидуализации наказания форма и степень вины играют еще более важную роль, чем при индивидуализации уголовной ответственности. Прежде всего они имеют первостепенное значение для решения вопроса об освобождении подсудимого от наказания по ч. 2 ст. 50 УК РСФСР. Согласно этой норме «лицо, совершившее преступление, может быть по приговору суда освобождено от наказания, если будет признано, что в силу последующего безупречного поведения и честного отношения к труду это лицо ко времени рассмотрения дела в суде не может быть сочтено общественно опасным».

В данном случае основанием освобождения подсудимого от наказания служит именно то, что степень его вины в преступлении была невысокой, искажения ценностных ориентаций неглубоки и в основном исправлены к моменту рассмотрения дела в суде, поэтому нет необходимости в их исправлении с помощью судебных мер государственного принуждения. Невысокая степень вины подтверждается безупречным поведением виновного и его честным отношением к труду в период после совершения преступления и до момента рассмотрения дела в суде. Следовательно, при применении ч. 2 ст. 50 УК РСФСР суд во всех случаях обязан установить, что степень вины подсудимого является невысокой, его исправление уже достигнуто и подсудимый больше не является опасным для общества и поэтому необходимость в применении мер уголовного наказания фактически отпала.

Форма и степень вины должны учитываться и при применении условного осуждения. Согласно ст. 44 УК РСФСР условное осуждение применяется в тех случаях, когда суд с учетом не только объективных обстоятельств дела, но и личности подсудимого придет к убеждению о нецелесообразности отбывания виновным назначенного наказания в виде лишения свободы или исправительных работ. Иными словами, исправление антиобщественных наклонностей и привычек виновного с учетом их глубины и стойкости не требует, по мнению суда, реального исполнения назначенного наказания, поскольку личность подсудимого характеризуется сравнительно небольшой степенью общественной опасности. Следовательно, при применении условного осуждения суд должен дать оценку не только объективным обстоятельствам совершения преступления, но также форме и степени вины, которые проявились в данном преступлении и существенно влияют на характеристику степени общественной опасности виновного.

Форма и степень вины оказывают непосредственное влияние на решение вопроса о применении условного осуждения к лишению свободы с обязательным привлечением осужденного к труду. Это влияние проявляется двояко.

Во-первых, данный институт применяется в тех случаях, когда личность осужденного вкупе с характером и степенью общественной опасности совершенного преступления и иными обстоятельствами дела позволяют сделать вывод о возможности его исправления и перевоспитания без изоляции от общества, но в условиях осуществления надзора за ним. Это возможно лишь при условии, что искажение социальных взглядов, привычек и наклонностей субъекта не настолько велико, чтобы для их исправления требовалась его обязательная изоляция в исправительно-трудовом учреждении.

Во-вторых, максимальный срок назначенного судом лишения свободы, позволяющий применить условное осуждение с обязательным привлечением осужденного к труду, находится в прямой зависимости от формы вины. Данный институт применяется к лицам, впервые осуждаемым к лишению свободы за умышленное преступление на срок до трех лет, а за преступление, совершенное по неосторожности, — на срок до пяти лет. Это объясняется тем, что общественная опасность лица, осужденного к лишению свободы за умышленное преступление, является более значительной, чем общественная опасность лица, осужденного на тот же срок лишения свободы за преступление, совершенное по неосторожности.

Закон предоставляет суду право при назначении наказания лицу, впервые осуждаемому к лишению свободы на срок до трех лет, предоставить отсрочку исполнения приговора на срок от одного года до двух лет, если с учетом характера и степени общественной опасности совершенного преступления, личности виновного и иных обстоятельств дела исправление и перевоспитание подсудимого возможно без изоляции от общества (ст. 46¹ УК РСФСР).

При предоставлении отсрочки исполнения приговора суд, помимо учета характера и степени общественной опасности совершенного преступления, должен решать двуединый вопрос, касающийся подсудимого. Прежде всего необходимо выяснить все обстоятельства, определяющие степень общественной опасности его личности, а среди этих обстоятельств — в первую очередь форму и степень вины. Затем, с учетом и на основе всех данных о степени общественной опасности личности подсудимого, суд должен вынести обоснованное суждение о возможности его исправления и перевоспитания без изоляции от общества. Таким образом, вопрос о возможности применения ст. 46¹ УК РСФСР не может быть решен без тщательного анализа формы вины, вида умысла или неосторожности и степени вины.

Следует заметить, что законом предусмотрены некоторые ограничения в применении отсрочки исполнения приговора. Они касаются только приговоров, вынесенных за наиболее тяжкие умышленные преступления, перечисленные в п. 1 ч. 3 ст. 24² УК РСФСР. В отношении лиц, впервые осуждаемых к лишению свободы на срок не свыше трех лет за преступления, совершенные по неосторожности, никаких ограничений в применении рассматриваемого института законом не установлено.

Форма и степень вины оказывают существенное влияние на назначение вида и размера наказания.

Прежде всего, следует отметить, что законодатель рассматривает неосторожность как менее опасную форму вины и устанавливает значительно более мягкие санкции за неосторожные преступления, чем за те же деяния, но совершенные умышленно (например, до 10 лет лишения свободы за умышленное и до трех лет — за неосторожное убийство). В большинстве случаев за неосторожные преступления, даже при наличии тяжких последствий, предусмотренное законом наказание не превышает трех лет лишения свободы. В ряде статей УК РСФСР за квалифицированные виды неосторожных преступлений (как правило, связанные с гибелью людей) лишение свободы на срок до пяти лет предусмотрено альтернативно с более мягкими видами наказания (в ч. 3 ст. 140 — только лишение свободы). Два квалифицированных вида неосторожных преступлений наказываются лишением свободы на срок до семи лет. С общей картиной наказуемости неосторожных преступлений резко контрастирует установление санкций с лишением свободы на срок до 15 лет (ч. 1 ст. 85 и ч. 3 ст. 211 УК РСФСР). В литературе отмечалось, что установление столь суровых санкций за неосторожные преступления является недостатком «в криминализации соответствующих неосторожных деяний, ибо их фактическая общественная опасность и, главное, степень общественной опасности личности правонарушителей, несомненно, в целом ниже, чем общественная опасность умышленных преступлений». Думается, что следует признать обоснованным предложение ограничить в законе применение лишения свободы за неосторожные преступления десятилетним сроком. В самом деле, нелогично, что за неосторожное преступление, повлекшее гибель людей, в одних случаях закон устанавливает наказание в виде лишения свободы на срок до семи лет (ст. 216, 217 УК РСФСР) или даже до пяти лет (ч. 3 ст. 140, ст. 214, 215 УК РСФСР), а в других случаях — до 15 лет (ч. 1 ст. 85 и ч. 3 ст. 211 УК РСФСР). Уместно заметить, что судебная практика почти не прибегает к использованию максимальных мер наказания, предусмотренных указанными нормами. По результатам выборочного исследования, в 90% изученных дел назначенное судами наказание не превышало по ч. 2 ст. 211 УК семи, а по ч. 3–10 лет лишения свободы. Такая практика представляется правильной, а установление повышенных пределов наказания за неосторожные преступления — неоправданным. Поэтому было бы целесообразно исключить из ч. 1 ст. 24 УК РСФСР упоминание о преступлениях, повлекших особо тяжкие последствия, за которые могут устанавливаться санкции с лишением свободы на срок до 15 лет, а в Особенной части снизить наказание за неосторожные преступления, повлекшие особо тяжкие последствия, до общего максимального предела лишения свободы — 10 лет.

В действующем уголовном законодательстве имеется значительное число норм, в которых ответственность за совершение общественно опасного деяния не дифференцируется в зависимости от формы вины. На это, как на существенный недостаток законодательства, обращали внимание советские ученые, справедливо полагающие, что «построение диспозиции уголовно-правовой нормы, исходя из одинаковой наказуемости при умышленной и неосторожной форме вины, не согласуется с принципом ограниченной ответственности за неосторожные преступления», и предлагающие в тексте каждой из статей Особенной части УК РСФСР прямо указывать форму вины, с которой может быть совершено преступление данного вида. Действительно, совершение одного и того же общественно опасного деяния с различными формами вины существенно различается по степени общественной опасности. Например, умышленное совершение таких преступлений, как заражение венерической болезнью, выпуск недоброкачественной, нестандартной или некомплектной продукции, загрязнение водоемов и воздуха значительно опаснее, чем совершение тех же деяний по неосторожности. Поэтому было бы логично установить различную ответственность за умышленное и неосторожное совершение подобных преступлений.

На решение вопроса о виде и размере наказания влияют не только форма вины, но также вид умысла или неосторожности и степень вины. Между тем они далеко не всегда оцениваются и учитываются судами при назначении наказания. Так, выборочное изучение уголовных дел о неосторожных убийствах показало, что суды РСФСР едва ли не по всем делам этой категории назначают только лишение свободы и только на срок три года, то есть максимально возможное наказание. Вряд ли это обоснованно. Неосторожные убийства могут существенно различаться по степени общественной опасности как в силу объективных, так и в силу субъективных особенностей (например, вид неосторожности; грубый или негрубый характер небрежности, характеризующейся разной степенью беззаботности и невнимательности; объем предвидения и степень легкомыслия при самонадеянности и т.д.). Эти субъективные особенности, существенно влияющие на степень общественной опасности деяния и личности виновного, должны тщательно взвешиваться и учитываться при избрании вида и определении размера наказания. В противном случае может произойти игнорирование степени вины, что «чревато опасностью проникновения в правоприменительную практику объективного вменения».

Форму, вид и степень вины следует учитывать и при определении размера такого наказания, как штраф. В качестве основного наказания штраф наряду с лишением свободы и исправительными работами относится к числу наиболее распространенных видов наказания в советском уголовном законодательстве. В подавляющем большинстве случаев он назначается за совершение умышленных преступлений, но в отдельных случаях закон предусматривает возможность назначения штрафа и за преступления, которые могут совершаться с любой формой вины, или даже за неосторожные преступления (ст. 172, 205 УК РСФСР).

Согласно ст. 30 УК РСФСР размер штрафа устанавливается в зависимости от тяжести совершенного преступления и с учетом имущественного положения правонарушителя. Однако в силу ст. 37 УК РСФСР суд также обязан принять во внимание личность виновного и все (в том числе и субъективные) обстоятельства, смягчающие или отягчающие его ответственность. Поэтому при назначении штрафа за преступления, которые могут совершаться с любой формой вины, суд должен установить, с какой именно формой вины было совершено конкретное преступление, а также вид умысла либо неосторожности и степень вины. Выводы суда по этим вопросам должны учитываться при определении размера штрафа. Например, умышленное загрязнение водоемов и воздуха при прочих равных условиях опаснее, чем то же деяние, но совершенное по неосторожности. Поэтому за умышленное совершение этого деяния размер штрафа может назначаться ближе к максимальному пределу, а за неосторожное — ближе к минимальному пределу, установленному за данное преступление.

Большое значение имеют форма и степень вины при назначении дополнительных наказаний. В постановлении по делу Бондовой Президиум Верховного Суда РСФСР указал, что, «применив в случаях, предусмотренных законом, конфискацию имущества качестве дополнительного наказания, суды обязаны учитывать общественную опасность преступления, степень вины и личность подсудимого». К этому следовало бы добавить, что при решении вон роса о назначении дополнительного наказания суды должны учитывать не только степень, но и в первую очередь — форму вины, поскольку некоторые виды дополнительных наказаний могут назначаться только за совершение умышленных преступлений.

В соответствии со ст. 25, 26 и 35 УК РСФСР дополнительные наказания в виде ссылки, высылки и конфискации имущества могут назначаться только в случаях, специально указанных в Особенной части УК РСФСР. Анализ же Особенной части показывает, что назначение названных видов дополнительных наказаний по закону допускается только за умышленные преступления, преимущественно за особо опасные государственные и корыстные.

Согласно ст. 36 УК РСФСР дополнительное наказание в виде лишения воинских и других званий, а также орденов, медалей, почетных званий может применяться только при осуждении за тяжкие преступления, к числу которых ст. 7¹ УК РСФСР относит, как известно, лишь умышленные преступления, представляющие повышенную общественную опасность.

Таким образом, вопрос о возможности назначения дополнительных наказаний в виде ссылки, высылки, конфискации имущества и лишения воинских и других званий, а также орденов, медалей, почетных грамот и почетных званий может быть поставлен только при осуждении за умышленные преступления. Следовательно, при решении вопроса о назначении перечисленных видов дополнительных наказаний суд должен констатировать в приговоре наличие умышленной формы вины, определить вид умысла и дать оценку степени вины подсудимого.

Штраф как дополнительное наказание законом предусматривается лишь в единичных случаях (ч. 1 ст. 147, ч. 1 и 2 ст. 167, ч. 2 и 3 ст. 208 УК РСФСР). Во всех случаях речь идет только об умышленных преступлениях, которые либо сопряжены с причинением или угрозой причинения крупного имущественного ущерба государству (ст. 167), либо совершены по корыстным мотивам (ст. 147 и 208).

Поскольку применение штрафа возможно лишь в случаях и в пределах, установленных законом (ст. 30 УК РСФСР), то вопрос о применении штрафа как дополнительного наказания судом может ставиться только при совершении умышленных преступлений, указанных в Особенной части УК РСФСР. Решение же этого вопроса, а также размер штрафа в случае его назначения зависят в значительной мере от степени вины субъекта при совершении конкретного преступления.

Сфера применения таких дополнительных наказаний, как лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью, увольнение от должности и возложение обязанности загладить причиненный вред в законе не ограничена ни формой вины, ни перечнем конкретных преступлений. Поэтому их назначение должно диктоваться соображениями целесообразности с учетом целей наказания, формы и степени вины, характеризующих конкретное преступление.

Вина и прежде всего ее форма имеет значение не только для избрания вида наказания и определения его размера, но и для решения значительного числа других вопросов, вытекающих из факта осуждения лица за совершение преступления, и одним из вопросов, которые приходится решать суду при назначении наказания в виде лишения свободы, является вопрос о виде исправительно-трудового учреждения для отбывания назначенного наказания. Применительно к нему все предусмотренные УК РСФСР преступления можно условно разделить на четыре группы: 1) тяжкие; 2) невысокой степени общественной опасности, перечисленные в третьем абзаце ч. 4 ст. 24; 3) менее тяжкие, к которым относятся все умышленные преступления, не включенные в первые две группы, и преступления с альтернативной формой вины; 4) неосторожные.

В соответствии с действующим уголовным законодательством лица, осужденные впервые к лишению свободы за тяжкие преступления, отбывают наказание в ИТК усиленного режима, за исключением осужденных за особо опасные государственные преступления, которые отбывают лишение свободы в ИТК строгого режима. Мужчины, осужденные впервые к лишению свободы на срок не свыше пяти лет за умышленное совершение любого из преступлений, перечисленных в третьем абзаце ч. 4 ст. 24 УК РСФСР, а также женщины, осужденные за такие же преступления к лишению свободы, независимо от срока наказания направляются для отбывания наказания в колонии-поселения для лиц, совершивших умышленные преступления. Лица, впервые осужденные к лишению, свободы за остальные умышленные преступления, отбывают наказание в ИТК общего режима. Что касается впервые осужденных к лишению свободы за неосторожные преступления, то они отбывают наказание в колониях-поселениях для лиц, совершивших преступления по неосторожности. Применение этих, на первый взгляд, ясных правил требует от суда большой аналитической работы.

Во-первых, в перечне преступлений, приведенном в третьем абзаце ч. 4 ст. 24 УК РСФСР, упоминается преступление, которое может быть совершено как умышленно, так и по неосторожности (ст. 152 УК РСФСР). Установление судом формы вины в конкретном случае совершения этого преступления необходимо для правильного решения вопроса о виде колонии-поселения, который должен быть определен для отбывания наказания.

Во-вторых, з этот перечень включены преступления, предусмотренные ст. 160 и 161 УК РСФСР. Представляется, что законодатель здесь допустил ошибку. Эти преступления имеют материальный состав, и форма вины определяется психическим отношений субъекта к последствиям, указанным в законе, которые характеризуются законодателем как тяжкие. Поэтому имущественный ущерб в результате эпизоотии, массового падежа, массового отравления или истощения скота (ст. 160) либо в результате гибель посевов, резкого снижения урожая, заражения семенного фона и т.д. (ст. 161) должен быть обязательно крупным. При наличии умысла относительно таких последствий деяние должно квалифицироваться не по ст. 160 и 161, а по ч. 2 ст. 98 УК РСФСР. Если же умышленно причиненные последствия выразились в гибели или заболевании людей, то деяние должно квалифицироваться по соответствующим статьям о преступлениях против личности.

Следовательно, нарушение соответствующих правил может квалифицироваться по ст. 160 и 161 УК РСФСР только при неосторожной форме вины. По изложенным соображениям названные статьи должны быть исключены из перечня, приведенного в третьем абзаце ч. 4 ст. 24 УК РСФСР.

В-третьих, к преступлениям, совершенным по неосторожности, относятся не только неосторожные преступления, составляющие четвертую группу в приведенной классификации, но и некоторые из числа менее тяжких преступлений, которые могут совершаться с любой формой вины (например, ст. 75, 107, ч. 1 ст. 140 и др. УК РСФСР). Виновные в совершении этих преступлений по неосторожности должны отбывать наказание в виде лишения свободы в колониях-поселениях для лиц, совершивших преступления по неосторожности. Если же подобные преступления совершены умышленно, то назначенное за них лишение свободы должно отбываться, как правило, в ИTK общего режима. Поэтому суд во всех случаях должен установить форму вины в конкретном преступлении и точно зафиксировать ее в приговоре, обосновав тем самым определение вида исправительно-трудового учреждения.

В-четвертых, четвертый абзац ч. 4 ст. 24 УК РСФСР устанавливает, что в ИТК общего режима отбывают наказание лица, впервые осужденные к лишению свободы за умышленные преступления, не являющиеся тяжкими, за исключением перечисленных в третьем абзаце ч. 4 указанной статьи. Из буквального толкования этой формулировки вытекает, что лица, впервые осужденные к лишению свободы за умышленные преступления, перечисленные в третьем абзаце ч. 4 ст. 24 УК РСФСР, не могут отбывать наказание в ЭТК общего режима. Однако такое толкование было бы неверным, поскольку лица мужского пола, впервые осужденные к лишению свободы за эти преступления на срок свыше пяти лет, должны отбывать наказание именно в ИTK общего режима. Об этом должно быть четко сказано в четвертом абзаце ч. 4 ст. 24 УК РСФСР.

В-пятых, по буквальному толкованию шестого абзаца ч. 4 ст. 24 7К РСФСР лица, повторно осужденные к лишению свободы за неосторожное преступление, должны отбывать наказание в ИTK строгого режима. Такое решение не соответствует ни целям наказания за неосторожные преступления, ни степени вины преступления, ни опасности неосторожного преступления (даже повторного), ни опасности личности субъекта. ИTK строгого режима предназначив для отбывания лишения свободы лицами, неоднократно судимыми за умышленные преступления, но еще не признанными особо опасными рецидивистами. Степень общественной опасности таких лиц неизмеримо выше, чем лиц, осужденных к лишению свободы, хотя и повторно, но за неосторожное преступление. Видимо, степень опасности лиц, повторно осуждаемых к лишению свободы за преступление, совершенное по неосторожности, приблизительно одинакова со степенью общественной опасности лиц, впервые осужденных к лишению свободы за умышленное преступление.

Поэтому представляется целесообразным дополнить четвертый абзац ч. 4 ст. 24 УК. РСФСР указанием на то, что лица, повторно осужденные к лишению свободы за преступления, совершенные по неосторожности, отбывают наказание в ИТК общего режима.

В-шестых, вопрос о виде исправительно-трудового учреждения представляет известную сложность при назначении наказания по совокупности преступлений, из которых одно является умышленным, а другое — неосторожным. При назначении в подобных случаях лишения свободы за оба преступления наказание, назначенное по совокупности, должно отбываться в ИТК усиленного режима, если умышленное преступление является тяжким, или в ИТК общего режима, если умышленное преступление относится к менее тяжким, или в колонии-поселении для лиц, совершивших умышленные преступления, если умышленное преступление включено в перечень, содержащийся в третьем абзаце ч. 4 ст. 24 УК РСФСР. Отбывание лишения свободы в колонии-поселении для лиц, совершивших преступления по неосторожности, при совокупности и умышленного и неосторожного преступления, возможно лишь тогда, когда за умышленное преступление назначено наказание, не связанное с лишением свободы, — разъясняется в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 6 сентября 1979 г.

Установление формы вины, с которой совершено преступление, необходимо и для правильного применения института условно-досрочного освобождения от наказания.

Условно-досрочное освобождение применяется к лицам, отбывающим наказание за любое неосторожное преступление, по отбытии не менее половины назначенного судом наказания. Увеличение до двух третей (ч. 5 ст. 53 УК РСФСР) или до трех четвертей (ч. 6 ст. 53 УК РСФСР) той части назначенного наказания, по отбытии которой может быть поставлен вопрос об условно-досрочном освобождении, связано с осуждением только за умышленные преступления. Точно так же в связи с совершением умышленных преступлений в соответствии с законом увеличивает часть наказания, назначенного судом, по отбытии которой условно-досрочное освобождение может применяться к несовершеннолетним (ч. 5 и 6 ст. 55 УК РСФСР). Для правильного применен; этих правил требуется, чтобы в приговоре суда была точно определена форма вины, с которой было совершено преступление, особенно в случаях, когда преступление по его законодательному описанию может быть совершено как умышленно, и по неосторожности.

Немаловажное значение имеет правильное установление формы вины и для исполнения наказания в виде лишения свободы.

В ИТК общего режима отбывают наказание в виде лишения свободы, не только осужденные за умышленное совершение преступлений, но и лица, впервые осужденные к лишению свободы преступления, совершенные по неосторожности, которым в соответствии с ч. 7 ст. 24 УК РСФСР этот вид исправительно-трудового учреждения был определен судом с отступлением от общего правила с учетом характера и степени общественной опасности деяния, личности виновного и иных обстоятельств дела. Точно так же в ИТК строгого режима могут отбывать наказание не только повторно осужденные к лишению свободы за умышленные преступления, но и лица, осужденные за неосторожное совершение преступлений, однако ранее отбывавшие наказание в виде лишения свободы (что, как уже отмечалось, вряд ли можно признать правильным). Между тем различная степень искажения ценностных ориентаций у лиц, виновных в умышленных преступлениях, и у лиц, совершивших преступления по неосторожности, требует дифференцированного применения мер исправительно-трудового воздействия. Дифференцированный подход к исправлению и перевоспитанию тех и других лиц может быть обеспечен при их раздельном содержании в одном и том же исправительно-трудовом учреждении (по отрядам, бригадам или иным структурным единицам). Для того, чтобы обеспечить осуществление в исправительно-трудовых учреждениях принципа индивидуализации исполнения наказания, суды при осуждении к лишению свободы с отбыванием в ИТК общего и строгого режима должны точно указывать в приговоре, с какой формой вины было совершено преступление, за которое назначается наказание.

Установление вины, ее формы и степени имеет большое значение не только для назначения уголовной ответственности и наказания за совершенное преступление, но и для решения вопроса о гражданско-правовых его последствиях, в частности, вопроса о возмещении имущественного ущерба, причиненного преступлением. Гражданский иск, предъявленный в уголовном деле в соответствии со ст. 29 УПК РСФСР, подлежит удовлетворению только при умышленном или неосторожном причинении вреда (здесь не имеется в виду вред, причиненный источником повышенной опасности). При частичном возмещении причиненного ущерба размер возмещения в значительной мере зависит от степени вины причинителя вреда.

Таким образом, значение вины, в совокупности с другими факторами, обеспечивающими индивидуализацию уголовной ответственности и наказания, заключается в том, что она:

1) предрешает вопрос о привлечении к уголовной ответственности или об освобождении от нее, а в последнем случае обусловливает избрание конкретной формы освобождения от уголовной ответственности;

2) является критерием законодательной дифференциации наказания за умышленное и за неосторожное совершение одного и того же общественно опасного деяния;

3) обусловливает избрание конкретного вида и определение размера наказания за совершенное преступление;

4) предопределяет назначение вида исправительно-трудового учреждения лицу, осужденному к лишению свободы;

5) помогает решению ряда вопросов, вытекающих из факта осуждения за преступление (порядок и условия исполнения наказания, возмещения причиненного вреда, условно-досрочное освобождение от отбывания наказания и т.д.).

Уголовная ответственность и ее реализация в борьбе с преступностью
(вопросы теории, истории и практики): сборник научных трудов. М.: ВЮЗИ,
1988. С. 19–34.

ПОНЯТИЕ И ПРИНЦИПЫ КВАЛИФИКАЦИИ ПРЕСТУПЛЕНИЙ

Проблема квалификации преступлений привлекает к себе внимание большого числа известных советских ученых и исследована в юридической науке достаточно глубоко. Помимо двух крупных монографий В. Н. Кудрявцева и учебного пособия Б. А. Куриного, выдержавшего два издания, этой проблеме посвящены монографические исследования А. А. Герцензона, Ф. Г. Бурчака, Б. С. Волкова, М. И. Ковалева, Г. А. Левицкого, А. В. Наумова, А. С. Новиченко, С. А. Тарарухина и др., а также множество теоретических статей в юридических журналах и научных сборниках. Однако далеко не все аспекты проблемы квалификации преступлений исследованы с исчерпывающей полнотой. В определенной мере это касается самого понятия квалификации.

Слово «квалификация» происходит от латинских слов quails — какой по качеству и facere — делать. Следовательно, смысл этого слова сводится к установлению качественной характеристики определяемого явления или предмета. Квалификация преступления означает его оценку с точки зрения закона, определение его юридической сущности, то есть «соотносимое с уголовным законом суждения об определенных фактах объективной действительности»²⁵³. По определению А. А. Герцензона, «квалификация преступления состоит в установлении соответствия данного конкретного деяния признакам того или иного состава преступления, предусмотренного уголовным законом»²⁵⁴.

Эту мысль разделяют практически все советские криминалисты, однако она не дает полной характеристики рассматриваемого понятия. В. Н. Кудрявцев определяет квалификацию преступления как «установление и юридическое закрепление точного соответствия между признаками совершенного деяния и признаками состава преступления, предусмотренного уголовно-правовой нормой»²⁵⁵. Таким образом, в современном советском уголовном праве под квалификацией преступления понимается не только установление соответствия между фактически совершенным общественно опасным деянием и его законодательной моделью, но и официальное «закрепление этого вывода в юридическом акте (приговоре, определении, постановлении)»²⁵⁶.

При изложенном понимании квалификации преступлений выглядит весьма сомнительной распространенная в литературе точка зрения о существовании двух видов квалификации — официальной, даваемой «по конкретному уголовному делу лицами, специально полномочными на это Советским государством: работниками органов дознания следователями прокурорами и судьями»²⁵⁷, и неофициальной, осуществляемой учеными-правоведами и другими гражданами. Так называемая неофициальная квалификация — это логический анализ и правовая оценка конкретного общественно опасного деяния, которые не находят закрепления в процессуальных документах и поэтому представляют собой не квалификацию преступления, а лишь теоретическое суждение о ней, не имеющее никакой юридической силы.

Термин «квалификация преступления» употребляется в науке советского уголовного права в двояком значении: и как логический процесс познания юридической сущности совершенного в реальной жизни общественно опасного деяния, и как конечное суждение, полученное в результате процесса познания и содержащее юридическую оценку совершенного преступления. Квалификация как процесс познания есть логический процесс, в ходе которого используются такие логические формы мышления, как понятие, суждение, умозаключение. Квалификация как вывод носит форму умозаключения, где функцию большей посылки выполняет суждение о законодательных признаках преступления данного вида (кражи, спекуляции, массовые беспорядки и пр.), то есть о его законодательной модели, роль меньшей посылки играет суждение о юридических признаках деяния, совершенного в реальной действительности, а вывод о квалификации данного конкретного преступления представляет собой умозаключения.

Никакой процесс познания не может строиться на пустом месте, поэтому процесс познания юридической сущности реального преступления должен опираться на ряд предпосылок. Г. А. Левицкий выделяет следующие предпосылки правильной квалификации:

1) всестороннее, полное и объективное установление всех фактических обстоятельств дела: событие преступления (время, место, способ и пр.); виновность обвиняемого и мотивы преступления; обстоятельства, влияющие на характер и степень ответственности (ст. 38 и 39 УК РСФСР), а также характеризующие личность виновного: характер и размер причиненного ущерба;

2) точное определение юридического значения всех фактических обстоятельств совершенного деяния и личности виновного;

3) правильный выбор уголовно-правовой нормы и уяснение ее содержания и смысла²⁵⁸.

Не вдаваясь в обсуждение целесообразности и полноты приведенного перечня, следует отметить, что предпосылкой правильной квалификации преступления является предварительная, то есть предшествующая процессу квалификации, деятельность по установлению и оценке юридически значимых фактических обстоятельств совершения преступления, а также по поиску соответствующей уголовно-правовой нормы, уяснению ее содержания и смысла. Лишь по завершении этой деятельности, играющей роль предпосылки правильной квалификации, начинается ее процесс.

Поскольку квалификация преступления представляет собой определенный логический процесс, процесс познания, протекающий во времени, в науке уголовного права предпринимаются попытки выделить определенные промежутки времени, отражающие качественное своеобразие той или иной части процесса квалификации. Для обозначения этих отрезков времени используются понятия «этап» и «стадия» квалификации, причем разными авторами в эти понятия вкладывается различное содержание. Г. А. Левицкий указывает на четыре стадии квалификации:

«а) определение правового значения объективных и субъективных признаков, характеризующих совершенное деяние и личность виновного; б) выбор уголовно-правовой нормы, предусматривающей предполагаемый в данном случае состав преступления, и уяснение сущности образующих его признаков, т.е. толкование закона; в) установление точного соответствия признаков совершенного деяния с признаками определенного состава преступления; г) закрепление этого вывода в соответствующем процессуальным акте»²⁵⁹. Нетрудно заметить, что автор отнес к стадиям квалификации не только ее процесс, но и предварительную деятельность, играющую роль предпосылки.

В. Н. Кудрявцев и Ф. Г. Бурчак под этапами квалификации понимают квалификацию преступления, даваемую на различных стадиях уголовного процесса, и выделяют шесть таких этапов: возбуждение уголовного дела, предъявление обвинения, составление и утверждение обвинительного заключения, предание обвиняемого суду, судебное разбирательство, пересмотр приговора в кассационном или надзорном порядке²⁶⁰.

По мнению Б. А. Куринова, «процесс квалификации преступлений состоит из трех этапов. Первоначально выявляются наиболее общие признаки деяния, т.е. устанавливается тип правоотношения… В случае обнаружения уголовно-правового отношения — наличия в деянии виновного признаков преступления — процесс квалификации вступает во второй этап. На этой стадии происходит выявление родовых признаков преступного деяния, т.е. устанавливается, какой главой Уголовного кодекса охватывается рассматриваемое преступление… Третий этап при квалификации преступления заключается в выяснении и сопоставлении видовых признаков преступления… На этой же стадии происходит и дальнейшая идентификация преступления в пределах какой-либо избранной статьи данной главы УК: простой состав преступления либо квалифицированный»²⁶¹. В отличие от В. Н. Кудрявцева и Ф. Г. Бурчака он не соединяет процесс квалификации со стадиями уголовного процесса, а пытается расчленить сам процесс познания юридической сущности преступления на самостоятельные части. Однако вряд ли правомерно использование в одном и том же значении различных понятий «этап» и «стадия».

Из рассмотренных позиций наиболее правильной представляется позиция Б. А. Куринова, поскольку он расчленяет на самостоятельные части (этапы) единый процесс квалификации преступления. Думается, его классификация этапов вполне приемлема и по существу. Действительно, этап представляет отдельный отрезок, часть процесса квалификации. И таких отрезков можно выделить именно три: 1) квалификация деяния как уголовного правонарушения; 2) его квалификация как преступления, посягающего на определенную группу общественных отношений — на интересы народного хозяйства, общественный порядок и т.п.; 3) определение видовой юридической характеристики деяния — как спекуляции, хулиганства и т.п. Что же касается стадий уголовного процесса, то на каждой из них квалификация преступления действительно обладает определенной спецификой, поэтому вполне резонно рассмотрение квалификации как процесса познания на каждой из стадий процесса.

На стадии возбуждения уголовного дела квалификация преступления носит предварительный, гипотетический характер, поскольку в распоряжении органа расследования, как правило, еще очень мало фактов, необходимых для правильной квалификации преступления.

На стадии предварительного расследования квалификация преступления обычно осуществляется дважды: при составлении постановления о привлечении в качестве обвиняемого и при составлении обвинительного заключения. При привлечении лица в качестве обвиняемого по делу органы расследования располагают более значительным числом фактов, чем при возбуждении уголовного дела, поэтому квалификация преступления более обоснованная, хотя все еще носит предварительный характер и может быть уточнена или в корне изменена при предъявлении нового обвинения или изменения прежнего. В обвинительном заключении следователь и прокурор оперируют всеми фактическими обстоятельствами, полученными в процессе расследования по делу, и осуществляют квалификацию преступления уже не гипотетически, а окончательно для данной стадии уголовного процесса. Эта квалификация значительно более стабильна, чем при предъявлении обвинения, и в соответствии с законом служит ориентиром для судебного разбирательства по данному делу.

На стадии предания обвиняемого суду судья или суд проверяют правильность квалификации, предложенной органами предварительного расследования, и ее соответствие фактическим обстоятельствам, установленным в ходе расследования. Квалификация может быть уточнена в данной стадии, если этим не ухудшается положение подсудимого, либо дело возвращается на дополнительное расследование, если изменение квалификации повлечет для подсудимого ухудшение его положения.

Квалификация преступления по итогам рассмотрения дела в судебном заседании, сформулированная в обвинительном приговоре, «является итогом работы органов следствия, прокурора, и суда»²⁶², «в отличие от всех предшествующих квалификация преступления, даваемая судом, является после вступления приговора в законную силу устойчивой, стабильной»²⁶³. Вынесением обвинительного приговора завершается процесс уточнения квалификации преступления в ходе расследования и судебного рассмотрения уголовного дела. Вывод суда о квалификации преступления, сформулированный в приговоре, вступившем в законную силу, является непререкаемым и окончательным; он обязателен для всех государственных органов, должностных лиц и граждан. Правда, это квалификация может быть изменена вышестоящим судом в кассационном или надзорном порядке, но это вряд ли можно рассматривать в качестве самостоятельных стадий уточнения квалификации, поскольку пересмотр дела в кассационном или надзорном порядке не является обязательными стадиями уголовного процесса.

Правильная квалификация преступлений имеет огромное юридическое значение, так как: 1) она позволяет отграничить уголовно наказуемые деяния от иных правонарушений и аморальных поступков; 2) она является важной предпосылкой назначения законного и справедливого наказания, поскольку неправильная квалификация может повлечь назначение наказания по более строгому или менее строгому закону, чем тот, который фактически был нарушен; 3) она служит основанием дифференциации условий отбывания лишения свободы в зависимости от признания или не признания совершенного преступления тяжким; 4) и квалификация совершенных преступлений оказывает существенное влияние на признание лица особо опасным рецидивистом и на все вытекающие из этого правовые последствия; 5) в зависимости от квалификации совершенного преступления по-разному решаются вопросы об условно-досрочном освобождении от наказания или замене наказания более мягким, о применении или не применении амнистии, давности привлечения к уголовной ответственности, возможности освобождения от уголовной ответственности; 6) от нее зависят условия применения условного осуждения к лишению свободы и условного освобождения из мест лишения свободы с обязательным привлечением осужденного к труду; 7) она является предпосылкой правильного применения многих положений уголовно-процессуального закона (о подследственности, подсудности, процессуальных сроках, видах мер пресечения и т.д.); 8) она имеет немалое криминологическое значение для разработки и применения профилактических мер, правильного отражения истинного положения дел с преступностью в уголовной статистике и т.д.

Практическая значимость правильной квалификации преступлений предопределяет необходимость разработки основных исходных положений теории квалификации.

Как и всякая научная теория, теория квалификации преступлений должна основываться на определенных принципах, соблюдение которых обеспечивает максимальную эффективность процесса познания, то есть установление подлинной юридической характеристики совершенного общественно опасного деяния. Под принципом квалификации следует понимать то или иное исходное положение, сформулированное как наиболее общее правило, соблюдение которого является обязательным при квалификации любого конкретного преступления. Поскольку наиболее общие правила квалификации, имеющие методологическое значение, существуют объективно, постановка вопроса о принципах квалификации преступлений представляется вполне правомерной.

Одним из принципов квалификации преступлений является ее объективность. Сущность этого принципа состоит в обусловленности квалификации фактическими обстоятельствами совершения преступления и их действительным юридическим значением. Из этого следует, что для квалификации преступления в равной мере необходимо установить, с одной стороны, фактическое содержание реально совершенного общественно опасного деяния, а с другой стороны, его юридические признаки; затем, как это вытекает из определения квалификации, провести сопоставление и установить тождество между признаками, характеризующими юридическую сущность квалифицируемого преступления, и юридическими признаками, сформулированными в определенной уголовно-правовой норме и характеризующими преступление определенного вида. Единственным инструментом, обеспечивающим возможность подобного анализа, является состав преступления. Служебная роль состава преступления в квалификации преступления состоит в том, что, во-первых, «состав является информационной моделью преступления определенного вида, закрепленной в уголовном законе»²⁶⁴, то есть является системой юридических признаков, присущих всем без исключения преступлениям данного вида, а во-вторых, состав преступления является и основанием уголовной ответственности за конкретное преступление, и методикой анализа юридических черт квалифицируемого деяния.

Прежде чем осуществлять уголовно-правовую квалификацию, необходимо собрать полную информацию о фактическом содержании совершенного общественно опасного деяния, выделить из него все юридически значимые обстоятельства и дать им оценку с точки зрения уголовного закона. При этом факты извлекаются из реальной действительности, а юридические признаки деяния — из уголовно-правовых норм.

Важнейшим требованием, следующим из принципа объективности квалификации, является беспристрастное, объективное, полное и всестороннее исследование всех обстоятельств совершения преступления. Устанавливаться должны не только те факты, которые вписываются в рамки основной (чаще всего обвинительной) версии следствия, но и факты, опровергающие эту версию либо указывающие на тот или иной вариант основной версии.

Вторым требованием, обеспечивающим объективность квалификации преступления, является правильный выбор уголовно-правовой нормы, устанавливающей ответственность за преступления данного вида, и объективное уяснение ее смысла. Для этого нужно опираться на официальное толкование этой нормы, указания высших судебных органов по практике ее применения, на разъяснения, содержащиеся в опубликованных обзорах судебной практики по делам этой категории.

Третьим требованием, обеспечивающим объективность квалификации преступления, является пунктуальность и непредвзятость операции по установлению тождества юридических признаков, определенных законодателем и образующих законодательную модель (образец) преступлений данного вида, и юридических признаков, присущих конкретному жизненному проявлению общественно опасного деяния и выявленных посредством логического анализа и оценки фактических данных, характеризующих это деяние. Этому требованию противоречит еще имеющая место порочная практика применения уголовно-правовых норм, что называется, «с запасом», когда деяния квалифицируются заведомо по статье Уголовного кодекса, предусматривающей ответственность за более тяжкое преступление, чтобы на последующих стадиях уголовного процесса квалификация могла быть изменена без возвращения на дополнительное расследование либо без отмены приговора. Именно обусловленность квалификации фактическим содержанием преступления, а также способом его описания в уголовном законе и составляет основное содержание принципа объек-
тивности квалификации.

К числу принципов квалификации с полным правом можно отнести ее истинность, которую в определенном смысле можно рассматривать как развитие и результат объективности. «Для обеспечения истинности квалификации необходимо, во-первых, чтобы применяемая норма глубоко соответствовало реальной действительности, отражала требования жизни; во-вторых, чтобы были полно и объективно установлены фактические обстоятельства дела и, в-третьих, чтобы не было допущено ошибок в самом процессе квалификации»²⁶⁵.

Истинность уголовно-правовой квалификации является одновременно и абсолютной, и относительной. Квалификация (при полном соблюдении ее правил) является абсолютно истинной в смысле точнейшего соответствия признаков, описанных в уголовно-правовой норме, признакам квалифицируемого преступления. В то же время истина, достигаемая в процессе квалификации, является относительной в том смысле, что квалификация не отражает значительного числа фактических обстоятельств, лежащих за пределами состава преступления, хотя и имеющих определенное юридическое значение.

Относительная истинность квалификации заключается и в диалектическом характере ее соответствия фактическим обстоятельствам дела. На различных стадиях уголовного процесса квалификация может быть различной, и все же она будет истинной, если станет основываться на имеющемся в этой стадии представлении о совершенном преступлении, которое вытекает из накопленных к этому времени фактических данных. «Чем дальше продвигается расследование, чем больше фактических обстоятельств попадает в поле зрения следователя, тем легче ему установить соответствие между этими обстоятельствами и конкретной нормой закона, дать юридически верную квалификацию»²⁶⁶. Возможность изменения квалификации преступления на разных стадиях уголовного процесса и даже в пределах одной стадии нисколько не противоречит принципу истинности квалификации, поскольку этот процесс по своей сущности динамичен. Как отмечает Ф. Г. Бурчак, «изменение квалификации преступления в ходе предварительного расследования — явление вполне закономерное, обу-
словленное тем, что в распоряжении лица, ведущего расследование, появляется большое число фактов, подтверждающих одну из нескольких версий, имеющихся в его распоряжении»²⁶⁷. Подобное изменение квалификации возможно в стадиях предания обвиняемого суду, судебного разбирательства, в кассационной или надзорной инстанциях. И при этом принцип истинности квалификации не будет нарушен, если новая квалификация будет строго соответствовать достигнутому к этому моменту представлению о фактическом содержании и юридических признаках совершенного преступления. «Если отношение между деянием и нормой познано правильно, мы можем заключить, что при квалификации установлена объективная истина, если же нет, то вывод о квалификации будет ложным»²⁶⁸.

Третьим принципом квалификации преступления можно считать ее точность и полноту. Точная квалификация предполагает скрупулезное установление именно той уголовно-правовой нормы (или тех норм), в которой совершенное общественно опасное деяние описано с наибольшей полнотой и конкретностью. «Точная квалификация преступлений предполагает ссылку на статью Особенной части УК союзной республики, а если статья состоит из нескольких частей, пунктов, то необходимо указать соответствующий пункт и часть этой статьи. Отсутствие в процессуальном документе такого рода ссылки влечет признание квалификации неправильной»²⁶⁹.

Следует иметь в виду, что составы преступлений конструируются не только в простых и описательных диспозициях, но также и в бланкетных, поэтому для правильной квалификации необходимо тщательно проанализировать содержание так называемого переменного признака состава преступления путем обращения к подзаконному нормативному акту, определяющему границы содержания данного признака. Так, нарушение правил движения и эксплуатации транспорта может быть правильно квалифицировано только путем анализа того нормативного акта, в котором раскрывается содержание нарушенного правила, действующего момент совершения преступления. «Точная оценка преступлений предполагает тщательное установление не только постоянных, но и переменных признаков объективной стороны соответствующих составов»²⁷⁰.

При квалификации преступления нельзя упускать из виду и то обстоятельство, что в ряде уголовно-правовых норм используются так называемые оценочные понятия. Для уяснения их смысла и значения следует обращаться к официальному толкованию — руководящим разъяснениям высших судебных органов страны союзных республик, а также к научному толкованию соответствующих терминов.

Квалификация может быть истиной лишь в том случае, если она осуществлена путем обращения ко всем уголовно-правовым нормам, в которых содержится полная или хотя бы частичной характеристика совершенного преступления. К примеру, квалификация умышленного убийства с особой жестокостью не будет правильной при ссылке только на п. «г» ст. 102 УК РСФСР²⁷¹, если факт хищения субъектом преступления наручных часов убитого не получит самостоятельной оценки с точки зрения ст. 144 или с точки зрения п. «а» ст. 102 УК. Поэтому обязательным принципом квалификации является не только ее точность, но и полнота, которая обеспечивается соблюдением следующих требований.

Во-первых, при квалификации должны быть указаны все статьи УК, в которых формулируются составы преступлений, совершенных данным лицом. Во-вторых, необходимо указать все нарушенные пункты каждой статьи УК. Что же касается различных частей одной и той же статьи, то они указываются только в случае, если каждый из них содержит самостоятельный состав преступления. Если же они различаются только набором квалифицирующих признаков, то при квалификации преступления указываются только та часть, которая предусматривает более опасное преступление, но перечисляются все квалифицирующие признаки, установленные в деянии, в какой бы части статьи УК они ни содержались. В-третьих, если в уголовно-правовой норме альтернативно указано несколько объективных либо субъективных признаков деяния, то при квалификации должны быть перечислены все признаки совершенного преступления. Так, при квалификации деяния по ч. 1 ст. 166 УК следует указать, что охота велась без надлежащего разрешения и в запрещенных местах. Совершенно недопустимо извращение изложенного требования, которое заключается в том, что нередко в процессуальных документах указываются не квалифицирующие (и даже обязательные) признаки, которые фактически установлены, а те, которые названы в применяемой уголовно-правовой норме. Так, при вменении ст. 170 УК можно порой прочитать, что «деяние совершено из корыстной или личной заинтересованности», что деяние, квалифицируемое по п. «е» ст. 102 УК, «совершено с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение», причем ни один тезис не аргументируется. В-четвертых, при квалификации преступления обязательно должны быть указаны все обязательные признаки состава преступления, даже если они прямо не сформулированы законодателем, поскольку «независимо от указания в законе любой признак конкретного состава преступления одинаково важен для квалификации»²⁷². Например, форма вины — умышленная или неосторожная — обязательно должна быть установлена при квалификации преступления по ст. 152 УК, хотя в законе ответственность за это преступление не дифференцируется в зависимости от формы вины. Связи с этим представляет интерес следующая мысль, высказанная Б. А. Куриновым: «Использование норм Общей части УК нельзя сводить к тем случаям, когда в процессуальных документах содержится ссылка на определенную норму Общей части. Эту проблему следует трактовать более широко: под использованием норм Общей части мы понимаем все те случаи, когда в процессе квалификации деяния обращаемся к нормам Общей части УК союзных республик для установления, выявления, раскрытия признаков составов конкретных преступлений, хотя при этом и не ссылаемся на какие-либо определенные нормы Общей части УК»²⁷³. Думается, что Б. А. Куринов совершенно справедливо отмечает узость в трактовке понятия квалификации, состоящую в сведении ее лишь к указанию соответствующих норм в процессуальных документах. Поскольку под квалификации мы понимаем юридическую оценку, юридическую характеристику общественно опасного деяния, то ссылку лишь на статью Особенной части УК, формулирующую состав преступления данного вида, нельзя считать полной квалификации реально совершенного преступления. «Для квалификации необходимо и достаточно выяснить те признаки, которые согласно закону характеризуют данное преступление, не упустив при этом ни одного из них и не примыслив признаков, которые в нем не содержатся»²⁷⁴. В-пятых, для полноты квалификации преступления необходимо установить и указать в процессуальных документах (хотя и без ссылки на определенную статью УК) не только обязательные, но и факультативные признаки состава преступления, которые существенно влияют на степень общественной опасности совершенного преступления. Так, Г. А. Левицкий полагает, что при квалификации преступлений необходимо устанавливать в числе других и обстоятельства, влияющие на характер и степень ответственности (ст. 38, 39 УК), а также характеризующие личность виновного²⁷⁵. Думается, обстоятельства, характеризующие личность виновного, вряд ли имеют отношение к квалификации преступления, поскольку не содержат его юридической характеристики. Но обстоятельства, повышающие или снижающие степень общественной опасности деяния (п. 2–6 ст. 38, п. 2–5 ст. 39 УК), являются факультативными признаками состава преступления, и в этом качестве могут быть признаны элементами юридической характеристики общественно опасного деяния, его квалификации.

Таким образом, необходимо уточнить понятие квалификации преступления и юридически закрепить соответствие признаков совершенного преступления и признаков состава преступления определенного вида, сформулированных в норме Особенной части, а также в нормах Общей части УК, относящихся к этому составу.

Проблемы разработки нового советского уголовного законодательства:
сборник научных трудов. М.: ВЮЗИ,
1990. С. 6–16.

СТАТЬИ В СБОРНИКАХ МЕЖДУНАРОДНОЙ НАУЧНО-ПРАКТИЧЕСКОЙ КОНФЕРЕНЦИИ «УГОЛОВНОЕ ПРАВО: СТРАТЕГИЯ РАЗВИТИЯ В XXI ВЕКЕ»

ТЕНДЕНЦИИ И ПЕРСПЕКТИВЫ РАЗВИТИЯ УГОЛОВНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА РОССИИ

Шесть лет действия Уголовного кодекса Российской Федерации и внесенные в него за это время изменения (в 56 статьях) и дополнения (12 новых статей) позволяют сделать определенные выводы о тех тенденциях, которыми характеризуется процесс развития российского уголовного законодательства на современном этапе.

Как уже отмечалось в специальной литературе²⁷⁶, разработчики УК стремились привести его в соответствие с нормами международного уголовного права. Однако и после принятия УК международное уголовное право не стоит на месте, оно развивается с учетом новых форм преступлений международного характера. Поэтому процесс имплементации норм международного права в наше национальное уголовное законодательство также продолжается и составляет первую тенденцию его развития. В соответствии с рекомендациями ЭКОСОС созданный им Специальный комитет подготовил проект международной Конвенции против транснациональной организованной преступности и трех протоколов к ней. В примерный перечень преступлений, совместную борьбу с которыми должны осуществлять государства, ратифицировавшие Конвенцию, были включены не только преступления, уже предусмотренные уголовным законодательством России (незаконный оборот наркотиков, отмывание денег, фальшивомонетничество, незаконный оборот оружия, незаконный оборот и похищение ядерных материалов и радиоактивных веществ и др.), но и деяния. не предусмотренные Уголовным кодексом РФ (торговля людьми, в том числе женщинами, коррупция, незаконный провоз мигрантов, незаконная торговля предметами культуры, незаконный оборот и перемещение биологических и генетических материалов и др.). Намеченные международным сообществом уголовно-правовые средства борьбы с транснациональной opганизованной преступностью нашли отражение и в новых нормах, включенных в УК, — ст. 174¹, 205¹, 282¹ и 282², а также в изменении редакции статей 174, 205, 280 УК.

В литературе уже отмечалось, что некоторые нормы Уголовного кодекса, принятого в 1996 г., пришли в противоречие с отраслевыми законами, принятыми позже, в частности, с законами, регулирующими предпринимательскую деятельность, с УПК, с КоАП, с Федеральными законами «О наркотических средствах и психотропных веществах», «О борьбе с терроризмом» и др. Поэтому вторую тенденцию, характеризующую развитие российского уголовного законодательства последних шести лет, можно обозначить как принятие новых норм и уточнение прежних в целях приведения УК в соответствие с нормами других отраслей законодательства. Эта тенденция иллюстрируется статьями 174, 174¹, 185, 188, 189, 198, 199 УК.

Третья тенденция характеризуется восполнением пробелов и устранением неясностей в первоначальной редакции ряда норм УК, путем уточнения ряда объективных и субъективных признаков состава ряда преступлений, а также оснований освобождения от уголовной ответственности за их совершения (ст. 139, 185, 188, 189, 198, 199, 220, 221, 222, 225, 226, 234, 237, 238, 249, 251, 260, 264, 280, 283, 314, 321, 322, 325 УК).

Четвертая тенденция проявилась в стремлении законодателя к конструированию специальных норм при наличии в Кодексе общих, что далеко не всегда криминологически обосновано. Так, ст. 145¹ УК в зависимости от субъекта может рассматриваться как частный случай деяния, предусмотренного ст. 201 или ст. 285 УК, ст. 171¹ УК является специальной по отношению к ст. 171 УК, а ст. 215² УК предусматривает частный случай преступления, преду-смотренного ст. 213 УК.

Пятая тенденция состоит в дифференциации наказания за отдельные преступления в зависимости от обстоятельств их совершения или признаков субъекта. Например, в зависимости от объективных признаков или от наличия ранее названных либо вновь включенных в диспозицию квалифицирующих признаков наказание было дифференцировано в статьях 146, 158, 183, 185, 189, 194, 199, 205, 238 УК.

Шестая тенденция проявилась в ужесточении наказания за некоторые преступления (например, в статьях 183, 222, 223, 260 УК). С удовлетворением можно отметить, что примеры усиления ответственности за некоторые преступления не носят массового характера только потому, что Государственная Дума отвергла подавляющее большинство проектов о внесении изменений в УК, среди которых очень велик удельный вес проектов, направленных именно на усиление наказания за ряд преступлений и на криминализацию значительного числа не известных уголовному законодательству деяний.

Опыт внесения в УК изменений и дополнений выявил ряд существенных недостатков этого законодательного процесса.

Наиболее заметный из этих недостатков заключается в игнорировании требования системности Уголовного кодекса, на что уже обращалось внимание в специальной литературе²⁷⁷. Это касается изменений и в Общей, и в Особенной частях УК. Так, исключив законом от 9 марта 2001 г. неосторожные преступления из числа тяжких (ч. 4 ст. 15 УК), законодатель продолжает использовать архаичный термин «умышленные тяжкие преступления» (ст. 18 УК), а смягчив тем же законом основания условно-досрочного освобождения от наказания для взрослых (ст. 79 УК), он оставил без изменений ст. 93 УК и этим лишил несовершеннолетних преимуществ перед взрослыми. Внесенное 9 февраля 1999 г. дополнение п. «в» ч. 2 ст. 126 УК указанием на угрозу насилием было сделано без учета однородности похищения человека с незаконным лишением свободы и захватом заложника, при совершении которых угроза насилием почему-то не приобрела квалифицирующего значения.

Наглядным примером изменений уголовного закона без учета требования системности являются изменения, внесенные в редакцию ст. 158 УК Федеральным законом от 31 октября 2002 г. Этим законом введен новый квалифицирующий признак кражи — ее совершение группой лиц, а совершению кражи с незаконным проникновением в жилище придано значение особо квалифицирующего признака. Очевидно, что указанные изменения искусственно оторваны от норм о других формах хищения, ибо нет никаких логических объяснений, почему нельзя рассматривать совершенные группой лиц мошенничество, грабеж или разбой как квалифицированные преступления. Точно так же непонятно, почему признаку незаконного проникновения в жилище законодатель не придал значения особо квалифицирующего признака при совершении грабежа или разбоя.

Нарушением требования системности изменений в уголовном законодательстве в некоторых случаях привело к установлению в санкциях норм Особенной части УК завышенных пределом наказаний, противоречащих положениям Общей его части. Так, Законом от 25 июля 1998 г. было усилено наказание за незаконный оборот оружия и, в частности, в ч. 1 ст. 222 УК предусмотрено наказание в виде ограничения свободы на срок до четырех лет, тогда как в соответствии со ст. 53 УК максимальный предел этого вида наказания за умышленные преступления составляет только три года. В двух новых нормах (ч. 3 ст. 183 и ч. 3 ст. 282¹ УК) законодатель предусмотрел дополнительное наказание в виде лишения права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью на срок до пяти лет вопреки ч. 2 ст. 47 УК, согласно которой это наказание в виде дополнительного может назначаться судом в пределах от шести месяцев до трех лет.

Помимо нарушения требования системности при внесении в УК изменений и дополнений проявляются и другие недостатки, в частности, погрешности законодательной техники. Эго проявляется как в избыточности законодательной характеристики некоторых составов преступлений, так и в ее недостаточности. Примером избыточности может служить ст. 174¹ УК, примечание к которой относится к признаку, общему со ст. 174 УК, и буквально повторяет текст примечания к ней. Совершенно очевидно, что в этом случае вполне достаточно было бы примечания к одной из этих статей с указанием на то, что оно распространяется и на вторую. Та же ст. 174¹ УК может одновременно служить и примером недостаточной характеристики признаков состава преступления. В ней не указано на цель придания правомерного вида владению, пользованию и распоряжению имуществом, приобретенным в результате совершения преступления. На этом основании некоторые ученые делают вывод, что «наличие любой цели, преследуемой виновным, свидетельствует о легализации» Этот вывод не согласуется с названием, сущностью и законодательным описанием преступления, предусмотренного ст. 174¹ УК, которые полностью повторяют характеристику преступления, предусмотренного ст. 174 УК. Во избежание подобного ошибочного толкования следовало бы и в ст. 174¹ УК прямо указать на цель деяния.

Краткий анализ основных тенденций и недостатков развития российского уголовного законодательства позволяет наметить пути его дальнейшего совершенствования, которые можно свести к следующим главным направлениям.

Во-первых, должна быть продолжена законотворческая работа по устранению имеющихся в УК недостатков и пробелов. Например, следует усовершенствовать институт соучастия в преступлении. Для этого следовало бы исключить ч. 2 ст. 34 УК и дополнить ч. 4 этой статьи указанием на соисполнителя, благодаря чему можно устранить тупиковую ситуацию, постоянно возникающую при квалификации действий лица, не обладающего признаком специального субъекта, в случаях, когда оно выполняло роль исполнителя (например, женщина насильственными действиями в отношении потерпевшей содействует ее изнасилованию мужчиной). В ч. 3 ст. 81 УК необходимо назвать военнослужащих, отбывающих наказание в виде ограничения по военной службе. Ряд изменений целесообразен в нормах Особенной части УК: в ч 1 ст. 146 УК следует предусмотреть нарушение авторских прав в форме принуждения к соавторству, в ч. 1 ст. 151 указать на восемнадцатилетний возраст виновного; в ст. 166 расширить круг предметов преступления за счет любого ценного имущества; п. «б» ч. 2 ст. 171, п. «б» ч. 2 ст. 172 следует дополнить указанием на особо крупный ущерб, в ч. 4 ст. 188 предусмотреть контрабанду в особо крупном размере с разъяснением этого понятия в примечании к этой статье; из ч. 2 ст. 205 исключить п. «в»; из ч. 2 ст. 282¹ исключить публичные призывы к совершению экстремистской деятельности. Указанные нормы далеко не исчерпывают перечень норм, нуждающихся в совершенствовании.

Во-вторых, должна быть продолжена работа по уточнению и конкретизации уголовно-правовых норм и, по возможности, встречающихся в них оценочных понятий.

В-третьих, в центре постоянного внимания должна быть проблема соответствия УК нормам международного права. В частности, заслуживают обсуждения проблемы установления уголовной ответственности за незаконный оборот и хищение биологических и генетических материалов, за торговлю женщинами, за принуждение к труду, за нелегальный провоз мигрантов и т.д.

В-четвертых, необходимо продолжить работу по приведению УК в соответствие с более поздними законами, в частности, с УПК (об освобождении от уголовной ответственности в связи с деятельным раскаянием и с примирением с потерпевшим лиц, совершивших впервые преступления средней тяжести, о назначении наказания при вердикте присяжных о снисхождении), с КоАП (отграничить преступления и административные правонарушения, посягающие на собственность, на избирательные права граждан, на порядок осуществления правосудия и т.д.)²⁷⁸, а также с Федеральными законами «Об оружии», «О наркотических средствах и психотропных веществах», «О лицензировании отдельных видов деятельности», «О государственной регистрации юридических лиц и индивидуальных предпринимателей» и др.

Разумеется, намеченные перспективы не исчерпывают всех направлений развития уголовного законодательства России, но, тем не менее, в достаточной мере отражают сущность процесса совершенствования уголовного законодательства при соблюдении требований научной и криминологической обоснованности каждого из обсуждаемых законопроектов.

Уголовное право: стратегия развития в XXI веке:
материалы международной научно-практической конференции (20–30 января 2004).
М., 2004. С. 3–8.

РОЛЬ НАУКИ В РАЗВИТИИ УГОЛОВНОГО ПРАВА

На международной научно-практической конференции «Уголовное право: стратегия развития в XXI веке», состоявшейся 29–30 января 2004 г. в Московской государственной юридической академии, доклад и выступления участников содержали немало критических замечаний относительно нарушения принципа системности при реформировании уголовного законодательства. Отмеченные нарушения послужили причиной ряда неточностей при принятии Федерального закона «О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации» от 8 декабря 2003 г. Эти неточности существенно затрудняли практическое применение целого ряда уголовно-правовых норм. Считая задачу исправления явных ошибок первоочередной, оргкомитет конференции обратился к Председателю Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации с обращением, в котором содержались конкретные рекомендации по внесению изменений в Уголовный кодекс РФ. Эти рекомендации воплотились в законопроекте, внесенном депутатами П. В. Крашенинниковым и В. Н. Плигиным в Государственную Думу за № 13532-4. 30 июня 2004 г. проект после принятия его Государственной Думой в окончательной редакции стал законом. Он устранил из УК следующие ошибки:

1) заменил в санкциях ст. 196 и ч. 2 ст. 215I УК штрафы в МРОТ на штрафы в твердых денежных суммах;

2) в ч. 1 ст. 241 и ч. 3 ст. 282 УК размер наказания в виде ограничения свободы привел в соответствие с п. «а» ч. 2 ст. 53 УК, снизив верхний предел с 5 до 3 лет;

3) в санкциях ч. 2 ст. 162, ч. 1 ст. 165, ч. 4 ст. 174 и ч. 4 ст. 174¹ УК размер дополнительного наказания в виде штрафа привел в соответствие с размером штрафа в других частях указанных статей УК;

4) из ч. 2 ст. 20 УК исключил ссылку на ч. 3 ст. 213 УК;

5) исключил примечание к ст. 171 УК;

6) исключил из ч. 1 ст. 349 и ч. 1 ст. 350 УК указание на причинение по неосторожности средней тяжести вреда здоровью;

7) уточнил возрастной признак субъекта преступления в ст. 135 УК;

8) уточнил предмет преступления в ч. 1 ст. 222 УК;

9) дополнил первое предложение ч. 1 ст. 17 УК словами: «за исключением случаев, когда совершение двух или более преступлений предусмотрено статьями Особенной части настоящего Кодекса в качестве обстоятельства, влекущего более строгое наказание».

Принятие данного Закона явилось результатом прямого влияния науки на развитие уголовного права. Однако устранение очевидных ошибок из уголовного закона еще не означает его совершенства. Ближайшей перспективой развития отечественного уголовного законодательства, а значит — и науки уголовного права, должна стать работа над устранением пробелов, все еще имеющихся в Уголовном кодексе. В частности, необходимыми представляются следующие шаги в этом направлении.

1. Определив в п «а» ч. 1 ст. 58 УК колонию-поселение как место отбывания лишения свободы лицами, осужденными за совершение умышленных преступлений небольшой и средней тяжести, ранее не отбывавшими лишения свободы, Кодекс не решил вопроса о месте отбывания лишения свободы этой же категорией осужденных, если они ранее отбывали лишение свободы, но при отсутствии рецидива преступлений. Упоминание об этой категории лип должно содержаться в п. «б» ч. 1 ст. 58 УК.

2. В п. «в» ч. I ст. 58 УК не решен вопрос о месте отбывания лишения свободы мужчинами, осужденными к этому виду наказания за совершение особо тяжких преступлений, ранее отбывавшими лишение свободы, но при отсутствии рецидива преступлении. Этот пробел необходимо восполнить соответствующим уточнением указанной нормы.

3. Применение условно-досрочного освобождения от наказания взрослых осужденных в соответствии с новой редакцией ст. 79 УК стало обязанностью суда (ст. 79 УК). Не поддается никакому объяснению сохранение условно-досрочного освобождения от наказания несовершеннолетних в качестве права суда (ст. 93 УК). Поэтому в ст. 93 УК слова «может быть применено» необходимо заменить словом «применяется».

4. Условно-досрочное освобождение от отбывания наказания, назначенного за преступления небольшой или средней тяжести, а также за особо тяжкое преступление, в соответствии со ст. 93 УК применяется к несовершеннолетним при наличии тех же условий, что и условно-досрочное освобождение взрослых, т.е. после фактического отбытия осужденным, соответственно, одной трети и двух третей назначенного наказания (ч. 3 ст. 79 УК). Это противоречит идеологии Уголовного кодекса, который исходит из принципа более гуманного отношения к несовершеннолетним, чем к взрослым. Для устранения этого противоречия следует предусмотреть условно-досрочное освобождение несовершеннолетних от отбывания наказания после фактического отбытия: а) не менее одной четверти наказания, назначенного за преступление небольшой или средней тяжести, б) не менее одной трети наказания, назначенного за тяжкое преступление, в) не менее половины наказания, назначенного за особо тяжкое преступление.

5. В ст. 95 УК необходимо предусмотреть сокращенные сроки погашения судимости после отбытия лицами, совершившими преступления в несовершеннолетнем возрасте, наказаний, не связанных с лишением свободы.

6. Предусмотрев в ч. 1 ст. 80 УК возможность замены более мягким видом наказания оставшейся части не только лишения свободы, но также наказаний в виде ограничения свободы или содержания в дисциплинарной воинской части, законодатель оставил без изменения ч. 2 ст. 80 УК. Тем самым оставлен без ответа вопрос, по отбытии какой именно части назначенного наказания ограничение свободы или содержание в дисциплинарной воинской части могут быть заменены более мягким видом наказания. Для ликвидации этого пробела необходимо в ч. 2 ст. 80 УК слова: «к лишению свободы» заменить словом «наказания, назначенного».

7. В ч. 3 ст. 81 УК предусмотрено освобождение осужденного военнослужащего от дальнейшего отбывания наказания только в виде ареста или содержания в дисциплинарной воинской части в случае заболевания, делающего его негодным к военной службе. Но в такой ситуации становится невозможным и отбывание наказания в виде ограничения по военной службе. Следовательно, отсутствие упоминания этого вида наказания в ч. 3 ст. 81 УК является очевидным пробелом в законе, который необходимо восполнить.

8. Принципиальный отказ законодатели от наказуемости причинения по неосторожности средней тяжести вреда здоровью не согласуется с ее сохранением в ч. 1 ст. 124 УК. Для приведения УК с идеологией Федерального закона oт 8 декабря 2003 г. необходимо декриминализировать неосторожное причинение средней тяжести вреда здоровью в результате неоказания помощи больному.

9. В ст. 228 УК приобретение, хранение, перевозка, изготовление, переработка наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов наказываются, если они совершены без цели сбыта. В ст. 228¹ УК уголовная ответственность предусмотрена за производство, сбыт или пересылку наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов. Таким образом, приобретение, хранение, перевозка и переработка указанных веществ в крупном размере, совершенные с целью сбыта, не подпадают ни под ст. 228, ни под ст. 228¹ УК. В целях ликвидации этого явного пробела необходимо дополнить ст. 228¹ УК новой частью о приобретении, хранении, перевозке, изготовлении и переработке наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов с целью сбыта.

10. Вопреки общей установке Федерального закона от 8 декабря 2003 г. о снятии нижнего предела наказания в виде лишения свободы за преступления небольшой и средней тяжести такой предел неосновательно сохранился в ч. 2 ст. 120, ч. 2 ст. 127, ч. 1 и ч. 2 ст. 2151, ч. 1 ст. 223 УК. Для обеспечения системности уголовного законодательства необходимо исключить нижние пределы наказания в санкциях указанных норм.

Помимо явных ошибок, отмеченных выше и требующих незамедлительного исправления, Уголовный кодекс Российской Федерации содержит немало отступлений от законов формальной логики и требований полноты и непротиворечивости уголовного закона, а также нерациональных либо недостаточно определенных решений. Все подобные положения закона нуждаются в серьезной научной экспертизе.

Однако роль уголовно-правовой науки не сводится только к разработке рекомендаций по совершенствованию уголовного закона. Важной задачей ученых является оказание правоприменительным органам помощи в уяснении смысла уголовно-правовых норм с недостаточно определенным содержанием. В качестве примера можно сослаться на новую редакцию ч. 1 ст. 17 УК.

В ходе сотрудничества с Государственной Думой в законопроектной работе автором настоящего доклада рекомендовалось дополнить первое предложение ч. 1 ст. 17 УК словами: «за исключением случаев, когда совершение преступления в отношении двух или более лиц предусмотрено в статьях Особенной части настоящего Кодекса в качестве квалифицирующего признака». Этой новеллой предполагалось компенсировать отказ от неоднократности как квалифицирующего признака в Особенной части УК и новой трактовкой совокупности преступлений в соответствии с Законом от 8 декабря 2004 г. С одной стороны, новая редакция ст. 17 УК охватывает совокупность не только разнородных и однородных, но и тождественных преступлений. С другой — с отказом от квалифицирующего значения неоднократности преступлений утратил свое разграничительное значение признак совершения преступления в отношении двух или более лиц только при едином умысле (например, два не связанных между собой убийства теперь следует квалифицировать по п. «а» ч. 2 ст. 105 УК). Поэтому нормы Особенной части УК, содержащие указание на совершение преступления в отношении двух или более лиц, вступили в противоречие с новым определением совокупности преступлений. Принятие предложенной автором доклада оговорки к ст. 17 УК позволили бы разрешить означенное противоречие. Однако оговорка была принята в другой редакции и воспринята практическими работниками с полным непониманием. Между тем ученые обязаны разъяснять ее смысл и студентам, и работникам правоприменительных органов. Руководствуясь буквальным толкованием первого предложения ст. 17 УК, следует предположить, что содержащаяся в нем оговорка, исключающая совокупность преступлений, охватывает следующие ситуации.

1. Совершение преступления в отношении двух или более лип, предусмотренное в статьях Особенной части УК как квалифицирующий признак. Например, п. «а» ч. 2 ст. 105, п. «б» ч. 3 ст. 111, п. «ж» ч. 2 ст. 126 УК и т.д. должны применяться независимо от того, охватывались ли преступления в отношении каждого из потерпевших единым умыслом виновного.

2. Совершение преступления, сопряженного с другим преступлением, в случаях, когда это обстоятельство играет роль квалифицирующего признака в норме Особенной части УК. Так, убийство, сопряженное с похищением человека или захватом заложника, с разбоем, вымогательством или бандитизмом, с изнасилованием или насильственными действиями сексуального характера, следует теперь квалифицировать не по совокупности убийства и любого из перечисленных преступлений, а только по пунктам «в», «з» или «к» ч. 2 ст. 105 УК. Следовательно, рекомендация Верховного Суда РФ относительно квалификации убийства, сопряженного с другим преступлением, которая содержалась в постановлении от 27 января 1999 г., не соответствует понятию совокупности преступлении в новой редакции ст. 17 УК и поэтому утратила свое значение.

3. Совершение преступления способом, который образует состав самостоятельного преступления, но в данном составе играет роль квалифицирующего признака. Например, действия владельца предприятия, который с использованием служебных полномочий занимается нелегальный производством контрафактной продукции, следует квалифицировать только по п. «г» ч. 3 ст. 146 УК, хотя в них содержатся признаки злоупотребления полномочиями (ст. 201 УК).

4 Совершение преступления, повлекшего наступление последствий, причинение которых образует состав самостоятельного преступления, но в данном составе выполняет функцию квалифицирующего признака. Например, в пунктах «б» ч. 3 ст. 131 и 132 УК предусматривается изнасилование или насильственные действия сексуального характера, повлекшие заражение ВИЧ-инфекцией. Деяние квалифицируется только по указанным нормам и не требует дополнительного вменения ч. 2 (или ч. 3) ст. 122 УК.

В двух последних ситуациях квалификация преступлений и раньше не вызывала никаких трудностей, но после внесения в ст. 17 УК изменений она получила свое законодательное обоснование. Вместе с тем новая оговорка в ст. 17 УК породила практически важную проблему квалификации убийств, сопряженных с другими преступлениями. Дело в том, что Верховный Суд РФ не видит оснований для изменения позиции, выраженной в постановлении от 27 января 1999 г., в соответствии с которой убийство, сопряженное с совершением других преступлений, перечисленных в пунктах «в», «з» и «к» ч. 2 ст. 105 УК, необходимо квалифицировать по совокупности преступлений. Для устранения подобной сомнительной ситуации, когда соотношение смысла и буквы закона не вполне понятно и порождает различные толкования, целесообразно оговорку, внесенную Федеральным законом от 21 июля 2004 г. в ст. 17 УК, изложить в следующей редакции: «за исключением случаев, когда в статьях Особенной части настоящего Кодекса совершение преступления в отношении двух или более лиц предусмотрено в качестве квалифицирующего признака».

Уголовное право: стратегия развития в XXI веке: материалы
II Международной научно-пр. конф. М.: ТК Велби; Проспект, 2005. С. 3–7.

ПРИНЦИП СИСТЕМНОСТИ ПРАВА И РАЗВИТИЕ УГОЛОВНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

Не нуждается в специальных доказательствах давно признанное положение о том, что право является целостной системой. «Отсутствие или слабость общей и отраслевых концепций развития законодательства затрудняет разработку научных основ системы законодательства. А ведь это целостная система со своими элементами и их внутренними связями, в которой существуют свои закономерности». Вполне убедительно Ю. В. Баулин доказывает, что уголовное право входит в структуру материальных отраслей публичного права.

Системность как атрибутивное свойство уголовного права означает, что оно, во-первых, в качестве самостоятельного элемента входит в систему национального права и поэтому неразрывно связано с другими отраслями законодательства; во-вторых, частично включено в систему международного уголовного права, поэтому нормы национального уголовного законодательства должны соответствовать международно-правовым нормам; в-третьих, образуя автономную подсистему отечественного права, должно обладать свойствами внутреннего единства, цельности и непротиворечивости.

Взаимодействие уголовного и других отраслей российского законодательства осуществляется прежде всего посредством постановки под защиту уголовного закона общественных отношений, регулируемых законами иной отраслевой принадлежности (конституционного, гражданского, административного, хозяйственного, бюджетного и иного законодательства), а также путем использования бланкетных диспозиций.

Взаимодействие российского законодательства с международным уголовным правом осуществляется, во-первых, путем расширения в Уголовном кодексе Российской Федерации перечня составов преступлений за счет норм, имеющих международно-правовое происхождение, а во-вторых, путем уточнения норм российского уголовного законодательства и приведения их в соответствие с нормами международного уголовного права.

Поскольку «системность — необходимое свойство кодифицированного нормативного акта», цельность и внутреннее единство уголовных кодексов должны обеспечиваться следующими средствами.

Во-первых, должна быть полная согласованность между нормами Общей части уголовного закона. К сожалению, в Общей части УК РФ такой согласованности пока еще нет. Например, не согласованы между собой ч. 4 ст. 34, в соответствии с которой лиц, выполнявших объективную сторону преступления, но не обладающих признаками специального субъекта, следует рассматривать как организаторов, подстрекателей или пособников, и ч. 3–5 ст. 33, в которых отсутствует такая форма соучастия, как непосредственное выполнение объективной стороны преступления.

Во-вторых, внутренне согласованными между собой должны быть нормы Особенной части. Наш УК не в полной мере отвечает и этому требованию. Так, принципиально отказавшись от уголовной ответственности за неосторожное причинение средней тяжести вреда здоровью, Кодекс сохраняет такую ответственность в ч. 1 ст. 124. Другим примером может служить несогласованность между ст. 228 и 228¹ УК. Первая из них устанавливает ответственность за незаконные приобретение, хранение, перевозку, изготовление и переработку наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов без цели сбыта, а во второй предусмотрена ответственность только за их производство, сбыт или пересылку. Таким образом, совершение с целью сбыта действий, перечисленных ст. 228 УК, оказалось вне сферы действия уголовного закона.

В-третьих, должны быть согласованы между собой нормы Общей и Особенной частей УК. Между тем в российском Кодексе это правило соблюдается не во всех случаях. Например, в ч. 1 и 2 ст. 35 УК РФ содержится определение группы и группы лиц по предварительному сговору, но нет ответа на вопрос, может ли этот признак, если он предусмотрен в Особенной части в качестве квалифицирующего, влиять на квалификацию в случаях, когда преступление совершено несколькими лицами, из которых только одно является субъектом преступления.

Одним из условий системности уголовного законодательства являются стабильность уголовного закона, научная обоснованность и непротиворечивость вносимых в него изменений. При этом «поправки не должны носить поспешный и непродуманный характер… Поправка, касающаяся конкретного вопроса, может привести к рассогласованию системы диспозиций либо санкций Кодекса и как следствие — к противоречиям в правоприменительной практике».

Российский УК выглядит самым нестабильным по сравнению с УК других стран СНГ. Процесс внесения в Государственную Думу законопроектов об изменениях и дополнениях УК носит лавинообразный характер. При этом предлагаемые изменения отрывочны, бессистемны и большей частью обусловлены конъюнктурными соображениями. Как следствие, порой в Кодекс вносятся изменения с нарушением требования системности, что создает серьезные трудности для правоприменителя.

Например, Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. ст. 80 УК о замене лишения свободы более мягким видом наказания была распространена и на лиц, отбывающих ограничение свободы и содержание в дисциплинарной воинской части. Однако ч. 2 этой статьи, устанавливающая сроки отбывания лишения свободы, после отбытия которых возможна указанная замена, осталась без изменения. Тем самым оказался нерешенным вопрос о том, после фактического отбытия какой именно части ограничения свободы либо содержания в дисциплинарной воинской части они могут быть заменены более мягким наказанием.

Еще пример. С принятием Федерального закона от 8 декабря 2003 г утратила силу ст. 152 УК (Торговля несовершеннолетними), одновременно Кодекс был дополнен ст. 127¹, согласно которой криминализирована торговля людьми в целях их эксплуатации. Благодаря этим изменениям торговля несовершеннолетними без цели их эксплуатации оказалась вне поля зрения уголовного закона. Поэтому в литературе высказывается вполне обоснованное предложение исключить указание на цель эксплуатации человека из диспозиции ч. 1 ст. 127¹ УК РФ.

Согласно первоначальному определению (примечание 2 к ст. 127¹ УК РФ), цель эксплуатации человека включала и цель изъятия органов или тканей человека, выступающего объектом торговли. Тем самым создавалась непреодолимая коллизия между п. «ж» ч. 2 ст. 127¹ УК и примечанием 2 к этой статье, поскольку торговля людьми с целью изъятия органов или тканей потерпевшего подпадала и под ч. 1, и одновременно под п. «ж» ч. 2 ст. 127¹ УК РФ. Эта явная ошибка была исправлена Федеральным законом от 21 июля 2004 г., исключившим из примечания 2 к ст. 127¹ УК РФ указание на изъятие органов или тканей потерпевшего.

С нарушением принципа системности осуществлена криминализация использования рабского труда. В ч. 1 ст. 127² УК РФ оно определяется как «использование труда человека, в отношении которого осуществляются полномочия, присущие праву собственности, в случае, если лицо по не зависящим от него причинам не может отказаться от выполнения работ (услуг)». Приведенная характеристика объективной стороны рассматриваемого преступления неизбежно вызовет затруднения на практике.

Во-первых, непонятно, признается ли потерпевшим только лицо, в отношении которого осуществляются все правомочия, присущие праву собственности, либо таковым можно признать и лицо, в отношении которого осуществляются лишь отдельные из этих правомочий. В точном соответствии с Дополнительной конвенцией об упразднении рабства, работорговли и институтов и обычаев, сходных с рабством, от 7 сентября 1956 г. в ч 1 ст. 127² УК РФ следовало определить потерпевшего как лицо, в отношении которого осуществляются атрибуты права собственности или некоторые из них (ст. 7).

Вторая неясность, связанная с толкованием данной нормы, состоит в том, что возникает неопределенность в вопросе, охватывает ли ст. 127² УК РФ только рабский труд в узком значении этого понятия либо также и иное подневольное состояние.

Всеобщая декларация прав человека от 10 декабря 1948 г. провозгласила: «Никто не должен содержаться в рабстве или подневольном состоянии; рабство и работорговля запрещаются во всех их видах» (ст. 4). В Международном пакте о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г. также установлен запрет не только рабства и работорговли во всех их видах, но и подневольного состояния (ст. 8). В ст. 1 Конвенции относительно рабства от 25 сентября 1926 г. с изменениями, внесенными Протоколом от 7 декабря 1953 г., установлен запрет не только рабства, но также институтов и обычаев, сходных с рабством, к которым относятся:

1) долговая кабала;

2) крепостное состояние;

3) любой институт или обычай, в силу которых:

а) женщину обещают выдать замуж без права отказа с ее стороны ее родители, опекун, семья или любое другое лицо либо группа лиц за вознаграждение деньгами или натурой;

б) муж женщины, его семья или его клан имеют право передать ее другому лицу за вознаграждение либо иным образом;

в) женщина после смерти мужа передается по наследству другому лицу;

4) любой институт или обычаи, в силу которых ребенок или подросток моложе 18 лет передается одним или обоими своими родителями или своим опекуном другому лицу за вознаграждение или без такового с целью эксплуатации этого ребенка или подростка либо его труда.

Таким образом, долговая кабала, крепостное состояние и передача ребенка или подростка для эксплуатации означают, что зависимое лицо находится в положении, сходном с рабством: оно не может отказаться от выполнения порученной ему работы и по своей воле изменить свое зависимое состояние. Во всех этих случаях труд по своей сути является рабским, поэтому его использование подлежит квалификации по ст. 127² УК РФ, что и следовало отразить в ее диспозиции.

Нарушением принципа системности уголовного законодательства необходимо признать и то обстоятельство, что УК РФ криминализировал только использование рабского труда, тогда как международным правом (да и национальным законодательством многих стран) под угрозой уголовного наказания запрещены также обращение в рабство и удержание в этом состоянии.

Иллюстрацией нарушения требования системности могут служить и изменения, внесенные в ст. 88 УK. В соответствии с ч. 6 этой статьи несовершеннолетнему, впервые совершившему в возрасте до 16 лет преступление небольшой и средней тяжести запрещается назначать лишение свободы. Санкции же Особенной части не учитывают указанного новшества, и это порождает непреодолимые трудности. Например, пойманному с большим трудом четырнадцатилетнему вору-карманнику, не имеющему семьи, вообще невозможно назначить наказание по ч. 2 ст. 158 УK: штраф в отношении его неисполним, обязательные и исправительные работы ему не могут быть назначены в соответствии с Трудовым кодексом, а лишение свободы — в силу прямого запрета Уголовным кодексом.

Иногда нарушение требования системности уголовного законодательства приобретает карикатурные формы, когда несогласованными окатываются две части одной и той же статьи УК. Например, Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. были внесены изменения в санкции многих норм. При этом причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотреблением доверием без отягчающих обстоятельств (ч. 1 ст. 165 УК) стало наказываться лишением свободы на срок до шести лет, а квалифицированный и особо квалифицированный виды этого преступления — лишением свободы на срок соответственно до трех и пяти лет. Эта явная ошибка была исправлена только Федеральным законом от 21 июля 2004 г.

Законом от 8 декабря 2003 г. ст. 115 и 116 УК были дополнены вторым частями, санкции которых оказались не согласованными с санкциями первых частей названных статей. Размер наказания в виде обязательных работ за нанесение побоев из хулиганских побуждений оказался таким же, как и за основной состав этого преступления, а за квалифицированный вид умышленного причинения легкого вреда здоровью — даже меньше, чем за то же деяние без отягчающих обстоятельств.

Рассмотренные примеры нарушения принципа системности при внесении изменений и дополнений в уголовное законодательство приведены в порядке иллюстраций, их можно продолжить и далее. Но уже на базе приведенных примеров можно считать доказанным, что требование системности уголовного права соблюдается далеко не всегда при внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации. А нарушение принципа системности в развитии уголовного законодательства создает немало пробелов и коллизий, снижающих эффективность применения закона.

Уголовное право: стратегия
развития в XXI веке: сб. материалов III Международной научно-практической конференции. М., 2006.
С. 3–6.

РОЛЬ ВЕРХОВНОГО СУДА РФ В ФОРМИРОВАНИИ СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ ПО УГОЛОВНЫМ ДЕЛАМ

Статья 126 Конституции Российской Федерации наделяет Верховный Суд РФ правом давать разъяснения по вопросам судебной практики. Вопросу о правовой природе таких разъяснения и их обязательности для нижестоящих судов уделено очень много внимания в юридической литературе, однако согласованной позиции специалистов до сих пор добиться не удалось.

Значительная группа ученых и практических работников суда последовательно отстаивают мнение об обязательности для нижестоящих судов разъяснений Пленума Верховного Суда РФ²⁷⁹. При этом некоторые ученые свое мнение об обязательной силе разъяснений высшего судебного органа страны отстаивают в рамках концепции судебного прецедента²⁸⁰.

Увязывание вопроса об обязательной силе разъяснений Пленума Верховного Суда РФ с судебным прецедентом представляется некорректным. Судебный прецедент — это судебное решение по существу конкретного дела, обязательное для других судов при рассмотрении аналогичных дел в последующем. Что же касается разъяснений по вопросам судебной практики, содержащихся в постановлениях Пленума Верховного Суда РФ, то они носят общий характер, абстрагированы от конкретных уголовных дел, поэтому не могут рассматриваться в качестве судебного прецедента.

Наделение разъяснений, даваемых Верховным Судом РФ по вопросам судебной практики, обязательной силой для нижестоящих судов, а значит — и для органов предварительного расследования, не основано на законе.

Ни в Конституции Российской Федерации, ни в Федеральном конституционном законе «О судебной системе Российской Федерации», ни в других законах или подзаконных нормативных правовых актах разъяснения, которые вправе давать Верховный Суд РФ по вопросам судебной практики, не именуются руководящими (как это было в законах советского времени), и ничего не говорится об их обязательности для судов России. Поэтому в полном соответствии со ст. 120 Конституции Российской Федерации судьи являются независимыми, подчиняются только Конституции РФ и федеральному закону и не связаны разъяснениями Верховного Суда РФ, которые для них носят рекомендательный характер²⁸¹.

Мимоходом касаясь вопроса о нормативности разъяснений Верховного Суда РФ, следует заметить, что даже «английские судьи никогда не признавали своего права создавать правовые нормы. Единственным органом, имевшим власть на издание законодательных актов, всегда был только король (королева), а позднее Парламент»²⁸². Тем более неуместно говорить о судебном нормотворчестве в стране со статутным правом.

Несмотря на то, что закон не наделяет разъяснения Верховного Суда Российской Федерации обязательной силой, их значение для единообразного понимания уголовного закона и формирования стабильной судебной практики огромно. Российские суды общей юрисдикции неизменно обращаются не только к разъяснениям уголовного закона, содержащимся в постановлениях Пленума Верховного Суда о судебной практике по определенным категориям уголовных дел и о применении институтов Общей части уголовного права, но и к решениям Президиума и Судебных коллегий Верховного Суда РФ по конкретным уголовным делам, в которых воплощается правовая позиция этого судебного органа. Относительная обязательность рекомендаций Верховного Суда Российской Федерации для нижестоящих судов обусловлена высокой квалификацией судей, заслуженным авторитетом Верховного Суда РФ, а также правильностью и глубокой научной аргументацией даваемых разъяснений.

Высшие судебных органы СССР, РСФСР и РФ в постановлениях Пленумов о судебной практике по отдельным категориям уголовных дел, а также о применении норм и институтов Общей части уголовного права давали массу разъяснений и рекомендаций, имеющих огромное значение как для формирования правильной и единообразной судебной практики, так и для развития теории уголовного права. Многие разъяснения, данные в период действия уголовных кодексов 1926 и 1960 гг., сохраняют свое значение и в настоящее время (например, постановления Пленума Верховного Суда СССР от 4 марта 1929 г. о применении амнистии к длящимся и продолжаемым преступлениям, от 31 июля 1962 г. № 11 о заранее не обещанном укрывательстве, от 19 октября 1971 г. № 9 об условно-досрочном освобождении, от 3 февраля 1978 г. № 2 о контрабанде, от 31 июля 1981 г. № 3 о назначении наказания по совокупности, от 16 августа 1984 г. о необходимой обороне, от 30 марта 1990 г. № 4 о должностных преступлениях, постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 4 мая 1990 г. № 3 о вымогательстве, от 23 апреля 1991 г. № 1 о нарушении правил охраны труда и безопасности работ).

В постановлениях Пленума Верховного Суда РФ также содержатся ценные рекомендации по применению норм УК РФ, в которых накопленный опыт предшествующих десятилетий адаптирован к новому уголовному законодательству с учетом достижений уголовно-правовой доктрины. Так, разъяснения, важные для формирования единообразной судебной практики, содержатся в постановлениях Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. № 1 об убийстве, от 11 июня 1999 г. № 40 о назначении наказания, от 10 февраля 2000 г. № 6 о взяточничестве и коммерческом подкупе, от 14 февраля 2000 г. № 7 о преступлениях несовершеннолетних, от 12 ноября 2001 г. № 14 о назначении видов исправительных учреждений, от 12 марта 2002 г. № 5 о незаконном обороте оружия, от 27 декабря 2002 г. о краже, грабеже и разбое, от 15 июня 2004 г. об изнасиловании и насильственных действиях сексуального характера и т.д.

В отдельных случаях Пленум Верховного Суда России меняет свою позицию в трактовке законодательных положений, не подвергавшихся изменениям.

Например, в постановлении от 27 мая 1998 г. Пленум Верховного Суда РФ под изготовлением наркотических средств понимал действия, направленные на получение готовых к использованию и потреблению наркотических средств. В постановлении же от 15 июня 2006 г. изготовление наркотических средств определяется как действия, в результате которых получены готовые к использованию и потреблению формы наркотических средств (п. 9). Тем самым позиция высшего судебного органа страны приведена в соответствие со ст. 1 Федерального закона от 8 января 1998 г. «О наркотических средствах и психотропных веществах», что устраняет разночтения в доктринальном толковании термина «изготовление» и способствует единообразию судебной практики.

В целях формирования единообразной судебной практики Верховный Суд РФ должен учитывать вносимые в уголовный закон изменения и оперативно отражать их в постановлениях Пленума путем корректировки разъяснений, которые были даны еще до внесения изменений в Уголовный кодекс. Если же в постановлениях Пленума Верховного Суда РФ содержатся рекомендации, не учитывающие законодательных новелл, то возникают противоречия в их научном и практическом толковании, что препятствует единообразному применению уголовного закона в судебной практике.

Например, в соответствии с п. 5 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 января 1999 г. «по п. «а» ч. 2 ст. 105 УК РФ следует квалифицировать убийство двух или более лиц, если действия виновного охватывались единым умыслом и были совершены, как правило, одновременно».

Это разъяснение было дано для отграничения убийства двух или более лиц от убийства, совершенного неоднократно, и утратило свой смысл после того, как Федеральным законом от 8 декабря 2003 г. признак неоднократности был исключен из уголовного закона. Более того, сам Верховный Суд РФ в последние годы твердо стоит на позиции признания убийством двух или более лиц деяний, совершенных без единого умысла на причинение смерти двум (или более) лицам. При таких обстоятельствах сохранение прежнего разъяснения в постановлении Пленума Верховного Суда РФ превращается в анахронизм, препятствующий достижению единообразия в судебной практике.

В соответствии с п. 7, 11 и 13 постановления Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК РФ)» убийство, сопряженное с похищением человека, захватом заложника, разбоем, вымогательством, бандитизмом, изнасилованием или насильственными действиями сексуального характера, следует квалифицировать по совокупности п. «в», «з» или «к» ч. 2 ст. 105 и соответствующим частям статей УК, устанавливающих ответственность за упомянутые преступления.

Подобные разъяснения были даны за 5 лет до внесения изменений в ст. 17 УК РФ, часть первая которой в редакции ФЗ от 21 июля 2004 г. не признает совокупностью преступлений случаи, когда совершение двух или более преступлений предусмотрено статьями Особенной части УК в качестве обстоятельства, влекущего более строгое наказание. Под эту оговорку прямо подпадают ситуации, предусмотренные пунктами «в», «з» и «к» ч. 2 ст. 105 УК. Однако в соответствии с рекомендациями Пленума Верховного Суда РФ, данными без учета изменений в уголовном законе, убийство, сопряженное с другими преступлениями, на практике по-прежнему квалифицируются по совокупности, а в теории уголовного права оценивается по-разному, что серьезно мешает формированию единообразной судебной практики.

Если «устаревшие» рекомендации Пленума Верховного Суда РФ вызывают чаще всего теоретические споры, то наличие в постановлениях Пленума сомнительных или даже явно ошибочных рекомендаций является серьезным препятствием к формированию судебной практики, основанной на законе.

Так, в п. 2 постановления от 31 июля 1962 г. № 11 Пленум Верховного Суда СССР указал, что «укрывательство преступления, а также приобретение или сбыт имущества, заведомо добытого преступным путем, могут быть признаны соучастием, если эти действия были обещаны исполнителю до или во время совершения преступления». Совершенно очевидно, что обещание, данное во время совершения преступления, не является данным заранее, т.е. до совершения преступления, и не является пособничеством, предусмотренным в ч. 5 ст. 33 УК.

В соответствии с п. 13 постановления Пленума Верховного Суда РФ № 1 от 17 января 1997 г. ст. 209 УК РФ «не предусматривает ответственность за совершение членами банды в процессе нападения преступных действий, образующих самостоятельные составы преступлений, в связи с чем в этих случаях следует руководствоваться положениями ст. 17 УК РФ, согласно которым, при совокупности преступлений, лицо несет ответственность за каждое преступление по соответствующей статье или части статьи УК РФ».

Приведенное разъяснение не соответствует смыслу понятия «бандитизм», которое исторически возникло для обозначения наиболее опасных видов нападения вооруженных групп с причинением различных тяжких последствий (первоначально — с убийством включительно). В соответствии с позицией Верховного Суда применение ст. 209 УК без совокупности с другими статьями Особенной части Кодекса практически немыслимо, поскольку понятие вооруженного нападения оказалось выхолощенным и не имеющим собственного содержания.

Не способствует правильному пониманию и единообразному применению закона разъяснение, которое дал Пленум Верховного Суда РФ в постановлении № 6 от 10 февраля 2000 г. относительно получения взятки.

Вопреки закону, относящему к этому преступлению получение незаконного вознаграждения за общее покровительство, Пленум неосновательно сузил рамки применения ст. 290 УК РФ только случаями общего покровительства по службе, т.е. ситуациями, в которых взяткодатель и взяткополучатель находятся в отношении служебного подчинения. Отрадно заметить, что практика не восприняла подобной рекомендации и квалифицирует как дачу-получение взятки вручение незаконного вознаграждения за общее покровительство от лица, не находящегося от должностного лица в служебной зависимости²⁸³. Разумеется, для формирования единообразной судебной практики было бы гораздо лучше, если бы Пленум Верховного Суда РФ внес соответствующее уточнение в абзац 3 п. 4 постановления от 10 февраля 2000 г.

Пленум Верховного Суда РФ в постановлении от 22 ноября 2005 г. «О применении судами норм Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации, регулирующих судопроизводство с участием присяжных заседателей», указал, что «обязательное применение части 1 статьи 65 УК РФ при наличии обстоятельств, предусмотренных пунктами «и» и «к» части 1 статьи 61 УК РФ, не влечет за собой последовательного применения этих норм, поскольку законодателем определен порядок назначения наказания лишь с учетом максимальной санкции Особенной части Уголовного кодекса» (п. 42).

Запрет последовательного смягчения наказания по основаниям, предусмотренным различными статьями УК, не вытекает из закона и противоречит позиции самого Пленума Верховного Суда РФ. В пунктах 9 и 21 постановления от 11 июня 1999 г. «О практике назначения судами уголовного наказания» рекомендуется последовательно применять смягчение наказания за неоконченное преступление при наличии смягчающих обстоятельств (ст. 66 и ст. 62 УК), а также за неоконченное преступление при вердикте присяжных о снисхождении (ст. 66 и ст. 65 УК). Точно так же при вердикте присяжных о снисхождении и наличии смягчающих обстоятельств, предусмотренных пунктами «и» или «к» ч. 1 ст. 61 УК, следует сначала определить максимум возможного наказания в соответствии со ст. 62, а затем — две трети от него на основании ст. 65 УК. Поэтому в интересах судебной практики необходимо в п. 42 постановления от 22 ноября 2005 г. внести уточнение и привести его в соответствие с п. 9 и 21 постановления от 11 июня 1999 г.

Понятие «склонение» в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 15 июня 2006 г. аналогично весьма сомнительной трактовке этого понятия в п. 14 постановления от 27 мая 1998 г. В обоих этих постановлениях склонение определяется как действия, направленные на возбуждение у другого лица желания употребить наркотические средства. При этом для признания преступления оконченным не требуется, чтобы склоняемое лицо фактически употребило наркотическое средство (п. 27).

Между тем, склонение как специальный вид подстрекательства в соответствии с ч. 4 ст. 33 УК означает, что одно лицо склонило (а не склоняло) другое лицо к совершению преступления или иных противоправных действий. Поэтому безуспешное воздействие на другое лицо с целью возбуждения у него желания употребить наркотические вещества следует квалифицировать как покушение на склонение к потреблению наркотических средств.

Не способствует формированию единообразной судебной практики и наличие противоречивых рекомендаций высшего судебного органа страны. Так, в п. 6 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 4 июля 1997 г. № 8 разъясняется, что субъектом преступления, предусмотренного ст. 198 УК, может быть только лицо, имеющее облагаемый налогом доход и обязанное, в соответствии с законодательством, представлять в органы налоговой службы декларацию о доходах. В то же время Пленум рекомендует незаконную предпринимательскую деятельность (без регистрации) квалифицировать по совокупности со ст. 198 УК, хотя, конечно, лицо, осуществляющее такую деятельность, никак нельзя признать лицом, имеющим облагаемый налогом доход и обязанное представлять в налоговые органы декларацию о доходах.

Для достижения единообразия в правоприменительной деятельности Верховному Суду РФ следовало бы более требовательно подходить к обращенным к судам разъяснения и рекомендациям, не допуская неточностей, противоречий и отступлений от буквы закона.

Уголовное право: стратегия развития в XXI веке:
материалы IV Международной научно-практической конференции. М.:
ТК Велби; Проспект, 2007. С. 4–10.

НЕКОТОРЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ СОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ УГОЛОВНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА

Одним из существенных недостатков российского уголовного законодательства является его пробельность как следствие нарушения принципа системности права. Пробелы в законе могут быть абсолютными (полными) и относительными (неполными, частичными).

Абсолютная (полная) пробельность означает, что какая-то социально значимая проблема, требующая уголовно-правового регулирования в соответствии с международным правом или потребностями национального развития, не нашла отражения в российском уголовном законодательстве. Так, длительное время российский законодатель не криминализировал легализацию (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенных лицом в результате совершенного им преступления; торговлю людьми и использование рабского труда²⁸⁴; организацию незаконной миграции. Позже эти пробелы были восполнены. Однако российский закон до сих пор не установил уголовную ответственность за создание террористической организации, руководство ею и участие в ней как за самостоятельные преступления²⁸⁵.

Абсолютные пробелы вряд ли можно считать законотворческими ошибками, скорее, они суть показатели несовершенства уголовного закона, недостаточно высокого уровня его развития. Восполнение таких пробелов требует принятия новых уголовно-правовых норм.

Относительная (неполная, частичная) пробельность уголовного закона означает, что вопрос, входящий в сферу уголовно-правового регулирования, разрешен в нормах права неполно или недостаточно конкретно. Подобные пробелы являются законотворческими ошибками. Их исправление путем внесения необходимых уточнений или дополнений в текст действующего уголовного закона — неотложная задача законодателя, поскольку пробелы именно такого рода порождают массу неясностей и противоречий в правоприменительной практике. В российском УК таких пробелов достаточно много, подробно рассмотреть их в рамках научного доклада невозможно, поэтому придется ограничиться лишь некоторыми иллюстрациями.

1. В соответствии со ст. 22 Федерального закона РФ от 6 марта 2006 г. № 35-ФЗ «О противодействии терроризму» «лишение жизни лица, совершающего террористический акт, а также причинение вреда здоровью или имуществу такого лица либо охраняемым законом интересам личности, общества или государства при пресечении террористического акта либо осуществлении иных мероприятий по борьбе с терроризмом действиями, предписываемыми или разрешенными законодательством Российской Федерации, являются правомерными». Эта норма порождает ряд вопросов теоретического и прикладного характера.

Прежде всего, не ясна юридическая природа правомерности причинения вреда, в том числе физического, лицам, не причастным к террористическому акту в связи с пресечением такового. Действия по пресечению террористического акта либо иные законные действия по борьбе с терроризмом не являются ни необходимой обороной, ни крайней необходимостью. Значит, отнесение их к обстоятельствам, исключающим преступность деяния, осуществлено вне рамок Уголовного кодекса, что противоречит ч. 1 ст. 1 УК РФ. Видимо, для сохранения цельности уголовного законодательства необходимо дополнить гл. 8 УК статьей о правомерности причинения вреда личности, общества или государства при пресечении террористического акта или при осуществлении разрешенных действий по борьбе с терроризмом.

2. В законе до сих пор нет четких решений о виде исправительных учреждений для отбывания лишения свободы.

Во-первых, указав в ст. 56 УК лечебное исправительное учреждение как одно из мест отбывания лишения свободы, законодатель в ст. 58 УК не решил вопроса о круге лиц, направляемых в названное учреждение²⁸⁶.

Во-вторых, в соответствии с п. «а» ч. 1 ст. 58 УК в колонию-поселение могут направляться для отбывания лишения свободы те лица, совершившие умышленные преступления небольшой и средней тяжести, которые ранее не отбывали лишение свободы. При этом остался не решенным вопрос о месте отбывания наказания лицами, осужденными за преступления тех же категорий, если они ранее отбывали лишение свободы, но при отсутствии рецидива преступлений. Совершенно очевидно, что в п. «а» ч. 1 ст. 58 УК следует указать, что в колонию-поселение могут направлять лица, осужденные к лишению свободы за умышленные преступления небольшой тяжести, а также за умышленные преступления средней тяжести при отсутствии рецидива преступлений.

В-третьих, в п. «в» ч. 1 ст. 58 УК не решен вопрос о месте отбывания лишения свободы мужчинами, осужденными за тяжкие преступления, если они ранее отбывали лишение свободы, но при отсутствии рецидива преступлений. Очевидно, они также должны направляться в исправительную колонию строгого режима. Для этого норму целесообразно изложить следующим образом:

«в) мужчинам, осужденным к лишению свободы за совершение особо тяжких преступлений, а также осужденным к лишению свободы за совершение умышленных преступлений средней тяжести при рецидиве или опасном рецидиве, если осужденный ранее отбывал лишение свободы;».

3. На основании ст. 80 УК в ред. ФЗ от 12 декабря 2003 г. замена неотбытой части наказания более мягким видом наказания стала применяться к осужденным, отбывающим не только лишение свободы, но также ограничение свободы и содержание в дисциплинарной воинской части. Указав на это в ч. 1 ст. 80 УК, законодатель забыл внести аналогичное изменение в ч. 2 этой статьи, где говорится о необходимости отбыть осужденному установленную законом часть (1/3, 1/2 или 2/3) лишения свободы. Таким образом, оставлен без ответа вопрос: по отбытии какой именно части назначенного судом срока ограничение свободы или содержание в дисциплинарной воинской части могут быть заменены более мягким видом наказания?

Для устранения отмеченного пробела необходимо в ч. 2 ст. 80 УК слова: «к лишению свободы» заменить словами: «назначенного наказания».

4. В ч. 3 ст. 81 УК предусмотрено освобождение военнослужащего от дальнейшего отбывания наказания только в виде ареста или содержания в дисциплинарной воинской части в случае заболевания, делающего осужденного негодным к военной службе. Но и отбывание наказания в виде ограничения по военной службе в такой ситуации также невозможно. Следовательно, отсутствие упоминания этого вида наказания в ч. 3 ст. 81 УК является явным пробелом в законе, который необходимо устранить, указав ограничение по военной службе в ч. 3 ст. 81 УК наряду с наказаниями в виде ареста и содержания в дисциплинарной воинской части.

5. На основании Федерального закона от 8 декабря 2003 г. утратила силу ст. 152 УК (Торговля несовершеннолетними), и Кодекс был дополнен статьей 127¹ о торговле людьми в целях их эксплуатации. Благодаря этим изменениям торговля несовершеннолетними (как и взрослыми) без цели их эксплуатации оказалась вне поля зрения уголовного закона, что является несомненным законодательным пробелом. Поэтому (наряду с другими аргументами) в литературе высказывается вполне обоснованное предложение исключить указание на цель эксплуатации человека из диспозиции ч. 1 ст. 127¹
УК РФ²⁸⁷.

Криминализация торговли людьми (127¹ УК) и использования рабского труда (ст. 127² УК) была осуществлена с нарушением принципа системности уголовного законодательства, что породило ряд пробелов в названных нормах.

Во-первых, редакция ст. 127² УК не в полной мере соответствует международно-правовым обязательствам Российской Федерации²⁸⁸. Всеобщая декларация прав человека от 10 декабря 1948 г. (ст. 4) и Международный пакт о гражданских и политических правах от 16 декабря 1966 г. (ст. 8) запрещают не только собственно рабство и работорговлю во всех их видах, но и обращение человека в любое подневольное состояние (долговая кабала, крепостное состояние, любые институты или обычаи, сходные с рабством). К сожалению, это осталось за рамками ст. 127² УК РФ. Отмеченный пробел, безусловно, требует устранения путем изменения редакции данной уголовно-правовой нормы.

Во-вторых, похищение человека, торговля людьми и использование рабского труда — это родственные преступления, посягающие на личную свободу человека и обладающие примерно равной степенью общественной опасности. К данной группе преступлений можно отнести и захват заложника, при котором личная свобода также является непосредственным (хотя и дополнительным) объектом. В силу однородности названных преступлений должны быть максимально унифицированы их квалифицирующие признаки²⁸⁹. Тем не менее, в их наборе много необоснованных различий. Например, в ст. 126 УК нет таких квалифицирующих признаков, как цель изъятия у потерпевшего органов или тканей, а также совершение преступления способом, опасным для жизни многих людей. В то же время в статьях 127¹ и 127² УК по непонятным причинам не использованы такие квалифицирующие признаки, как совершение преступления по предварительному сговору группой лиц либо в отношении женщины, заведомо для виновного находящейся в состоянии беременности. В составах преступлений, предусмотренных статьями 127¹ и 127² УК, квалифицирующее значение неосновательно придается просто насилию, без указания на его характер, тогда как в статьях 126, 127 и 206 УК квалифицирующим признаком является применение только насилия, опасного для жизни или здоровья. Именно этот признак и следовало бы использовать как квалифицирующий в составах торговли людьми и использования рабского труда, которые по своей сути являются насильственными преступлениями, на что вполне обоснованно указывалось в литературе²⁹⁰.

В примечании 1 к ст. 127¹ УК основание освобождения от уголовной ответственности в силу деятельного раскаяния излишне перегружено дополнительными условиями: совершение преступления впервые, отсутствие квалифицирующих обстоятельств (за исключением одного), содействие раскрытию совершенного преступления. Подобных условий нет в примечаниях к статьям 126 и 206 УК. Для того чтобы повысить эффективность действия примечания к ст. 127¹ УК, следует исключить из него упомянутые выше условия²⁹¹.

Нет удовлетворительного объяснения и тому, что в статьях 127 и 127² УК вообще не предусмотрено освобождение от уголовной ответственности в связи с деятельным раскаянием. Для унификации основания освобождения в связи с деятельным раскаянием от уголовной ответственности за совершение преступлений, посягающих на личную свободу человека, следует изложить примечание к ст. 126 УК РФ в следующей редакции:

«Примечание. Лицо, совершившее преступление, предусмотренное настоящей статьей или статьями 127–127² настоящего Кодекса, и добровольно освободившее потерпевшего, освобождается от уголовной ответственности, если в его действиях не содержится иного состава преступления».

6. В соответствии с международно-правовыми обязательствами России в УК РФ была установлена ответственность за легализацию (отмывание) денежных средств или иного имущества, приобретенных незаконным путем (ст. 174). Применение данной нормы затруднялось недостаточно четкой диспозицией.

Во-первых, неконкретно был определен статус предмета преступления (приобретено ли оно любым незаконным способом либо только посредством совершения преступления). Во-вторых, в законе не была сформулирована цель деяния. В-третьих, не было ясности относительно субъекта преступления (шла ли речь только о лицах, отмывающих чужие «грязные» деньги или имущество, либо также о лицах, которые сами прибрели их посредством совершения преступления). После принятия Федерального закона от 7 августа 2001 г. № 115-ФЗ «О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путем, и финансированию терроризма» ст. 174 УК была реформирована и Кодекс дополнен статьей 174¹. Затем редакция обеих статей УК менялась еще дважды: Федеральными законами от 8 декабря 2003 г. № 162-ФЗ и от 21 июля 2004 г. № 73-ФЗ.

Сложности в практическом использовании этих норм, несмотря на их неоднократное реформирование, окончательно не устранены. В частности, оказались пробельными санкции частей первых статей 174 и 174¹ УК, что существенно затрудняет возможности их реального применения.

В обеих указанных нормах предусматривается лишь один вид наказания — штраф. С учетом актуальности проблемы отмывания «грязных» денег, распространенности и степени общественной опасности этого явления можно утверждать, что санкции данных статей УК явно занижены. Но дело еще и в том, что рассматриваемые санкции заключают в себе возможность полной безнаказанности легализации денежных средств или имущества, приобретенных преступным путем, если преступление совершено без квалифицирующих признаков. Согласно ч. 5 ст. 46 УК в случае злостного уклонения от уплаты штрафа, назначенного в качестве основного наказания, он заменяется более строгим наказанием в пределах санкции, предусмотренной за совершенное преступление. А поскольку в данном случае санкции никакого другого наказания, кроме штрафа, не предусматривают, злостное уклонение от уплаты штрафа, назначенного приговором за легализацию имущества, приобретенного преступным путем, обречено на безнаказанность²⁹².

7. Федеральным законом от 12 декабря 2003 г. была реформирована ст. 228 УК и Кодекс был дополнен статьями 228¹ и 228². Статья 228 УК в ныне действующей редакции предусматривает наказание за приобретение, хранение, перевозку, изготовление и переработку наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов, если эти действия совершены без цели сбыта. А в ст. 228¹ УК установлена ответственность только за производство, сбыт или пересылку наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов. Цель сбыта при производстве или пересылке названных средств или веществ прямо не указана в законе (и это еще один пробел), но по логике вещей она предполагается (иначе было бы необъяснимым различие в наказуемости перевозки и пересылки этих средств или веществ). Таким образом, приобретение, хранение, перевозка и переработка указанных веществ в крупном размере, совершенные с целью сбыта, не подпадают ни под ст. 228, ни под ст. 228¹ УК. На практике данные деяния квалифицируются как приготовления к сбыту наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов. Однако при этом серьезно недооценивается степень общественной опасности подобных преступлений²⁹³. Для устранения отмеченного пробела в уголовном законе необходимо изменить диспозицию ст. 228¹ УК, дополнив ее указанием на приобретение, хранение, перевозку, изготовление или переработку наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов с целью сбыта. Кстати, в этом плане представляет немалый интерес проект Федерального закона «О внесении изменений в статьи 57, 228, 228¹ и 229 Уголовного кодекса Российской Федерации и статью 31 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации», внесенный в Государственную Думу Федерального Собрания Российской Федерации ее депутатом Е. В. Ройзманом. Этим проектом предусматривается дополнение ст. 228 УК частью третьей о незаконных приобретении, хранении, перевозки, пересылки, изготовлении или переработке в целях сбыта наркотических средств, психотропных веществ или их аналогов, а также частями четвертой и пятой о совершении тех же деяний при квалифицирующих и особо квалифицирующих обстоятельствах.

Приведенные примеры нарушения требований системности и беспробельности уголовного закона при внесении изменений и дополнений в УК РФ позволяют сделать вывод, что состояние отечественного уголовного законодательства актуализирует постановку вопроса о новой редакции Уголовного кодекса Российской Федерации, свободной от «не работающих» норм, пробелов и несогласованности отдельных элементов уголовного закона.

Уголовное право: стратегия развития в XXI веке:
материалы V Международной научно-практической конференции
24–25 января 2008 г. М.: Проспект, 2008. С. 3–10.

РОЛЬ СУДЕБНОЙ ПРАКТИКИ В РАЗВИТИИ НАУКИ УГОЛОВНОГО ПРАВА

Давно стало аксиомой, что наука не может развиваться без опоры на эмпирическую основу. Это относится и к науке уголовного права. Практика определят необходимость установления уголовно-правовых запретов, позволяет выявить пробелы в законодательстве, обнаружить трудности в применении уголовно-правовых норм, оценить их эффективность. На базе теоретического обобщения судебной практики наука уголовного права разрабатывает основы уголовно-правовой политики, формулирует концепцию развития уголовного законодательства, предлагает конкретные пути и способы восполнения пробелов и устранения недостатков конструкции уголовно-правовых норм.

Весьма важным представляется вопрос об обратном влиянии практики, о ее роли в развитии уголовно-правовой науки.

Серьезные уголовно-правовые научные исследования невозможны без использования материалов судебной практики. Формы, в которые облечены такие материалы, могут быть самыми различными: постановления Пленума Верховного Суда РФ, содержащие судебное толкование общих положений уголовного права, отдельных групп уголовно-правовых норм или конкретной такой нормы; ежеквартальные обзоры судебной практики по уголовным делам; ежегодные обзоры кассационной и надзорной судебной практики Судебной коллегии по уголовным делам; обзоры практики по делам, рассмотренным с участием присяжных заседателей.

Названные судебные акты относятся к интерпретационным актам правоприменения, которые обладают высокой степенью репрезентативности и поэтому могут быть использованы не только в качестве ориентира при применении уголовного закона, но и также для научных обобщений и выводов²⁹⁴. Однако некоторые ученые для постановлений Пленума Верховного Суда РФ считают такую роль недостаточной и относят их к источникам уголовного права²⁹⁵. Автору этих строк не раз приходилось отстаивать противоположную точку зрения²⁹⁶. Можно лишь добавить, что для признания постановлений Пленума Верховного Суда страны источником права должны быть нормативные основания. Именно так решен вопрос в законодательстве Республики Беларусь, где Законом «О нормативных правовых актах в Республике Беларусь» Верховный Суд признан нормотворческим органом, а Законом «О судоустройстве и статусе судей в Республике Беларусь» разъяснениям Пленума Верховного Суда придается общеобязательный характер²⁹⁷. В нашей же стране «в соответствии с принципом разделения властей и действующей Конституцией правовые позиции каких-либо судов можно рассматривать лишь в качестве производных актов толкования действующего права, а не самостоятельных источников права»²⁹⁸.

Думается, государство может стать правовым только при достижении полной гармонии между законодательством, юридической наукой и правоприменением. К сожалению, теоретические рекомендации законодатель воспринимает очень редко и не всегда в точном соответствии с их смыслом. Поэтому недостаточно обоснованными представляются упреки в адрес уголовно-правовой науки.

Так, Б. В. Волженкин, оценивая качество Федерального закона от 8 декабря 2003 г., с огорчением заметил, что наука явно не выполнила свою функцию теоретического обоснования мер по совершенствованию уголовного законодательства²⁹⁹. В. А. Навроцкий также обращает внимание на то, что украинская уголовно-правовая наука не выполнила своей прогностической функции о путях развития уголовного законодательства в условиях резкого обострения политической борьбы³⁰⁰. Справедливости ради не следует забывать, что юридическая наука имеет ограниченные пределы прогнозирования возможных пробелов и в уголовном законодательстве, и в уголовно-правовом регулировании, поскольку реальная жизнь намного богаче научных представлений о развитии социальных явлений³⁰¹.

Разумеется, уголовное законодательство может быть качественным только при условии, что оно станет неизменно опираться на достижения правовой науки. Прав А. И. Бойко, что «научное сообщество должно страховать власть широтой обобщений, выверенностью прогнозов, многообразием методик изучения правовых явлений и рациональностью их употребления»³⁰². Но, к сожалению, законодатель, принимая поправки к Уголовному кодексу, редко запрашивает мнение ученых об обоснованности и качестве законопроекта. При таких условиях резко возрастает значение тесного партнерства между уголовно-правовой наукой и судебной практикой, прежде всего — правовыми позициями Верховного Суда Российской Федерации.

Подавляющее большинство разъяснений, которые дает Пленум по вопросам судебной практики, не только имеет прочную теоретическую основу, но и служит стимулом к развитию науки уголовного права.

Например, определения длящихся и продолжаемых преступлений, данные в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 4 марта 1929 г., легли в основу теоретических исследований этих форм преступной деятельности и до сих пор сохраняют свое научное и практическое значение. Определение предмета преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 59⁸ УК РСФСР 1926 г. (фальшивомонетничество), данное Пленумом Верхового Суда СССР в постановлении от 26 октября 1931 г., внесло заметный вклад в развитие уголовно-правовой науки и сохраняет свое значение до настоящего времени. Большую научную ценность до сих представляют разъяснения Пленума Верховного Суда СССР от 11 июля 1962 г. относительно разграничения соучастия в форме заранее обещанного укрывательства и прикосновенности в форме заранее не обещанного укрывательства. Существенный вклад в уголовно-правовую науку составили разъяснения по применению условно-досрочного освобождения от наказания и замены не отбытой части наказания более мягким, содержащиеся в постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 19 октября 1971 г. Наука уголовного права получила мощный импульс для своего развития после опубликования постановления Пленума Верховного Суда СССР от 11 июля 1972 г. «О судебной практике по делам о хищениях государственного и общественного имущества».

Заметный вклад в развитие уголовно-правовой науки внесли постановления высшей судебной инстанции страны о практике применения законодательства о необходимой обороне; о практике назначении наказания; о судебной практике по делам об изнасиловании и насильственных действиях сексуального характера; хулиганстве; взяточничестве и других должностных преступлениях; контрабанде; краже, грабеже и разбое; мошенничестве, присвоении и растрате; вымогательстве; нарушении правил охраны труда; бандитизме; организации преступного сообщества, а также другие.

Однако судебная практика, прежде всего — Пленум Верховного Суда РФ, могла бы играть гораздо более весомую роль в развитии науки уголовного права, если бы судебные органы больше прислушивались к голосу ученых и в своих рекомендациях судам точнее бы передавали смысл и дух уголовного закона. Между тем, иногда разъяснения Пленума Верховного Суда РФ вызывают недоумение и способствуют не развитию науки, а ее топтанию на месте. Этот тезис можно проиллюстрировать рядом примеров.

В постановлении от 10 февраля 2000 г. № 6 Пленум Верховного Суда РФ разъясняет, что взяткой следует считать, в частности, получение незаконного вознаграждения за общее покровительство по службе. Этим необоснованно сужаются рамки применения ст. 290 УК, где говорится о получении взятки за общее покровительство, а также за попустительство по службе. Можно отметить, что практика не следует букве упомянутого разъяснения и в полном соответствии с законом квалифицирует как получение взятки принятие незаконного вознаграждения именно за общее покровительство от лица, не находящегося в служебной зависимости от взяткополучателя.

В постановлении от 11 января 2007 г. «О практике назначения судами Российской Федерации уголовного наказания» Пленум Верховного Суда РФ разъясняет, что в соответствии с законом наказание при любом виде рецидива не может быть менее одной трети максимального срока наиболее строго вида наказания. И далее: «Если одна третья часть составляет менее минимального размера наиболее строгого наказания, предусмотренного за конкретное преступление, то наказание должно быть назначено не ниже минимального размера этого вида наказания, предусмотренного Общей частью УК РФ» (п. 16).

Разъяснение в высшей степени неудачное. Например, за террористический акт (ч. 1 ст. 205 УК) предусмотрено лишение свободы на срок от 8 до 12 лет. Значит, при рецидиве преступлений оно не может быть менее 4 лет. Но, поскольку 4 менее 8, то в соответствии с разъяснением Пленума Верховного Суда РФ оно не может быть менее 2 месяцев. Нелепость очевидна: при отсутствии рецидива минимальным наказанием должны быть 8 лет, а при его наличии — 2 месяца лишения свободы! Совершенно очевидна теоретическая несостоятельность позиции Верховного Суда, которому следует цитированное разъяснение уточнить в том смысле, что в случаях, когда одна треть меньше, чем указанный в санкции минимум, при рецидиве преступлений наказание не может быть меньше этого минимума.

Не способствует развитию науки и противоречивая позиция Верховного Суда в толковании признака «беспомощное состояние» потерпевшего.

В постановлении от 15 июня 2004 г. № 11 Пленум Верховного Суда РФ беспомощным состоянием признает такую «степень опьянения, вызванного употреблением алкоголя, наркотических средств или других одурманивающих веществ, которая лишало это лицо, например, потерпевшую женщину, возможности оказать сопротивление насильнику» (п. 3). Позиция Верховного Суда в этом вопросе не вызывает возражений, но удивляет, почему такое же состояние потерпевшего при убийстве не признается беспомощным. В постановлении от 27 января 1999 г. № 1 Пленум Верховного Суда уклонился от оценки состояния опьянения или сна как беспомощного, а Президиум Верховного Суда регулярно исключает этот квалифицирующий признак из обвинительных приговоров по делам об убийстве.

В п. 4 постановления от 5 ноября 1998 г. № 14 Пленум Верховного Суда РФ разъясняет, что «причинение вреда здоровью человека (ст. 246, 247, 248, 250, 251, 252, 254) выражается в расстройстве здоровья, временной или постоянной утрате трудоспособности, причинении тяжкого, средней тяжести или легкого вреда одному или нескольким лицам». Разъяснение слишком категоричное и прямолинейное. В перечисленных статьях УК причинение вреда здоровью не связывается с формой вины, а значит, он может быть причинен не только по неосторожности, но и умышленно. Однако умышленное причинение не только тяжкого, но даже средней тяжести вреда здоровью представляет более высокую степень опасности, чем перечисленные экологические преступления (кроме ст. 252), поэтому не может охватываться их составами и нуждается в дополнительной квалификации по статьям УК о преступлениях против личности. Следовательно, позиция Пленума ВС РФ никак не соответствует научному толкованию данного признака в нормах об экологических преступлениях.

Весьма противоречива позиция Верховного Суда в толковании признака вооруженности при совершении преступления.

В постановлении от 17 января 1997 г. № 1 Пленум Верховного Суда подчеркнул, что «использование участниками нападения непригодного к целевому применению оружия или его макетов не может рассматриваться в качестве признака их вооруженности» (п. 5). В постановлении от 12 марта 2002 г. № 5 разъясняется, что ответственность по ст. 222 и 226 УК наступает за незаконный оборот, хищение или вымогательство неисправного либо учебного оружия лишь в тех случаях, когда «оно содержало пригодные для использования комплектующие детали или если лицо имело цель привести его в пригодное состояние и совершило какие-либо действия по реализации этого намерения» (п. 12). В соответствии с разъяснением Пленума Верховного Суда РФ разбой не может квалифицироваться как вооруженный, если нападающий угрожает заведомо негодным или незаряженным оружием либо его имитацией (п. 23 постановления от 27 декабря 2002 г. № 29). Во всех упомянутых постановлениях речь идет о вооруженности как признаке, отражающим наличие реальной угрозы для жизни или здоровья потерпевших. Совершенно другую позицию Верховный Суд занял в постановлении Пленума от 15 ноября 2007 г. № 45: «Применение в ходе совершения хулиганства незаряженного, неисправного, непригодного оружия (например, учебного) либо декоративного, сувенирного оружия, оружия-игрушки и т.п. дает основание для квалификации содеянного по пункту «а» части 1 статьи 213 УК РФ» (п. 4).

Столь резкий поворот в понимании признака вооруженности не только не способствует развитию теории уголовного права, но и дезориентирует судебную практику.

В примечании к ст. 210 УК недостаточно четко определен круг лиц, подлежащих освобождению от уголовной ответственности в случае прекращения своего участия в преступном сообществе. В уяснении смысла этой поощрительной нормы большое значение имеет позиция Верховного Суда РФ.

В проекте постановления Пленума о практике рассмотрения уголовных дел об организации преступного сообщества подчеркивалось, что примечание к ст. 210 УК распространяется на лиц, обвиняемых в совершении преступлений, предусмотренных частями 2 и 3 этой статьи, т.е. организаторы и руководители исключались из сферы действия данной поощрительной нормы. В окончательной же редакции постановления Пленума от 10 июня 2008 г. № 8 говорится о применении примечания к лицам, обвиняемым в совершении преступления, предусмотренного статьей 210 УК, т.е. всеми ее частями.

Отталкиваясь от законодательного определения соучастия, некоторые российские ученые также полагают, что «освобождению подлежат не только собственно участники формирований, но также создатели и руководители таких формирований»³⁰³. Действительно, соучастниками преступления наряду с исполнителями признаются организаторы, подстрекатели и пособники. Но в уголовно-правовых нормах о преступных объединениях ответственность дифференцируется как раз в зависимости от функциональной роли соучастника: организаторы и руководители по российскому законодательству наказываются значительно строже, чем рядовые участники. Следовательно, положение об освобождении от уголовной ответственности лиц, добровольно прекративших участие в преступном объединении, по смыслу закона относится только к рядовым участникам³⁰⁴. Однако эту идею следовало бы четко сформулировать непосредственно в тексте закона, как это сделано в УК Украины (ч. 2 ст. 255 и ч. 2 ст. 258³) и Республики Беларусь (ст. 20), в которых организаторы и руководители организованных групп и преступных организаций исключены из числа лиц, подлежащих освобождению от уголовной ответственности. Думается, именно в таком смысле и следовало Верховному Суду разъяснить смысл примечания к ст. 210 УК.

В качестве итогового можно провозгласить тезис: базируясь на прочной теоретической базе, судебная практика должна оказывать обратное влияние на теорию уголовного права и давать ей пищу для дальнейшего развития.

Уголовное право: стратегия развития в XXI веке: материалы VI Международной
научно-практической конференции 29–30 января 2009 г. М.:
Проспект, 2009. С. 3–9.

СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ УЧЕНИЯ О ВИНЕ В РОССИЙСКОЙ НАУКЕ УГОЛОВНОГО ПРАВА

Учение о вине имеет методологическое значение для познания, развития и применения практически всех уголовно-правовых институтов и категорий. Поэтому весьма важным представляется анализ состояния этого учения в современной уголовно-правовой науке и перспектив его дальнейшего развития. В этом плане можно выделить следующие основные направления, по которым осуществляются исследования проблемы вины в уголовном праве.

Во-первых, социально-правовая оценка принципа субъективного вменения.

Некоторые ученые придают этому принципу основополагающее значение, толкуя его в традиционном смысле как исключение возможности объективного вменения³⁰⁵.

Другие исследователи ставят под сомнение универсальность положения о субъективном вменении и высказываются за пересмотр господствующего в науке уголовного права взгляда на недопустимость объективного вменения³⁰⁶, поскольку, по их мнению, «существование объективного вменения — это настолько серьезная проблема, свойственная нашей правовой системе, которая не может быть решена путем выполнения предписаний уголовного закона (ст. 5 УК РФ)»³⁰⁷.

В литературе высказывает и мнение о том, что «субъективное вменение есть не что иное, как установление уголовной ответственности при отсутствии действия или бездействия лица за наличие у него опасного состояния разума»³⁰⁸, поэтому «принцип, закрепленный в ч. 1 ст. 5 УК РФ, следовало бы правильнее назвать не принципом вины, как это имеет место сейчас, а принципом объективно-субъективного вменения»³⁰⁹.

Думается, что ни отказ от принципа субъективного вменения, ни его ревизия не могут способствовать улучшению качества уголовного закона, хотя наличие в нем элементов объективного вменения — это реальность, которую нельзя игнорировать. И задача науки состоит в том, чтобы определить допустимые пределы объективного вменения, не поколебав при этом субъективного вменения как принципа уголовного права.

Во-вторых, разработка доктринальных рекомендаций по закреплению понятия вины в уголовном законе. Это понятие имеет легальное определение в некоторых зарубежных уголовных кодексах (например, ст. 21 УК Республики Беларусь, ст. 23 УК Украины). Поэтому понятны попытки российских ученых дополнить подобным определением и наш Уголовный кодекс.

Большинство авторов предлагают закрепить в законе традиционное психологическое определение вины³¹⁰. Но в последние годы в предлагаемые законодателю определения вины ученые все чаще включают оценочный элемент, придерживаясь тем самым мнения Г. А. Кригера³¹¹, высказанного более четверти века назад.

Так, А. М. Трухин предлагает определить вину как «отрицательное психическое отношение лица к социальным ценностям, выраженное в умышленном или неосторожном совершении преступления»³¹². С. В. Векленко определяет вину как упречное сознательно-волевое или упречное должное (презюмируемое государством) отношение лица к совершаемому им нарушению уголовно-правового запрета»³¹³.

Отдельные ученые принципиально отходят от традиционной психологической трактовки вины. Так, С. В. Скляров утверждает, что вина является оценочным понятием, что «выделение в формах вины интеллектуального и волевого моментов… является искусственным», поэтому необходимо отказаться от волевого момента вины при регламентации ее форм»³¹⁴. Вину он определяет как «степень осознания лицом характера и содержания совершаемых им действий (бездействия) и их последствий, определяемую судом на основе собранных, проверенных и оцененных доказательств в порядке, установленном Уголовно-процессуальным кодексом Российской Федерации»³¹⁵.

Приведенное определение страдает рядом недостатков. Во-первых, вина характеризуется как степень осознания лицом характера и содержания совершаемого деяния (в чем различие между характером деяния и его содержанием?), хотя любое понятие должно определяться через его качество, а не количество. Во-вторых, вина из реального явления волей автора превращается в оценочную деятельность суда. В-третьих, в определении вины как уголовно-правовой категории преобладает не материальный, а процессуальный аспект. В-четвертых, при такой трактовке вины ее степень, т.е. количественную характеристику (что признается и С. В. Скляровым³¹⁶), неизбежно придется определять как степень степени, что явно бессмысленно. В силу названных недостатков предлагаемое определение вины способно внести путаницу в теорию уголовного права и совершенно бесперспективно в плане законодательной реализации.

Третьим направлением развития теории вины в уголовном праве является теоретическое исследование ее форм.

Ряд отечественных криминалистов предлагают дополнить законодательное определение умысла указанием на осознание не только общественной опасности, но и противоправности совершаемого деяния³¹⁷. Эта идея заслуживает серьезного внимания и требует дальнейших исследований. Но наряду с конструктивными идеями в литературе по уголовному праву высказываются и нетрадиционные взгляды, практическая полезность которых находится под большим вопросом.

Вряд ли перспективными как в законотворческом, так и в правоприменительном планах являются предложения отказаться от волевого элемента умысла³¹⁸, а тем более — от разделения умысла на прямой и косвенный³¹⁹.

Вызывает серьезные возражения отказ от осознания общественной опасности в законодательной формуле обоих видов умысла, предлагаемый С. В. Скляровым. По его мнению, не все преступления можно признать общественно опасными, поскольку «термин “общественная опасность”, по сути, является антонимом термина “общественная
безопасность”, отсюда… деяние, не посягающее на общественную
безопасность, не является по своей сути общественно опасным»³²⁰. На этом основании автор предлагает в формуле умысла осознание общественной опасности заменить осознанием факта нарушения определенных правил поведения, которые закреплены не обязательно в законе, а могут содержаться в нормах морали или обычая³²¹. По его мнению, лицо, совершающее умышленное преступление, «сознает, что делает что-то «нехорошее», то, что не принято делать, сознает, что его действия нарушают определенные правила поведения, что большая часть людей и не ведет себя подобным образом»³²².

Предложенная трактовка интеллектуального элемента умышленной формы вины, во-первых, противоречит законодательному определению преступления как общественно опасного деяния, а во-вторых, полностью стирает грани между виной в ее этическом, нравственном и уголовно-правовом значениях. Если же учесть, что С. В. Скляров предлагает вообще отказаться от волевого элемента вины, то установление умысла последовательно и логично подменяется презумпцией его наличия, что может полностью перечеркнуть принцип субъективного вменения.

Для определения вида умысла и для квалификации преступлений большое значение имеет направленность умысла, на что неоднократно указывалось в постановлениях Пленума Верховного Суда РФ³²³. Именно по этому признаку главным образом разграничиваются преступления, сходные по содержанию объективной стороны (например, покушение на убийство от умышленного причинения тяжкого вреда здоровью; покушение на изнасилование от преступлений против здоровья; хулиганство от иных посягательств на личность потерпевшего). Тем не менее, отдельными учеными высказывается мнение, что «на самом деле умысел ни на что не направлен, а есть осознанность деяния, ибо последствие — это результат не умысла, а деяния в целом»³²⁴. Подобные суждения способны лишить практику важного инструмента квалификации преступлений.

Со времен Б. С. Утевского, В. Г. Макашвили, М. С. Гринберга, П. С. Дагеля, Р. И. Михеева, И. Г. Филановского, М. Г. Угрехелидзе и других криминалистов прошлого века интерес к неосторожной форме вины нисколько не ослабевает. В нынешнем столетии уже защищены две докторские и немало кандидатских диссертаций, посвященных исследованию неосторожной формы вины и преступлениям, совершенным по неосторожности. Исследователи обращают внимание на то, что законодательные формулировки легкомыслия и небрежности не в полной мере отражают сущность психологического процесса, протекающего в сознании лица, по неосторожности совершающего преступление, и предлагают усовершенствовать законодательные определения видов неосторожности³²⁵. Однако в новейших работах, посвященных неосторожной форме вины, к сожалению, не уделяется должного внимания тем уточнениям легкомыслия и небрежности, которые внесены в их определения Уголовным кодексом 1996 г.

В отличие от прежних уголовных кодексов действующий УК РФ подчеркивает, что легкомыслие заключается в том, что лицо рассчитывает на предотвращение общественно опасных последствий, возможность наступления которых охватывается предвидением виновного, без достаточных к тому оснований³²⁶. Из этого со всей определенностью следует, что в ситуации преступного легкомыслия у виновного имелись вполне определенные, хотя и недостаточные, основания рассчитывать на не наступление вредных последствий. Поскольку достаточность оснований для расчета на предотвращение общественно опасных последствий — это оценочное понятие, в задачу науки уголовного права входит доктринальная разработка критериев такой достаточности. Этот критерий незаслуженно обойден вниманием ученых и при исследовании вопроса о невиновном причинении вреда. Дело в том, что ст. 28 УК к невиновному причинению вреда в виде субъективного случая относит только: а) извинительное отсутствие осознания общественной опасности при совершении деяния, которое по закону считается умышленным преступлением; б) непредвидение общественно опасных последствий лицом, которое не должно было или не могло их предвидеть. Тем самым законодатель упустил из виду еще один вид субъективного случая: расчет на предотвращение общественно опасных последствий, возможность наступления которых лицо предвидит, при наличии достаточных для этого оснований, т.е. при обоснованном расчете избежать вредных последствий³²⁷.

Легальное определение небрежности в действующем УК также имеет важное отличие от определений, содержавшихся в прежних кодексах: в нем подчеркивается, что лицо, которое не предвидело возможности наступления общественно опасных последствий своего деяния, должно было и могло предвидеть их при необходимой внимательности и предусмотрительности. Эта формулировка заслуживает внимания в двух аспектах. Во-первых, в ней содержится оценочный признак, поэтому он нуждается в научном обосновании каких-то критериев и в определении допустимых пределов оценочной деятельности суда. Во-вторых, данный признак сформулирован неточно. Обязанность предвидеть возможные последствия своего деяния — это нормативный признак, означающий, что в силу различных оснований на лице лежала юридическая обязанность предвидеть возможность причинения вреда и не допустить его. А возможность предвидеть вредные последствия — это оценочный признак, основанный на оценке персональных способностей данного лица в сложившейся обстановке предвидеть негативные последствия своего деяния. Поэтому в определении небрежности следовало бы указать, что лицо должно было и при необходимой внимательности и предусмотрительности могло предвидеть возможность наступления общественно опасных последствий своего деяния. Оба эти аспекта требуют дальнейших теоретических изысканий.

Четвертое направление научных исследований проблемы вины составляет концепция преступлений с двумя формами вины.

До принятия действующего УК некоторые представители науки уголовного права считали необоснованной саму постановку вопроса о сочетании двух форм вины в одном преступлении³²⁸. Немало ученых считали, что сочетание умысла и неосторожности в одном преступлении создает новую форму вины, которую они называли «смешанной», «сложной» или «двойной»³²⁹. Эта терминология, не соответствующая действующему уголовному закону, встречается и в современной литературе, причем с трактовкой, противоречащей букве ст. 27 УК РФ³³⁰. Однако большинство исследователей придерживаются терминологии, закрепленной в Уголовном кодексе³³¹. Даже новаторское предложение заменить легальный термин словосочетанием «раздвоенная» форма вины, по сути, сопровождается анализом текста и смысла ст. 27 УК РФ³³².

Дальнейшее исследование преступлений с двумя формами вины представляется целесообразным в прикладном значении этой концепции — применительно к анализу конкретных составов преступлений.

Перечисленные направления, разумеется, не исчерпывают проблемы вины в уголовном праве, но могут служить ориентиром для начинающих исследователей в области субъективной стороны преступления.

Уголовное право: стратегия развития в XXI веке: материалы VII Международной научно-практической конференции
28–29 января 2010 г. М.:
Проспект, 2010. С. 3–10.

РОССИЙСКОЕ УГОЛОВНОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО: СОСТОЯНИЕ И ПЕРСПЕКТИВЫ

Логически выдержанная концептуальная основа любого закона — одно из необходимых условий его стабильности. «Отсутствие или слабость общей и отраслевых концепций развития законодательства затрудняет разработку научных основ системы законодательства»³³³.

Дальнейшее развитие законодательства, обусловленное потребностями практики в соответствии с экономическими и социально-политическими изменениями в жизни общества, должно соответствовать Конституции Российской Федерации, общепризнанным принципам и нормам международного права и при этом опираться на концепцию базового закона данной отрасли права. В литературе правильно отмечалось, что «системность права обеспечивается усилиями юридически грамотного, высоко профессионального законодателя, который в своей правотворческой деятельности в максимальной степени стремится отразить и «трансформировать» системность общества, в частности, регулируемых с помощью правовых норм общественных отношений, в системность принимаемых им актов и, в конечном счете, — в системность всего права»³³⁴.

Что касается качества российского уголовного закона, то оно оставляет желать лучшего. Это относится и к первоначальной редакции Уголовного кодекса РФ и еще в большей мере — к вносимым в него изменениям, поскольку недостаточно продуманные изменения могут «привести к рассогласованию системы диспозиций либо санкций и, как следствие, — к противоречиям в правоприменительной практике»³³⁵.

Недостаточная концептуальная выдержанность российского УК привела к тому, что он стал подвергаться изменениям буквально на второй год после вступления в силу. В 1998 г. были приняты 2 закона о внесении изменений в УК РФ, в том числе принципиальное изменение в ч. 2 ст. 24, расширившее сферу ответственности за неосторожность, в 1999 г. — 7, в 2001 и 2002 г. — по 8, в 2003 г. — 7 таких законов, в числе которых закон № 162–ФЗ, и далее возрастающими (в 2009 г. — 13 законов) темпами.

Нарушение принципа системности и отступление от концепции Уголовного кодекса РФ касается и Общей, и Особенной частей этого закона.

Уже в момент вступления в силу действующего Кодекса пробельной и противоречивой оказалась ст. 58 УК, регламентирующая назначение вида исправительного учреждения лицам, осужденным к лишению свободы.

Во-первых, согласно п. «б» ч. 1 ст. 58 УК, в исправительных колониях общего режима должны отбывать наказание осужденные к лишению свободы женщины без оговорки о наличии рецидива. А в п. «в» (вопреки п. «б») устанавливалось, что при особо опасном рецидиве преступлений осужденным к лишению свободы женщинам отбывание наказания назначалось в исправительной колонии строгого режима. Данное противоречие было устранено только законом от 8 декабря 2003 г., когда п. «б» был изложен в новой редакции, и женщинам независимо от наличия рецидива отбывание лишение свободы стало назначаться с отбыванием в исправительной колонии общего режима.

Во-вторых, согласно п. «б» ч. 1 ст. 58 УК РФ, в исправительной колонии общего режима отбывают лишение свободы мужчины, осужденные за тяжкие преступления и ранее не отбывавшие лишение свободы. Вне поля зрения закона остались мужчины, осужденные к лишению свободы за тяжкие преступления и ранее отбывавшие этот вид наказания, но при отсутствии рецидива преступлений (например, за преступление небольшой тяжести или за преступление, совершенное в возрасте до восемнадцати лет).

В-третьих, в исправительной колонии строгого режима отбывают наказание, в частности, мужчины, осужденные к лишению свободы за совершение особо тяжких преступлений, если ранее они не отбывали лишение свободы (п. «в» ч. 1 ст. 58 УК РФ). Оговорка о том, что ранее эти лица не отбывали лишение свободы, является излишней. Если они ранее отбывали наказание в виде лишения свободы, то строгий режим им должен назначаться по другому основанию — в связи с наличием рецидива преступлений. Следовательно, мужчина, осужденный к лишению свободы за особо тяжкое преступление, должен отбывать наказание в исправительной колонии строгого режима независимо от того, отбывал ли он ранее лишение свободы.

В соответствии со ст. 22 Федерального закона от 25 февраля 2006 г. № 35-ФЗ «О противодействии терроризму» «лишение жизни лица, совершающего террористический акт, а также причинение вреда здоровью или имуществу такого лица либо охраняемым законом интересам личности, общества или государства при пресечении террористического акта либо осуществлении иных мероприятий по борьбе с терроризмом действиями, предписываемыми или разрешенными законодательством Российской Федерации, являются правомерными». Эта норма порождает ряд вопросов теоретического и практического характера.

Неясна природа правомерности причинения вреда, в том числе физического, лицам, непричастным к террористическому акту, в связи с его пресечением. Действия по пресечению террористического акта не обладают признаками необходимой обороны или крайней необходимости. Значит, признание их обстоятельством, исключающим преступность деяния, осуществлено вне системы УК РФ, что противоречит ч. 1 ст. 1 этого федерального закона. Очевидно, что в соответствии с концепцией российского уголовного законодательства необходимо дополнить главу 8 УК РФ статьей о правомерности причинения вреда личности, общества или государства при пресечении террористического акта или при совершении предписанных или разрешенных действий по борьбе с терроризмом.

Еще больше рассогласованностей возникло в УК РФ в результате внесения в него несистемных, блоковых изменений.

Например, по идеологии Российского УК и условное осуждение, и условно-досрочное освобождение от наказания применялись при назначении наказаний в виде исправительных работ, ограничения по военной службе, ограничения свободы, содержания в дисциплинарной воинской части и лишения свободы. Лица, осужденные условно, и лица, условно-досрочно освобожденные от отбывания наказания, обладали практически одинаковым статусом. После внесения в 2003 г. изменений в ст. 79 УК РФ была нарушена координация между ст. 73 и ст. 79 УК, поскольку условно могут по-прежнему назначаться 5 видов наказания, а условно-досрочное освобождение от отбывания исправительных работ, ограничений по военной службе и ограничения свободы законом не предусмотрено, что неосновательно сужает сферу применения альтернативных мер уголовно-правового воздействия³³⁶.

Законодательные изменения породили ряд вопросов в связи с назначением наказания в виде штрафа.

В соответствии с ч. 5 ст. 46 УК РФ в случае злостного уклонения от уплаты штрафа его замена более строгим видом наказания является обязательной. Из числа наказаний, предусмотренных санкцией, суд вправе выбрать любой вид наказания, которым он считает целесообразным заменить назначенный приговором штраф, и определить конкретный размер этого наказания в рамках, установленных санкцией. Однако в законе отсутствуют указания на то, каким образом необходимо осуществлять перерасчет заменяемого штрафа в другие (более строгие) виды наказания.

Помимо недостаточной определенности законодательного положения о замене штрафа более строгим наказанием следует отметить, что оно не может быть реализовано в случаях, когда штраф является единственным наказанием, названным в санкции (например, ч. 1 ст. 174, ч. 1 ст. 174¹ УК РФ), поэтому злостное уклонение от уплаты назначенного судом штрафа останется в этих случаях без уголовно-правовых последствий.

Закон недостаточно полно регулирует замену штрафа более строгим видом наказания в отношении несовершеннолетних. В соответствии с ч. 5 ст. 46 УК РФ штраф, назначенный в качестве основного наказания, заменяется более строгим наказанием (в том числе лишением свободы) в пределах санкции, предусмотренной соответствующей статьей Особенной части Кодекса. Однако это положение не может применяться к несовершеннолетним.

Во-первых, возможность такой замены не предусмотрена в ч. 2 ст. 88 УК РФ, специально посвященной наказаниям, которые могут назначаться несовершеннолетним.

Во-вторых, закон (ч. 6 ст. 88 УК РФ) запрещает назначать лишение свободы несовершеннолетним в возрасте до 16 лет, впервые совершившим преступления небольшой или средней тяжести, а также несовершеннолетним в возрасте от 16 до 18 лет, впервые совершившим преступления небольшой тяжести. А коль скоро закон не позволяет назначить лишение свободы этим категориям лиц даже за совершение преступлений, тем более его нельзя применять за уклонение от уплаты штрафа.

В-третьих, в теории уголовного права приводятся серьезные аргументы против замены штрафа лишением свободы даже в отношении совершеннолетних³³⁷.

Законодателем не вполне последовательно решен вопрос о применении наказания в виде лишения права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью.

В соответствии с ч. 1 ст. 47 УК РФ лишение права занимать определенные должности состоит в запрещении занимать должности только на государственной службе или в органах местного самоуправления. С этим положением, закрепленным в Общей части УК, вступают в недопустимое противоречие некоторые нормы Особенной части УК. Так, в санкциях статей 201–204 УК РФ в качестве обязательного дополнительного наказания предусмотрено не только лишение права заниматься определенной деятельностью, но и лишение права занимать определенные должности, хотя в этих случаях речь может идти только о должностях в коммерческих и иных организациях, что не соответствует предписаниям ст. 47 УК РФ.

В действующей редакции УК РФ не обеспечена абсолютная определенность и в применении наказания в виде ареста.

Во-первых, в ч. 1 ст. 54 УК РФ сохраняется положение о том, что при замене обязательных работ или исправительных работ в случае злостного уклонения от их отбывания арест может быть назначен на срок менее одного месяца. Однако это не согласуется с действующей редакцией ч. 3 ст. 49 и с ч. 4 ст. 50 УК РФ, в соответствии с которыми в случае злостного уклонения осужденного от отбывания обязательных работ или исправительных работ они заменяются только лишением свободы, но не арестом, как это было ранее. Значит, один месяц — это абсолютно минимальный срок ареста, а упоминание в ч. 1 ст. 54 УК РФ о замене обязательных работ и исправительных работ арестом — явный анахронизм.

Во-вторых, в ч. 2 ст. 54 УК РФ до сих пор сохраняется положение о том, что арест не назначается лицам, не достигшим к моменту вынесения приговора шестнадцатилетнего возраста. В этой формулировке презюмируется предположение, что суд вправе назначить арест несовершеннолетним, достигшим к моменту вынесения приговора возраста шестнадцати лет. Но такое предположение является ложным, поскольку оно противоречит п. «д» ч. 1 ст. 88 УК РФ в редакции Федерального закона от 27 декабря 2009 г., исключившего арест из системы наказаний, применяемых к несовершеннолетним. Следовательно, упоминание в ч. 2 ст. 54 УК о лицах, не достигших к моменту вынесения приговора шестнадцатилетнего возраста, является некорректным, и его следует заменить указанием на лиц, не достигших совершеннолетия.

Самым значительным изменениям подверглась Особенная часть УК РФ.

Во-первых, концепция первой редакции Кодекса была недостаточно согласована с нормами международного уголовного права, поэтому серьезная корректировка была внесена в уголовно-правовой механизм противодействия отмыванию преступных доходов, рабству и торговле людьми, терроризму, экстремизму, незаконному обороту наркотиков, посягательствам на личность и права несовершеннолетних и т.д.

Во-вторых, были внесены многочисленные изменения в уголовно-правовые нормы, направленные на защиту общественных отношений, еще окончательно не сформировавшихся к моменту принятия УК РФ. Так, концепция его главы 22 к середине 90-х годов прошлого века не имела достаточной стройности в силу того, что политики и экономисты, а тем более юристы имели весьма приблизительное представление об экономической сути социальных преобразований в те годы, поэтому законодатель находился в затруднительном положении в выборе уголовно-правовых средств противодействия посягательствам на формирующийся уклад экономических отношений.

В-третьих, в процессе правоприменительной практики выявились многочисленные сущностные и технико-юридические недостатки многих норм российского уголовного законодательства, которые далеко не всегда удавалось успешно устранить.

Приведенные выше примеры составляют лишь небольшую часть отступлений от первоначальной концепции и нарушения принципа системности уголовного законодательства. Но и они служат достаточным основанием для вывода о том, что сегодня стал насущным вопрос о необходимости самой серьезной подготовки новой редакции Уголовного кодекса РФ, свободной от «неработающих» норм, пробелов и рассогласованности отдельных элементов уголовного закона.

Уголовное право: стратегия развития в XXI веке:
материалы VIII Международной научно-практической конференции
27–28 января 2011 г. М.: Проспект,
2011. С. 3–8.

НУЖЕН ЛИ РОССИИ НОВЫЙ УГОЛОВНЫЙ КОДЕКС?

Развитие уголовного законодательства (как и любой иной отрасли) является исторической закономерностью. Необходимой предпосылкой успешности этого процесса должно быть сохранение внутренней цельности и логических связей между составными элементами уголовного закона. Однако изменения в УК РФ нередко вносятся без соблюдения названного условия, что серьезно подрывает авторитет закона и осложняет практику его применения. Как верно отмечает Т. В. Кашанина, слишком частые изменения нормативного акта способны привести к ослаблению авторитета не только данного нормативного акта, но и права в целом³³⁸. Между тем, в российский уголовный закон порой вносились непродуманные, поспешные, а в ряде случаев социально не обоснованные и продиктованные конъюнктурно-политическими соображениями изменения. В результате уголовный закон превратился «в плацдарм для бессистемных законотворческих экспериментов»³³⁹, «в некое подобие лоскутного одеяла, наполнился внутренними противоречиями»³⁴⁰, что в значительной мере подорвало его первоначальный авторитет и породило целый ряд сложностей (иногда — неразрешимых) перед судебной практикой.

Не имея возможности в ограниченных рамках доклада коснуться всех или даже большинства принципиальных положений УК РФ, которые серьезно «покачнулись» в процессе реализации уголовного закона, ограничимся лишь некоторыми наиболее яркими примерами.

1. Перестало быть истинным закрепленное в ст. 3 УК РФ положение о том, что «уголовное законодательство Российской Федерации состоит из настоящего Кодекса», поскольку вне его появились нормы уголовно-правового содержания. Так, ст. 22 Федерального закона от 26 марта 2006 г. «О противодействии терроризму» объявляет правомерными лишение жизни лица, совершающего террористический акт, а также причинение вреда здоровью или имуществу такого лица либо охраняемым законом интересам личности, общества или государства при пресечении террористического акта либо осуществлении антитеррористических мероприятий. В этой норме закреплено самостоятельное обстоятельство, исключающее преступность деяния, не предусмотренное главой 8 УК РФ. Поэтому следует согласиться с мнением, что утверждение о полной кодификации уголовного законодательства не имеет под собой достаточных оснований³⁴¹.

2. В соответствии с идеологией Уголовного кодекса РФ нормы его Особенной части должны соответствовать нормам Общей части и не могут им противоречить. Однако этот принцип не раз был нарушен вносимыми в закон изменениями.

Так, фундаментальное установление относительно пожизненного лишения свободы как альтернативы смертной казни Федеральным законом от 21 июля 2004 г. № 74-ФЗ было изменено, и названная мера как самостоятельный вид наказания была распространена на особо тяжкие преступления, посягающие не только на жизнь, но и на общественную безопасность. Соответственно пожизненное лишение свободы было включено в санкцию нормы о террористическом акте. После этого Федеральным законом от 30 декабря 2008 г. № 321-ФЗ пожизненное лишение свободы было установлено за террористический акт, захват заложника и диверсию, повлекшие умышленное причинение смерти человеку. Оставляя без оценки нравственную сторону использования убийства в качестве квалифицирующего признака в составах менее опасных преступлений, необходимо отметить, что включение пожизненного лишения свободы в санкцию нормы о диверсии не основано на положениях ч. 1 ст. 57 УК, следовательно, санкция ч. 3 ст. 281 УК противоречит норме его Общей части.

В соответствии со ст. 50 УК в редакции федерального закона от 8 декабря 2003 г. исправительные работы назначались осужденному, не имеющему основного места работы. Однако законом от 7 марта 2011 г. № 26-ФЗ в ряд санкций исправительные работы включены без учета ограничений по их применению: так, преступления, предусмотренные ч. 2 ст. 183, ч. 1 ст. 185, ст. 185¹ УК, могут совершаться только лицами, имеющими основное место работы, поэтому предусмотренное за их совершение наказание в виде исправительных работ не соответствовало букве ч. 1 ст. 50 УК.

Федеральным законом от 29 июня 2009 г. № 141-ФЗ в ст. 75 УК внесено изменение, в соответствии с которым лицо может быть освобождено от уголовной ответственности в силу деятельного раскаяния, если оно способствовало не только раскрытию, но и расследованию совершенного преступления. Однако это изменение не нашло отражения в примечаниях к соответствующим статьям Особенной части УК, где формулируются специальные виды освобождения от уголовной ответственности в силу деятельного раскаяния³⁴².

3. Концептуальным положением Уголовного кодекса РФ была логическая выдержанность системы наказаний, которая строилась по принципу возрастающей степени тяжести отдельных видов наказаний. Однако после многих изменений, внесенных в регламентацию отдельных видов наказания, законодательная оценка их сравнительной тяжести уже не выглядит достаточно убедительной. Так, штраф во многих случаях оказывается гораздо строже, чем исправительные работы³⁴³, а изменение содержания ограничения свободы, которое теперь во многом утратило свой карательный потенциал, явно не соответствует его седьмому месту в шкале наказаний (скорее его следует поставить на четвертое место перед обязательными работами).

4. В момент принятия УК РФ в нем была заложена (хотя и недостаточно явно сформулирована) идея альтернативных наказаний.

Во-первых, пожизненное лишение свободы позиционировалось как альтернатива наказанию в виде смертной казни за совершение особо тяжких преступлений, посягающих на жизнь. На самом же деле смертная казнь входила в систему наказаний и предусматривалась в санкциях статей Особенной части, хотя и за те же преступления, за которые устанавливалось пожизненное лишение свободы, причем наряду наказанием в виде лишения свободы на срок до 20 лет. Иными словами, альтернативность означала лишь свободу выбора вида наказания судом (а в этом смысле абсолютно все виды наказания в альтернативных санкциях можно называть альтернативными по отношению друг к другу).

Во-вторых, в ст. 55 УК предусматривалось альтернативное по отношению к наказанию в виде лишению свободы наказание в виде содержания в дисциплинарной воинской части. Оно действительно является альтернативным по своей сути, поскольку за общеуголовные преступления, совершенные военнослужащим срочной службы, не назначается самостоятельно, а применяется вместо лишения свободы, назначенного на срок не свыше двух лет, если характер преступления и личность виновного свидетельствуют о возможности такой замены.

Представленный в Государственную Думу проект закона о внесении в УК РФ очередных изменений предусматривает введение в систему нового наказания — принудительных работ. В проекте они именуются альтернативой лишению свободы за преступления небольшой или средней тяжести либо за совершение тяжкого преступления впервые. Альтернативность данного вида наказания весьма своеобразна. В ч. 1 ст. 53¹ УК говорится, что принудительные работы применяются в случаях, предусмотренных соответствующими статьями Особенной части Кодекса, т.е. в соответствии с санкциями. А в соответствии с ч. 2 той же статьи суд обязан назначить лишение свободы и только после этого, придя к выводу о возможности исправления осужденного без реального отбывания наказания в местах лишения свободы, постановляет заменить назначенное осужденному наказание принудительными работами. Возникает вопрос: почему суд не может назначить то наказание, которое предусмотрено санкцией? Видимо, только для того, чтобы создать для себя альтернативу в соответствии с желанием законодателя.

Изменения нарушили стройность системы норм, регламентирующих отдельные виды наказания. Так, в ч. 1 ст. 54 УК по явному недоразумению сохранилось положение о том, что в случаях замены обязательных работ или исправительных работ арестом он может быть назначен на срок менее одного месяца. Однако в соответствии с Федеральным законом от 27 декабря 2009 г. № 377-ФЗ и обязательные работы, и исправительные работы в случаях злостного уклонения от их отбывания заменяются только лишением свободы, но не арестом. Следовательно, один месяц — это абсолютно минимальный размер, который может быть назначен по приговору суда.

К сожалению, по небрежности законодателя в ч. 2 ст. 54 УК сохранилось устаревшее положение о неприменении ареста к лицам, не достигшим к моменту вынесения приговора шестнадцатилетнего возраста. Из его смысла логично следует, что лица, которым к моменту вынесения приговора уже исполнилось шестнадцать лет, могут быть осуждены к аресту. На самом деле это противоречит части первой ст. 88 УК, из которой Федеральным законом от 27 декабря 2009 г. № 377-ФЗ арест был исключен из перечня наказаний, применяемых к несовершеннолетним. Поэтому ч. 2 ст. 54 УК должна читаться следующим образом: «Арест не назначается несовершеннолетним, беременным женщинам и женщинам, имеющим детей в возрасте до четырнадцати лет»³⁴⁴.

5. Федеральным законом от 9 декабря 2010 г. № 352-ФЗ в УК РФ включена норма, противоречащая доктринальным представлениям о соучастии, закрепленным в самом уголовном законе, и принципиально меняющая отношение законодателя к роли пособника: ст. 205¹ устанавливает ответственность за пособничество совершению преступления, предусмотренного статьей 205 УК (террористический акт). Эта новелла породила несколько проблем как теоретического, так и практического характера.

Во-первых, для придания действиям пособника (как одного из соучастников) значения самостоятельного состава преступления нет никаких социальных и юридических оснований. При наличии нормы, закрепленной в ч. 3 ст. 205¹ УК, соучастие в террористическом акте и других преступлениях террористического характера, перечисленных в ч. 1 ст. 205¹ УК, будет возможным только в форме соисполнительства, действий организатора и подстрекателя, но не пособника, что внесет сумбур в институт соучастия.

Во-вторых, новая норма породит неизбежную конкуренцию с частью 1 ст. 205¹ УК, в которой предусмотрены такие разновидности пособничества совершению преступлений террористического характера, как вооружение или подготовка лица в целях совершения хотя бы одного из преступлений террористического характера (в том числе и террористического акта) либо финансирование терроризма.

В-третьих, совершенно непонятно, на каком основании данное преступление должно наказываться лишением свободы на срок от 8 до 20 лет, если пособничество в формах, названных в ч. 1 ст. 205¹ УК, влечет по закону наказание в виде лишения свободы на срок от 5 до 10 лет.

В-четвертых, невозможно объяснить, по каким соображениям законодатель установил для исполнителя террористического акта (ч. 1 ст. 205 УК) наказание в виде лишения свободы на срок от 8 до 15 лет, а для пособника (ч. 3 ст. 205¹ УК) — от 8 до 20 лет лишения свободы.

6. Изменения, внесенные в УК Федеральным законом от 4 мая 2011 г. № 97-ФЗ, неосновательно ломают теоретические представления о стадиях совершения умышленного преступления. Этот закон явно вопреки нормам Общей части УК РФ криминализировал обещание или предложение посредничества во взяточничестве.

Во-первых, ч. 2 ст. 29 УК неоконченным преступлением признает только приготовление и покушение, но не обнаружение умысла.

Во-вторых, если даже предложение посредничества (с очень большой натяжкой) признать приготовлением, то при отсутствии квалифицирующих обстоятельств оно вообще не подлежит наказанию, поскольку реальное осуществление посредничества, предусмотренного частью 1 ст. 291¹ УК, относится к преступлениям средней тяжести, приготовление к которым ненаказуемо в силу ч. 2 ст. 30 УК.

В-третьих, пенализация посредничества грубо нарушает принцип соответствия наказания характеру и степени общественной опасности деяния, поскольку обещание или предложение посредничества не могут наказываться строже (до 7 лет лишения свободы), чем реальное его осуществление (ч. 1 ст. 291¹ УК — до 5 лет лишения свободы).

Критическая оценка законодательных новелл вовсе не исключает того, что многие изменения продиктованы потребностями социальной действительности и судебной практики, поэтому способствуют позитивному развитию уголовного законодательства. Однако это развитие было бы более поступательным и полезным, если бы законодатель прислушивался к голосу науки и вмешивался в законотворческий процесс только с учетом мнения экспертов.

Приведенные в докладе примеры далеко не исчерпывают случаев необоснованного и теоретически не оправданного вмешательства законодателя в текст российского Уголовного кодекса, что негативно влияет на его качество. В последние годы многие ученые, негативно оценивая всю совокупность внесенных в УК РФ изменений, высказывают мнение о том, что назрела необходимость принятия нового российского Уголовного кодекса.

Принятие любого закона — это решение не столько правовое, сколько политическое. Результатом уголовно-политического решения стало бы принятие нового уголовного кодекса. Социально-политическим основанием такого решения могли послужить