Тайник
Сборник
К. Хеллен

Переводчик Илона Борисовна Коложвари

© К. Хеллен, 2023

© Илона Борисовна Коложвари, перевод, 2023

ISBN 978-5-0060-7007-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ирландии и Маме

С уважением, всегда Ваша —

Илона Кóложвари

ИЗ ИСТОРИИ ОБНАРУЖЕНИЯ РУКОПИСЕЙ

Это долгая история о первородном духе Хаоса, видевшем сотворение мира и волей выбора принявшем плоть и кровь во имя бессмертной любви; это история мучительных поисков дома и его чудесного обретения; о верном сердце и его памяти; о бесконечном уважении и любви к Человеку; о беззаветном служении Слову и книге; это история о Поэте, писателе, учителе и просто Друге. Друге по имени К. Или же просто о человеке, пожелавшем остаться неизвестным, это история об авторе, о котором я хочу вам рассказать.

Теперь немного истории. Однажды ноябрьской ночью в моей квартире лопнул аквариум, наполненный водой, из-за чего пришлось отодвигать мебель. Так за комодом был обнаружен толстый старый чёрный чемодан. Но, увы, никто из членов семьи не мог удовлетворить моего любопытства, потому что никто из них не помнил этого чемодана и не подозревал о его существовании за комодом. Увы, чемодан развалился, как только удалось его открыть, однако именно эта находка перевернула мою жизнь. В чемодане не оказалось ничего кроме бумаг, исписанных карандашом и тёмно-зелёными чернилами. Так я познакомилась с моим автором К., и она стала мне другом. Ни больше ни меньше – Другом. Я говорю о К., о той, о ком я знаю всё и ничего. Я говорю о человеке, чьему перу принадлежали все найденные мною рукописи. Возможно, я ошибаюсь, приписывая К. женское лицо, но, по крайней мере, мне кажется, это справедливо. Впрочем, если кто подумает иначе, это его полное право, так как и сегодня я могу сказать о К. немного. Собственно, что это: имя, аббревиатура, фамилия, псевдоним? Я знаю лишь одно: когда старый чемодан развалился, на его подшивке была всего лишь одна бирка с надписью К. Хеллен. Было ли это имя прежнего владельца чемодана, изготовителя или автора книг, мне неизвестно. Но тогда же я впервые познакомилась с «фирменным» знаком К., с её, можно сказать, монограммой, ставшей для меня её символом —

Монограмма К. Хеллен?

И это всё, что я знаю об авторе.

Не хочу говорить много о К.: о ней всё равно не сказать так просто и так коротко. Среди работ К. можно найти всё: драмы, поэзию, эпиграммы, фантастическую эпопею, романы, рассказы, зарисовки, статьи, сказки, афоризмы, лимерики, размышления о людях и жизни. Впрочем, теперь, я надеюсь, у каждого будет возможность лично познакомиться с К. и, возможно, обрести нового друга. Друга души.

2014

Предисловие к сборнику

В данный сборник вошла лишь малая часть произведений К., разобранных мной. Кроме авторства, их объединяет общая тема волшебства и чуда, такого же реального и повседневного для К., как солнце и луна для человека, и такого же неотъемлемого, как дыхание и биение сердца. Впрочем, скрывать не буду: кроме «повседневности и реальности чуда», присуших всему творчеству К., читатель может обнаружить и ещё одну отличительную черту – бесконечную любовь к тому, о чём она пишет, будь то человек, его страна, культура или история. Любовь, если смотреть правде в глаза, и есть самая характерная тема всех произведений К. и самая яркая черта всего её творчества, потому что о чём бы ни было то или иное произведение автора, оно так или иначе окажется о любви, и это абсолютно по-К. Хелленски…

ЛИС С СИНИМИ ГЛАЗАМИ

Из последних записей, сделанных к тексту

Давно мы уже переехали на остров к маме, давно мы уже выросли и вовсе не те, что были раньше, но так могут судить лишь ничего не знающие люди. Мир вокруг – переменчив, но не изменчив. Как зайцы, все мы можем менять свои шкурки в зависимости от погоды, как хамелеон – менять окраску в угоду себе или кому-то, но как заяц всегда останется зайцем, а хамелеон – хамелеоном, так и мы всегда будем Томом и Ави, теми Томом и Ави, что искали спасенья там, где единственно оно возможно, то есть в любви. И, если кто-то считает, что для того, чтобы найти любовь, нужно долго и упорно искать, тот ещё больше глуп, нежели верящий, что любви не существует. Я уверен: тот человек просто никогда не заглядывал в чужие глаза и никогда не обращал свой взор внутрь своего сердца. Как свободные воды двух морей и одного океана омывают гордые берега Изумрудного острова, так неизменно и любовь плещется в сердце каждого. Такая же мощная, как вода, и глубокая, как небо над нашими головами. Любовь – как огонь, для которого достаточно и маленькой искры, чтобы вспыхнуть.

1915. 07. четверг – 1931. 04. четверг

В одной семье было двое детей и двое родителей. Но родители жили порознь. Мужчина разочаровался в женщине, и она вернулась на родину. К своим корням и ветрам, смиренно оставив детей с отцом, ибо признала, что в его силах дать им то, чего не сможет дать она, а именно: образование и светлую дорогу в будущее. Мужчина отпустил женщину, как без боли отпускают кораблики из прочитанных газет. Они расстались без слёз. Не врагами, не друзьями, а просто мужчиной и женщиной, у которых было одно счастье на двоих – их дети.

– Мне не будет грустно, хотя я не уверена, что не буду скучать. Я решаю всего один раз, как ты это мог заметить. Позаботься о мальчиках. Не отбирай у них книг: они дадут им то, чего не смогу дать я, и о чём, я уверена, забудешь ты.

– Хорошо. Я позабочусь. Твои билеты, Эмер.

– Спасибо.

– Твой чемодан…

– Спасибо, Клеменс, я донесу сама.

– Конечно. Тогда…

– Да хранит вас Господь!

Мы двое слышали этот разговор. Мы с братом, потому что стояли за папиной спиной и держали в руках какие-то цветы, которые забыли отдать маме, а потом уже и не решились. Папа, казалось, был растерян, а мама улыбнулась и, перекрестив нас всех, подняла свой серый чемодан и пошла по улице к остановке. К ней уже спешил трамвай. Папа взял нас за руки и ввёл в дом. Двух пятилетних мальчишек, Томаса и Августина.

У нас всё было как у всех. Школа. Колледж. Каникулы. Кино. Увлечения. Одни на двоих, как и Библия у нас дома. И так было до тех пор, пока не заболел отец. Врачи всё посчитали пустяком. Как и всегда, пустяком оказалась всего лишь человеческая жизнь. Папа умер в конце той же недели, когда врачи обнадёжили нас. Нам с братом тогда было по шестнадцать лет. Ави и Тому. Папины друзья помогли нам в первые дни, а в понедельник пришло письмо от мамы. «У нас дожди. Оденьтесь потеплее». Вот и всё письмо. Мы собрались за один день. Библия, книги, пара штанов, пара свитеров, рубашки, носки, одна на двоих кепка. Шарф. Папин. Который мама связала. Кажется, это было всё. Никаких фотографий и документов. Друзья отца обещали позаботиться обо всём и дали денег на билет. Один на двоих. Один из них довёз нас до порта. Как будто это был сон. Дождливый и серый, как тот день. Мы тогда смутно представляли себе, куда плывём. Папа никогда ничего не говорил о маме и тем более о её родине. «Там одни дожди да овцы». Это всё, что мы знали о той земле, что должна была принять нас под свой кров через несколько дней. Мы даже не знали её названия до тех пор, пока не прочли его в билетах. «Норфолк – Портсмут – Корк (Ирландия)». Так мы и плыли, то читая Библию, то фантазируя. Погода то прояснялась, то портилась. Когда в Портсмуте мы пересели на другое судно, она испортилась окончательно. Заметив наши грустные лица, капитан, большой человек с белой круглой бородой, сам подошёл к нам и взял нас за плечи: «Всё хорошо, юноши. Там, куда вы плывёте, не может быть иначе». И он подмигнул нам, и с того часа мы не видели его до самого прибытия.

Эти слова старого капитана вселили в наши сердца надежду, и мы не расставались с ней. Кажется, об Ирландии капитан знал действительно самое главное.

Когда корабль вошёл в порт, до того упрямый туман словно специально вдруг поднялся в небо. Незаметно, точно занавес. И стал дымкой в голубом небе. Похожим на пелену печали в голубых глазах. Мы с братом прильнули к борту и увидели то, что не могли себе представить. Наша мама стояла на пирсе, за которым начиналось бескрайнее цветущее поле, она радостно махала нам белым платком, а за ней над полем во все стороны разбегались радуги, и солнце, нежное-нежное, струило свой бело-золотистый свет во все стороны. И зелень повсюду была яркой-яркой, и её было так много!

Капитан помог нам спустить наши вещи, и, едва поставив их на землю, мы бросились к маме, а она к нам. Прижала наши головы к груди. Спросила, позавтракал ли Ави и не тошнит ли меня. Она сумела различить нас и не забыла о том, что Ави плохо ест и я не переношу качку. Мы ничего не отвечали ей: мы плакали. Тогда она отпустила нас, взяла наши вещи сама и понесла их к высокой повозке, стоявшей неподалёку. Мы последовали за ней. Вдвоём. Мама уверенно закинула наши чемоданы в повозку. И весело кивнула нам на валики сена на её дне. Удивительно было, что она узнала нас. После стольких лет! Но ещё удивительнее было нам видеть её тогда. Совсем не изменившуюся, только слегка похудевшую, окрепшую. В простом льняном деревенском платье с засученными рукавами, с распущенными пушистыми вьющимися мелкими кудрявыми рыжими волосами, забранными сзади алой лентой. Кое-как, стесняясь своей неловкости, мы забрались в повозку. И мама весело тронула поводья. Сначала мы молчали, но она заговорила с нами, и очень скоро мы поняли, что в нашей жизни не произошло ничего из того, о чём бы она не знала, и ничего не случилось из того, о чём бы она не спросила и не выслушала каждого. День прояснялся. И чем дальше уходила наша повозка в поле, тем легче и легче становилось нам, и казалось, необманно и чисто, будто бы мы когда-то уже и вправду были здесь и теперь возвращаемся снова, и необъяснимая радость переполняла нас, тихая, мирная, дерзкая, как ветер, что заигрывал с нашими волосами и без спросу врывался в грудь. И нам казалось, что никогда мы не покидали Изумрудный остров и что всё, что было до этого дня, было лишь долгим и серым сном. И школа, и колледж, и кино… и… папа. Мама, обернувшись к нам, весело подмигнула и дёрнула поводья. Мы слышали, как они щёлкнули в её руке. Так кончился наш серый сон, и так началась наша жизнь. Под радостный свист ветра, под пробивающуюся сквозь грусть радость голубого неба, под скрип недоразбитой повозки и наши песни. Foggy`s Dew и, разумеется Spancill Hill… Которые мы пели хором. Втроём.

Четверг 1931. 04

Дом наш стоял среди холмов в поле. Одинокий, с белыми стенами и чёрной погнутой трубой, торчащей из соломенной крыши, местами залатанной фанерой и тряпками, скрывающими дыры. Потолок в доме был деревянным, не раз укреплённый ржавыми гвоздями. В доме было просторно и уютно, хотя и непривычно мало мебели. Две комнаты и кухня. В одной из комнат рядом стояли две свежезастеленные кровати: одна с зелёным, а другая с клетчатым красным пледом. В другой комнате – одна кровать. Просто одна кровать, и ничего больше. Ничего, кроме прикрытой занавеской винтовки у окна. В прихожей, перетекающей в кухню, – шкаф для вещей, сервант и аккуратно сложенные в ведро топор, ножи, ухваты, кочерга, верёвка, молотки, мешок с гвоздями, нитками и прочая утварь. На неровном, но выметенном полу-красный махристый коврик. Кухня наша – ольховый стол, пять деревянных самодельных стульев и камин в углу. Окна дома выходят в сад. Там картошка и… картошка. Но это только если смотреть из комнат и кухни. А с другой стороны растут лук и морковь. А у колодца ещё и незабудки, поэтому корова привязана к колу рядом с луком. Толстая, с обломанными рогами и огромными обманчиво-добрыми глазами. Мисс Шерри её зовут. Говорят, она сбежала из дома в день подписания постановления о независимости. Наверное, спешила в Дублин забодать кое-кого. Оно и ясно: корова-то у нас чёрно-рыжая! А рядом с камином у нас стоит кладовка. Там блюдце с маслом под марлей, миска сливок и варенье. Но самое главное – под люком. Он как раз под красным махристым ковриком. Там – книги. И не только. Там старые книги. Очень старые книги. А ещё – три винтовки и коробка с патронами. И всё это в чемодане, задвинутом под уставленный книгами дубовый шкаф. А ключ теперь у нас, потому что мы сумели уговорить маму дать его нам, чтобы читать эти книги. Те, что сможем понять. И она сделала вид, что мы её уговорили. Можно было подумать, что до того она нам запрещала…

Когда мы переоделись по погоде (в рубашки) и умылись водой из колодца, мама накормила нас кашей с молоком и, усадив на стулья, подстригла каждого. Не так, как парикмахер. Уверенно, быстро, ровно. Беспощадно. А потом рукой разлохматила все волосы. «А теперь, дети мои, марш работать!» И мне досталось ведро, а Ави – топор и верёвка.

Мне кажется, мы так давно уже забыли, что такое настоящее счастье, но нам пришлось вспомнить об этом. В тот день. Когда Ави приволок связанные в пук ветки для камина, а я натаскал воды и надоил целое ведро с непокорной мисс Шерри, чьё спокойствие и доброта чьих глаз были так же обманчивы, как улыбка крокодила. Тогда же мы помогли маме с обедом. Ави неплохо готовил, а я накрыл стол и вымыл посуду. Мне нравилась холодная колодезная вода и красная глина, проступающая под тонким слоем краски на тарелках и стаканах. Столько забот было в одном этом маленьком нашем доме! Столько невероятных и, как представлялось, невыполнимых дел, но мы с Ави видели, как несуетливо, но уверенно, одно за другим, их делает наша мама. И рубит дрова, и латает крышу, и метёт пол… Как делала это и без нас все эти одиннадцать лет. Но под вечер все дела оказались переделанными, и мама отпустила нас гулять. «Значит так. До первых звёзд (которые, кстати, уже едва заметно проглядывали на бледнеющем небе). В сторону дороги не ходите. Ави, следи за Томом. Когда он пойдёт к дороге, я разрешаю надавать ему по ушам». И мама с беззлобной улыбкой вручила Ави винтовку. «Надеюсь, вся неразумная дичь уже отстреляна». «А она здесь водится?» – с запалом спросил я. Но, видимо, мама имела в виду совсем другое… Ави лишь поджал губы и покачал головой. Скрыл смешок. Он тогда уже готовился после окончания колледжа поступить послушником в монастырь при церквушке, что была в двух кварталах от нашего дома. Сейчас же по его лицу было видно, что он провожает туман своих надежд. «Кстати, Ави, если ты не передумал, тут неподалёку церквушка, около четырёх миль к западу от дороги, можешь зайти и поговорить со священником. Отец Стенли – добрый человек. Я его хорошо знаю». Мы сорвались с места. Мама смотрела нам вслед. Никого из нас не удивила её проницательность. Хотя я не помню, чтобы в пять лет Ави заикался о служении, да и за тот день, кроме молитв и «да, мама», я ничего дельного от него так и не слышал. Впрочем… Когда любишь, ты можешь видеть даже то, что не отразит самое чистое зеркало. А мамина любовь не огонь в камине – его не так-то просто разворошить, да и с каждым годом она лишь теплее, нежнее и сильнее.

Мы, разумеется, бежали наперегонки. И, хотя мы непривычно много потрудились за день, в нас не было ни капли усталости, а только невероятная лёгкость и тонкое-тонкое, невыразимое на словах чувство, словно мы выпили растворённые в воде сумерки. Сладковато-тихие, полуправдивые. Задыхаясь, мы пробежали, наверное, с полмили, после чего побрели по холмам к шпилю церквушки, уже видневшемуся на фоне серо-голубого неба.

– Здесь так тихо, – сказал я.

– Да, Том. Дичь-то перестреляна, – то ли с грустью, то ли с радостью ответил Ави.

– Похоже, что не только, – сказал я, скользя взглядом по пустым холмам, покрытым засыпающими цветами да мелкими кустами.

Покой царил повсюду. Невообразимый покой. Такой, что сразу окутывал душу. Ави тоже это почувствовал, потому что долго смотрел в мои глаза. Эти сумерки крали нашу грусть и суету из наших сердец, пока мы шли к церквушке. И, сунув мне в руки винтовку, Ави принялся на ходу расстёгивать рубашку и стягивать свои ботинки. Я заглянул в дуло, подёргал затвор. Чёрт побери! Хоть бы кто сказал… Она была заряжена, а я едва от дури не выстрелил себе в глаз. Едва заметив это, Ави тут же отобрал у меня винтовку. На что я тут же обиделся и, обогнав его, пошёл впереди, нарочно задевая носками ботинок головки склонившихся цветов. Темнело медленно, казалось, мир словно замер, утратив солнце, и не спешил дать разгореться молодым звёздам.

Когда мы остановились у деревянных дверей церквушки, поля уже устилал пока ещё неокрепший туман.

– Ты, давай это, там поскорее. Нам ещё обратно идти, – поторопил я Ави.

– Да не бойся ты, если что, здесь переночуем. Мама же знает, где мы.

Я ничего не ответил брату. Противно было, что иногда он оказывался смелее меня или же я иногда оказывался благоразумнее. Хотя начерта мне моё благоразумие тут, на земле Эйре?! Старый Стенли пригласил нас войти и проговорил с Ави полчаса. Предложил нам вина. Я успел сказать, что мы не пьём, перед тем как Ави согласился бы. Мы сказали ему, что живём в домике на холме. И он только закивал. Он был рад нам, как будто мы его верная паства. Как будто он всегда знал нас. Осведомился о делах мамы, спросил, не нужно ли ей чем помочь. Мы заверили его в том, что теперь мы приехали и будем помогать ей. Ави пожаловался на мисс Шерри.

– Верно, дитя моё. Противное животное. Но ведь и с ним легко поладить. Немного ласки и любви, да – и отвяжите её от кола.

– Так она же всю картошку поест! – запротестовал я.

– Сын мой, не для одного человека растёт картошка, но для всех, – ответил отец Стенли и, подмигнув мне, похлопал меня по плечу.

Он проводил нас до дверей и, помахав на прощание рукой, пригласил заходить к нему на службы, когда нам удобно.

– Ты видел у него на запястьях шрамы? – обратился я к Ави, как только мы вышли. Но брат ничего не ответил. Кажется, он думал о чём-то своём и, словно назло мне, шёл всё медленней и медленней, пока и вовсе не остановился и не сел на землю.

– Знаешь, Том, мне кажется, что я никогда не покидал этого места, что я знаю здесь всё вокруг, каждый куст, каждый холм, словно бы даже бегал по ним во сне. Правда. Мне даже кажется, что я помню всю радость, что переполняла меня тогда. У тебя нет такого чувства?

– Ну… – признался я, садясь рядом.

– Тихо так… Не то что в городе, – наконец сказал он.

– Стало вдруг… – съязвил я.

– А в книгах всё про битвы, про битвы, и хоть бы где про красоту, про этот покой, а?

– Угу. Стихи читать надо, а не легенды: там тебе и про покой, и про травку, и про любовь.

– А чем тебе легенды не стихи? – запротестовал Ави.

Я лишь отмахнулся. Я не любил спорить с ним: мы всё равно думали одинаково, только я иногда делал вид, что это не так. Хотел как-то отличаться от брата. Мало было, что мы так похожи, что даже папа нас путал, так ещё и думать, как Ави?.. То же самое он мог сказать и обо мне.

Мы просидели, наверно, минут пять молча.

– Том, мне кажется, что мы не одни, – вдруг сказал Ави и положил руку на винтовку.

– Ерунда, – сказал я и, уверенный в том же, поднялся на ноги и заозирался вокруг. Вокруг нас были лишь кусты, низкие и ветвистые. Я слегка улыбнулся, узнав в них дикий тёрн и шиповник. Ави поднялся следом и, опустив ствол винтовки к земле, забегал глазами по сторонам.

– Как думаешь, это заяц? – спросил он серьёзно.

– Не англичанин же, – так же серьёзно ответил я, на что Ави только шикнул на меня. Мы осторожно двинулись к кустам, то и дело останавливаясь и оглядываясь.

– А если он на нас набросится? – шёпотом спросил Ави.

– Я дам дёру, – предположил я.

– Угу. Только после меня.

– Ш! Тихо… я всё равно быстрее бегаю.

Обойдя третий куст, мы увидели в земле нору. Она была довольно большой, по краям поросшей травой и мхом. Правда, мне показалось, что она немного великовата для зайца, но я не стал озвучивать свои мысли. Ави ткнул дулом в нору. Ничего.

– Может, спит? – обратился он ко мне.

Я пожал плечами и, присев на корточки, заглянул в нору.

– Глубокая. Сунь туда.

Ави наклонился над норой и сунул в неё дуло винтовки. Засунул почти наполовину. Ничего.

– Ушёл, – сказал я.

– Угу, – согласился Ави, вынимая винтовку из норы. – Но… тогда бы мы его заметили.

– Точно.

Мы разом повернули головы.

– Ты видел?! Нет, ты это видел?! – зашипел мне на ухо брат, на что я только вцепился ему в рукав и пару раз дёрнул как следует. За нашими спинами сидел странный зверь. Он не внушал страха, но и почему-то не был похож ни на одно животное, которое мы видели в зоопарке или на картинках. Однако он сидел смирно, и, приглядевшись, мы всё-таки узнали в нём лиса.

– А ты говорил – заяц! – прошептал я.

Ави поднял винтовку. Лис не шевелился. Он поднялся с места тихо, словно сам не хотел пугать нас, и прошёл мимо нас с Ави к своей норе, но около неё вдруг остановился и снова посмотрел на нас. И тут мы увидели, что у него синие глаза. Большие синие глаза. Такие синие-синие… Как… Как будто… Совсем не лисьи. У лис ведь чёрные… или золотые! Ави опустил винтовку.

– Смотри, он не боится!

– Может, он больной?

Ави сунул винтовку мне и сделал шаг к лису.

– Здравствуй, лис! Как дела? Вижу, ты не боишься?

Мой брат опустился на корточки и протянул к лису руку.

– А если он голодный? – сказал я, осторожно вставая за спиной Ави.

– Он бы набросился первым. Да и он не дурак: у нас винтовка.

Лис внимательно посмотрел на меня. Так, словно хотел подтрунить надо мной, только вот головой с иронией не покачал. Повернулся и юркнул в нору.

– Говорю же, больной! – сказал я и пошёл прочь.

– Нет. Просто он один. Вот и тоскует. Правда, лис, ты ведь просто грустишь? А тут и мы пришли. Да?

Ави уже шёл за мной, но всё ещё обращался к норе.

– Подожди, сейчас он вылезет и скажет тебе «да», – бросил я через плечо. Но Ави вдруг схватил меня за рукав. Я тут же обернулся. Лис действительно высунул голову из норы и смотрел нам вслед.

– А где тогда «до свиданья»? – обратился я к нему, и Ави впился в мою руку ещё сильнее. Мне показалось, что лис улыбнулся. Его рот раздвинулся, и глаза сощурились, а под густой медно-рыжей шерстью заблестели ровные белые зубы. Мне показалось, а может быть, и нет, но он кивнул нам и скрылся в норе. Мы молча переглянулись. И, не говоря ни слова, бросились домой, то и дело оглядываясь.

– Мама ни за что не поверит!

– Ущипни меня, я и сам не верю.

И я ущипнул Ави так, что он дал мне по уху.

Подбегая к дому, мы обнаружили, что потеряли винтовку. Ясное дело, что это приключилось там, у норы, потому что бежали мы уже точно без неё.

– Придётся завтра идти за ней, – сказал Ави.

– Захватим с собой молока и картошки, – отозвался я.

– И для кого же? – прозвучал над нами голос мамы.

– Для лиса с синими глазами! – хором ответили мы.

И, ничего не говоря, мама лишь покачала головой и пригрозила нам кулаком.

– Ну, мальчики, расскажите. Как там отец Стенли, и как поживает старый лис, кажется, он и впрямь рассказывал, что там живёт неподалёку какой-то?

И мы наперебой стали рассказывать маме обо всём. А потом было молоко и сладкая выпечка с вареньем. Но ночью, когда мы уже ложились спать, мама зашла к нам в комнату.

– Возьмите завтра с собой кусок пирога с мясом, – сказала она, поочерёдно целуя нас с братом.

– Для лиса, да? – спросил я.

– Ну конечно. Он же тоже ирландец, а значит, никогда не откажется от моего пирога с курицей.

– Мам, а ты веришь, что у лиса глаза могут быть синими? – спросил я. – Я читал, что они у лисиц золотые или чёрные.

– Почему нет? Может, это… не такой лис, как все? А в книжках тоже иногда глупости пишут.

– Точно, мам. И знаешь… Я люблю тебя!

– И я!

– Я знаю, и я вас тоже. Так сильно, как в тех самых книжках.

– Где не пишут глупостей, – сказал Ави, доставая из-под подушки очередной том с легендами.

Но мама лишь рассмеялась и сгребла нас в объятья. У нас лучшая мама на всём свете. Мы всегда знали это. И теперь это знаете и вы.

04. пятница

Ночью мне снился дождь над морем. Всю ночь – только дождь и ничего больше. Только вроде молнии мелькали где-то далеко-далеко. Но ни грома, ни грозы, а молнии рыжие-рыжие. И море синее-синее. Я даже не знал, что такой синий цвет существует. Похожий на… глаза у лиса. Глубокие, манящие, как глубина. Я проснулся от шума ливня, но это лишь мама выплёскивала воду на цветы. Ави уже протирал глаза и тянулся рукой к псалтырю.

– Том, мне всю ночь дождь снился, – признался брат.

– А мне автомобиль дяди Джерарда. Помнишь, на котором он нас отвёз в порт, мы ещё тогда с ним поспорили, на сколько лошадиных сил он тянет, – соврал я.

– И он гнал эту железку так, что чуть не вылетел с пирса, – пробурчал Ави.

– Ничего подобного! Мы опаздывали!

Но вошла мама, и мы замолчали.

– Как спали? Всё хорошо? Ночью тут такой ливень прошёл…

– М-да. А вина вроде и не пили… – протянул я, вставая с постели и натягивая свои брюки. Ави промолчал: он уже был погружён в молитву. И, чмокнув его в макушку, мама вышла из комнаты.

После завтрака Ави подоил мисс Шерри, а я прополол картошку и лук.

– Сегодня после дождя дел куда меньше. Зато воздух отменный. Идите-ка гулять. И не забудьте принести винтовку.

С этими словами мама удалилась в дом и вынесла нам на блюдце здоровенный кусок пирога.

– Смотрите, чтобы по пути вы не забыли, что на блюдце должна остаться хотя бы половина, – улыбнулась она нам, но, когда мы уже отошли на десять шагов, она вдруг выбежала из дома.

– Ави! Том! Возьмите с собой книгу! Почитаете на свежем воздухе! Увидев в руках мамы очередную книжку в старом переплёте, Ави сунул мне блюдце с пирогом и рванулся к ней. Я же вдохнул ароматный пар, ещё исходивший из-под белёной ткани, которой было закрыто яство. Неужели мама успела испечь его до того, как мы проснулись? И, глядя на радостного, спешащего ко мне Ави, размахивающего увесистым томом, я только вздохнул себе в ответ. Мы ещё так плохо знали свою маму…

Всю дорогу Ави болтал, не умолкая, словно где-то в нём прорвало многолетнюю дамбу. И всё о каких-то пустяках: опять о своей схоластике, богословии, Лойоле, Августине! Господи, избави, они уже тогда были у меня в печёнке. Оба! А печёнка у меня одна. Ну да ладно. На то ведь мы и братья, чтобы доводить друг друга.

Когда мы пришли к норе, день уже разгулялся. Над полем носились ласточки и чайки. Рой бабочек кружил над цветами. Мы без труда отыскали то место, где вчера видели лиса. Словно и вправду все дороги мы помнили. Однако, опустившись на росистую траву, Ави ткнул меня в бок.

– Том, смотри!

– Ну, винтовка. Иди, бери её сюда.

– Дурак! Смотри внимательнее!

– Что сразу «дурак»?! Я что, винтовки, по-твоему, не видел?!

– Да смотри же ты: она у самой норы лежит, а я её, должно быть, в пятнадцати шагах отсюда обронил, как побежали, помнишь?

– Ну… – только и ответил я.

И действительно. Винтовка наша лежала у самой норы. Но когда я взял её, то случайно нажал на спусковой крючок. И она лишь жалостливо хлюпнула.

– Не может быть! Ави, она же была заряжена! Я вчера видел!

– Попробуй ещё раз, должно быть, порох отсырел за ночь от дождя.

– Августин, милый, эта винтовка стреляет патронами, а не порохом.

– Значит, он там застрял!

– Патрон не может застрять! Её разрядили!

– Вот этого быть не может! Дай её сюда!

Ави вырвал у меня из рук винтовку и принялся её разглядывать. Впрочем, он, равно как и я, мало что смыслил в подобных делах, но ни он, ни тем более я не собирались признаваться в этом друг другу.

В конце концов Ави бросил оружие на землю.

– Презренный металл! Чего только люди не придумают, чтобы изводить друг друга!

– Готов поспорить – винтовку изобрели англичане! – заявил я. – …Ну, или французы, – добавил я под взглядом начитанного брата. – Или голландцы…

– Один чёрт! – успокоил он меня.

– Доброе утро, юноши.

– Ави?

Я повернулся к брату, но он замер, глядя перед собой.

– Том? – спросил он.

– Это ты сказал? – спросил его я, хотя уже и сам прекрасно понимал, что Ави не мог сказать этого.

Не сговариваясь, мы осторожно повернулись. Позади нас сидел лис.

– Святые угодники! Ну надо же до такого додуматься! – воскликнул Ави, вскидывая руки.

Лис не шевелился. Он внимательно разглядывал нас, изредка посматривая в сторону тарелки.

– Том… Это точно не ты сказал? – спросил Ави шёпотом. Я лишь помотал головой. И мы уставились на лиса.

– Мама просила принести вам… пирог. С курицей. Она сказала, что если вы ирландец, то он вам обязательно понравится, – осторожно проговорил я, не сводя глаз с лиса.

Он дружелюбно повернул ко мне голову.

– Правда? Как это любезно с её стороны, – ответил он.

– Эа… – крякнул я.

Лис осторожно подошёл к нам и, скинув носом белую ткань с тарелки, принялся обнюхивать пирог.

– Давненько у меня не было такого завтрака. Но, господа, знаете ли, я бы предпочёл разделить эту трапезу с вами. Не хочу есть в одиночку.

И он повернул к нам свою морду.

Сомнений не было. Лис разговаривал. Сначала я подумал, что это какой-то ловкий трюк, но потом… Я думал: «Постой, Том, чушь, наверное, этот лис не настоящий, а какая-нибудь игрушка…» Но чем больше я смотрел на лиса, тем яснее понимал, что это не так. Не зная, как себя повести, мы, не желая обидеть лиса, подвинулись к тарелке и уселись вокруг.

– Вы старший – начинайте, – промямлил Ави, подвигая к лису тарелку.

– Хм! Премного благодарен. Хотя… Благословите, падре.

И лукавые искорки проблеснули в глазах лиса. Ави залился краской и перекрестил пищу.

– Остаётся надеяться, что я не подавлюсь, – проговорил лис и осторожно принялся грызть пирог.

– Клянусь святой Бригиттой, ваша мать готовит вкуснее, чем все служанки при королевских дворах, каких я только видел! – воскликнул лис, едва проглотив первый кусок.

– Наша мама не только это умеет, – вставил я с гордостью.

– Ещё бы! Должно быть, у неё золотые руки, раз она сумела вырастить двух таких …цов, как вы.

Лис причмокнул языком.

– Вообще-то, сэр, нас вырастил отец, – заметил я.

– М? А, ну да, конечно… – пробурчал лис и принялся за пирог усерднее.

– Вот потому мы и приплыли, что он умер, – наконец вставил Ави.

– Сожалею, – сухо сказал лис, но через миг вдруг опомнился. – Так значит, всё это время она жила одна?

– Кто?

– Ваша мать.

– Ну, разумеется.

– Чума всех вас разрази, куда только мужчины смотрят!

– Их сейчас больше интересует политика, сэр, – осторожно добавил я.

– Всегда их интересует какая-нибудь чушь, – только и ответил лис. – В жизни не ел ничего вкуснее этого пирога! Благослови Господь руки, приготовившие эту пищу!

– Простите… А вы верите в Бога, сэр? – вдруг спросил Ави. Лис остановился на миг и проглотил последний кусок пирога.

– Дитя моё, во-первых, я не сэр. А во-вторых… впрочем… Не твоего ума это дело.

Ави потупился, но лис вдруг посмотрел на него, нахмурившись.

– Прошу меня простить, юноша. Мой характер, должно быть, совершенно испортился за всё это время. Я не имел намерений оскорблять твои святые чувства.

– Да нет, всё хорошо, – ответил Ави.

– Дай Бог. М-да.

Лис грустно вздохнул.

– Я совершил большую глупость, что заговорил перед вами. Но что поделаешь! И я иногда бываю слаб перед искушением перекинуться словечком с живой душой. Не обращайте на это внимания, юноши. Мир и без того полон чудес, так что несущий всякую чушь лис – просто пустяки. – И он замолчал в глубоком раздумье.

Я, у которого к тому времени уже прошло первое удивление, не побоялся подвинуться поближе к лису и коснуться его шерсти. Она оказалась очень густой и мягкой. Пушистой. И я принялся гладить его как собаку.

– Не надо, Томас. Я не собака.

Я испуганно убрал руку. Неужели он запомнил моё имя из вчерашнего разговора?!

– Простите, я не знал, что вам неприятно. Просто обычно животным это нравится. Я хочу стать зоологом, поэтому…

Но лис не дал мне договорить.

– Так… значит… По-твоему… и я – животное?

Он повернул ко мне свою большую голову, и я увидел его синие глаза так близко, что мог разглядеть в них невыносимую тяжёлую влагу. Я ужасно смутился, но он отвернулся и покачал головой.

– Да! Смотри же, Том, да! Я животное. Самое настоящее животное! Но до сих пор не могу смириться с этим.

– Не можете смириться с этим? Разве плохо быть лисом? – спросил Ави.

– Если бы я был рождён им, может быть, я бы никогда и не подумал так.

Лис поднялся и подошёл к книге, что лежала рядом с Ави. Он положил на неё лапу и, понюхав её, чихнул.

– Значит, вы не всегда были лисом? – опомнился я.

– Скажу более того: я никогда им не был! Никогда!

Лис опустился на траву и свернулся клубком, как кот. Он был огромным. Как большая собака, как волк! Ави смотрел на него пристально, и я разглядел в его взгляде восхищение. Да. Этот лис был красив. Я, наверное, не смогу объяснить его странную красоту, но он был прекрасен. Его крепкое мускулистое тело, его уверенные и плавные движения, блестящая шерсть, этот чудный голос, немного отдававший хрипотцой, но такой глубокий и сильный, и совсем не по-звериному печальный. Хотя, наверно, я бы вовсе не обратил внимания на его красоту, если бы Ави потом не сказал мне. Единственное, что восхищало меня в лисе, – это были его глаза. Огромные и синие.

Лис пролежал молча около двадцати минут, казалось, он задремал. И мы не проронили ни слова. Только лишь смотрели на него.

– А хотите, я вам почитаю? Мама дала мне книгу. Тут легенды древней Ирландии. Они красивые. Можно? – тихо сказал Ави, осторожно вынимая из-под лапы лиса книгу. Лис приоткрыл один глаз. Но ничего не ответил, хотя я заметил, что уши его повернулись в сторону Ави. Я кивнул брату и пододвинулся ближе. Ави раскрыл книгу.

– История о Дейрдре… – прочитал Ави. Лис застонал и приоткрыл один глаз.

– Это грустная история. Прочти другую. Ави перелистал страницы.

– История о Диармайде и Грайне.

Лис гавкнул.

Ави испуганно перелистал полкниги.

– История о Конле Красном.

– Идёт! Неужели они и об этом сумели написать!

Ави подмигнул мне и принялся читать книгу с выражением, делая паузы и меняя интонацию. Хотя и запинался порой, потому что ещё иногда смущался вида гэльского языка. Впрочем, он кого угодно смутит, если на него смотреть после того, как полжизни говорил на английском. Лис внимательно слушал Ави, и, хотя глаза его по-прежнему были закрыты, я видел, как вздрагивают его уши, когда брат мой внезапно менял интонацию, и как он тихо улыбается, когда Ави, запинаясь, читал волнующий отрывок. Наконец Ави закрыл книгу.

– Ты правильно решил стать священником. Правильно. Это хороший путь. Может, и тебя научат так перевирать всё на свете. Поэты! Э-эх. Управы на них не было. М-да. И всё им непоэтично. Особенно о войне. Сразу «ни-ни». Ты, мол, это брось. Это не по-божески… Конечно-конечно… Да-а. А как меч у кого пропадёт, только на них и подумаешь… Хм. М! Хм… Аминь!

Лис открыл глаза и посмотрел на нас с братом.

– Хорошая книга. Должно быть, долго её прятали? – наконец спросил он.

– Да. В подвале. Там ещё у нас винтовки и…

Я дал локтём Августину в бок, и он виновато замолчал.

– В подвале, говоришь… Хорошее дело. А то эти паршивцы всё жгли… Жгли да жгли… Можно подумать!

Лис, видимо, хотел сказать ещё что-то, но вдруг насторожился и замолчал. Так он просидел с минуту.

– Вот, – наконец сказал он. – А теперь ступайте отсюда.

– Но почему? – удивился я.

– Я кому сказал!

Лис поднялся на ноги и посмотрел мне в глаза. В них была мученическая просьба, мольба, смешанная с какой-то злобой или даже сожалением. Мы с Ави осторожно поднялись и, подобрав винтовку и тарелку, попятились. Лис угрюмо следил за нами.

– Скажите спасибо вашей матери за её пирог.

– Мы можем рассказать ей? – протараторил Ави.

– Всё равно не поверит. Ха-хм… хм… м!

Лис вздохнул и побрёл к норе, мне даже показалось, что он был чем-то огорчён.

– Мы обязательно придём к вам завтра! – крикнул я ему вслед.

Но из норы до нас не донеслось ни звука. Только над полем вновь пронеслись чайки и закричали свою горькую весть: «Кль! Кль!» Мы шли домой, потупив головы. Странное чувство одолевало нас. Ужасно похожее на страх и в то же время совершенно не похожее. Такое знакомое чувство, хотя я даже не знал ему названия. Ави тоже не знал, поэтому шёл, не оглядываясь на меня. Серьёзный и задумчивый. И губы у него не шевелились. Вместо него молитву стал читать я. Но легче не стало. Слёзы почему-то сдавили грудь и хлынули из глаз ручьём.

– Давай быстрее, – бросил я, и мы побежали к дому. На серый дымок, вьющийся за холмами.

– Мама! Мама! Лис – говорящий! Он разговаривал с нами! – закричал я, как только мы подбежали к дверям.

Из дома до нас не донеслось ни звука. Мы вбежали на кухню.

Мама сидела за столом, разбирая какие-то бумаги.

– Мама! Лис разговаривает! – повторил я.

– Он просил сказать спасибо за твой пирог. Он сказал, что в жизни ещё не ел ничего вкуснее.

Мама отложила бумаги и внимательно посмотрела на нас с братом. Я виновато потупился, опустил голову и Ави.

– Он и винтовку разрядил, – добавил Ави шёпотом.

– Правда, это не мы! – отозвался я.

Мама поднялась со стула и налила нам по стакану молока. Мы молчали. Молча выпили молоко.

– А что он попросил ему прочесть? – вдруг спросила она, когда мы с братом уже выходили из кухни.

– Он не захотел, чтобы я ему читал про Дейрдре, потому что сказал, что это грустная история, и рассердился, когда я решил прочесть ему о Диармайде и Грайне. Я читал ему о Конле Красном, – признался Ави.

– Вот как… – задумчиво произнесла мама и, улыбнувшись себе под нос, кинула нам с Ави по яблоку.

04. суббота

Всю ночь мы болтали с Ави о лисе и уснули лишь под утро. Мне было стыдно признаться спросонья, но я видел во сне лишь темноту. Просто темноту. Мрачным казался и Ави, должно быть, и его сон не отличался буйством красок. Одевшись, я молча дождался, пока Ави дочитает утренние молитвы, и вместе мы выбежали во двор. Мама уже доила мисс Шерри.

– Сегодня у нас большой день, – сказала она.

– Да, мама, – вздохнул Ави.

– Да, мама, – вздохнул и я.

До обеда ничто не вызывало наших опасений, и мы прилежно пропалывали грядки, латали крышу, рубили дрова, стирали, сушили. Ави даже рискнул отвязать мисс Шерри и вывести её за калитку. Первая их совместная прогулка прошла успешно. Мисс Шерри бодалась мало и недолго упрямилась. А потом и вовсе предпочла общению с Ави траву у калитки. Может быть, винтовка в руке брата так ощутимо повлияла на её характер?

Однако вопреки нашим надеждам, после обеда, когда мы только вознамерились сбежать, мама покачала головой и попросила нас помочь ей разобраться в подвале. День незаметно клонился к концу, и мы с братом спешили, делая всё кое-как, потому что понимали, что на ночь глядя мама не отпустит нас к лису. Но тогда, когда мы уже закончили и мама с радостью была готова отпустить нас, нагрянули гости из соседней деревни, привезли сыра и ягод, и нам пришлось остаться. Мы с Ави сидели по правую руку от мамы, и она долго и живо рассказывала соседям о нас. Так, будто бы и ни на день не расставалась с нами. А они только смотрели на неё, пряча удивление, и хвалили её травяной чай. Мы много смеялись. Потому что мама говорила весело и легко. И речь её казалась такой чистой и живой, как ручеёк в поле, где то тут, то там проскальзывали искорки отражённого солнца. Слушать мамину речь, могу поклясться, мы были готовы бесконечно. Никогда ещё не находили мы с братом такого блаженства в слушании другого человека. И, хотя мама зачастую говорила о тех вещах, что тогда ещё были малопонятны нам, мы смирно сидели, раскрыв рты, пока Ави, в конце концов, не дал мне коленкой под столом и не сказал: «Пусть меня расстреляют, если хоть одна ирландская принцесса или королева могла говорить так!»

К вечеру ходившие над полем облака разразились невиданной грозой, и дождь хлынул с неба с такой силой, словно армия лучников обрушивала на противника смертельный шквал стрел. Земля мгновенно превратилась в грязь, а небо, раздираемое молниями, застонало и засветилось. Мы долго не отходили с Ави от окна.

Гроза продолжалась всю ночь.

04. воскресенье

Утром мы проснулись совершенно измученными. Гроза, кончившаяся к рассвету, не давала нам с братом заснуть. Нет, конечно, мы не боялись её, но, казалось, само небо дрожало от царившего грохота, и дождь, свирепый и холодный, не прекращался ни на минуту.

– Значит, где-то случилась беда или кто-то нарушил очень давний запрет, – тихо ответила мама, когда я протянул к ней руки, чтобы обнять её после бессонной ночи.

– А разве это не потому, что тёплые воздушные потоки, поднимаясь, сталкиваются с более холодными и… – начал я.

– Томас, здесь, на этой земле, нет ни холодных, ни тёплых потоков. Здесь есть только то, во что ты веришь, и только те, кого ты любишь.

И мама поцеловала меня в щёку и прижалась ко мне. От неё пахло молоком и травой, и от неё шло такое невероятное тепло и нежность, что голова моя поплыла кругом, и я едва не провалился в сон от этой блаженной неги, но её руки вдруг бережно отпустили меня, и с той же приветливой и мирной улыбкой мама шагнула к Ави, чтобы и его руки раскрылись ей навстречу, подобно цветам поутру, открывающимся навстречу доброму солнцу.

После сытного завтрака, ничего не говоря, мама принесла нам наши свитера и сапоги.

– Ночь была холодная. Возьмите ему тёплый шарф, хоть он и лис и шерсть у него густая, он мог сильно продрогнуть, а одиноким животным сложнее восстанавливать тепло. И… захватите с собой бутылочку сливок.

Мокрая грязь липла комками нам на обувь, и холодный влажный воздух, как чьи-то крепкие руки, упрямо держал белый туман над полями. Мы то и дело останавливались, чтобы проверить, не прошли ли то самое место. Но что-то всё гнало и гнало нас дальше. Раза два или три начинался и кончался мелкий дождь. Однако он прекратился, когда мы всё-таки дошли до норы старого лиса.

– Добрый день! Это мы! Простите, что не смогли прийти вчера! – крикнул Ави, как только мы повернули к кустам.

Но нам не было ответа. Повсюду стояла унылая, почти ощутимая тишина. Мы остановились у норы.

– Добрый день, мистер Лис, как поживаете?! – склонившись, крикнул я в нору. Но её чернеющая дыра ответила мне молчанием и холодом. Ави ткнул меня в бок. Мы внимательно посмотрели друг на друга.

– Мистер Лис, мы принесли вам сливок!

– И шарф!

Но вокруг по-прежнему было тихо. Тогда Ави засунул шарф в свой карман и, засучив брюки, встал на колени подле норы.

– Эй, мистер Лис, вы меня слышите?

Он почти что засунул голову в нору. И медленно поднялся.

– Там никого нет… – сказал он.

– Может быть, он ушёл на охоту? – тихо сказал я, недоверчиво вглядываясь в холодный туман.

– Но тут не на кого охотиться, – возразил Ави

– Но он же как-то питался до нас.

Мы замолчали на минуту. Я больше всего боялся, что этот холод, что пробивался сквозь вязаный свитер и рубашку, вот-вот достигнет сердца, и я заплачу.

– Края у норы разрыты, – сказал я безнадёжно.

– Думаешь, его… – Ави стрельнул в меня глазами.

– Не знаю, пойдём, спросим у отца Стенли.

– Да, Том.

Мы тихо двинулись вперёд. Я, опустив голову, смотрел себе под ноги, Ави же, наоборот, задрал её кверху. Знаю, он тоже не хотел тогда плакать.

Отец Стенли ничуть не удивился, когда мы пришли к нему.

– Что-то случилось, дети мои? Как прошла эта ночь?

– Спасибо, отец, – прошептал я, но Ави перебил меня.

– Мама говорила, что вы рассказывали ей о лисе, что живёт неподалёку. Что с ним?

– О лисе? – отец Стенли смутился. – Ах, о лисе! Да, я говорил ей, что пару раз видел тут неподалёку лиса, но я ничего не знаю о нём. Вы тоже видели его?

– Да. Позавчера. Мы нашли его нору в миле отсюда, а сегодня обнаружили её разворошённой, – сказал я. Отец Стенли нахмурился и покачал головой.

– Здесь глухие места. И дичи не так много. Дикому животному сложно здесь найти пропитание, – наконец сказал он задумчиво.

– Да как вы не понимаете! Лис не мог просто так уйти! – выкрикнул Ави, и в его глазах заблестели слёзы, и голос его дрогнул на самой дерзкой ноте.

Отец Стенли нахмурился ещё больше.

– Я считаю, он прав. В такую грозу нора – небезопасное место.

– Глупости! Вы не понимаете! Он не мог уйти! Разве это первая такая гроза?! – воскликнул Ави.

– Мой брат хочет сказать, что нет ни одного ирландца, который бы ушёл из своего старого дома во время грозы. Будь она первой или последней, – глухо сказал я.

Священник вздрогнул и обратил свой взгляд ко мне. Голубые старческие глаза, мягкие и внимательные.

– Тогда идите домой, – сказал он тише.

– Разве вы ничего не слышали? Ничего? Его нора в миле отсюда. Разве это так далеко?! – не унимался Ави.

– Этой ночью я вёл службу. Я был один и, возможно, увлёкся молитвой… – священник посмотрел через наши спины на дверь. – Но, может быть, я слышал топот конских ног… Или мне показалось.

– Сколько, по-вашему, было лошадей? – перебил его Ави.

– Одна или две… – растерялся отец Стенли.

– Когда вы их слышали?

– Говорю же… Мне, наверное, показалось. Гром так и рокотал, даже витражи звенели.

– Когда вы их слышали?! – взмолился Ави.

Отец Стенли посмотрел на него настороженным взглядом.

– Я кончал всенощное и начинал заутреннюю службу, когда мне показалось, что кто-то проскакал мимо…

– Куда они направлялись?! – задыхаясь, спросил я.

– Судя по звуку… туда. – И священник уверенно показал на юг, туда, где в миле от его церквушки была нора старого лиса.

Я не помню, успели ли мы крикнуть ему спасибо, выбегая.

Мы со всех ног бросились к норе. И, глотая противный туман, бежали, не останавливаясь, даже когда боль в боку сделалась невыносимой. Но у норы снова было пусто. Мы принялись осматривать траву вокруг.

– Ави, она примята! – закричал я. Трава вокруг норы была вмята в грязь, иные же цветочные стебли и вовсе были сломаны. Вспоминая походку лиса, я не мог поверить, чтобы это он так примял траву…

– Том! Том! Здесь кровь! – вдруг вскрикнул Ави.

Я подбежал к нему. И действительно под ветвистым кустом почти что впитавшаяся в землю ещё теплилась алая лужица, разбегающаяся вокруг тонкими ручейками по вспученной земле. Приглядевшись, кровь мы нашли повсюду.

– Пошли домой, – сказал Ави, но я со злостью схватил его за руку.

– Ещё чего?! Это потому, что так сказал этот безмозглый святоша?!

– Томас!

– Что Томас?! Ты помнишь, что мама сегодня сказала?! Помнишь или нет?! Что на этой земле нет ни холодных, ни тёплых потоков. Здесь есть только то, во что ты веришь, и только те, кого ты любишь.

Ави раскрыл свои зелёные глаза и испуганно уставился на меня.

– Мы не вернёмся домой, пока не найдём лиса! – сказал я.

– А ты знаешь, где его искать? – тихо спросил Ави.

– Я хочу его найти, – твёрдо сказал я. – Слышите вы, я хочу!!!

Но только где-то далеко-далеко покатился глухой раскат грома.

– Мы не найдём его, если ты не поверишь в это, – сказал я Ави.

– Да, Том. Я постараюсь, – виновато произнёс он.

– Малявка! – и я отдёрнул свою руку.

Шаг за шагом мы обходили каждый куст, каждую милю вокруг. Мы следовали по примятой траве, выискивая на земле следы крови. Но следы были путаны. Лис уходил так, чтобы его не нашли. К середине дня удушливый туман поднялся к небу и солнце прогрело воздух. Мы с Ави ушли настолько далеко, что теперь, стоя на холме, мой брат вглядывался в шпили городской колокольни, видневшиеся южнее. За нашими спинами журчала всезнающая река.

– Он бы не пошёл в город, – сказал Ави.

– Думаешь?

– Что ему там делать?

– Тогда нам надо вернуться и искать его к западу отсюда.

– Думаешь, он пошёл на запад?

– Там Типперари. Там полно церквей и холмов.

– Значит, он ушёл туда… Но следы ведут в город…

– Он же не хотел, чтобы мы его искали.

– Нет. Это он соврал. И очень плохо соврал сам себе. Никто, будучи один, не может не хотеть, чтобы кто-то искал его.

– А если…

– Так ты хочешь найти его? И мы двинулись к западу.

– Почему он прогнал нас?

– Думаешь, ему было неприятно с нами?

– Нет. Тогда бы он дал нам понять. Может быть, он кого-то ждал?

– Или за ним охотились? Мы переглянулись.

– Но кому нужен один-единственный лис во всей округе? Даже сам отец Стенли видел его всего два раза.

– Может, кто-то тоже видел его?

– Но кто?

– Англичане?

– На кой чёрт им лисица?!

– Томас!

Мы свалились с ног где-то далеко за полдень. Мы насквозь вымокли от росы и мороси, меня знобило, у Ави потёк нос. Мы сняли свитера и, выбрав наиболее сухое место, сели на них. Внизу, далеко под холмами, начинались деревенские пашни, унылые жёлто-чёрные полосы.

– Здесь хорошо, – сказал Ави. – Тихо.

И словно в подтверждение его словам до нас донёсся гулкий звон колоколов.

– К обедне звонят, – и Ави перекрестился.

Я огляделся по сторонам. Здесь и вправду было тихо. Уже приподнявшаяся трава разливала над холмами невероятный цветочный запах, а холмы, волнами покрывавшие равнину, были сплошь в цветах и кустарнике. За белёсой полосой тумана, где-то вдали, синело море.

– Я бы остался здесь, будь я лисом, – сказал я.

– И я, – согласился Ави.

– И я…

Мы вскочили с земли и побежали чуть ниже, за холм, откуда нам показалось… но это не было иллюзией.

Лис лежал на боку, прислонившись к земле, сжавшись в комок. Глаза его были закрыты, и шерсть его торчала клочьями, он тяжело дышал, то и дело облизывая себе нос языком. Вся трава под ним была красной от крови. Когда мы с Ави подбежали к нему, он приоткрыл один глаз и уставился в нашу сторону. Казалось, что он даже не видел нас. Его зрачок был точно затянут белой плёнкой.

– Ну, что… Следопыты… Нашли, чего хотели? – недовольно прохрипел лис.

– Да… Да! Да! Мистер Лис! Мы очень рады! Правда, рады!

Ави было бросился к лису, но я успел поймать его за руку.

– Слепой, что ли, он же ранен!

– Брось, Том, это не ранение…

– Конечно-конечно… Всего лишь царапина, – отозвался я.

Лис захрипел и повернул ко мне голову.

– Я бы загрыз тебя за такую шутку!

– Вот и славно. А теперь поворачивайтесь набок – я попробую вас осмотреть! – заявил я, засучивая рукава.

– Том, ты же ещё не зоолог! Ты даже не знаешь, как лечат животных! – засуетился Ави.

– Замолкни, – только и сказал я.

Лис измученно уронил голову. Повернуться он так и не смог, и мне пришлось самому поворачивать его. То, что я увидел, едва не вывернуло меня наизнанку… Я думал, что Лис лежит на боку… но когда я повернул его, я увидел, что бока у него… просто нет. Там было кровавое месиво, висевшее обрывками на костях.

– Боже… – только и сказал я.

Руки у меня затряслись, и мне стало дурно. Я повалился на траву и отполз от лиса.

– Не распускай сопли! – услышал я голос лиса. – Зачем вы пришли? Оба! А?

– М-мы… Мы… Вчера не смогли… и… там гости… Мама просила… просила… сливки… и…

– Что?!

– Сливки и шарф… Она сказала, что эта ночь была холодной, и вы… должно быть, продрогли. Он велела нам отнести вам шарф. Она сама его связала. Одиноким животным ведь сложнее сохранять тепло… – пролепетал Ави.

– И она дала нам сливки для вас! – пропищал я.

Лис повернулся к нам. И, открыв второй глаз, посмотрел на Ави и на меня.

– Шарф?.. И сливки? О-ох! – И он кашлянул, как пёс, и уткнулся носом в траву.

– Мистер Лис! Мистер Лис! – испугался Ави.

– Оставь меня… Уходите. Прошу вас, уходите. А то быть беде… Он не оставит меня. Пока я дышу, он не успокоится… Мне нечего терять… Я всё сказал. Я решил… Я решаю один раз… А вы оба ещё мальчишки… Уходите. У вас есть мать – вот и заботьтесь о ней… Прочь! Прочь отсюда!

Лис приподнялся на лапах и повернулся к нам. В его горле что-то клокотало, и он дрожал, как будто в гневе.

– Нет, господин Лис. Это нечестно. Вы наш друг, и вы просите нас уйти. Так друзья не поступают! – шмыгнув носом, воскликнул Ави.

– Ты так думаешь?! … Друзья… Друзья есть только для того, чтобы предавать и бросать в беде. Уходите! Уходите!

Лис захрипел и, поднявшись на лапы, двинулся на Ави.

– Стойте! Стойте! Мы не такие. Вы только скажите, чем вам помочь. Я и вправду не знаю, как лечить вашу… рану. Но я не уйду, и Ави не уйдёт, пока мы не будем знать, что вам ничего не угрожает! – подал голос я.

– Глупцы!!! – лис упал на траву и зажмурился. – Если вы не уйдёте, он убьёт вас! Ну же… Я не хочу! Нет! Я не смогу защитить… Уходите же!.. Умоляю вас…

Нам показалось, что лис заплакал.

– Нет уж. Хватит с меня вашей чёртовой эпической героики!

Ави, дай сюда шарф!

Я быстро поднялся и выхватил у Ави протянутый мне шарф.

– Хватило с меня, что Кухулин… Хватило с меня, что все славные сыны Эрин… Довольно! А ну поворачивайся!

Я просунул шарф под тело лиса и крепко перевязал им рану. Лис при этом не издал ни звука.

– Вот… Теперь только попробуйте мне тут подохнуть! – со злостью вспылил я.

Ави протянул лису бутылочку сливок.

– Что толку… разве ж вы дадите… умереть спокойно… – и лис с удовольствием вылизал всю бутылку.

– Вот и славно, – вздохнул я. – А теперь скажите, мистер Лис. Как бы вы посчитали нужным вас лечить?

– Лечить?! Упрямый мой друг… я бы посчитал это бесполезным… Хм!..

– Но ведь в старину вылечивали и не такие раны. И Кухулин не умер после битвы с Фердией, – опомнился Ави.

– Кухулин? Да… Он не умер, потому что не должен был умереть.

– Но в книгах пишут, что в его раны могли пролететь птицы!

И он остался жив!

– Ах, это… Хм! И Конал Кирнах остался бы… если бы этого мудрствующего друида не было рядом!.. Жизнь и смерть назначены человеку. И если ему суждена жизнь, он не может умереть… но если ему суждена смерть…

– Но… вы же не человек, – осторожно вставил я. Лис приоткрыл глаза и повернул уши в мою сторону.

– Но я был им… – произнёс он растерянно. Мы замолчали.

– Много тысяч лет назад. Я был им!

Лис поднял голову, огляделся по сторонам и снова опустил её.

– Много тысяч лет назад…

Мы с Ави склонились над лисом. И я осторожно положил свою руку ему на шею, Ави приподнял его голову.

– Расскажите! Пожалуйста!.. – умоляюще произнёс брат.

– Рассказать? – Лис закатил глаза и снова закрыл их. – Ты так же упрям, Ави, как и я. И ты, Том, тоже. Я был упрям. И таким и остался. Вредным я был… И дерзким. Я считал людей непригодными для охоты. Романтик! Сентименталист! Нельзя, мол, так, они того не стоят! Упорствовал. Повздорил с Ним. Крепко повздорил. И он проклял меня. Будешь теперь сам жертвой на человеческой охоте. И всё. Его проклятья нерушимы. Я хотел искать у Поэтов защиты, но едва люди видели лиса… сам-то петь я тогда уже не мог… Он преследовал меня. Вместе со своим… Они отняли у меня всё. Мой прежний облик, мою молодость, мою силу, мою судьбу, мою надежду… Имя! А теперь хотят отнять и душу. Последнее из того, что у меня осталось.

– Так… вас прокляли? – ахнул я.

– Представь себе.

– Много тысяч лет назад?! – взвизгнул Ави.

– Много. По крайней мере, Сетанта ещё не появлялся на свет, и Небу с Подземным миром был более угоден мир, нежели… политика… Хм! Ох уж эта политика…

– Так значит… вы старше половины героев ирландских саг!

– Не старше. Нет. Я так же молод, как и они! Но моя молодость теперь под рыжей шерстью! В жилах моих! В глуби моих глаз! Я молод! Молод! Потому что я вечно был таким!

– Но люди не могут быть вечно молодыми, разве что не вкусят даров Страны вечной молодости, – уточнил Ави.

– Люди – да. – Лис тяжело вздохнул. – Но я был сидом. Всего-навсего. Просто сидом! Духом! Ши! Наполовину… на самую горькую половину!

– И что? Сиды же не причиняли людям зла! Почти, – шёпотом спросил Ави.

– Почти. Просто об этом не написано в тех книжках, что ты привык читать? Умные, умные поэты! Это хорошо, это плохо. Это я скажу, а вот это сами угадывайте… Никогда люди не могут принять всё как есть! Никогда! Сладкое они не хотят с горьким. Хотят отдельно. А так не бывает. Горечь – сила сладости. Как смерть… сила жизни.

– Мистер Лис… – осторожно перебил его я.

– Что тебе, мальчик?

– Вы сказали, что кто-то хочет вашей смерти? Это так?

– Так. Это действительно так. И теперь Он непременно захочет и вашей, раз вы ходите за мной и заставили меня нарушить Его зарок и заговорить с вами.

– Так это был ваш гейс?! – ещё тише спросил Ави.

– Действительно был. Впрочем, я давно привык нарушать все запреты… Да. Иначе бы никогда не был проклят… И даже теперь… Что за чёртова привычка! – Лис самодовольно хмыкнул и посмотрел прищуренным глазом на меня, сидящего справа.

– Мы можем как-нибудь помочь вам? Снять проклятье и вернуть утраченное, – серьёзно спросил Ави.

– Вернуть… утраченное… О! Если бы ты знал, что я утратил!.. И как это вернуть… если бы знал… сам я!.. Я был ничем и им же остался. Только теперь навеки я пленник плоти. Лисьей, противной, тесной, жалкой, дрожащей, старой, хрупкой плоти! Если бы ты, Августин, мог это знать!.. Это так больно. Не умереть… Лучше б Он убил меня! Как и всех. Но нет… Он подарил мне вечность. Вечность во плоти. Никогда мне не свойственной! Горе! Горе! Не было мне утешения… Кроме времени. Эта госпожа милосерднее смерти. Она притупляет все чувства… и зализывает раны на чужих телах, выпивая из них все соки. О-о, проклятое время! Вы, наверное, смотрите на меня и думаете, как это духу сетовать об утерянной человеческой плоти и отнятом имени? А ведь в этой груди билось сердце! Я заставил его биться там! Я не хотел быть таким… Как все. Как того хотел Он. Я хотел быть. Живым. Больше, чем это было нужно для того, чтобы сохранить себе жизнь… Он проклял меня, и смерть теперь ходит за мной, как моя тень. Только смотрит в мои глаза и стачивает зубы о мою гордость. Моя гордость… Как давно я бился с ней. Августин, знаешь, как я бился с ней? Мне пришлось отказаться от самого большого – от себя. От своей сути. Я выбрал… быть с людьми. Быть наравне. Не богом, не героем, не охотником, не жертвой. А вечным воином. Человеческая жизнь хрупка. И я вызвался охранять её от таких, как я… Я мог бы это делать словом… Да. Мог бы. Но я решил служить людям делом, а не Словом. А я решаю единожды. Мог бы быть Поэтом… Но не стал им. Мне было нечем. Всё было бы магией. Заклинанием, рождённым тьмою… Во мне было только сердце. Но в нём не было… ничего не было. Ничьего имени… И не может быть… Бездомная сила! Бездонная сила… спящая. Не верю, что там её нет… Она повсюду… Но… Он отнял даже моё собственное имя. А без имени, как без щита и без крепости. Августин? Нет… Нет… вы не можете понять… Я всего лишь лис. Старый лис, ожидающий дня, когда мой мучитель умилосердится и примчится из своих краёв, чтобы прервать мою муку. Но Он не умилосердится… потому что у него нет сердца. Он иногда приходит мучить меня. Мою плоть, которая теперь единственное моё убежище. Приходит не один… как и всегда. А я горд для мольбы о пощаде. Впрочем, как и все ирландцы. Но мне не будет смерти. Так скоро… Умереть. Только мечта. Сон… Ад меня не дождётся. Пока Он не утолит свою злобу. Будет мучить. И я буду умирать. И снова просыпаться. И так до конца. Умирать и просыпаться… и просыпаться… И если бы только прервать эту цепь… Вечный закон. Вы сможете? Нет. Я не мог. Нет силы… Сейчас её ещё меньше. Мой час близок… Я не до…

– Только попробуйте. Я вам уши надеру! Это нечестно! – Ави вышел из своего амплуа. – Раз уж вы начали, нельзя сдаваться! Надо бороться! Вместе – куда легче! Мы с Томасом сделаем всё, что будет в наших силах! Только скажите, что.

Лис зажмурился.

– Оставьте меня в покое!

– Ни за что! – ответили мы единодушно.

Лис засмеялся. Впервые за всё время нашего знакомства. Засмеялся.

– Сдаюсь. Ваше упрямство и доброе сердце – достойный искуситель для меня… Тогда… Августин, опусти мою голову… Вот так… Хорошо… Я предлагаю сделку… обмен. Я вам – сказки и… кое-что ещё, а вы… попробуете. Просто попробуете… Идёт?

– Да! – снова хором.

– Ваш выбор. А теперь пожмите мне лапу. Ну же. Крепче! Крепче! Не бойся, там уже ломать нечего. Вот так… а теперь – домой. И маме ни слова. И никому на свете. Правда, за сливки и за шарф спасибо… Спасибо. Наберите букет по дороге и подарите ей от меня. Вон тех жёлтых цветов. Тех жёлтых цветов… Они до сих пор ещё цветут. В старых книгах, что у вас в подвале, найдёте и про эти цветы. Может быть, и про меня. В самых старых книгах. Если найдёте, то хотя бы скажите мне моё имя. Вернёте копьё в слабые руки… То есть заточите когти на слабой лапе.

И он засмеялся снова, и шерсть его, всклоченная и спутанная, взъерошилась, а пелена с глаз спала, и они засверкали. Ни дать ни взять – по-вредному.

04. понедельник

Маме мы ничего не сказали о том, что случилось, и о том, что мы узнали. Мы только передали ей слова лиса и букет тех самых жёлтых цветов.

– Жёлтые цветы?! Хм?! Вижу, чего-чего, а природного воспитания у него не отнимешь, льстец этакий! – сказала она и засмеялась, правда, что-то было в этом смехе… совсем не весёлое.

На следующий день мы не спешили к лису и усердно помогали маме. Она ничего не спрашивала, зато мисс Шерри едва не снесла забор, выйдя из себя.

– Мама, она чего-то боится, – сказал я, заглядывая в сверкающие глаза коровы.

– Ей виднее, – ответила мама, по-доброму хмуря брови, и с молитвой перекрестила наш дом и двор на четыре стороны света.

Вечером мы с Ави пропали в подвале. Сидеть там мы были готовы бесконечно. Книги, что мы нашли там, обладали невероятной силой. Один их запах, заставляющий чихать раз пять кряду, щекотал наши нервы и воображение, а рисунки, коими щедро все книги были снабжены, сводили с ума своим причудливым жизнеподобием и сочными красками. Мы глотали легенду за легендой, уже не смущаясь ни нового гэльского, ни старого, будто и вовсе не говорили никогда на столь чуждом ему языке. Ночью со свечой в руке в проём в потолке заглянула мама.

– За полночь, мальчики. Поспешите.

– Мам, ну ещё немножко! – взмолился Ави.

– Нет-нет-нет. Когда луна прячется за ночные облака, все должны уже спать.

– Мама!

– Кто застанет луну за облаками, тому снятся скверные сны.

– Чушь! – забурчал Ави.

– Ваше преподобие, не спорьте. Сны после того, как луна спрячется, не для детских глаз. Поэтому все дети должны ложиться рано.

– Ну хорошо, а ты? – спросил я, закрывая книгу и помогая Ави подняться с пола.

– А вот мне сегодня будет не до сна. Есть ещё много дел, которые лучше всего делаются ночью.

– Мечтается? Или плачется? – спросил я.

Но мама тихо засмеялась и, оставив свечу на полу, бесшумно удалилась.

– Здесь всё не так… – прошептал Августин.

– А, по-моему, здесь всё так, как мы хотим, – ответил я, вставая на лестницу.

– Но я ничего такого не хочу!

– Врёшь ты, Ави. Нехорошо.

– Ничего я не вру… – но голос его выдал.

04. вторник

Утром мы проснулись невыспавшимися. Всю ночь снилась какая-то чепуха. Причём действительно страшная. То плачущая мама, то воющая, как волк, мисс Шерри, то хохочущее грозовое небо, то сожжённые книги и чья-то огромная и зловещая тень у дома, что всё ходит кругами, но никак не может подойти. С утра мы сразу попросились гулять.

– Конечно, это лучший способ развеяться, – улыбнулась мама.

Удивительно, но она вовсе не выглядела усталой, только тени легли под её глазами. И мы не стали с ней спорить.

– У ворот найдёте велосипед. Кто завтракал лучше, пусть сядет за руль. А ты, Ави, подложи на сиденье свитер, а то я тебе не завидую…

Мы только переглянулись.

Я крутил педали изо всех сил. Сначала, правда, было сложно, но потом я приноровился, вроде бы стало легче. Ави молился голосом, достойным крепких ругательств. Но я не виноват… холмы не объедешь… И наш велосипед звенел на всю округу.

Когда впереди показались рыжие пашни Типперари, я пустил велосипед с холма. Я вцепился в руль до боли, но он всё равно выскользнул у меня из рук, и мы, пролетев с три локтя, рухнули, протащив велосипед за собой, который в довершение ко всему упал прямо на нас.

– Великолепно! Тормоза на этой железке существуют для того, чтобы тормозить! Э-м… Впрочем, кто когда об этом вспомнит…

Мы подняли головы. Над нами на вершине холма стоял Лис. Противная улыбка растянула его рот до самых пушистых ушей, но глаза его, неизменно синие, по-доброму блестели.

– Если бы все возницы отпускали поводья во время скачки, то никто бы потом не сказал, что людям не дано летать, как птицам… Ха-хм! Хм! Хм! Ха-ха!

Лис осторожно спустился к нам и, поддев велосипед головой, отбросил его в сторону.

– Ну, живы? – спросил он строго.

– Наверное… – оскалился я.

– Скорее всего, – подтвердил Ави. – А вы? Как вы?

– Да, как?

– Я? Хм!.. Бесподобно, – ответил Лис, немного подумав. Он опустился на траву рядом с нами и, раскрыв рот, уставился на нас. Наш шарф всё ещё был на нём, сплошь пропитанный кровью, но, кажется, Лис вовсе забыл про него.

– Мы ничего не нашли. В тех легендах, что мы успели прочитать вчера, нет ничего подобного, похожего на то, что вы нам рассказали, – виновато произнёс мой брат.

– Угу. Ну, ничего… Терпение… Терпение… Крепкая перевязка на кровоточащую рану. А как ваша милая матушка?

– О, спасибо! Она была очень рада вашим цветам. Она даже сказала, что, должно быть, у вас природное воспитание, – гордо объявил я.

– И сказала, что вы льстец этакий, – добавил честный Ави.

– Хм! Ну, что ж… И это правда… Приятно польстить красивой девушке. – Лис зажмурился и, высунув язык, довольно задышал.

– Но как же ваше имя… – растерянно произнёс брат.

– Имя? – опомнился лис. – У меня было хорошее имя. Да. Я это знаю. Доброе имя. А теперь его у меня нет. И это я знаю тоже. Пусть я буду мистер Фокс для вас. Мистер Фокс!.. Только не надо на меня так смотреть! Я никого не имел в виду! Нет! Просто мистер Фокс.

– Мама так иногда звала нас в детстве… – вспомнил Ави.

– Да? Возможно… вы и вправду похожи на двух проказливых лисят. Два противных хитреца, удивляющихся из тёплой норы на огромный мир за её стенами… Как и все мы. Лисята тёплой норы… А как она ещё звала вас в детстве?

– Ягнёночек, милый, солнышко, звёздочка… – загибая пальцы, перечислил я.

– Солнышко… милый… – протянул лис. – Должно быть, у вашей мамы красивый голос, раз она произносила им такие слова…

– О да! Он у неё очень красивый. Ровный. Он, как ручеёк, журчит. И иногда в нём проблёскивают искорки солнца, а иногда, когда она говорит о чём-то весёлом, то ручеёк словно бежит по камешкам, а иногда и убаюкивает… У неё такой чистый ирландский выговор – жуть!

– Южный?

– Нет, она говорит, что северный, – подал голос Ави.

– Тогда действительно жуть! Ха-ха! Хм! Северный…

– А вы, мистер Фокс, бывали на севере? – вдруг спросил я.

– Как же! И за спиной северного ветра тоже! – оживился Лис с синими глазами.

– Расскажите! – взмолились мы хором.

– Ещё чего!

– Ну, пожалуйста! Мистер Фокс! Пожалуйста!

– Милый мистер Фокс! Пожалуйста!

Мы набросились на Лиса со слезливыми мольбами и, забыв о его ране, повисли на его шее, как если бы он и впрямь был человеком. Лис зажмурился.

– Теперь я понимаю, как это трудно отказывать, когда так просят… так просят… Я обещал. – Мистер Фокс приоткрыл один глаз и понюхал мою голову. – Мыть тебе её пора, – строго сказал он и вылизал мне языком макушку.

Колокольчики Мастера

На самом краю вселенной, где спят серебряные звёзды, жил старый Мастер. Похоже, что его волосы устлала звёздная пыль, а его глаза напоминали две маленькие небесные звёздочки. Мастер делал колокольчики. В эти колокольчики превращались погасшие звёзды, которые каждую ночь Мастер собирал на Млечном Пути. Возвращаясь домой, он аккуратно протирал их, потом вывешивал на бельевую верёвку и высушивал их. После этого звёзды превращались в колокольчики, и эти колокольчики звенели каждый раз, когда Мастер снимал их с бельевой верёвки, и, когда они звенели, люди на Земле улыбались.

С тех пор прошло немало лет, уже давно никто не собирает звёзд на Млечном Пути, никто не протирает их и не сушит на бельевой верёвке. Никто не делает из них колокольчики, а люди на Земле всё так же продолжают улыбаться.

Домой мы вернулись поздно. Велосипед пришлось катить через холмы, так как руль у него оказался безнадёжно свёрнут, а колесо помято.

– Мне кажется, ему уже лучше, – сказал Ави, срывая очередной жёлтый цветок на пути и вплетая его в венок.

– М? Думаешь, и вправду мне пора мыть голову?

– Дурак ты, Том!

– Да сам такой!

Едва мы показались на пороге, мама уже встречала нас, вооружившись скалкой, однако, едва завидев наш помятый велосипед и протянутый венок, смилостивилась.

– Всё ясно. Забыли остынуть. Тоже мне Лаэги! Господи! А ну марш мыться! Том, голову – с мылом!

Ави показал мне язык и, протянув маме венок, побежал к колодцу.

– И какой святоша из этого проходимца?! – пробурчал я и, пригладив волосы, поплёлся за братом.

04. среда

На следующий день полил дождь, но это не помешало маме вновь усадить нас в старую повозку и отвезти в город. В городе мы пробыли с неделю. Мама показала нам зоопарк и библиотеку. Ночевали мы у её знакомых в обстрелянном домишке на конце улицы. Старик и старушка, мистер и миссис МакКхетт, были всегда приветливы и рады нам. Они окружили нас с братом заботой и вниманием так, словно мы были их сыновьями, что пропали в застенках английских участков в годы Гражданской войны. Мистер Риз МакКхетт каждый день водил нас по городу, а его седоволосая жена в овечьем вязаном платке всё рассказывала и рассказывала нам что-то. Только, увы, я не могу вспомнить, что. Августин не может тоже. Оно и понятно: голова у него вечно забита чем-то более интересным, чем моя. Мама же тогда хлопотала по каким-то делам. Но все вместе мы обычно собирались на вечерний чай со сливками, за которым мистер МакКхетт неизменно раскуривал свою старую трубку и начинал рассказы о своих походах, когда он ещё состоял на флоте. Нам было так больно слушать его. Всё равно флот тот был английским, а путешествия его так не похожи были на путешествия Брана или хотя бы Майль Дуина…

Мы возвратились домой в начале второй недели. И каждый из нас был рад этому. Не знаю, как объяснить это чувство, но нам с Ави казалось, что мы не были дома уже много-много лет. И так радостна и жива была наша с ним встреча. Конечно, столица – чудный город, но наш маленький простой домик покорил нас. Как будто в нём было что-то такое, чего не могло быть больше нигде на свете. Что-то так необходимое для нас. Какая-то загадка, тайна, кроющаяся, казалось, в самой его простоте и светлых выметенных углах. Или под ковром? А может, за занавеской? Или на дальней полке старого серванта.

05. среда

Но в тот день, когда мы вернулись, лил дождь. Мы с Ави первым делом поспешили переодеться и проверить, не съела ли мисс Шерри всё оставленное ей сено.

– Рада видеть? Не то слово! – бросила мама кому-то через плечо. Странно, но ведь мы были только втроём…

После нашего возвращения из города всё вокруг нам вновь показалось необычным и новым. С трудом верилось в антисоциальные убеждения мисс Шерри, глупыми и бессмысленными казались мамины суеверия, и ещё более глупой, невероятной казалась история про лиса. С синими глазами.

– Может, это мы придумали сами? – спросил Ави меня.

Я серьёзно помолчал. Мне было бы очень больно ответить ему: «Да». Так не похоже было, чтобы в этом суровом и дождливом мире было действительно что-то волшебное, хрупкое и необычное, как надежда или мечта. Как в серую и унылую пору долгих сентябрьских дождей так сложно бывает поверить, что на этом небе когда-то бывает солнце. Сами мы всегда склонны что-то придумывать и так легко верим в придуманные сказки и небылицы. Так верим, что этой трогательной игрой пропитывается всё вокруг – все вещи и даже сам воздух, и мы сами готовы в любой миг за вспышкой в усталых глазах увидеть трепещущие крылья феи, а в отворившем дверь сквозняке узнать кого-то таинственного и нежданного…

Сытно пообедав, мы, сонные, как мухи, побрели в свою комнату, и мама отправила нас спать. День был сер и уже клонился к вечеру. Судя по хлопнувшей двери в её комнату, легла и она сама.

– Опять этот дождь, – начал я. – Как в тот день, помнишь?

– В какой день? – сонно спросил Ави.

– Не знаю… – я и вправду забыл, в какой.

Посреди ночи раздался невыносимый треск. Я быстро открыл глаза. Вокруг было темно, но тут я услышал стук в дверь и пронзительный и сильный голос мамы.

– Все из комнаты! Сюда! Скорее!

Ничего не понимая, я в одних трусах выскочил в гостиную.

– Мама, что случилось?! Где ты, мама? Что происходит?!

Но я и сам увидел, что… в темноте это было видно слишком хорошо. Со стороны кухни, находившейся рядом с маминой комнатой, вырывались языки пламени, которые стремительно захватывали сначала низ, потом верх и так бежали по потолку и стенам ко мне.

– Скорее! – услышал я со двора и бросился туда.

– В дом попала молния! Скорее доставай ведро из колодца!

– Да, мама! – крикнул я и метнулся к колодцу, но вдруг остановился, как дурак, замер, как простреленный. Ави… его не было рядом.

– Мама! Ави! – закричал я, но было уже поздно.

Мама бросила на землю своё полотенце, которым она напрасно махала на языки пламени. Они уже вырывались из окон нашей комнаты. Сильные и мощные. Огню уже было тесно в доме. Я не знал, что мне делать. В груди моей всё сжалось в такой комок, что мне показалось, что там и вовсе пусто и что я вот-вот задохнусь от ужаса. Послышался какой-то треск, и искры повалили из крыши, и она треснула напополам, и часть её рухнула прямо над кухней. Всё это было так стремительно, что, наверное, с того мига, как я выбежал под ливень, не прошло трёх секунд. И тут я увидел, как мама закинула волосы назад и рванулась к двери. Она сильно дёрнула её на себя, и та слетела с петель, а навстречу ей вырвалось красно-белое пламя. Но я не успел и крикнуть, как она шагнула в него. Крыша над домом зашипела и заискрила. Где-то в доме послышались треск и грохот. Мне показалась, что балки, державшие потолок, стали падать одна за другой. Крыша, шипя, двинулась на меня. Где-то в прихожей, где стоял сервант, что-то оглушительно грохотнуло. Ах, вот что это было, в полосатом носовом платочке в уголке прогнившей полки! Я в ужасе закрыл глаза. Мне показалось, что время замерло и тянулось невыносимо долго, вытягивая из меня жилы. Дождь был холодным и колким, а небо чёрным и низким. И я тогда подумал, что всё это неспроста, что всё это потому, что мы забыли про Лиса, а может, и потому, что Он узнал обо всём. И молния попала в наш дом, наверно, не просто так, а именно потому, что мы отказались верить во всё, что было с нами. А это так подло… Но стоило мне только подумать об этом, как в доме раздался какой-то шум и не прошло и нескольких секунд, как из горящего зева дверного проёма выбежала мама. В тот же миг крыша рухнула перед дверью, загородив выход. Я бросился к маме, не помня себя от волнения. Но она была не одна. У неё на руках был Ави. Я почти что не видел его лица от гари. Мама оттолкнула меня рукой, бросила Ави на траву и принялась бить его по щекам и махать на него рукой. Но Ави не шевелился. Тогда она повернулась ко мне и сказала:

– Запрягай лошадь!

Я даже не знал, как это делается, но почему-то кинулся к забору, где с другой стороны неистово ржала перепуганная Мильда. Я схватил её за гриву и, схватив конец верёвки, свисавший из повозки, закинул ей его на шею.

– Довольно! Потом разберёмся! – мама уже стояла у ворот. – Подожди до утра. Никуда не ходи!

Мама нырнула в темноту и через миг показалась снова с Ави на руках. Она лихо вскочила на перепуганную клячу, не отпустив при этом брата. Её не смутило отсутствие седла на лошади. И, больше не сказав ни слова, она хлестнула клячу по шее так, что та сорвалась с места в карьер. Я только выбежал за ними… И остановился. Мне было не догнать их. И дождь полил с новой силой, ещё более холодный и ещё более злой. Я опустился на колени и уронил голову на грудь. Мне было так страшно, что я не мог пошевелиться. И мне было так плохо… так плохо… Я просто заплакал. Навзрыд.

Позже, когда во мне больше не оказалось слёз, я переполз во двор, и, прислонившись к колодцу, сел у него, подобрав ноги, и стал смотреть, как догорает наш дом. Чёрный остов, от которого валил клубами удушливый дым. Я снова хотел плакать, но уже не мог. Болела голова, и сводило живот. И я пробовал читать молитвы, но забывал все слова. И тогда я просто стал ждать. Потому что я всё равно уже не мог ничего изменить.

Дождь кончился, и сразу посветлело, и занялся рассвет. Дым теперь оскудел и поднимался, подобно пару над домом, тонкими тёмными струйками. От дома остались только стены. И я даже боялся заглянуть внутрь, чтобы посмотреть, уцелело ли что-нибудь из мебели. Я огляделся по сторонам. Мисс Шерри нигде не было видно. Одиноко торчал из земли её кол с обрывком верёвки. Я уронил голову.

– Господи… Помоги мне… Не оставляй меня! – чуть не плача проговорил я.

– Он и не оставит. Его милость льётся на всех. Как этот дождь. Главное – верить в неё. И всё будет хорошо. Если ты сам поверишь в это.

Я задохнулся от испуга и едва не свернул шею, поворачивая голову.

– Ну… Выше голову… Кх! Кх!.. Ф! Друзья ведь не оставляют друзей в беде… Что скажешь? Вставай. Пойдём, посмотрим, что ещё тут осталось и что ещё можно с этим сделать.

Я онемел и не смог издать и звука. Его синие глаза улыбались мне. Спокойные и сильные. Синие-синие-синие. И я осторожно поднялся и пошёл за Лисом. Он остановился у дверного проёма и оглянулся на меня.

– Всё самое страшное уже позади. Когда мама обещала вернуться?

– Она ничего не сказала – она увезла Ави… должно быть, они поехали в город.

– А почему седло и повозка здесь?

– Я не сумел запрячь…

– Это плохо. Но я тебя научу… А где корова? – спросил Лис, входя в дом.

– Мисс Шерри… Я не знаю… – пролепетал я.

– Плохо, – ответил Лис. – Но ничего. Мы её найдём. А теперь-ка, парень, помоги мне вынести отсюда вот эту здоровенную палку.

05. четверг

К утру мы с Лисом вытащили из дома все упавшие балки и сгоревшую мебель.

– Хорошо. А теперь разведи огонь и собери лук, – строго сказал Лис, едва я присел на обломки шкафа.

– Огонь?.. Я не умею…

– Плохо. Очень плохо… Тогда слушай, как это делается…

И Лис принялся мне объяснять, как разводить огонь. И после пятой попытки под моими руками заплясали весёлые искры.

– Уже лучше. А теперь иди и собери лук, помой его, почисть и порежь, а я… кое-что принесу…

И пока я собирал, мыл, чистил и резал лук, Лис действительно вернулся, что-то держа в зубах. Когда он положил это у моих ног, я увидел, что это заяц.

– Мистер Фокс! Это же заяц! – воскликнул я.

– Да, Томас, это заяц. А вот это костёр, на котором ты приготовишь нам завтрак, – сказал Лис.

– Но… я… не умею разделывать зайцев… – поморщился я.

– Это просто… Возьми нож и делай, что я тебе говорю.

– Но… он же… – скривился я, и голос мой задрожал.

– Просто возьми нож и делай, что тебе говорят, – спокойно сказал Лис.

И мне пришлось слушаться его, потому что я был очень голоден. Мне было ужасно неловко, когда я сам, как зверь, вгрызался в сочное прожаренное мясо зайца, а Лис только сидел и молча смотрел на меня. Он дал мне съесть столько, сколько я мог. Остатки и кости он подъел сам.

– А теперь тащи сюда ведро с гвоздями и топором. Сейчас мы пойдём в ближайшую рощу, и ты нарубишь там ровных ивовых веток. А я тем временем поищу вашу мисс Шерри.

Я покорно притащил ведро.

– Рубить-то ты умеешь? – спросил меня Лис, выходя за калитку.

– Нет… – признался я.

– А ты когда-нибудь дрался?

– Ну… было дело.

– С братом?

– Нет. Мы с ним никогда не дрались… так, с соседским парнем.

– Что ж, тогда тебе будет немного легче… Рубить – это просто… Правда, строить сложнее… но у тебя получится.

– Главное – верить в это! – сказал я.

Но Лис ничего не ответил, он только посмотрел на меня через плечо и пошёл дальше. Странный такой. Всё ещё в нашем грязном шарфе.

К полудню он привёл смирную мисс Шерри. Она выглядела устало. И только протяжно мычала, когда я привязывал её к колу.

– Хорошая девочка. Хорошая… – приговаривал мистер Фокс, украдкой облизывая свои блестящие зубы.

Под его руководством я очистил ветки от сучьев и прутьев. Из прутьев я связал метёлку, а из веток мне пришлось делать крышу. Я был послушен и делал всё, как говорил старый Лис, я старался изо всех сил, я хотел показать ему, что могу, хотел выслужиться перед ним, как все мальчишки перед старшими. Поэтому очень скоро сам удивился тому, что предстало перед моими глазами, а именно: лёгкая и прочная крыша.

– Теперь подкати сюда повозку, полезай на неё и прикрепи крышу к стенам.

– Но как?!

– Полезай. Я тебе скажу…

Крыша действительно оказалась лёгкой, но я раза три падал сам и ронял её. Лис же терпеливо подбадривал меня, помогая даже зубами завязывать распускавшиеся узлы верёвки, которой я перетянул крышу, чтобы было удобнее её поднимать. Следуя его советам, зачастую казавшимися мне бредовыми или невыполнимыми, мне всё же удалось прикрепить крышу к стенам, причём настолько крепко и надёжно, что и сам я потом не смог сдвинуть её с места. Но когда, радостный, я спустился на землю, Лис уже не разделял моей радости.

– Бери метлу и выметай дом, – сказал он. – Потом наберёшь воды и вымоешь стены и пол.

– Да… мистер Фокс, – сказал я.

И пока я выметал всю гарь из дома, Лис копошился, вытаскивая из сгоревшего шкафа тряпки и складывая разбросанные мной ветки и палки, и инструменты в угол сада, за колодец.

К вечеру я зажарил второго зайца, принесённого Лисом, и мы выпили молока, которое я надоил с мисс Шерри.

– Вот, осталось ещё немного, – сказал мистер Фокс, облизывая морду.

– Да, но мама и Ави…

– Тебе ещё предстоит починить дверь и восстановить сгоревшую мебель, рано ещё расслабляться. Скоро ночь, а ты должен успеть до луны.

– Чтобы не видеть, как она прячется за тучи? – спросил я.

– Откуда ты знаешь?

– Мама так говорила…

– Хм! Правильно… очень хорошо…

Ночью я не выпускал из рук гвоздей, топора и молотка. Лис научил меня бить топором по древесине так, что на ней не оставалось махрушек и зазубрин. Он сказал, что у меня твёрдая рука и что из меня мог бы получиться толковый воин, если бы я того захотел. Но тогда я хотел лишь одно: закончить мастерить третью кровать и приняться наконец-таки за стулья, потому что сервант, шкаф и стол уже были мной возвращены на свои прежние места в доме.

К рассвету на кухне уже стояли четыре ивовых стула с плетёными спинками. Обессилев, я рухнул на свою кровать и больше не мог подняться. Лис принёс мне бледной моркови. Тонкой и почти ещё неспелой, но вымытой в колодезной воде.

– Съешь, – сказал он. И я съел её.

– Ты молодец, Томас. Я горжусь тобой! Из тебя вырастет толковый ирландец. Но… мне пора уходить.

Я испугался.

– Мистер Фокс, останьтесь!

– Нет-нет. Я пойду. Теперь ты и сам справишься.

– Пожалуйста. Не оставляйте меня!

– Я с тобой, мой мальчик. Запомни это. А пока посиди здесь. Помолись за маму и брата. Им сейчас это очень нужно. И попробуй как следует выспаться. Ты хорошо поработал, и тебе нужно хорошенько отдохнуть.

– Я не смогу уснуть. Я ничего не знаю об Ави и маме. Как они там… Что с ними…

– С ними всё хорошо. Верь мне.

– Потому что на этой земле нет ни холодных, ни тёплых потоков. Здесь есть только то, во что ты веришь, и только те, кого ты любишь, – вздохнул я.

– Это тоже сказала мама? – спросил Лис, остановившись у двери.

– Да.

– Мудрая женщина. Славная. Да хранит её Господь. Мне пора. До того как прозвонят к обедне, мне лучше вернуться в свою нору. Я тоже помолюсь за Августина и за твою маму. Кстати, как её зовут?

– Эмер.

– Эмер… Древнее, хорошее, доброе имя, – сказал Лис и бесшумно выскользнул за дверь.

Я немного полежал на животе. Всё во мне было почему-то так спокойно… Я помолился теми молитвами, что вспомнил, и, повернувшись на спину, забылся крепким сладким сном. И снился мне луг. Цветущий луг жёлтых цветов. И рыжий-рыжий мистер Фокс брёл по нему и улыбался небу. Синему-синему. Как его глаза. И мой сон был тих и спокоен, и меня переполняла какая-то радость и великая гордость. Да, я был горд собой, потому что лис похвалил меня, и эти слова были так дороги мне… Я горжусь тобой. Мой мальчик… Никогда ещё я не слышал, чтобы такие слова произносил мужской голос. Тем более мне… И я даже заулыбался во сне.

Я проснулся к полудню. И спустился в подвал. Удивительно, но он совсем не пострадал при пожаре. Впрочем, он и не должен был, ведь есть ещё в мире справедливость. То есть встречается ещё иногда. Как и настоящая Любовь. Там, в подвале, я и нашёл себе винтовку и патроны. Я не умел стрелять, но должен же был кто-то теперь думать об обеде и ужине… Не ходить же есть к старому отцу Стенли, когда я и сам могу… о себе позаботиться. И я радостно похлопал по винтовке рукой. Так начался мой день.

05. пятница

Когда я выбрался из подвала, то первым делом обошёл весь дом и весь сад. Осталось раздобыть где-нибудь занавески и бельё, и можно считать, что пожара и не было. Посуда осталась, инструменты тоже. А что ещё нужно для честного ирландца? Когда я ещё обходил дом, то услышал вдалеке топот копыт. Не медля ни секунды, я выскочил за калитку. Моё сердце запрыгало в груди. Это была мама. Она придержала лошадь, но не дала ей остановиться, и кляча загарцевала у ворот. Мама была в каком-то не по размеру большом платье безвкусного пошива и цвета. Она была бледна, но, увидев меня, улыбнулась.

– Томас! Мальчик мой! Я отвезла Ави в больницу. Мне придётся побыть с ним всё это время. Врачи не опасаются за его жизнь, но ему нужен постоянный уход. Я не могу платить сиделке, поэтому… Садись, я отвезу тебя к МакКхеттам…

Но я лишь нахмурился.

– Нет, мама. Я останусь. Скажи только, что я могу пока поохотиться на зайцев.

Мама наклонилась ко мне с лошади.

– Пока мы с Ави не вернёмся, ты можешь делать, что тебе угодно, – прошептала она и поцеловала меня в макушку.

И тут, видимо, она заметила наш дом и наш прибранный двор.

Она ничего не сказала, но посмотрела на меня с такой любовью.

– Ты настоящий ирландец и настоящий мужчина, – сказала она. – Для меня это большая честь. Учтите это, Томас МакЭйрдан.

И она уже повернула лошадь назад, но я окликнул её.

– Мама, что с ним?

– Не волнуйся, с ним всё в порядке. Теперь всё уже позади. Он выберется. Ничего страшного.

– Ави слабый и тощий. Что с ним?

– Он немного надышался гарью, у него разбита голова и сломана пара рёбер, а в остальном он вполне цел и вполне жив. Он просил передать тебе привет.

– Он уже пришёл в себя?

– Нет. И поэтому я уже еду…

– Мама, так значит, про привет ты всё придумала? Мама!!! Но она уже гнала лошадь обратно.

– Как только будет возможно, я привезу тебе всё, что нужно, а пока попроси всё необходимое у отца Стенли, будь умницей, моё солнышко! – крикнула она через плечо.

Я долго смотрел, как она скачет прочь. Смотрел и улыбался. Потому что не всё было так плохо, как это могло бы быть. А к отцу Стенли идти придётся. Как бы я того не хотел. Ну и чёрт с ним! И с этой паршивой никчёмной гордостью. И я пятернёй растормошил себе волосы. Страх отпустил меня, и на его месте оказалась радость. Ави выберется. Он хоть и тощий и слабый, и на час двадцать три меня младше, да всё равно скоро вернётся. Ведь я так хочу этого и нисколечко не сомневаюсь, что так оно и будет. Так оно и будет, хоть ты тресни. Или пусть меня вздёрнут на первом же дереве паршивые англичане!

Взяв с собой ведро с патронами и ножом, я отправился к отцу Стенли, по пути высматривая зорким глазом пугливых зайцев, ну или, на худой конец, крылатую дичь. Интересно, где нашёл Лис зайцев, когда за несколько дней мы с братом не видели ни одного зверя, кроме него самого?! Не увидел на этот раз и я. Шёл я быстро и легко, даже насвистывая себе под нос что-то вроде боевой песенки.

К отцу Стенли я постучался в самый разгар дня. Моё раскрасневшееся румяное и улыбающееся лицо неописуемо смутило его, когда я объявил о цели своего визита и о случившемся. Отец Стенли провёл меня в церковь, а оттуда в пристройку, где он и жил, единственный и верный её обитатель. Вскоре я ещё больше жалел, что обратился к его святейшеству… Он сразу наградил меня тремя великолепными церковными пледами и пожаловал мне несколько подушек, обувь и рубашку, правда, на размера два больше моего собственного, но весь ужас ждал меня впереди. Он предложил выпить с ним чаю, и мне было крайне неловко отказаться, однако в промежутке между моим неосновательным рассказом и вручением мне всего нужного по хозяйству он успел просветить меня насчёт необходимости постоянной молитвы, еженедельной исповеди и причастия, а в довершение ко всему осведомить меня о нелёгком жизненном пути Игнатия Лойолы. И едва не взялся цитировать мне святого Августина, чего, конечно, бы я ему никак не мог позволить (доводить меня Лойолой и Августином имел особую привилегию только мой брат, больше подобной пытки я бы не позволил над собой никому другому, даже самому Лойоле и святому Августину). И, дабы спасти самого себя, я, как бы это ни было низко и льстиво-неправдоподобно, принялся расхваливать его чай, пахнувший клопами. Заподозрив неладное, отец Стенли имел-таки совесть замолчать и погрузился в мрачные раздумья. То ли над судьбою мамы и Ави, то ли над горькой истиной о горьком его чае, в который он по простоте душевной всегда забывал класть хотя бы пол-ложки сахара. Солнце пробивалось в небольшое окошко над нами и светило прямо на стол. Отец Стенли выглядел устало и даже обиженно. Я шмыгнул носом. Когда ещё я смогу поговорить с отцом Стенли по душам и выспросить у него всё самое важное? Когда ещё представится такой случай? Я виновато кашлянул и посмотрел на свой нетронутый чай с восхищением и, зажмурившись, сделал блаженный глоток.

– Скажите, отец Стенли, а вы верите в сидов?

– В сидов? – произнёс он удивлённо, наконец забыв о своём клоповом чае и своём раздумье на высокие темы бытия.

– Да, в сидов. В ши. В духов холмов, – серьёзно добавил я.

– Ты спрашиваешь меня как ирландца или как священника? – возвышенно прогнусавил он.

– Как единственного человека, которого я сейчас могу спросить об этом, – кротко ответил я, опуская очи долу.

– Тогда я тебе отвечу. Как священник, я не верю в сидов, потому что это языческая ересь, но как ирландец…

– Вы знаете, что они существуют, – закончил я.

– Да, сынок. Они существуют, – вздохнул отец Стенли и перекрестился.

– Расскажите о сидах, – попросил я.

Отец Стенли замялся и сделал три торопливых глотка.

– Сын мой, давай я лучше тебе расскажу о святом Патрике или Колуме Килле…

– Нет-нет, отец Стенли. Я уверен, Ави, когда вернётся, прожужжит ими мне все уши. Расскажите мне о сидах. Что вы знаете о них?

– Ты читал легенды?

– Да, святой отец. Но я хочу услышать истину… (сама кротость)

– Ах, вот оно что… Августин, твой брат, не одобрил бы твоего упорства, – произнёс отец Стенли, сдаваясь.

– Напротив. Он бы понял меня.

Отец Стенли пожал плечами и отодвинул чашку. Видно было, как не хотелось ему рассказывать мне о сидах, но деваться ему уже было некуда: он, как мисс Шерри, оказался привязанным к колу и мог теперь бодаться сколько угодно.

– Ну что ж, Томас. Сиды, иначе ши, – это духи. По сути своей они похожи на демонов – падших ангелов, но они древнее их, и называть их демонами было бы не совсем верно. Ши, или сид, не имеет ни плоти, ни пола. Только имя – оно и есть его суть. По желанию своему и усмотрению сид может обратиться юношей, девушкой, стариком, старухой, деревом, камнем, птицей. Исчезнуть или, наоборот, войти в телесный облик и стать как человек во плоти и крови. Правда, живут сиды вечно, так как они духи, и они вечно молоды, как это ты мог читать в легендах. Красота этих духов дьявольская, и смертному нельзя смотреть на них, ибо их красота невыносима, она подчиняет дух человеческий, и он слаб перед ней. (На этом месте отец Стенли перекрестился и продолжил). Сиды сильны в пороке и сильны в магии. Говорят, что это они научили людей колдовству и язычеству, потому что раньше на Земле царствовали лишь сиды. Сами же они никому не служат и никого не боятся. И защита от них – только вера в Господа. Для них она не губительна, но слова Божьего они боятся. Кроме того, они не знают Радости и не знают Любви и Счастья, потому что на чувства подобные они не способны, за что и мстят всем, кто способен на них. Сиды – старые враги людей. Но они коварны. Им и самого чёрта перехитрить, что раз плюнуть. Нельзя им верить, ибо они непостоянны. Изменчивость – вот единственная неизменная черта всех сидов. Вот, собственно, и всё. Ты что-то ещё хочешь знать о них?

– Да, отец. Кто властвует среди них?

– Владыка всех сидов. Я не смею называть его имени.

– Почему? Это запрещает церковь?

– Нет. Церковь здесь не при чём… Это просто… Томас, я не могу тебе назвать его имени. В легендах оно есть, поищи, если так хочешь.

– Святой отец, а можно ли разрушить проклятье Владыки всех сидов?

– Проклятье Владыки? Нет… Это невозможно. Его можно избежать, но не разрушить. Слово его сильно, как и закон Божий. Но слово его само по себе, и Божий закон – не его закон. Проклятие Владыки всех сидов – страшная вещь. А с чего вдруг ты спрашиваешь?

– Просто мне интересно.

– М? Молись и почаще ходи в церковь. И тогда никакие сиды не причинят тебе вреда, и поменьше думай о них. Есть вещи более полезные для размышлений, вот к примеру…

Господи, помилуй! За что?! За что?! За что?!..

К мистеру Фоксу я примчался со всех ног, словно за мной действительно гнался Владыка всех сидов.

– Здравствуй, Том. Вижу, ты чем-то напуган.

– Нет. Я спасал свою жизнь!

– От кого же, если не секрет?

– От отца Стенли…

– Ах… Понимаю… Понимаю… Редкостный болтун. Но что поделаешь, и в этой несчастной плоти теплится прекрасная душа и, что ни говори, доброе сердце, – вздохнул Лис. – Но ты скажи мне, как твои дела? Хорошо ли ты выспался и позавтракал ли как следует?

– Да, – разом ответил я на всё. – Мама приезжала.

– И что? Как Ави? – оживился Лис.

– Она сказала, что всё самое страшное позади. Врачи не опасаются за его жизнь. У него разбита голова и сломана пара рёбер, да и он надышался гарью. Кроме того, она сказала, что он передал мне привет, а он ещё не приходил в себя. И… она должна постоянно сидеть с ним, потому что его ещё нельзя оставлять, а на сиделку…

– Я понимаю. С Ави всё хорошо. Будь уверен. Раз рядом с ним ваша мама, он поправится. И не надо никаких сиделок. Жди их в конце второй недели. Ави только с виду слаб и тощ, да тот ещё сорванец. Не так-то его просто сжить со свету. И у самого маленького цветка бывают корни сильнее дубовых. Твой брат как раз и есть, как этот цветок. А… Мама что-нибудь сказала, увидев дом и двор?

Я гордо выпрямился.

– Да. Она сказала: Ты настоящий ирландец и настоящий мужчина. Для меня это большая честь. Учтите это, Томас МакЭйрдан.

Лис заулыбался.

– Будь и я на её месте, я бы гордился не меньше… Мало таких, как вы с Ави. Очень мало. Это счастье – иметь таких сыновей, как вы. Поверь мне. Это – счастье. Счастье…

– Я спрашивал отца Стенли о сидах, – перебил я Лиса.

– М? Неужели? Он не прочитал тебе свою коронную отповедь?

– Нет. Ему пришлось мне ответить.

– Хм! Достойно! Достойно! Значит, я не разглядел в тебе ещё и редкостной дерзости и красноречия. Ты не перестаёшь меня удивлять, Томас. И что же сказал тебе этот милый человек?

– Ничего хорошего он не сказал о сидах.

– Значит, будь уверен, он сказал тебе правду.

– Но он и сказал, что им противно слово Божие и что им совсем нельзя верить…

– И это так.

– И что они… как демоны. А ещё… ещё… он сказал, что проклятье Владыки ничто не может разрушить. Совсем-совсем ничто. Его можно избежать, но не разрушить…

– Ну что ж. Отлично. Он действительно знает о сидах всё то, что нужно… Ха-ха! Ха-хм! Хм! Хм… Значит, ещё не погибла в церковных застенках старая школа. Лучше б он читал лекции по драконоведению и ТБЗОС. Технику безопасной защиты от сидов. Готов поклясться: он знает об этом не меньше, чем о Лойоле и Августине.

– Если и знает, то никогда не признается в этом, – вздохнул я.

– Ещё бы. Никто никогда, будучи достаточно умён, не захочет признаваться, что знает что-то очень важное. Старая школа. Ценю. Старый Стенли знает своё дело. А под его клопово-болтливой рясой совсем иное создание, нежели это может представиться при беглом рассмотрении. Знаешь, Том, он ведь состоял в ИРА, да и в ИРБ его чудом не пустили. Англичане жуть как боялись его фигуры на баррикадах. Его речи иногда превосходили самого достопочтенного Граттана в своих лучших качествах. А как он умел обрушить свой праведный гнев на всю эту чёртову политику! А как он заливался соловьём в подвальчиках Дублина насчёт темы Божественного провидения в древних легендах! Эх, тот он ещё старикашка! А не сказал ли он тебе, как запалился на научной работе, посвящённой трактовке исконных кельтских символов? На драконе, кстати, его и просекли… Свобода, мол, свобода! Ирландский дух… Традиция… Вот за дракона, так сказать, и пострадал. Он лет пять у них отсидел… Жив остался точно по Божьей воле. Они не смогли доказать, что он священник и что он член ИРА. Доказательств не хватило. Вот и сбежал он с чистой совестью. Так что ты его не бойся. Он, в общем, нормальный старик, честный и своё дело знает. И прости ты ему его болтовню. Привык он проповеди читать… в пустой зал. Жаль его. Очень жаль…

– Никогда бы я такого о нём не подумал! – признался я.

– О, да ты ещё не всё о нём знаешь! По молодости он, говорят, бегал за твоей матерью и до тех пор не принимал постриг, пока она не вышла замуж и не уехала с мужем в Америку.

– Откуда вы это знаете?

– Люди не умеют долго хранить секреты. Слышал на днях… То есть… Год или два назад… Или шесть лет назад… или десять… Не помню! Я не думал, что это про твою маму, но раз ты сказал, что её зовут Эмер и фамилия твоя МакЭйрдан, значит, это точно про неё.

– Да уж. Чего-чего, а вот этого я от отца Стенли не ожидал… И почему мама не сказала об этом нам с Ави?

– Ей виднее…

– Да, мистер Фокс. Вы правы. Ей виднее. Впрочем, нет ничего удивительного, что этот святоша бегал за ней. Она ведь очень красива.

– Правда? – спросил лис, щуря глаза. – Расскажи. Попробую себе представить, какого рода красота способна потеснить в сердце священника любовь к Богу.

– Мама смелая. Она ничего на свете не боится. Я в этом вчера сам убедился. – (И я рассказал Лису о том, как мама спасла Ави из горящего дома.) – А ещё у неё изумрудные глаза, как у Ави, и золотые волосы. В рыжий. У неё мягкая улыбка, и она почти никогда не сходит с её лица, как будто она маяк для всех кораблей. И глаза у неё большие и добрые. Хотя иногда она вредничает. Как настоящая ирландка. И острит. Как будто поливает ледяной водой. Лицо у неё красивое. Один художник, когда мы ещё жили в Норфолке, увидев её, захотел написать её портрет бесплатно, но она не захотела. И тогда он бросил все свои краски, мольберт и кепку в воду. Мама очень добрая. Она никогда не кричит и никогда не сердится, только если в шутку. Хотя встречала нас с Ави со скалкой, когда мы пришли со сломанным велосипедом. Она всё умеет. Честное слово. Всё-всё-всё. Особенно она хорошо готовит и шьёт. Если бы вы знали, чего стоит её клеверный чай… Не то что чай отца Стенли. Весь мир бы отдал за один его глоток! Если бы меня арестовали англичане и решили бы расстрелять, то моим последним желанием было бы именно выпить её клеверного чая. А ещё она похожа на фею и королеву Мэб одновременно. Никогда не знаешь, чего от неё ждать. То ли чая, то ли «а ну марш за работу»; она, кажется, все приметы знает. И про луну за тучами, и про грозу, если кто-то нарушит зарок, и кучу всяких других… загадок. А уж как она поёт! Я помню, в детстве она нам пела… как будто ангел на небе. И когда она протягивает руки, чтобы обнять меня или Ави, от неё исходит такое невероятное тепло, и лицо её светится, как солнце, и руки её раскрываются нам навстречу, как цветы по утру. А ещё она танцует. Я этого не видел, но все её знакомые говорят об этом. Ави как-то сказал, что она чем-то похожа на Эйтан, а мне кажется, не очень. Говорю же, она как Мэб или как фея. А если скандинавскую традицию брать, то она как Фрейя, только… лучше. Она бы его нашла. Не бросила. И пошла бы за ним. Даже в Хель. И за спину северного ветра. Я её знаю. Она никого не бросит. Потому что она настоящий друг. Как Конал Кирнах был для Кухулина, как Голл для Финна.

Я замолчал. Молчал и Лис.

– Спасибо, Томас. Удивительные всё-таки существа – люди. Когда думаешь, что всё о них знаешь, вдруг раз – и окажется, что совсем не всё… Отец Стенли, должно быть, очень хороший человек. Говорю тебе. Очень. И не дурак. И отец твой. Тоже.

– А как вы себя чувствуете? – не дал я разговориться Лису. – Как ваш бок?

– Мой бок? Мой бок! Ах, ты об этом? Посмотрим-посмотрим… – Лис повернулся и, взявшись зубами за шарф, осторожно снял его.

Страшной раны, так напугавшей меня тогда, там уже не было, впрочем, я и не разглядел на Лисе ничего такого, что мог бы принять за рану вообще… разве что шерсть его торчала во все стороны и комки запёкшейся крови чернели на ней, как чёрные ягоды.

– Давайте я выстираю ваш шарф и завтра вымою вашу шкуру, – предложил я.

Но Лис словно меня не слышал, он с удивлением обнюхивал свой бок и фыркал.

– Иди домой, Том. И не забудь поесть хорошенько. Кстати, насчёт дичи не беспокойся: там, в полях, под холмом, ты набьёшь себе целое ведро. Завтра приходи, и мы с тобой поучимся запрягать лошадь без лошади и находить дичь, когда её нет. А теперь иди. Иди, уже поздно. Доброй тебе ночи.

– И вам, мистер Фокс. Я обязательно почитаю сегодня на ночь.

Может, найду что-нибудь.

– Может быть… может быть…

Я действительно набил целое ведро всякой птицы, всего лишь спустившись под холм Лиса. Я думаю, он наблюдал за мной с холма, и, может быть, именно поэтому я так старался не промахиваться… «Надо будет завтра отнести ему целую утку», – подумал я, с трудом волоча ведро по траве.

Мой день кончился за очередной толстой книгой легенд, обнаруженной в подвале, но снова имена и судьбы, найденные в ней, увы, как бы я того ни хотел, не принадлежали Лису.

05. суббота – суббота – вторник

Мистер Фокс научил меня запрягать лошадь без лошади и научил находить дичь, когда её нет. Он рассказывал мне о животных. Я ведь хотел быть зоологом. Но меня не оставляло такое чувство, что на самом деле он говорил о людях. Или же… о себе самом. Странными примерами снабжал он меня и рисовал правдивые картины. Он знал, как устроен организм слона и вепря, африканского младенца и малазийского мотылька, мисс Шерри и отца Стенли, Ави, меня, мистера и миссис МакКхетт… Он рассказывал мне, как плести верёвку, как останавливать кровь и как правильно варить рвотное средство. Он научил меня затачивать нож без камня, он научил меня бить из винтовки без промаха, а ещё… он научил меня рисовать. Пальцем в угле… А я молчал перед ним. Мне было по-прежнему нечего сказать ему. И он не спрашивал, хотя я видел, как внимательно и осторожно он заглядывал мне в глаза каждый раз, когда я приходил к нему. А я до сих пор не знал его имени. Я не знал о нём ничего, а он, как казалось, знал обо мне уже всё. Он смотрел на меня и говорил об Ави. Он смотрел на меня и говорил о судьбах человечества. Он видел во мне что-то такое, что ещё не разглядел никто. И я боялся спрашивать его, что же это он нашёл там, за моими обыкновенными карими глазами. Я не спрашивал, а он улыбался. Его глаза сами говорили со мной. И они говорили об одном – о Радости.

Во вторник, через две недели, я услышал долгожданный топот копыт. И страшно засуетился, разворашивая костёр и торопливо накрывая к обеду на кухне. Жёлтые занавески раздёрнуть, огонь потушить, приправу – на блюдце, блюдце – в центр, самое большое блюдце, конечно, для Ави. Вот ему полкопчёного зайца, пара утиных печёнок, обжаренных в сухарях, зелень, морковный сок, тёртая репа, пюре с луком… Графин с молоком, нацепить рубашку… Не успеваю! Чёрт, тогда хотя бы закинуть немытые волосы рукой назад. Нож в руке… о, нет, они уже у ворот! А, ладно, в штаны за спину! Винтовку к стене. Готов. На старт, внимание – пошёл!

– Мама! Ави!!! Как я рад!!! Как я рад!!! Ави!!!

Я на ходу подскочил к лошади и схватил её под уздцы.

– Как ты, Ави? Мама, ему там что, язык отрезали, когда лечили рёбра?! Ави!

Но они молчали, глядя то на дом, то на двор, то на меня…

– Милости прошу к столу. Сегодня всё к вашим услугам…

И я рассыпался в реверансах. Мама ловко спрыгнула с лошади и помогла слезть Ави. И я тут же бросился к нему, и, схватив его за руку, привлёк к себе, и с размаху залепил ему в спину. Ави молчал. Он выглядел странно. Совершенно белый, с синими кругами под глазами, огромные глаза его – вот было единственное, что осталось у него на лице. Он ещё больше похудел и осунулся. Зато он был прилично одет и, кажется, даже вымыт.

– Томас… Я рад… Возможно, мне придётся многое рассказать тебе.

– Без проблем, Ави. Мне тоже есть в чём тебе проболтаться.

Я подмигнул Ави и, схватив его за руку, потащил в дом. Мама весело поглядела нам вслед и взялась распрягать лошадь.

– Спасибо тебе, Том, за то, что ты верил в то, что всё будет хорошо, – сказал тихо Ави.

– Да брось, разве могло быть иначе?!

– И было бы… Если бы не ты. Послушай, Том. Правду я говорю.

– Да что с тобой, Августин?! Ты точно сам не свой! Бузины объелся, что ли, или тебя по дороге фейри околдовали, а?

– Господи помилуй!

– Аминь, – скептически заключил я.

После обеда, прошедшего в оживлённом разговоре с мамой, Ави немного пришёл в себя, но по-прежнему не разговаривал. Зато он, наконец, заметил все мои заслуги и оценил масштабы проделанной работы. Когда он вышел во двор, мама поманила меня рукой.

– Томас, послушай, Августин был при смерти. Я не знаю, каким чудом он сумел оправиться, но с тех пор, как он пришёл в себя, он уверяет, что его посещают божественные видения. Не смейся над этим, Томас, он, кажется, уходит от нас, но уходит своей дорогой. Не вставай у него на пути и позаботься о нём, если что-то в этом мире поставит его в тупик.

Мама положила мне руку на плечо. И я закивал.

– Да, мама. Я позабочусь о нём. Но… он что, совсем… Никогда не будет таким, как раньше?

Мама покачала головой.

– Тебе придётся принять его таким, какой он есть. И, поверь мне, если ты хорошо знал его, скоро ты увидишь, что он почти не изменился. Он просто стал взрослее… как и ты.

Я с недоверием взглянул через окно во двор. Ави стоял у колодца и смотрел в воду.

– Иди, помоги ему. Он, наверное, хочет помыть руки, – улыбнулась мне мама и легонько подтолкнула меня.

Нет, она вовсе не была встревожена или огорчена. Она как будто бы и не понимала, как ужасно всё то, что она только что сказала мне. Она даже радовалась этому! Я ничего ещё не смыслил в жизни… Я ничего ещё не знал о себе.

Я увлёк Ави в подвал и усадил его перед собой и долго-долго вглядывался ему в глаза, прежде чем осмелился заговорить с ним. Он покорно выжидал и ничего не спрашивал, и совершенно спокойно сидел напротив и смотрел на меня. Как моё застывшее отражение в зеркале.

– Ави, мама сказала, что ты… это правда? – наконец тихо спросил я, с надеждой заглядывая в его глаза.

Лицо Ави ожило улыбкой.

– Мама никогда не говорит неправды.

– Да ладно, она передавала мне привет от тебя, когда ты был без сознания.

– Правильно. Я ведь и хотел его передать тебе.

– А… Ну да. Ты знаешь, когда вы уехали, мистер Фокс пришёл помочь мне.

– Я знаю. Он многому научил тебя. И сейчас я говорю с новым своим братом, – Ави заулыбался.

– Вот как… Значит, ты и про отца Стенли знаешь?

– То, что Лис рассказывал тебе о нём?

– Ну да…

– А расскажи мне, какое вчера было небо?

– Ну… голубое… или серое… Что-то вроде того.

– А был ли дождь?

– Нет, наверное, а может и был… нет. Не было. Или это вчера не было?

– А когда ты последний раз был у мистера Фокса?

– Вчера!

– Значит, ты по-прежнему замечаешь только то, что тебе хочется замечать. Вчера был великолепный мелкий дождь, Томас, и четыре радуги висели в небе. Одна – над Дублином, другая – над Лимериком, ещё одна – над Килдаром и над Керри. И они были настолько прекрасны, что, если бы ты только увидел их, ты бы понял, как это здорово. И непременно захотел бы показать эти радуги и другим. Но, я вижу, ты не смотрел на небо вчера.

– Конечно нет! Я читал легенды, чтобы найти имя Лиса, я готовил себе еду и кормил мисс Шерри! И, кроме того, я молился за вас с мамой!

Ави закивал.

– А ты с чего взял про радуги? Ты же ещё вчера был в больнице?

Ави нахмурился. Растерялся. Он опустил глаза, и я увидел в них слёзы.

– Прости, Том. Прости меня, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть… Дай мне, пожалуйста, книгу. Я тоже буду читать. Я много ещё не прочёл.

– Пойдём к мистеру Фоксу, – сказал я, протягивая руку брату. – Он, я думаю, вправит тебе мозги… или мне.

– Было бы что вправлять, – отозвался Августин.

– Нет, слава Богу, не безнадёжно, – улыбнулся я.

– Ты имел скверные мысли только что? Покайся, Томас, пока не поздно, покайся! Или, как говорил его преподобие Лойола…

– Ави… Я тебя убью. Честное слово.

– Говорю же тебе, это грешная мысль!

– Августин! Ради всего святого!

– Томас, я всего лишь хочу твоего спасения, а, по словам святого Августина, спасение души немыслимо без сердечного понимания своей полнейшей греховности и духовной…

– Ави… Пощады!

– Ну хорошо. Тогда… наперегонки?

– Идёт!

– Если я прибегу первым, за мной рассказ о спасении души!

– Надеюсь, у Господа ещё осталась хоть капля милости и он не позволит тебе прибежать первым!

Милость Господня велика, но, казалось, именно в тот день именно на меня её у него не хватило.

– А-а-а! Ваше преосвященство! – приветствовал Лис подбежавшего Ави. – Рад видеть, рад видеть! Томас, мои соболезнования.

Я невесело улыбнулся.

– Ну, Августин, садись. Расскажи старому Лису, что случилось.

С самого начала расскажи. Итак, вы легли спать…

– Простите, мистер Фокс, но если с самого начала, как вы того просите, то не итак, вы легли спать, а, итак, прежде всего было Слово… – заулыбался мой братец.

– Ты посмотри! Этот наглец ещё мне дерзит! Ну, что ж, так, значит так. Расскажи с того момента, который ты озвучил.

– Вы и сами знаете.

– Ну, конечно, тогда нечего мне рассказывать то, что я знаю, и говори, что тебя спрашивают.

– Да, мистер Фокс.

– Уже лучше, продолжай…

– Мы легли спать…

– Невероятно.

– Мы проспали где-то до ночи.

– Есть сомнения?

– Вы мешаете мне рассказывать!

– Неужели?

– Мистер Фокс, если это так, это нечестно с вашей стороны!

– Нет, Ави, мне читать проповеди я действительно не позволю. Так что запомни, мой мальчик, мир вокруг делится на три половины: на людей, которым твои проповеди необходимы, на людей, которые их могут терпеть, и учти, это твои мама и брат, и на тех, которые их терпеть не станут, и, поверь мне, я отношусь именно к третьим!

– Простите.

– Прощаю, – великодушно объявил Лис.

– Когда в дом попала молния, я бросился вслед за Томасом, но дверь уже не открывалась. Тогда я побежал к окну, но споткнулся и упал. Через миг в комнате уже было пламя. Я помню, как я пробовал подняться и как что-то рухнуло на меня с потолка, а потом ещё, и ещё… И сначала было Слово. И это слово было Бог. И тогда разделились тьма и свет, и я увидел свет. И разделилась твердь и вода, и я увидел твердь и воду, и появились звери и птицы, и я увидел их и услышал их – все они хвалили Господа своего, увидел я и берёзу, и рябину, и ясень… цветущими. И все они хвалили Господа… И я думал сам в себе, как удивительно, оказывается, что всё живое создано, чтобы хвалить Господа, но только до этого я не мог понять их, а тогда вдруг понял. Я понял, о чём поёт жаворонок, понял, как острит тис, понял, о чём говорит море, шепчут звёзды. И тогда я опустился на колени и спросил у Господа своего: «Почему же я не с ними? Хочешь ли ты, чтобы и я был, как они? И, если хочешь, только скажи мне, и я готов». И я увидел… как раздёрнулась завеса облаков, как осыпались звёзды и как мягкий, но невыносимо яркий свет ударил мне в глаза, и я поднял лицо и услышал Его голос. Он сказал всего одно слово: «Будь». И тогда словно земля расступилась подо мной, и я стал падать, и когда мне показалось, что ещё миг – и я упаду, я открыл глаза. И я увидел белый потолок… Маму… Потом я уснул. И мне снилось, как догорает наш дом и как Томас сидит у колодца, боясь пошевелиться. И я видел, как вы приходите к нему и как он начинает восстанавливать дом. И как потом идёт он к отцу Стенли и пресквернейшим образом льстит ему о чае, чтобы выведать о сидах, и как потом он прибегает к вам, и как вы говорите ему, и учите его… Мне снился Дублин, где мистер Риз МакКхетт плачет над фотографией своих сыновей, мне снилась та семья, что приходила к нам в гости накануне той ужасной грозы, когда Он нашёл вас, мне снился огонь, подмигивающий из лампад храма в Килдаре, и дождь над Эрин, который прошёл вчера. А после него наступили сумерки, и я видел ночь. А когда я проснулся, мама сказала, что нам пора.

Лис внимательно выслушал Ави.

– Хорошо, Августин. Хорошо… Да, это так и есть. Всё так и есть. – Мистер Фокс закивал и улыбнулся брату. – Только вот… скажи мне, Ави, если вдруг… не дай Бог, придут англичане или кто-то, кто будет ненавидеть тебя и твоего Бога, и скажут тебе, чтобы ты выбирал между мукой и спасеньем, что выберешь ты? Если они скажут выбирать между теми, кто тебе дорог, и твоим спасеньем, что выберешь ты? Если мир покачнётся и земля станет небом, а небо вдруг сделается землёю и тьма станет светом, а свет станет тьмою, не поколеблется ли вера твоя? Ответь, Августин. Прошу тебя, ответь мне.

Лис посмотрел на него и даже наклонился вперёд к Ави.

– Если придут англичане или кто-то, кто будет ненавидеть меня и моего Бога, и скажут мне выбирать между мукой и спасеньем, я выберу свою дорогу. Ту, что пожелает Господь. Спасенье через муку. Если мне скажут выбирать между теми, кто мне дорог, и моим спасеньем, я выберу спасенье тех, кто мне дорог, ибо через них спасусь и я. И, если мир покачнётся и всё незыблемое перейдёт, моя вера будет камнем, на котором Господь сможет основать свой престол, если на то будет Его воля. Потому что всё в мире преходяще, и у самой вечности есть свои границы.

– Хорошо, мой мальчик. Очень хорошо. Только теперь послушай, я тоже думал так. И я был уверен, что я прав. И это правда, но это пребудет правдой до тех пор, пока ты не столкнёшься с самым страшным на свете. Запомни, Ави, есть вещи пострашней, чем англичане, и страшнее, чем Владыка всех сидов. Эти вещи в тебе самом. И ты никогда не можешь знать, где брешь в твоей кольчуге или где она прочнее. И дом свой ты можешь знать от угла до угла, но, клянусь, в нём есть укромное место, о котором ты не знаешь ничего, и никогда не знаешь, дремлет ли там Химера или пугливый королёк. Чтобы понять другого, надо понять себя, а чтобы понять себя, надо найти в себе тот уголок и выловить то, что водится в нём. И смириться с тем, что бы ни обнаружилось там, иначе ты обретёшь врага страшнее и коварнее самого Владыки и Сатаны – врага в самом себе. Вот чего нужно бояться, Ави. И нужно всегда быть готовым к этой встрече. Всегда… Как к бою… Или… Любви.

Лис закрыл глаза и замолчал.

– Много дорог есть между миром видимым и миром невидимым вам, много дорог – в каждом из них, но не надо выбирать дорог, что лежат там, где не ходишь ты. Если ты часть мира видимого, твоя дорога здесь, а грёзы, видения и сны – коварные звёзды, которые то есть, а то нет. И никогда не знаешь, кто зажёг их. В этом мире есть только одна звезда, которая есть тот самый уголок, в котором спят все наши Химеры и корольки. Этот уголок – человеческое сердце. И то, что ты вырастишь в нём, – это и будет тем тобой, что будут видеть люди, то, что ты воспитаешь там, и будет тем, что останется после тебя. Ави, ты выбираешь. И ты, Том, тоже – у вас не моя дорога. Не повторяйте моих ошибок. Моя дорога – не здесь. Моя дорога – среди теней и призраков. В слепой погоне за Счастьем. Которое суждено Господом, но не для таких, как я.

– Ави, я ошибся насчёт вправки мозгов… Я теперь совсем ничего не понимаю! – признался я.

Лис тяжело вздохнул, но вдруг заразительно рассмеялся.

– Остаётся уважать друидов, хотя бы за то, что они находили возможным растолковывать очевидные вещи своим ученикам! Ха-ха-ха! Хм-м-м… М-да. Дожили!

Вместе с нашим детством умерло и лето. Лис рассказывал нам о местах былой славы Эрин и нередко водил туда. Он научил нас биться на мечах и угадывать погоду по звёздам. Мистер Фокс был терпелив с нами и временами строг. Но во всём, что он говорил и что он делал, сквозило что-то необъяснимое и прекрасное. Как в его синих глазах. Постоянно синих, несмотря на то, что он был сидом. Мы приходили к нему и всегда знали, что никогда не уйдём ни с чем. Правда, нам давно уже самим нечего было ему сказать. Мы прочитали уже почти все книги в подвале, но так и не нашли ничего про его имя… Лис много гулял с нами по холмам, и мы рассуждали о жизни, о цветах, спорили на богословские, спаси Господи, темы, шутили. По совету Лиса мы стали ходить к отцу Стенли не только за советами и чаем. Мы стали его послушной паствой. И это было большим утешением для него. И, видя его блестящие от слёз глаза, когда он кропил нас святой водой и протягивал блистающее распятие, мы больше не знали радости, чем каждое утро в дождь или зной чуть свет бежать к нему, наперебой исповедуясь в своих грехах, и каждый раз, выходя из дверей храма, замечать неподалёку усталые синие глаза нашего друга и чувствовать, как легче становится на душе и ближе и понятнее тот заветный уголок в каждом из нас.

Ударом для нас был тот день, когда, вернувшись домой, где-то в конце августа, мы обнаружили свои вещи собранными, а маму немного усталой.

– Августин, Томас! Завтра после завтрака я отвезу вас в город. Начинается учебный год. Я не могу допустить, чтобы мои дети остались без образования. Я уже договорилась с директором колледжа. Вы будете жить в общежитии с вашими сверстниками в столице. И… только обещайте, что никаких глупостей, хорошо?

Мы так и не успели попрощаться с Лисом.

05 – 08. Сказки, рассказанные мистером Фоксом в первое лето, когда мы приехали на Эрин из Норфолка

Зверёк и звёздное поле

В глубокой норке под землёй жил маленький зверёк. Каждый день своей жизни проводил он в работе, собирая зёрнышки для еды и укрепляя свою норку. Когда же кончался световой день, он садился на краешек норки и смотрел в небо, усеянное звёздами. «Какое чудесное это поле, – думал зверёк. – Как много там зёрнышек, которые каждую ночь падают на землю, и какой большой цветок распускается там, в часы зари, какие необыкновенные существа, должно быть, живут в норках на том поле». Но приходил рассвет, и зверёк начинал собирать зёрнышки и укреплять свою норку.

Однажды ночью, когда зверёк сидел на краю норки и смотрел на звёздное небо, его увидел молодой волшебник. На поле, где жил зверёк, он забрёл совершенно случайно. Сегодня он тоже смотрел на звёзды и совсем неожиданно заметил зверька. Он подошёл к нему и осторожно сел рядом. «Какое красивое сегодня небо, – подумал он. – Ах, как жаль, что завтра я уже его не увижу. Ах, как же повезло этому зверьку, что он может смотреть на небо ещё много-много раз». Зверёк не обратил на волшебника внимания, он только поближе пододвинулся к нему – от волшебника исходил приятный запах и тепло.

Рассвело. Волшебник исчез, а зверёк погрузился в повседневные заботы. Зато ночью он опять сидел один на краю норки и опять смотрел на небо. «Как удивительно, – подумал зверёк, – ещё вчера на поле было так много зёрен, а сегодня появилось ещё одно. И какое оно большое… Какое яркое… И почему так холодно сидеть одному?»

Волшебная бабочка

Когда-то, давным-давно, когда ещё не было посажено дерево Вопросов, то, что цветёт после ночи Слов, жил на Земле один юноша. Странным недугом поражён он был с детства: ничего не мог он сказать. Но однажды случилось ему наблюдать, как из маленького кокона появляется на свет прекрасная бабочка. Бабочка с яркими, как солнце, крыльями. Когда она взлетела, то коснулась крылышком губ юноши, и он смог говорить.

Прошёл год, и юноша вернулся на поляну, там он и отыскал эту бабочку.

– Зачем ты год назад вернула мне отнятый при рождении дар речи? Слова пусты – я ими приношу зло. Из-за сказанных мною слов я поссорился с другом. А слов, которыми я хочу рассказать о своей любви к одной девушке, всё равно не хватает!

Тогда бабочка превратилась в Музу Поэзии и навсегда забрала юношу к себе, чтобы он никогда не спросил, зачем однажды другая бабочка с небесными крыльями подарила ему жизнь.

Цветок Либертанна

В большом прекрасном замке жил красивый принц Либертанн. И был он глубоко несчастен: любимый его цветок, голубой колокольчик, завял. Усохли его корни, поникла головка. Сколько ни поливал Либертанн цветок водой, сколько ни подставлял его под солнечные лучи, всё сох и сох его цветок. Искуснейшим волшебникам доверял он его, но ни один волшебник не мог заставить цветок распуститься. Над ним пели эльфы, от чьих песен оживает всё на Земле, но и песни эльфов остались неуслышанными. «Может быть, всё дело в горшке?!» – решил Либертанн и приказал гномам сделать горшок для его цветка из чистого золота. Но и драгоценный горшок не вернул жизни цветку.

Однажды ночью разыгралась гроза. Слуги суетились, бегали по замку, запирая двери и окна. В полночь к воротам замка подъехала повозка. В повозке был юноша. Он был очень бледен. Он долго не ел и много не спал, и очень устал с дороги. Стражи впустили его. Уже сидя у большого камина с кружкой горячего чая, он представился Поэтом. Юноша долго наблюдал за Либертанном, сидящим неподалёку, а потом сказал:

– Горе в твоих глазах… Скажи, может, я знаю, как тебе помочь.

И Либертанн рассказал ему про свой цветок. Поэт допил чай. Затем он посоветовал Либертанну сжечь цветок.

– Как сжечь?! – испугался принц.

– Как сжигают свою грусть, – сказал Поэт, и всю ночь принц больше не мог добиться от гостя ни слова. Расстроенный, он вернулся в свою комнату, где на окне в золотом горшке стоял его любимый цветок. Либертанн долго смотрел на него, а потом взял свечу и сжёг его. Комната наполнилась едким запахом, а на месте цветка образовалась горстка пепла.

– Что я наделал?! – воскликнул принц и заплакал, приникнув к драгоценному пеплу.

Незаметно для себя он заснул, но утром… Утром его ожидало чудо. Вместо горстки пепла, оставшейся от цветка, вырос новый цветок. Его сочный упругий стебелёк, его яркие зелёные листья и небесный цвет лепестков – всё это было наполнено жизнью. Либертанн засмеялся и побежал вниз, чтобы поблагодарить Поэта. Он нашёл его всё у того же камина. Юноша смотрел на огонь, а по щекам его бежали слёзы.

– Я не могу сжечь свою грусть, – сказал он, глядя на улыбающегося Либертанна. – Любовь не воскрешается слезами.

– Может быть, мне позвать волшебников или эльфов, может, они помогут тебе?

Но юноша покачал головой.

– Я выплакал над книгами все слёзы. И сами ангелы пели над ними.

– Но тогда чем я могу помочь тебе? – спросил Либертанн.

– Вели накормить мою лошадь. Ей сегодня придётся много идти, прежде чем я окажусь там, где мне не придётся сжигать свою грусть. Там, где мне больше не придётся…

Рукавицы для замка

Нашёл как-то один маленький мальчик прекрасный замок, стоящий на берегу. И был тот замок из лёгкого песка морского, пены и облаков. И был он так красив и очарователен, что, конечно, не мог не понравиться мальчику. И он захотел взять его домой, чтобы играть с ним. Расставить на его башнях солдатиков или поселить там свою бумажную принцессу в белом платье. Но стоило ему протянуть к нему руку и коснуться его, замок рассыпался в прах. И мальчик в слезах убежал домой. Но на следующий день он нашёл на том же берегу новый, ещё более прекрасный замок из лёгкой пены морской, облаков и песка. И тогда он побежал домой и спросил родителей, как забрать его с берега. И ему дали волшебные рукавицы, которыми ему надлежало осторожно взять замок и принести домой. И, радостный, он вновь прибежал на берег и, надев рукавицы, прикоснулся к замку, и тот разрушился снова. И сколько ни бегал потом тот мальчик к берегу, не находил больше там никаких замков.

Котёнок под лестницей

Далеко-далеко отсюда и давным-давно случилось это. Существовал некий прекрасный город, окружённый янтарным морем и восемью островами. Но всё было мертво в этом городе. Пусты были улицы, недвижимы в домах люди. Замерли в полёте под солнцем птицы, замерло солнце, воздух, а на троне в тронном зале замер король. Никто не знает, сколько так спал тот город, но попал туда однажды ученик Высшей школы. Совсем ещё юный, видимо, только начинающий. Долго он ходил по городу, восхищаясь его красотой, приговаривая: «Вот бы подольше сохранилось это чудо. Вот бы простоял ещё не одну сотню лет этот чудный город».

Ходя по городу, он вышел на главную площадь, где стояла, сверкая на солнце и блистая позолотой, церковь, но и она была мертва. Юноша подошёл поближе и под её ступенями нашёл маленькое серое существо, свернувшееся калачиком. Оно было похоже на маленького котёнка: такое хрупкое, нежное, спящее. Юноша нагнулся к котёнку.

– Проснись, Владыка. Взойди на трон и властвуй, молю тебя.

Котёнок шевельнулся, и словно разбилась тишина.

– Боже! – только и успел воскликнуть юноша, перед тем как этот беспощадный хищный зверь поглотил его. А Время гордо прошествовало в тронный зал.

1931. Первый год в новом колледже

Мы делимся с другими только радостью или даже грустью, но я не знаю ещё никого, кому бы могло взбрести в голову делиться пустотой. Наш колледж в Дублине был славным местом. Правда, не для нас с братом. Мы были не теми юношами, что могли бы радоваться ему. Время, проведённое нами там, показалось нам с Ави потерянным. И мы бы и вовсе сочли его бесполезным, если бы не знания, полученные там. Сверстников мы сторонились. И, чего скрывать, мне приходилось едва ли не охранять моего милого простодушного брата от их нападок, а их – от его прорывавшихся спасительных проповедей. И я был его осторожностью, а он моим светлячком в том новом, грубом, страшном для меня мире. Мы неплохо учились. Особенно Ави. Его усердие превосходило моё во много раз. Я же предпочитал книги о животных и по медицине выполнению домашних заданий и всеобщей игре в мяч. Правда, от игры в хэрлинг я не отказывался ни разу, даже когда мне случалось температурить или на дворе была препротивнейшая слякоть. Невыносимо тоскливо было вновь слышать вокруг выспренний английский и никогда не позволять себе волю чувств в прекрасном ирландском говоре. Впрочем, никогда – это слишком сурово для таких, как мы. И, нарушая запреты, мы постигали наивысшее счастье. Находя его в разговорах друг с другом. Никого другого я не хотел бы слышать и слушать, кроме как наших учителей и своего брата. Он клялся мне в том же. И как бы странен ни казался теперь Августин, я обнаружил в нём неиссякаемый животворный источник, к которому я был готов прибегать снова и снова. Его богословие стало настолько же моим, как и его – моя страсть к животным и медицине. Выслеживая его мысли по его глазам и в тонких улыбках, я всё отчётливее и отчётливее понимал, насколько же мы похожи. Просто я был Томасом, а Ави – Августином. И его богословие спало во мне, а моя страсть к естественным наукам спала в нём. И то, что боялся делать я, бесстрашно делал он, оставляя за мной право делать то, чего он не мог себе позволить. Мы спорили. О, даже пререкались! Но чисто из-за любви к практике в острословии. Мы думали одинаково. Вернее, по-разному, но об одном и том же. И однажды после бессонной ночи подготовки к ужаснейшей, премерзейшей, но так нам необходимой латыни я просто, наконец, понял: мы с ним – одно и то же. У нас была одна душа на двоих и, кажется… даже одно Сердце.

У нас не оказалось возможности по окончании учебного года навестить маму. И по настоянию некоторых преподавателей по тем предметам, в которых мы особенно преуспели, мы с братом были направлены на лето на север для более глубокого их постижения. Наш колледж взялся оплатить все наши расходы. И мы только отписывали маме длинные поэтические письма, соревнуясь в красоте признаний и частоте повторений слова «скучаю».

В Дерри нас принял один профессор, что жил в небольшом особнячке, видимо, раз не менее двадцати перекупленном и переарендованном в памятные времена. С утра до ночи нам была предоставлена его редкостная библиотека и его щедрая кладовая. А по выходным – ещё и возможность отдохнуть в парке, прилегающем к его дому. Но отдыху мы предпочли учёбу. Профессор каждое утро отвозил нас в университет в Белфасте, где мы наравне с его студентами слушали те лекции, что были вписаны нам в дополнительный курс. А под вечер, возвращаясь в дом, мы запирались в его библиотеке и до настигавшего нас в ней же сна читали легенды и предания древней Ирландии, не оставляя надежды найти что-нибудь о нашем Лисе. О Лисе с синими глазами, что, должно быть, сейчас был так далеко и скучал по нам так же сильно, как и мы по нему, и его сказкам, и улыбке.

Из сладкого плена наук нам удалось сбежать под Рождество, и мы с радостью покинули Дерри, чтобы только сесть на самый ранний поезд и через всю страну отправиться домой к маме, к мисс Шерри, к облезлой кобыле Мильде, к нашему забытому подвалу, к непревзойдённому зануде (королю всех зануд, как мы, любя, прозвали его) отцу Стенли и… конечно же, к Лису. В самую первую очередь.

1931. 12. 19 – 25

Мы не успели сойти с поезда, как что-то лёгкое, стремительное и сильное устремилось к нам, и уже через мгновение мы оказались заключёнными в крепкие мамины объятья.

– Августин! Что случилось? Почему у тебя порвана манжета?!

Томас! Что это за ужасный галстук?!

Не представляю, как успела мама разглядеть порванную манжету брата и чем ей так не приглянулся мой галстук, подаренный мне профессором, но ей виднее. Только она могла увидеть эти вопиющие вещи, прижав нас к себе и уткнувшись лицом в наши головы.

Дороги до дома, долгой и занявшей у нас едва ли ни весь день, нам всё равно не хватило, чтобы рассказать маме обо всём. Правда, её неумирающая улыбка на лице и её всепонимающие глаза как будто бы специально убеждали нас, что и сейчас, после почти что года разлуки, за которые произошло столько всего нового и интересного, она снова ничего не упустила и ничего нового мы ей не рассказываем. Наверно, это и есть так. Потому что, для того чтобы знать, что происходит с теми, кого ты любишь, надо быть с ними неразлучно.

– Я всегда с вами. Где бы вы ни были.

Дома на нас обрушилась лавина приятных предрождественских хлопот. И она затянула нас своей святой и радостной суетой вплоть до самого Рождества. Однако вечером 24 декабря, когда весь дом был выметен, вымыт, утеплён и украшен, когда срубленная мною ель была уже наряжена и все церковные свечи были зажжены, мама позвала нас на кухню.

– Сейчас темнеет медленно, да и все сидят по домам в ожидании праздника. Теперь он у всех. И все должны быть счастливы. Я испекла рождественский пирог. Со свечами. Вам его ещё нельзя, вы его получите на ужин, но вот вам ровно его половина. Я думаю, было бы справедливо, если бы половину вы отнесли нашему любезному отцу Стенли вместе с тёплым свитером, что я связала для него специально к празднику, а вторую половину, я думаю, вы можете отдать вашему синеглазому другу, пусть и он отпразднует светлый праздник как следует, и для него у меня есть пуховая подушка. Он может спать на ней, а может распотрошить её на пух для тепла, ведь все вы, мужчины, такие сони…

Нарядившись с Ави в рождественские костюмы, мы заспешили к отцу Стенли, торопясь до темноты и боясь, как бы не остыл горячий и сочный мамин пирог.

Священник встретил нас как своих родных. Растрогался, расплакался, расцеловал нас, помял все костюмы в старческих объятьях, в которых всё равно было что-то невыразимо нежное, неумелое, но такое прекрасное и чистое. Как его слёзы. Отец Стенли сразу надел мамин свитер поверх своей сутаны и только в таком виде согласился исповедать и причастить нас. Он провёл действительно праздничную службу в своём маленьком храме. Рождественскую службу для нас двоих. Где мы пели рождественские псалмы, а он вместо органа изо всех сил дул в расстроенную гармошку.

– В эту ночь вы должны помолиться обо всех, кого вы обидели, и обо всех, кого вы любите. И ни в коем случае нельзя никого забыть. Иначе всё испортится. Поэтому постарайтесь вспомнить всех-всех своих знакомых по именам!

– По именам? – спросил Ави.

– А это обязательно?

– А как же! Вы же призываете ангела того, о ком молитесь!

– Отец Стенли… А… церковь позволяет молиться за… не за людей? – спросил я.

– Не за людей? А за кого же?

– Ну, за животных.

– Нет, Том, за животных нельзя. Я, конечно, тебя понимаю. Но ты можешь попросить у Господа, чтобы он позаботился о мисс Шерри и Мильде. Но не более того.

– Нет, отец Стенли. А можно… Можно всё-таки молиться за животных?.. Ну, если им это очень… очень нужно. Если они… В беде, или… у них сегодня тоже праздник! Неужели у них нет своих ангелов и небесным силам так сложно в эту ночь заступиться за тех, кому это действительно так нужно?!

Отец Стенли нахмурился и помолчал. Но потом улыбнулся.

– Ты можешь помолиться за кого хочешь, если считаешь, что это так важно для тебя. Я не могу запрещать тебе этого делать. Ведь так хочет твоё сердце, а кроме того… сегодня действительно Праздник.

И мы с Ави молились вдвоём. Стоя на коленях перед алтарём, откуда на нас сверкало отблесками свечей распятие. Молились не о человеке и даже не о животном, а о том, кого мы любили всем сердцем, кем бы он ни был, о том, кого мы знали как Лиса. Лиса с синими глазами.

– С Рождеством!!! – закричали мы хором в обнаруженную нами на холме близ Типперари нору.

– Что случилось?! Что за вопли?! Разве нельзя просто дать мне поспать?!! – донеслось до нас из норы.

– Нельзя, мистер Фокс! Мы принесли вам кусок рождественского пирога и подарок!

– Тогда надо кричать сразу: «Не с Рождеством, а мы принесли поесть!»

И, не прошло и минуты, как из норы показалась довольная морда рыжего Лиса. Его синие глаза, ещё не до конца раскрывшиеся ото сна, были зажмурены, зато его пушистые белые усы живо задвигались, ощутив присутствие божественного запаха, исходившего от маминого пирога.

– М-м-м… – мечтательно протянул он. – Если Бог есть, то он пахнет именно так!

Ави деликатно кашлянул.

– Не мешай! – буркнул Лис. Он осторожно вылез из норы и уселся рядом с пирогом, не переставая нюхать его.

– Отцу Стенли уже отнесли? – спросил он краем рта.

– Конечно! – ответил я.

– Угу. Дома всё готово к празднику?

– Конечно!

– Мисс Шерри накормлена и Мильда тоже?

– Конечно!

– Угу. М-м-м… божественно! Кто готовил?

– Мама.

Лис открыл глаза и посмотрел на пирог, затем на нас.

– Это она просила мне его отнести? – неуверенно спросил он.

– Конечно. И она приготовила для вас подарок. Примите его от нас всех, пожалуйста. С Рождеством вас, мистер Фокс!

И мы протянули ему картонную коробку, обёрнутую цветной бумагой, в которую мама припрятала среди мишуры свою великолепную подушку.

– Что там? – спросил Лис.

– Там то, что мама посчитала необходимом для вас, – интригующе произнёс Ави.

– Тогда там должно быть то, чего там просто быть не может! Мы молча пожали плечами и поставили перед Лисом коробку.

– Хм… Пахнет приятно… Это так пахнет то, что там, или это так пахнет ваша мама? – спросил он, принюхиваясь.

Мы с Ави склонились над коробкой и принюхались. Но ничего такого не почувствовали, запах пирога, стоявшего рядом, подавлял все запахи вокруг. Лис положил лапу на коробку. Он огляделся вокруг, пожмурился, а потом, бережно развязав зубами нехитрый бантик на коробке, снял с неё всю обёртку.

– Откройте! – торжественно приказал он.

И мы открыли крышку. Лис с азартом выгреб всю мишуру из коробки и уставился на дно.

– Это… Это… Мне?! – спросил он, поднимая к нам голову.

– Ну конечно же, мистер Фокс! Это пуховая подушка. Мама сказала, что вы можете распотрошить её на пух, а можете спать на ней.

– Потому что она знает, что все мужчины такие сони… – заключил мой брат.

– Я думал… там этого быть не может… там могло быть что угодно, только не это!

Мистер Фокс осторожно вытащил подушку зубами и легонько потрогал её лапой. Он выглядел крайне растерянным, удивлённым, но, кажется, он был очень рад…

– Я… Мне… ужасно неловко… Это… Это действительно то, о чём я мечтал… М-м… Давно мечтал… Не знаю, как отблагодарить вас… У меня ничего нет для вас… И вашей мамы… Совсем ничего. Разве что я отыщу у себя в норе обглоданные заячьи кости… – Лис отодвинул лапой подушку. – Я не могу принять этого дара.

– Мама обидится, если мы принесём её обратно, – сказал я.

– Но… Мне нечем отблагодарить её!

– Но это и не нужно! Вы же Лис! Ей будет достаточно благодарности!

– Нет… Этого мало. Этого очень мало за такой дар. О… Если бы я обладал стадами, какими обладали Кормак и Конхобар! О, если бы я только имел столько золота и шелков, как Финн и Мананнан! Только тогда, сложив бы их все, я посчитал бы свою благодарность частично удовлетворённой! Только тогда!

– Мы передадим ей ваши слова, – заверил я Лиса. Он посмотрел на меня пристально и внимательно.

– Не стоит. Скажите ей… Спасибо. От всего сер… – Лис запнулся и опустил голову. – Самое большое спасибо. Скажите ей его на ирландском. И поздравьте её от меня с Рождеством. Да! Вот так. А теперь… составьте мне компанию с пирогом!

– Мама не разрешила его есть до ужина. Это ваш пирог! – возразил Ави.

Мистер Фокс хитро прищурился и искоса посмотрел на нас.

– Вы же умные мальчики. Мамы здесь нет! Я разрешаю!

Слово Лиса было для нас было больше, чем просьба.

– Ну… Ц! А теперь ещё раз, как вы провели время в колледже?! – жмурясь от удовольствия, произнёс мистер Фокс, цокая языком и старательно вылизывая свою морду.

– `ы с`учали без ваш… – на полном серьёзе сказал Ави.

– Не говори с набитым ртом! Это дурной тон! – отозвался Лис. – Правда?.. Я тоже. Скучал. И мне было очень грустно без вас… Хм! Очень грустно… грустно… Как всегда…

– А мы только и ждали, как бы удрать домой!

– Вот это правильно. Дом – это лучшее место на свете. Дом – это… это… А что там с учёбой?

Мы рассказали Лису всё снова. Не упустив ни малейшей подробности и штриха из своего повествования. Всё это время он лежал между нами, прикрыв глаза и навострив уши. Он не казался спящим, напротив, я видел, как жадно он ловит каждое наше слово. Когда я, перебивая Ави, начинал говорить о наших успехах, упоминание о которых брат вечно пропускал из-за хронической скромности, мистер Фокс даже начинал урчать, как самый настоящий кот. И одобрительно мычал себе под нос. Один раз он даже оживился, когда я обмолвился о своих успехах в хэрлинге.

– Достойно! Достойно! Я всегда знал, что в ваших головах болтаются два фунта чудеснейших мозгов! Прекрасно! Чёрт побери! Дайте я вас… оближу!

Это было жутко щекотно и смешно. Но мы и не думали сопротивляться. Это было так приятно… Лис делал это с такой невероятной лаской и нежностью. И вылизывал нас так тщательно, точно думал заменить нам вечернее умывание. А его синие глаза, почти что закрытые, блестели. И, когда он закончил, мы и сами были готовы вылизать его… но мы только повисли на нём и долго-долго и, слава Богу, тщетно старались задушить его в своих объятьях.

– Ступайте домой. Уже начинает темнеть. И вот-вот пойдёт снег, – наконец сказал он.

– Ну уж нет. Без вашей сказки мы отсюда ни ногой! – объявил Ави.

– Сказки… Сказки… Ну, что ж. Я обещал.

Две малиновки

Жил когда-то один человек, и был у него огромный сад, где росли цветы. Синие, красные, оранжевые, голубые, розовые и жёлтый цветок. Самый маленький, что рос у калитки. И каждое утро поливал человек свои цветы, а жёлтый цветок забывал, потому что он был так мал и рос далеко, и высокая трава вовсе скрывала его от глаз, а если и показывался он когда-то, то походил на сорняк. Шло время, летние дожди кончились, и цветок стал засыхать и замерзать. И уж лучше б садовник вырвал его с корнем, но тот так и не знал о его существовании и вовсе не собирался вырывать его. И с каждым днём всё слабее и слабее становился цветок, грустнее и тише оскудевающий сок в его стебле, никли его гордые листья, увядали жёлтые лепестки. И трава у калитки, чьи корни проворнее и глубже, только вырастала и заглушала его, и высасывала всю влагу из-под корней цветка.

Но вот однажды пролетали мимо две малиновки и увидели жёлтый цветок. Они спустились в сад и отыскали его среди травы и других цветов, после чего осторожно вынули его из земли и отнесли его в Светлый Чертог, где всегда дожди под солнцем и цветные радуги и где один цветок струит аромат, как тысячи его собратьев на земле.

Это было самое лучшее Рождество за всю нашу жизнь тогда. Самое-самое. Мы успели домой до метели и встретили праздник под звон колоколов, доносившийся отовсюду с полей. Мы передали маме самое большое спасибо от Лиса и так и не признались ей в поедании пирога. Правда, мне кажется, мама всё равно догадалась об этом. Потому что когда мы с братом потребовали добавки, она вредно спросила: «А не много ли будет?» – и щедро выложила нам на тарелки два оставшихся здоровенных куска. Она подарила нам подарки. Мне – толстую книгу по медицине, которую я тщетно искал во всех библиотеках столицы, Дерри и Белфаста. А Ави – иллюстрированный сборник монастырских молитв древней Ирландии, выполненный в старинном кельтском стиле. Так что ничто не могло омрачить наш праздник, разве что мысль о том, что нам скоро опять уезжать на год, а мы так и не знаем самого главного: где искать имя доброго Лиса. Мистера Фокса, живущего в холме у Типперари и теперь спящего на мягкой пуховой подушке в своей холодной чёрной норе, где нет ни свечей, ни праздничных игр, ни весёлого смеха…

1931. 12. 25 – 1932. 12. 20

И снова серые, безликие будни. Но только если закрыть глаза – вихри маленьких мотыльков, радостных и солнечных, воспоминания и надежды. Пусть мечты, видения и грёзы – ненадёжные звёзды и дороги, но они дорогого стоят в ларце странника. Дороже любого золота. А ещё они верное средство от тоски, эти мотыльки, которых только стоит потревожить… И мы уносились с этими мотыльками во снах и… что скрывать, на особо нудных лекциях. Но мы старались… И достарались до того, что нас на лето снова сослали в Дерри… Для надежды мировой науки ничего не жалко! Так говорил нам декан. Ничего – это ладно, но никого… это не по-ирландски! В Дерри профессор договорился о том, чтобы я мог постажироваться при местной больнице для бедных. И я был весьма ему признателен. Весьма. Меня тогда уже нисколечко не смущало, что профессор был англичанином. Ави тоже. Он был человеком. Таким же, как и мы. И говорил с улыбкой одно и то же: «Для надежды мировой науки ничего не жалко!» Правда, про «никого» я бы в этом случае уже промолчал.

Окрылённые мечтами и откормленные профессорскими обедами, мы впрыгнули в ночной поезд до Корка снова только к Рождеству. На этот раз мы ехали не с пустыми руками. Я вёз для мамы рекомендацию из больницы, а Ави… кажется, он всерьёз решил заниматься научной работой по богословию. Только б не вышел из него учёный, как отец Стенли. А то и Ави посадят за его «драконоведение». Он ведь теперь всегда говорит, что думает, забывая при этом думать, где говорит об этом… Впрочем, ну его к сидам, с его богословием! Он даже для научной работы взял материал по Лойоле! Ересь крепчает… Мне жаль Игнатия заранее. Мой брат – блистательный теоретик, уже сейчас склонный к безжалостному апеллированию фактами и цитатами. А уж как достаётся всем, когда он расшвыривается теориями и датами… И в первую очередь, конечно же, мне…

Мы знали, что даже если будет метель и если мы приедем поздно ночью, мама встретит нас на станции. Но она нас встретила не одна…

– Решил помочь с чемоданами. Мисс Эмер сказала, что, должно быть, вам дадут с собой много книг, – улыбнулся отец Стенли. Хотя я не помню, чтобы кто-нибудь из нас в письмах предупреждал маму о том, что книг у нас теперь чуть-чуть намного-много больше, чем собственных вещей. Особенно пугали три под завязку набитые книгами чемодана брата, которые мы еле-еле тащили вдвоём вместе с моей более лёгкой парой.

Отец Стенли уверенно погонял Мильду, что-то насвистывая себе под нос. Мама же сидела между нами на чемоданах и, закрыв глаза и положив нам руки на плечи, слушала наши с Ави рассказы.

– Мама! А ты-то как?! – наконец спросил Ави.

– Ой, мальчики. Дел болото! Летом устроилась работать на соседнюю ферму, пока отец Стенли обещал посмотреть за домом. Вы растёте, а погода у нас непостоянная. Это лето было засушливым. Вся трава посохла. И нашего хозяйства становится недостаточно. Боюсь, как бы голод ни постучался в наши двери. Я решила купить свиней, кур и быка. Правда, мне будет нелегко справиться одной… Но… отец Стенли любезно вызвался пока помочь по хозяйству. А мне ещё надо выплатить долг…

– Какой долг?! Кому?

– Неважно…

Дальше мы ехали молча. Сначала я хотел обидеться на то, что мама не посоветовалась и не спросила нас, но потом вспомнил, что это бесполезно. Она всё всегда решала сама. И решала всего один раз.

Дома нас уже ждал сытный ужин, и клеверный чай, и, конечно же, многочисленные предрождественские хлопоты.

Ночь напролёт мы проболтали с мамой. Много смеялись. И снова со звоном рухнула стена отчуждения, неизменно выраставшая за время разлуки. Нет, мамин голос и её глаза рушили все преграды между нами. Против них было бессильно всё. Даже наши с Ави несостоявшиеся обиды.

В вечер перед Рождеством отец Стенли пригласил нас всех отпраздновать у него. Мы только были рады этому. И, собравшись, мы отправились на торжественную вечернюю службу.

– После службы, не дожидаясь, пока он разговорится, возьмёте подарок для Лиса и бегом! – шёпотом сообщила нам мама на ухо.

– Мисс Эмер? – обернулся отец Стенли.

– Чихаю… Пчхи!

– Будь здорова, мама! – ответили мы хором.

Рождество

Отец Стенли, завершив службу, затеял импровизированный концерт на гармошке, однако мы с чистой совестью оставили нашу маму оценивать его музыкальные способности. Кажется, ей нравилось, как он играет на гармошке. Хотя и я, не обладая особым слухом, готов вас уверить: играл преподобный Стенли отвратительно. Самое оно, если он решил распугивать ангелов перед праздником, хотя он так старался… что всё-таки это не было пыткой, в отличие от его бесед на богословские темы. Для Лиса мы несли с собой очаровательный хрустальный шар, который стоило только тронуть, и он начинал издавать легко узнаваемые звуки старой доброй ирландской песенки. Мама чаще всего насвистывала её, и, между прочим, никогда ещё мы не слышали с братом песенки более трогательной и милой, чем эта. Странная песенка, у которой даже не было названия. Моя любимая. Она согревает… и… становится как будто бы легче.

Мы застали Лиса, сидящего у своей норы и слушающего вечерний перезвон колоколов. Едва завидев нас, он бросился к нам и, сбив нас с ног, как шаловливый пёс, стал трепать за воротники и штанины.

– Господи! Я думал, что с ума сойду! Как я соскучился! Как я соскучился! Как я рад снова вас видеть!

Мы вручили Лису подарок.

– Та-тата-та… пам-парам… ла-ла… там-парам. Парарам. Ла- ла… – забубнил он себе под нос. – Чудная вещь. Эту песенку сочинил я. Я даже не думал, что её кто-нибудь когда-нибудь услышит… надо же… Она ей нравится?

– Её любимая, – ответил Ави.

– Вот как…

Мы радостно заулыбались.

– Мама, должно быть, вам уже сказала, что это лето было засушливым. Вы себе представить не можете, как это больно: здесь завяли все цветы! Все! Даже клевер.

– Но вы-то остались! – радостно сказал я, не отводя глаз от Лиса.

– Я?.. Наверное, мои корни нашли себе источник влаги… Но мне бы хотелось знать, как ваши успехи в учёбе. Томас, ты исправил свою четвёрку по французскому? Августин, Лойола ещё покоится с миром?

И снова, окружив Лиса, мы принялись рассказывать ему обо всём случившемся за год.

– Учёные! Позор! Позволили своей маме тащить ваши чемоданы! – заворчал Лис, когда мы уже заканчивали свой рассказ.

– Да нет же. Она была не одна. Отец Стенли проводил её. Он довёз нас. Как раз он всё это лето жил у нас, пока мама работала на соседней ферме. Она решила расширить наше хозяйство, но для этого ей нужны деньги… И одной ей не справиться, поэтому сейчас отец Стенли помогает нам, и она ещё должна вернуть долг, поэтому ей придётся работать и в следующее лето.

Мистер Фокс вскочил, как укушенный, едва я закончил фразу.

– Какой долг?! На кого она работала?!

– Она сказала, что это неважно… – растерялся я.

– Это для кого это неважно?!!

Мистер Фокс угрожающе навис надо мной.

– И ещё раз объясни мне, что делает у вас дома этот пропахший клопами болтун?!

– Помогает маме по хозяйству. У нас дела идут совсем плохо. Мы даже сегодня остались праздновать Рождество у него. Он сейчас устроил маме концерт на гармошке… – вступился за меня Ави.

– Дур-р-рак! У него нет ни слуха, ни такта!.. Почему… – Лис зарычал и засопел от злости. – Почему мне никто не сказал! Вы… двое! Что вы молчите! Отвечайте, когда вас спрашивают!!!

– Мистер Фокс… – испугался Ави. – Не сердитесь. Мы… Мы не знали…

– Ещё бы! – Лис ударил лапой по хрустальному шару и прыгнул в нору, едва не содрав с себя шкуру.

Шар разбился. На холодной земле остались его сверкающие осколки и три большие капли крови.

– Мистер Фокс! – позвал его я.

– Простите нас… Мы не хотели вас обидеть… Простите… – склонившись над норой, пролепетал Ави.

Но ответом нам была тишина.

– Мистер Фокс. Сегодня Рождество. Не надо сердиться. Мы так хотели сделать вам приятное. Мы очень соскучились и думали, что вы порадуетесь за нас…

Тишина. Мы с Ави поджали губы.

– Что я не так сказал? – спросил я.

– Не знаю. Ты сказал правду.

– А что он обиделся?

– Не знаю… Но очень зол на нас.

– Думаешь, простит?

– Да. У него доброе сердце.

– Думаешь? Он же говорит, что у него его нет.

– Врёт он. Есть.

Мы посидели немного, помолчали. Я думаю, мистер Фокс слышал нас. Хотя тогда он имел полное право обидеться на меня ещё больше, но ведь я и не сказал бы ничего подобного, если бы не был уверен, что Лис не слышит нас.

– Мистер Фокс! А как же ваша сказка?! – наконец крикнул Ави в нору.

– Вы что, не видите?! Не до сказок мне! – донеслось из норы.

– Но вы же обещали… – начал я.

– Р-р… Я же сказал!

– Ну, пожалуйста. Мы весь год ждали этого дня. Вы потом можете злиться сколько угодно: мы ведь завтра опять уедем. Мистер Фокс. Расскажите сказку! Нам ведь никто, кроме вас, не рассказывал сказок!

– Правда?

Голова Лиса показалась из норы. Глаза его удивлённо смотрели на нас, а уши его были прижаты к голове.

– Нет, никто, – подтвердил Ави.

– А мама?

– В детстве, – сказал я.

– Ах, ну да… Ну, значит… слушайте.

Художник

Однажды день решил сменить ночь, и небо, где всё время светило солнце, оделось в звёзды.

– Хорошо! – воскликнул художник и, схватив кисть и краски, написал шедевр. Прошло время, и зима решила сменить осень. Мир в огне оделся в пуховый платок.

– Хорошо! – воскликнул художник и, схватив кисть и краски, написал шедевр. Прошло ещё немного времени, и грусть решила сменить радость, и вместо искр в глазах людей заблестели слёзы.

– Хорошо! – воскликнул художник и, схватив кисть и краски, написал шедевр. Затем мир сменила война, и надежду сменило отчаянье, а художник всё говорил: «Хорошо! Хорошо!» И писал свои шедевры. Но вот однажды его жизнь решила сменить смерть. И художника не стало. И тогда самый великий Художник сказал: «Хорошо!» И, схватив кисть и краски, написал шедевр.

– А теперь… – заключил мистер Фокс. – Ступайте домой. И… Простите меня. Я… не знаю, что на меня нашло. Будьте осторожны. Я ведь всё-таки зверь. Сид… И у меня действительно нет… ничего нет. И сердца тоже. С Рождеством вас. Господи… Я, должно быть, испортил вам праздник… Если это так…

– Нет-нет! – заговорили мы в голос.

– Бесполезно. Я знаю, что всё испортил. Дурак. Ладно, идите. Только вот передайте ей это от меня. На этот раз я не собираюсь быть неблагодарной тварью. Вот…

Лис протянул что-то в зубах и положил это Ави в руку, и он, не смотря, убрал это в карман.

– Ах, да. И поздравьте от меня его преосвященство! – крикнул нам Лис вдогонку.

– И тебя ещё раз, Фокс… – и Ави перекрестил Лиса.

Дождавшись, пока отец Стенли засуетится с чаем, Ави протянул маме подарок Лиса.

– Надеюсь, мама, он не утомил вас своей игрой?

– Как он? – спросила она.

– Вот, – ответил Ави.

Мама разжала ладонь. И строго посмотрела на нас.

– Откуда у Лиса золотая цепочка?

– Что?!

– Только не делайте удивлённых лиц. Откуда это украшение?!

– Лис дал. С Рождеством. Он был рад твоему подарку, – признался Ави.

Мама поджала губы и покачала головой.

– В таком случае должна вам признаться, что вам попался крайне проницательный Лис. Теперь мне не придётся работать всё лето.

– Думаю, именно поэтому он и передал это тебе, мама, – сказал я и поцеловал её в щёку.

– Угу, – закончил Ави. И мы поспешили к столу.

А потом… были танцы. Королева фей, если бы видела, как танцует мама, повесилась бы на своём шёлковом пояске! А уж как она отбивала чечётку… В царстве Люцифера небось осыпалась вся штукатурка!

1932.12. – 1933. 07. 14

Третий год нашего обучения в колледже бы ознаменован отсутствием всяческих происшествий, о которых бы стоило говорить подробно. Всё как всегда. Мне предложили обучение при Дублинском зоопарке, где я бы мог улучшить свои знания по зоологии и медицине. Один преподаватель из колледжа был двоюродным братом директора зоопарка. Но Ави отговорил меня. Спасибо ему. Я тогда не знал, что они заставляют резать живых лягушек и мышей… Я умел разделывать и освежёвывать только что убитых зайцев и кроликов, я умел управляться с дичью, набитой мною же из винтовки… но… я не мог… нет, я не мог разрезать живую лягушку или мышь. И какой к чёрту из меня зоолог после этого! Зоология захлопнула свои двери передо мной навсегда.

Летом мы снова были рады отправиться к профессору в Дерри. Но там нас ждала приятная неожиданность. К нему прибыли ирландские родственники его двоюродного брата – три девчонки и необычное создание с голубыми глазами. Профессор предложил нам самим выбрать свою судьбу: уехать или остаться.

– Мы едем домой! – сказал Ави.

– Всё как вы хотите. Домой, значит… домой! – и профессор рассмеялся.

Мы пробыли в Дерри месяц и несколько дней. Жена брата профессора, странная женщина с огромными голубыми глазами, постоянно бродила по дому, как привидение, погружённая в музыку неслышимых нам симфоний.

– Она учительница музыки. Она слушает музыку сфер, – объяснил мне как-то профессор, с почтением провожая взглядом миссис Мэри.

– Ави, твоя коллега! – кивнул я брату.

– Лично я предпочитаю Паганини, – отозвался он.

Месяц в Дерри искупил своей насыщенностью пустоту всего учебного года, ибо поместье профессора превратилось в бесконечное место сражений той войны, которую объявили нам юные родственницы профессора. Мы острословили не на жизнь, а на смех… Ави вдоволь попрактиковался в проповедях, отповедях и богословских спорах, отточил свой навык и я. Поэтому под конец месяца имел в личном столе уже некоторый приличествующий юноше моего возраста запас стихов и мелкой прозы.

Уезжали мы из Дерри со смешанным чувством. Нас ждало лето дома, но… здесь я оставлял свой неоконченный спор! Оливи, Джулия, Кэйти – я ещё не доострил им! Ох, Кэйти…

Мы успели отписать письмо маме за два дня до отъезда. Оно было должно прийти в день нашего прибытия. Но… оно пришло раньше. Кто-то ведь так хотел этого…

1933. 07. 14 – 1933. 08. 28

– Томас? Августин?! Что случилось, Том? Ты сколько бутылок уксуса выпил?! Ави, куда ты смотришь?! Он белее самого мела!

– Я смотрю обычно в книги. Томас бел, как страницы, не вижу в этом ничего предосудительного, он давеча проиграл сражение.

– Под Ватерлоо?

– Нет, под липой.

– Ави… – процедил я сквозь зубы.

– Аминь.

И мы впорхнули в мамины объятья.

На этот раз отец Стенли ждал нас с нашей повозкой неподалёку от станции.

– Как ты, мама? Всё в порядке? – спросил я.

– В отличие от тебя, любезный сын мой, да.

– Мама, я жив. И… здоров.

– Вот здесь как раз и есть брешь в твоей теории, – весело сказала мама, с лёгкостью подхватывая оба моих чемодана. Я вырвал у неё из рук свою поклажу. Но ничего не ответил. Чёрт побери, но ей виднее.

Отец Стенли живо приветствовал нас, привстав на облучке повозки и приподняв свой сплющенный котелок. Он был обрадован настолько, что всю дорогу до дома Ави скорбно молчал, а я, заткнув уши и уткнувшись в мамины колени, тщетно пытался заснуть, ибо слушать его радостную теологическую болтовню сил у меня не было. Терпению мамы мог бы позавидовать сам Господь. Она смиренно сидела, положив мне свою руку на голову и закусив нижнюю губу, изредка покачивала головой. От её руки исходило тепло и невероятный покой. Я плотнее приник всем лицом к её простенькому платью, в котором смешались запахи огня, выпечки, молока и травы, и вскоре уснул. Вот сон святых.

Остановив повозку у дома, отец Стенли помог нам внести все наши чемоданы, после чего ещё раз приподнял свой котелок и умчался восвояси.

– Что это с ним? – спросил я маму.

– Может… дела? – пожала она плечами, пряча улыбку.

– Угу. А ложь, мама, – это грех… – невинно произнёс Ави.

– Если ты найдёшь ложь в моих словах, Ави, разрешаю тебе объявить себя первым человеком на земле, которому это наконец-то удалось.

– Понял? – добавил я и гордо прошёл в дом.

Обед ждал нас уже готовым, но он затянулся до ужина, продлённый нашими с братом повествованиями о событиях этого учебного года и страшной войне острословия и остроумия при Дерри.

– Ну вот… – закончил Августин. – Слава Всевышнему, мы дома.

Мама тяжело вздохнула.

– Ступайте спать, – сказала она.

И мы не стали спорить, потому как валились с ног, точно подкошенные.

Я точно помню: мне ничего не снилось. И я проспал мёртвым сном до утра. Уверен, что и этот теоретик тоже.

Утром нас разбудил оглушительный поросячий визг. Это мама гоняла по двору четвёрку прытких розовых свиней, безумно вопящих, как будто их резали на части. Втроём мы только через двадцать минут согнали их в небольшой загон, построенный за калиткой. Измученные, мы опустились на землю.

– Это только начало, – улыбнулась мама, вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Теперь кто-то должен накормить кур, – и она кивнула за дом, на картофельные грядки.

– Ави! – сказал я в тот миг, когда мой брат произносил моё имя.

– Отлично! – заключила мама. – Оба!

К вечеру того дня, так ещё ни разу за день и не присевшие, мы всё-таки нашли в себе силы доползти до заветного холма.

– Мир полон неожиданностей! Вас вышвырнули из колледжа за антианглийскую пропаганду?! – встретил нас голос мистера Фокса, а следом и он сам, появляясь из норы.

– Всё куда прозаичнее… Нас просто отпустили пораньше, – произнёс я и повис на Лисе, как верёвка.

– Том, мне не нравится твой бледный вид.

– Он весь день гонял свиней и пытался накормить кур, а потом и, Господи помилуй, помыть их, – и Ави присоединился ко мне.

– Хм-м. Занятно. Занятно… – протянул Лис, обнюхивая мою голову. – Пахнет отвратительно.

Мне показалось, что в его голосе звучали слёзы.

Мы проговорили до темноты. Лис, как всегда, внимательно выслушал нас.

– Э! Так дело не пойдёт, – заключил он, выслушав наш рассказ. – Позором осыпать свои головы я вам не позволю!

– У них тоже язык не на любезности наточен, – грустно сказал Ави.

– Правильно. Правильно, голубчик мой! Вот и запомните вы оба, если хотите избежать позора: никогда не пытайтесь переострить девушек!

– Всё так безнадёжно? – отозвался я, приподнимая голову.

– Нет. Просто это – самоубийство.

– М-м… Жаль, что ты не предупредил нас об этом раньше. Ави, покайся, ты хотел покончить с собой! – и я снова уронил голову на крепкое лисье плечо.

Домой мы пришли, когда луна уже успела спрятаться за облака. Мне снился закат над полем и пустынная дорога, убегающая за горизонт, лес с одной стороны, с другой поле и чья-то тень, маячившая впереди. Неясная, как силуэт в разряженном воздухе полуденного зноя. И от неё, от этой тени, веяло холодом, и небо, как мне казалось, замерло над ней, тёмное, безжизненное и низкое. И сколько ни спал я, всё снилось мне, что она приближается. Ближе и ближе. Сильнее и сильнее холод. Проснулся я до рассвета в ледяном поту.

Рядом, на соседней кровати, в голос молился встревоженный Ави.

– Мне показалось, что она назвала меня по имени, – прошептал он.

– Да. И протянула руку, – закончил я.

Маме мы ничего не сказали о нашем сне, но она и так знала, что ничего хорошего нам не могло присниться. Однако, одевшись, мы сбежали к отцу Стенли.

– Скверные сны? Что вы имеете в виду?

– Страшные. Тень какая-то, она шла к нам, и от неё веяло холодом. Она назвала нас по именам и протянула к нам свою руку.

– М-м-м… Но это всего лишь сон.

– Отец… Нет. Мы очень напуганы. Меня всего трясёт. Я не мог потом уснуть.

– И я.

– Оставьте. Так дьявол пугает чистые сердца. Что смущаетесь сна? Помолитесь Богу, и он оградит вас от всех тёмных.

– Скверно. Скверно… Я предупреждал вас… Теперь уже поздно пугаться. Да и вы не те, что отдадутся страху так же скоро, как иные отдаются страсти. Вы сильные. Да-да, сильные. И если вы сами не верите в это, я уверяю вас, что это так. А теперь отриньте страх и сомненья. В них никогда нет ничего, кроме их самих, пойдёмте со мной, пойдёмте, я покажу вам места былой славы. Это воодушевляет. Да. Тех, кто любит матерь Эрин. А вы любите. Вы умеете любить… Любить.

Все дни лета мы делили между домом и Лисом. А все ночи – между сном и чтением легенд. И снова ничего. Ничего, кроме множества славных имён и битв. Страсть, предательство, самопожертвование, дружба, приключения, прорицание, танец, путешествие… Но где же самое главное? Где имя Лиса?! В которой легенде?! Ещё немного, и мы прочтём их все! В конце концов, их не так уж и много сохранилось! Это пугало нас. И нам становилось стыдно каждый раз, когда Лису случалось заглядывать нам в глаза. И мы отводили взгляды и старались не слышать его тихих вздохов. Он водил нас по окрестностям Корка и рассказывал о прежних днях, которые застал в былые столетия. Шутил. Искромётный юмор, чернее самой чёрной ночи, просыпался в нём в некоторые дни. И острил он так, что мы с Ави были готовы записывать за ним каждое слово, а иногда… и сгореть со стыда. Традиция, что поделаешь, – страшная вещь.

Чёрная птица

Жил когда-то один моряк, и много он плавал, и многое повидал. И ни бури, ни штормы не сломили его и мачт на его корабле. Но с некоторых пор преследовала его корабль чёрная птица. И сначала она была маленькой, и он не замечал её, но с каждым годом она всё росла и росла и, наконец, стала заслонять собой солнце и путевые звёзды, а её песни, сначала тихие, с каждым годом делались всё громче и громче. И вот эта птица сделалась огромной, а песни её – нестерпимыми. И моряк хотел застрелить птицу, но законы моря запрещали ему. А птица всё росла и росла, и песни её становились всё громче и страшнее. И вот под ними уже порвались паруса и погнулась мачта. И тогда моряк взял красную стрелу и выстрелил в птицу. Законы моря жестоко наказали его, но теперь он был волен сам выбирать те песни, что ему слушать, и больше никто не загораживал ему солнца и путевых звёзд.

Это случилось 11 августа, когда мы с Ави сидели в поле вместе с Лисом и смеялись вместе с ним над его весёлым рассказом и его убийственными шутками. Солнце светило прямо над нами, и мы прямо-таки умирали со смеху. Внезапно мистер Фокс насторожился и замолчал, не закончив фразы. Он вытянул шею и принюхался. Шерсть его приподнялась.

– Уходите! – быстро сказал он.

Его голос был непривычно твёрд и резок. Мы с Ави поднялись на ноги.

– Что случилось, мистер Фокс?

– Ни слова больше – бегом домой!

Мы сделали шаг от него.

– Я кому сказал, бегом!!! – Лис оскалился и прыгнул на нас, и даже едва не укусил Ави за ногу.

Мы попятились, но тут Лис повернул голову назад и посмотрел куда-то вдаль.

– Поздно, – сказал он. – Сядьте.

Мы сели. На горизонте появилась какая-то точка. Тень, как будто бы всего лишь столб пыли. Но это была не пыль. И мы трое знали это… Мы словно пристыли к месту. К нам шёл человек, сплошь одетый в чёрное, и края его одежды были расшиты золотом. И казалось, что весь мир вокруг замер, застыл, оцепенел с нами. Он не спеша подошёл и остановился подле. И всё в нас сжалось в комок, как у меня в тот миг, когда мама бросилась в горящий дом спасать Ави. Незнакомец наклонил голову.

– Который час? – спросил он из-под капюшона. Лис молчал.

– Полдень, – ответил, наконец, я.

– Полдень, – повторил незнакомец, и его голова повернулась ко мне. – Полдень – не время сидов, не так ли? – спросил он.

Мы молчали. Мой язык словно прилип к гортани, и я не мог даже заскулить и пошевелиться.

– Полдень – не время сидов. Не так ли? – повторил незнакомец, обращаясь к Лису.

Но мистер Фокс молчал.

– Понимаю. Ты не хочешь говорить со мной… Ты боишься?

– Что тебе нужно? Зачем ты пришёл? – наконец спросил Лис твёрдо.

– Мне?.. Ты знаешь, что мне нужно, – сказал незнакомец. – Всего лишь самая малость.

– Я не могу дать её тебе, потому что у меня её нет, – ответил Лис.

– Есть, – рука незнакомца указала в нашу сторону. Лис оскалился.

– Это не та малость, что я могу дать тебе, – сказал он.

– Это не та малость, что ты сможешь удержать у себя, – возразил незнакомец.

– Это та малость, что я смогу удержать у себя!

– Это та малость, которая достанется мне, даже если ты этого не хочешь.

Лис оголил свои зубы и засверкал глазами. Его забила дрожь, а шерсть на нём встала дыбом.

– Боя! Боя… – зашипел он. Незнакомец рассмеялся.

– Конечно, боя. Потому что ты проиграешь мне. И, если ты проиграешь, они достанутся мне, и, если нет, ты не сможешь их удержать.

Лис покачал головой, но ничего не ответил. И мы с Ави не успели зажмуриться в тот миг, когда незнакомец набросился на Лиса. И в тот миг мы поняли, кто это… Тот, на кого нельзя смотреть, тот, чьего имени нельзя произносить, тот, чьего проклятия можно избежать, но чьего проклятия нельзя разрушить… Тот, кто древнее самого Сатаны. Владыка всех сидов. Охотник среди всех охотников и Повелитель всех чёрных жнецов…

Я не понял, в чём был бой. Но я только смог понять одно: если мы не вмешаемся, мы потеряем что-то очень важное для нас. Потеряем навсегда. А это что-то оказалось для нас куда важнее, чем всё остальное. Чем такие пустяки, как разум, жизнь, безнадёжность… Я вдруг почувствовал, как что-то пронзило мне сердце. Остывшее, замершее, испуганное сердце. Пронзило больно огненной стрелой. Всё померкло вокруг. И всё сделалось неважным и призрачным. И мы с Ави вскочили с места.

– Именем Бога! Оставь его! – закричал Ави.

– Не мешай мне, – ответил Он.

И наш Лис повалился на землю и взвыл, как сжигаемый, сильным и громким голосом.

– У него нет тех сил, какие он хочет противопоставить мне, – покачал головой незнакомец, указывая на Лиса, и тот задёргался, как казнимый на электрическом стуле.

– Хорошее! Что-нибудь хорошее! – прохрипел Лис.

Он засмеялся.

– Ничто хорошее не поможет тебе.

– Эа-а-а! Что-нибудь…

– Сегодня обещали без дождей! – крикнул Ави.

Но Лис только гавкнул, а Он расхохотался ещё громче.

– Сегодня день рождения у Мильды! – закричал я, но крик Лиса заглушил мой голос.

– Сегодня был особенно вкусен мамин чай! – отчаянно закричал Ави, но только вихрь поднялся у нас на глазах, вихрь пыли и травы, и он закружил перед нами, завыл, загудел, мешаясь с невыносимым криком Лиса и смехом Владыки.

Сердце во мне вздрогнуло.

– Мама просила передать вам привет! – опомнился я. Вихрь опал в пыль.

– Что?! – простонал Лис.

– Это ложь! – воскликнул Он.

И его слова ранили наши сердца. Это ведь и правда было ложью. Но Лис вдруг повернул к нам голову и, стиснув зубы, поднялся на ноги.

– Нет… Это не может быть ложью. Потому что… Потому что я хочу этого.

Мы с Ави сжались как котята, но Он не дал нам опомниться.

– Ахь уоро! – воскликнул Он, и вмиг неслышимый удар оглушил нас, и мы упали на землю без сознания.

Вскоре мы пришли в себя. Точно мы и впрямь были оглушены. Ещё ничего не понимая, мы кинулись к Лису. Он лежал неподалёку от нас. Огромной пушистой горой. Его голова лежала на земле, и глаза его были закрыты, а рот чуть приоткрыт, словно он показывал зубы… или… улыбался. Мы с братом принялись трясти его за плечи и трепать по животу. Но Лис не шевелился. У меня закружилась голова, и Ави отпустил его. Мы застыли, как два дурака, глядя на мистера Фокса. Он не дышал.

– Так не честно… Мистер Фокс!.. Так не честно… – прошептал я.

– Господи всесильный, силою Твоею… – зашептал Ави сбившимся голосом.

Я склонился над Лисом и, приподняв его тяжёлую голову, положил её себе на колени. Я принялся гладить её, как будто хотел его успокоить. Хотя плакал не он, но я…

– Она правда просила передать привет? – вдруг произнёс Лис. Я опустил голову и, припав к его шее, зарыдал.

– Да, мистер Фокс. Правда, – соврал Ави, и мистер Фокс блаженно закрыл глаза.

Так мы просидели с час.

– Полно. Полно, Том, я весь вымок от твоих слёз. Ступайте домой. Ступайте. Завтра можете не приходить. Я должен уходить отсюда. Вернусь поближе к церквушке отца Стенли. Идите. Вы найдёте меня.

– Но… как же… как же вы…

– Со мной всё в порядке.

– Врать нехорошо, – всхлипнул я.

– А я и не вру.

Мама встретила нас с порога пристальным взглядом.

– Вы… передали ему привет от меня? Не успела вам крикнуть, вы уже убежали…

– Да, мама. Мы… передали.

– Он был рад.

– Правда. Угу. Очень.

Мы сумели найти его только в конце недели. Едва увидев нас, он сам подошёл к нам и опустился у наших ног.

– Спасибо. Большое спасибо, – сказал он.

– Слишком рано, мистер Фокс, мы принесли вам мамин чай из клевера. С сахаром!

– И булку с изюмом! Я сам испёк!

Лис только посмотрел на нас, но ничего не ответил. Да и не надо. Не надо. Хватит слов. Мы всё понимали.

– Я того не стою.

– А не вам решать.

Для нас лето кончилось 28 августа. В день нашего отъезда. Странное, страшное лето. И нам было очень тоскливо уезжать. Бросать Лиса одного было совсем нельзя. Но мама и слушать не хотела о том, чтобы мы остались.

– Пусть ничто вас не тревожит. Вы уезжаете, но я-то остаюсь.

– Мам, есть что-то, о чём ты не сможешь позаботиться…

– Думаешь, есть?

Гудок поезда прервал наши с мамой объятья.

1933. 08. 28 – 1934. 12. 22

Я окончательно проиграл в хэрлинг и забросил это дело. Ави согрешил против Лойолы, издав свою работу. Ирландский кружок, родившийся в подвалах нашего колледжа, не дождался нас. Толку? Я с утра до ночи в библиотеке, Ави там же либо пропадает в храме через три улицы. Нашёл ведь… Почему, когда всё кончено, надо продолжать? Война в самом себе. Быть готовым к бою. Мы были готовы, но не хотели его. Нет. Не хотели.

Интересней науки – только легенды древней Ирландии. Они заставляли быть сильнее и не сдаваться. Они помогали не забывать самого главного. Они напоминали о маме и о Лисе. Они открывали дверь в его мир. Мир, умерший и угасший много тысяч лет назад. Наш мир.

Двое, мы были одинокой скалой среди всех учеников колледжа. Двое. И мы восприняли свою летнюю «ссылку» как величайшее благо. Кто ответит – почему?

Мы везли профессору письмо от мамы и её маленький подарок для него.

– Ольстер – холодное место, не то что английское побережье, там суровые ветры. Передайте вашему любезному профессору от меня письмо и… пару носков. Необходимая вещь для профессоров в холодном Ольстере.

Профессор встретил нас, как всегда, с большим теплом и радостью. Осведомился о нашем здоровье и делах. Странный. Невысокий, коренастый усатый человек, с пышной тёмно-каштановой шевелюрой, с очаровательной разбросанной по голове проседью и вишнёвыми карими глазами. Чем-то похожий на… на… кого-то, кого я знал давно… Мы поблагодарили его за заботу.

– Вот… Наша мама просила вам передать письмо и кое-что ещё, сэр, – сказал я и, достав из чемодана заветный свёрток, протянул его профессору.

– Мы много говорили ей о вас. Поэтому не сочтите за оскорбление. Мама это делает от всей души. Поверьте, – добавил Ави.

– Так… Спасибо-спасибо… Но… Чем я так… заслужил?.. – профессор осторожно взял протянутый ему свёрток. – Это… мне?

– Конечно вам, сэр!

– Хм… Ну… Я не знаю… Так неожиданно. Спасибо… Мне так давно никто не писал… Я могу прочитать?

– Конечно можете!

Профессор сдвинул на нос свои забавные очки и посмотрел на небольшой аккуратный свёрток почтовой жёлтой бумаги в своих руках. Он засопел, как малыш, и осторожно, но с нескрываемым любопытством принялся разворачивать свёрток. Наконец он извлёк из него мамино письмо. Удивлённо осмотрел его и, торжественно окинув нас взглядом, развернул его. Он вытянул перед собой руку и забегал глазами по строчкам. Со стороны казалось, что этот человек собирается произнести какую-нибудь грандиозную речь перед парламентом. Однако уже через несколько секунд профессор быстро приблизил к себе письмо и, торопливо надвинув очки на переносицу, склонился над листом, забавно шевеля губами. От старания он весь раскраснелся и засопел ещё усерднее. Дочитав же, он остановился и, сняв очки, посмотрел на письмо. Он выглядел крайне растерянно. Он отложил свои очки и письмо и полез рукой в свёрток, и извлёк оттуда пару великолепных вязаных носков. Он взял в руки по носку и торжественно повернулся к нам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.