Василий Московский
Ступеньки в темноту

Старая Усадьба

Больше всего на свете, я ненавижу, когда меня щекочут! А началось всё в мой одиннадцатый день рождения, когда мы с пацанами решили облазить заброшку на окраине нашего города.

Говорят, ещё в царское время, там был особняк какого-то помещика. Потом там организовали какой-то музей после Революции. Во время войны музей был почти полностью уничтожен. Немцы, когда отступали, пёрли всё, что могли унести, а что не могли – жгли. После войны музей восстановили, но потом, по непонятным причинам, закрыли. Почему закрыли, спросите вы? А, вот, тут, друзья мои, самая мякотка! Говорят, что живший тут барин поехал кукухой на почве оккультизма – вроде персонажей лавкрафтовских ужасов. Собирал древности – рукописи, статуэтки, камни, – всё искал способ открыть врата в другие измерения, получить Высшие Знания и научиться подчинять обитателей тамошних плоскостей. Ну, вроде как, отечественный Аль-Хазред, только без «Некрономикона». И, вот, вроде как, что-то ему удалось. Потому что, говорят, он внезапно исчез. Жена его повесилась, вместе с тремя красавицами-дочками…ну, или им «помогли». И точно не люди, судя по обрывкам баек и рассказов. После этого, поехала кукухой и вся дворня и прислуга. Вот, а потом, вроде как, каким-то образом, всё подуспокоилось.

Вот, после войны, говорят, сотрудники музея и посетители жаловались на странное плохое самочувствие, подавленность и головные боли. Потом, сотрудников начали мучить постоянные кошмары. В общем, кто-то даже в Кащенко попал. Вот, так и не стало больше музея, а стал известный на всю округу дом с чертовщиной. В котором местные мальчишки – и я в том числе, – могли проверить свою крутость.

Короче… пришли мы туда, когда солнце уже клонилось к закату. На фоне тонущего в тенях леса зловещий дом казался ещё более жутким. Если бы я знал, что нас там ждёт, если бы послушался своего внутреннего голоса, который криком выл, что не надо туда соваться… Да чего уж теперь! Тем более, поспорил я с местным альфачом, что достану я из дому изразец с печки, или ещё какую-нибудь безделушку. Как же! Хотелось помериться кое-чем! Что, себя что-ли в детстве не помните? То-то и оно!

В общем, в пасть страха попёрлись я, мой друг Вовчик, и кореш альфача Антоха.

По-началу всё шло хорошо. Я проник в дом, перевалившись через высаженное полусгнившее окно, и потопал в воняющую плесенью холодную темноту. До сих пор дрожь пробирает, когда вспоминаю её липкое, обволакивающее прикосновение. Подгнившие доски угрожающе скрипели у меня под ногами, а я пытался не обделаться от захлестнувшей меня волны ужаса.

Я неудачно наступил на совсем сгнившую доску и с воплем и грохотом провалился в подпол. Фонарик я, естественно, пролюбил, но, по крайней мере, остался цел, хотя задница и спина болели жутко, а при падении, мне вышибло воздух из лёгких. Кряхтя, я поднялся на ноги.

– Федька? Живой??? – замелькало сверху. Пацаны, к их чести, бросились мне на выручку, но пока что найти меня не могли.

– Живой! – отозвался я. – Помогите вылезти!

– Ты где?

– Да тут прям! Под носом у вас!

– Ща, погодь, вытащим!

И тут меня обдало волной не то что страха, или ужаса… Я даже не знаю, как это описать… В общем, это похоже на то, когда ты начинаешь тонуть, и понимаешь, что шансов выбраться почти нет. Или же, когда заяц понимает весь безысходный кошмар своего положения, когда оказывается в челюстях у волка. За мгновение, когда клыки прокусят плоть, и ты почувствуешь боль и течение крови по своему телу… Это был не просто ужас. Это было ещё тяжелее, ещё безумннее, ещё безысходнее. Это был чистый инстинкт, ведомый нашим далёким предкам, когда они жались по пещерам, греясь у скудных очагов, прижимаясь к спасительному свету огня и бросая полные страха взоры во тьму древней ночи. Это был безотчётный, чистый, запредельный ужас…

Я почувствовал, что я тут не один, и что нечто во мраке скользит ко мне, обдавая смрадным, прерывистым дыханием. Впрочем, дыханием ли? Умеет ли оно дышать? Что-то прикоснулось к голой коже моих рук, обдаёт ледяным смрадом затылок. по коже побежали мурашки. А может, и не они, а щекотали меня крохотные паучьи лапки, и их становилось всё больше. Меня будто что-то оплетало, обволакивало, а я даже заорать не мог! Меня как парализовало!

Вдруг, в лицо ударил свет фонарика.

– Федька, вылезай! – Вовчик светил мне прямо в рожу.

Меня отпустило, и я рванул на свет.

– Пацаны! – заверещал я, – Выручайте!!!

– Федька, ты…а это чё за…?

– Ааааа!!! – это сорвался на девчачий визг Антоха.

– Ребята, не бросайте! – почти рыдая взмолился я.

Я вспрыгнул на какой-то хлам. Потерял равновесие, в ужасе замахал руками. Грохнулся. Краем глаза выцепил нечто, от чего волосы на всех местах встали дыбом. Надо мной нависала…нависало…я даже не знаю, что! Бесформенное, изломанное, неправильное! То, чего не бывает, ни в коем случае не должно быть в нашем мире! Никогда! И оно тянуло ко мне свои уродливые, удлинённые конечности, похожие на сросшиеся паучьи лапы, или щупальца с извивающимися волосками. Я взвыл благим матом! Не чувствуя боли от ушибов, я рванул снова к свету.

– ПАЦАНЫЫЫЫ!!!! – взмолился я, протягивая к ним руки.

– Хватайся, дебил!!!– орал Вовчик. В дрожащем свете фонарика мелькнула красная вовкина майка. Я вцепился в неё мёртвой хваткой. Меня рвануло наверх. Что-то схватило мою правую ногу – как грубая колючая верёвка затянулась на ней тугим узлом. Даже через парусину штанов я почувствовал ледяной холод. Нездешний. Иной. Дыхание иного, страшного и враждебного всему роду людскому мира. Я снова заорал, дико, срывая голос, начал брыкаться. Ногу рвало из сустава!

Вовкина майка тоже начала угрожающе трещать и расползаться.

«НЕЕЕТ!!! НЕ ХОЧУ!!! МАМА!!! МАААААМОЧКАААААА!!!!» – надсадно выло у меня в голове, или так визжал я… Нихрена не помню!

Руки ребят вцепились мне в предплечья и плечи. Отчаянным усилием, с надсадными, переходящими в визг криками, они рванули меня на себя, выволакивая на доски пола.

Не сговариваясь, мы дали дёру. Так, что едва касались ногами досок. А потом и земли. Успокоились мы только тогда, когда вбежали на площадку у нашего дома.

Бабушке и деду пришлось, вместо чая, отпаивать нас валерьянкой. А нас всё трясло. Заикаясь, мы всё бормотали про страшный дом и чудовище в нём…

Говорят, призраки, обычно, привязаны к определённому месту. Значит, и та страшила не сможет вырваться из дома. А что если это ни разу не призрак? Что если это та тварь, которую призвал из иных миров чокнутый барин?!

В общем, зашибись погулял на Днюху!

С тех пор я и ненавижу щекотку…

Да, и, признаться, панически бояться темноты я стал тоже с того времени.

Стоит мне на ночь выключить свет, как меня снова охватывает ужас, похожий на тот, что я испытал в брошенной усадьбе.

И, порой, мне кажется, что та тварь из заброшенного особняка… Она рядом…

И когда-нибудь, она явится за мной и утащит в вечно голодную мглу…

Музыкант

Это происходит каждую ночь!

Каждую ночь я слышу…

…не знаю, на что это похоже! То ли на поскуливание голодного щенка. То ли на плач безутешного ребенка, или жалобное мяуканье кошки. А может, на странную, мучительно-невыносимую, и в то же время, невыразимо-прекрасную мелодию скрипки. Будто нищий музыкант играет в старом осеннем парке. Я вижу…

Дует пронизывающий октябрьский ветер, срывающий последние золотые листья с почерневших от холодного дождя деревьев. А он стоит, там, у старых клумб…сгорбленный, закутанный в заплатанный плащ, цвета влажной земли, в своем грубом шарфе и широкополой мятой шляпе. Тонкие зябкие пальцы, коченея от безжалостных порывов, нежно сжимают хрупкий смычок. Октябрьский ветер уносит печальную и прекрасную мелодию, в которой слышится человеческий плач и молитва, летящая к серым небесам, за пределы свинцового купола туч. Ветер подхватывает мелодию, уносит на своих крыльях…будет ли ответ? Или музыкант так и останется в безнадежном одиночестве?

Я не видел его уже очень давно.

Все хотел подойти к нему, но не решался, и, вот, теперь, я слышу…слышу его мелодию.

И, порою, мне кажется, я вижу на фоне окна, расчерченного ломкими силуэтами безлистых ветвей, его тонкую, закутанную в плащ фигуру.

Лунная тень

Вы думаете, я сумасшедший!

Черта с два!

Я более нормальный, чем все вы вместе взятые!

Можно ли назвать сумасшедшим человека, который видит истинную правду! Истинную истину! Того, чьи глаза не зашорены ложью и страхом?

У меня, хотя бы, хватает смелости признаться в кошмарной правде, а у вас?! Что есть у вас?! Ваш здравый смысл, который делает из вас слепых щенят, брошенных в черные воды реки ночью?!

Не пытайтесь убедить меня! Прозревший не захочет снова становиться слепцом! О, Боже, как мне еще убедить вас?! Как заставить вас взглянуть в лицо своему страху, признать, что мы не одни на этом свете и, совершенно точно, не являемся его хозяевами! Конечно, вы будете всеми силами цепляться за свою логику, за свою рассудительность! Потому что, если вы признаете меня правым, вам придется признать и то, что вы не гордые цари природы, а всего лишь щепки в бушующем ночном океане, кишащем такими созданиями и тварями, что милосердный разум набросит на них свои спасительные покровы неведения! Вы глупы! Но вы счастливее меня! Может, в том и счастье, чтобы жить и не знать, что скрывается за покровом логики, разума и здравого смысла? Может, в этом и есть счастье, пасть жертвой чудовища, сгинуть в ненасытной пасти, не зная, и не понимая этого?!

Но почему я?!

Почему он приходит ко мне! Сотканный из лунного света! Бесформенный, гротескный! Запредельный! Я даже описать его не могу! Единственное, что я скажу вам: это воплощенный ужас! Порождение безумных горячечных снов, что навевает бледная осенняя луна! Я вижу его! Каждую ночь он приходит ко мне, словно луч, отброшенный неверным лунным светом! И тянет, тянет ко мне свои длинные бледные руки! Да и руки ли это?! И я вижу его так же, как вижу вас! И вы будете уверять меня в том, что он лишь плод моего больного воображения!

А кто, тогда, вы?!

Что ж, ладно…но не говорите, что я не предупреждал…

Я чувствую, скоро наступит мой последний день – когда-нибудь, он-таки доберется до меня.

Тогда, вы поймете, что я был прав…

Самая короткая дорога

Никогда не ходите самыми короткими путями. Даже если очень хочется. Даже если кажется, что ничего страшного не случится.

Поверьте, случится! И ещё как!

Подумать только, раньше, скажи мне кто такие слова, я бы не поверил! А теперь… Теперь мне ничего не остается, кроме как молиться да пытаться забыть все, что я видел…

Вы можете счесть меня сумасшедшим, но давайте я сначала расскажу свою историю, а потом вы решите, как к ней относиться.

В любом случае, выбор за вами. Хотите верить – верьте. Не хотите – ваше право. Но, только, потом, не говорите, что вас не предупреждали.

Это случилось в один из хмурых ноябрьских дней. Я возвращался с работы, и по пути решил заскочить в продуктовый магазин – купить что-нибудь на ужин.

У самых дверей универмага, прямо на мокром от талого грязного снега асфальте сидел бомж. Грязный, страшный. От него разило резким солоновато-горьким запахом немытого тела и грязной одежды. Его лицо было обезображено капиллярной мальформацией, и бугрилось синюшно-лиловыми наростами, виднеющимися справа под спутанными немытыми седыми патлами. Он протягивал к прохожим грязную руку с обломанными ногтями и побитую цыпками. А прохожие шарахались от него…

Исключением не стал и я. Я сделал так, чтобы он меня не заметил, спрятавшись за компанией весело болтающих и смеющихся студентов… Но потом меня обжег стыд… Знаете, ведь, я считал себя неплохим человеком, следующим своему моральному кодексу, в котором не последнее место занимали эмпатия и сострадание. И те чувства, которые я испытал к несчастному человеку, находящемуся явно в тяжелой ситуации, меня уязвили… Да и заставили испытать чувство вины. Да ты лицемер, батенька! Себе хотя бы уж не ври!

Конечно, думать о себе я не мог. И мне было стыдно выбирать еду, когда там на улице мерз явно голодный и больной человек.

Но что я мог сделать? Разве что…что-то немногое. Выходя из магазина, я вложил в грязную ладонь бомжа 50 р. Всё, что мог, потому что сам был, мягко говоря, небогат. Тот что-то промычал в ответ, но я, словно напакостивший школьник, поспешил дальше.

Чувство злости и отвращения к себе никуда не делось. Монетку кинул – совесть успокоил! Браво, нечего сказать!

Идти нужно было еще пару остановок.

День был тяжелый, хоть и сокращенный, и я чувствовал себя выжатым лимоном. Мне совершенно не улыбалось делать большой крюк по пути домой. Поэтому, я решил срезать, пойдя дворами.

Там, конечно, было темнее, да и дорожки не чистили, и пришлось бы месить ногами грязный снег, перемешанный с почвой, но, зато, доплетусь быстрее.

Спустя мгновение, я уже петлял по извилистой дорожке, змеящейся между угрюмых панелек с жёлтыми глазами окон, темнеющих на фоне иссиня-серого неба, с которого падал мелкий снег. Слякоть чавкала под ногами. Холодный ветер царапал лицо. Над головой проплывали костлявые ветви лип, тополей и кленов, черные, облитые болезненным желтоватым светом редких фонарей.

И, вот, тут я совершил ту самую роковую ошибку.

Я решил срезать ещё и пройти между двух домов, пустых, полностью выселенных. Еще помню, как мне, вдруг, от чего-то стало не по себе. То ли на меня подействовал заброшенный вид, создающий впечатление зловещей пустоты, то ли я каким-то чудом предугадал ужас, который мне предстояло испытать, но почему-то тогда, эти дома мне показались не просто мрачно-неуютными, а откровенно пугающими. Мне чудилось, что в темноте пустых окон, в сумерках предзимья, там, в глубине, что-то затаилось. Что-то страшное. И бесконечно голодное…

Глупости, одёрнул я себя, мало ли что может показаться! Похоже, что я просто очень сильно устал, и нервы расшалились сверх меры. Вот приду домой, выпью чаю и полегчает.

Успокоив себя этими мыслями, я так и пошел.

То, что что-то не так, я почувствовал почти сразу. Именно почувствовал, а не понял. Так ощущают нотки гари сквозь сон.

Только потом я понял, что не горит ни одного фонаря, и точно так же слепы и пусты глазницы окон. Щурясь, хмурясь и приглядываясь, я пытался понять, что не так. Почему, вдруг, стало ещё холоднее?

И почему, едрить-колотить, я не слышу шума, доносящегося от дороги, которая гудела за моей спиной всего лишь в паре-другой сотен шагов позади от меня? Почему городской шум как будто умер? Как будто кто-то невидимый сместил ползунок на панели управления и заглушил все звуки. Все, кроме зловещего шёпота ветра в костлявых чёрных пальцах-ветвях деревьев, его приглушённого воя меж угрюмых домов. Домов, которые теперь казались мне застывшими, плененными великанами с изломанными телами и выколотыми глазами. Именно пустыми. Потому что больше в них не было света, того тёплого, уютного, который льётся из квартир. Теперь окна были черны. И, казалось, эти провалы, подобно провалам глазниц черепа, устремлены прямо на меня. Я не мог отделаться от ощущения, что за мной кто-то наблюдает.

Сердце бешено застучало в груди. По спине пополз противный холодок, словно червь, поднимающийся по позвоночному столбу, прямо к пульсирующему тревогой мозгу.

Я заозирался по сторонам. Вокруг меня густели холодные, продуваемые ледяным ветром, сумерки. Я понял, что что-то идет не так, но я никак не мог понять, что же именно. К горлу подкатывала паника. Дыхание стало частым, прерывистым.

Я сжал пакеты в руках и решительнее и быстрее зашагал по направлению к дому.

«Это бред!» – утешал я себя – «Я просто устал. Не спал две ночи подряд, вот теперь и мерещится всякая дичь! Такое со мной часто бывает! Благо, завтра выходной, лягу пораньше, а встану попозже».

Вроде, все убедительно. Но какой-то тоненький, противный голос, убеждал меня в обратном. Нет, это не бред. Все реально. Все на самом деле. Каким-то образом я провалился в сумеречный, параллельный мир, угрюмый, негостеприимный. Враждебный, полный холодной злобы, ненависти, полегоньку стискивающий свои костлявые пальцы на моем горле. Я чувствовал здесь нечто враждебное, затаившееся. Наверное, так животное ощущает подкрадывающегося к нему хищника, и, нет-нет, да напряженно вглядывается в странно шевельнувшиеся заросли, в сумрак леса. Я чувствовал, будто за мной наблюдают. Кто-то, кто прячется во мраке в провалах окон, в разверстых зевах подъездов. Эта тьма, этот мрак пугал меня. Пугал до нервной дрожи, до паники, мечущейся внутри моей черепной коробке как курица с наполовину отрубленной головой.

Я шел. Торопливо, стараясь не смотреть по сторонам. Один раз, когда я-таки не выдержал, и поддался болезненному любопытству и взглянул на один из домов, то увидел, как в проеме окна мелькнула тощая белесая фигура. Я еле сдержался, чтобы не заорать и перешел на легкий бег.

Я начал бормотать слова молитв, какие помнил. Хотелось плакать от ужаса и отчаяния, но слез не было. Горло перехватило. То и дело поскальзываясь на льду, покрывающем извилистую дорожку, я спешил изо всех сил. Почему-то мне казалось, что в безопасности я буду только дома. А где-то в глубине души, какой-то ледяной насмешливый голос, безжалостно твердил, что больше я нигде не буду чувствовать себя спокойно. Это ловушка. Я в неё попался. И теперь она задушит меня ледяными, склизкими кольцами кошмара.

Ветер сметал снежную пыль со льда. В неровных буграх, похожих на волны мертвой реки, угадывались призрачные, искаженные мукой лица. Они походили на маски, с черными провалами на месте глаз. Они появлялись и исчезали. Раскрывали в немом отчаянном крике беззубые рты, и вновь таяли в темных глубинах льда. Откуда-то я знал… Ощущал, чувствовал, что это души тех, кого пожрал здешний мрак. И мне уготована точно такая же судьба.

Я отвел глаза, всмотрелся в сумеречную даль. Из мутной мглы выплывали громады многоэтажек, пустых, безжизненных, дышащих вечным голодом и злобой. Я сказал пустых… Но это не значит, что в них никого не было. Просто… Просто, там больше не жили люди. Я чувствовал, в них теперь обитали твари, порожденные горячечными кошмарами, ужасом безысходности. И эти твари смотрели на меня своими немигающими хищными глазами. И ждали… Терпеливо… Спокойно. Им хотелось ещё со мной поиграть. Довести мой ужас до того пика, когда разум не выдерживает, рвется в клочья, тонет в бешеной буре безумия, погружая сознание в беспросветный мрак, отдавая трепещущую душу в когти вечно голодных, ненасытных чудовищ, таящихся в глубинах мрака…

Или мне показалось, или я услышал за спиной шаги. Спину обжег чей-то взгляд. Шаги были скорые, но… Какие-то неправильные. Хромые, скачущие. Будто кто-то подволакивал ногу, разбитую тяжелым увечьем. Сквозь вой ветра я услышал приглушенный хрип – это было тяжелое дыхание.

Меня преследовали!

Я припустил еще быстрее. Странно, ведь, где-то на краю сознания, еще пульсировала мысль о том, что все это нереально, что, я, наверное, сплю, и мне снится тяжелый, бредовый сон, навеянный общей усталостью. Но я никак не просыпался.

Впереди, в мутной, холодной мгле замаячила моя девятиэтажка. Сердце забилось еще чаще. Надежда и отчаяние сцепились, будто два голодных волка над только что убитым лосем.

И тут, я увидел их…

Безумное порождение ночных кошмаров. Твари, созданные извращенным разумом владык этого мира. Безраздельных хозяев здешних ледяных теней.

Они «резвились» у самого моего подъезда. Кажется, рвали плоть какого-то монстра, отдаленно напоминающего человека…

У своего дома я увидел трех огромных существ, похожих на кошек без шерсти. Их черные тела напоминали текучие, ожившие тени с тонкими конечностями и веточками хвостов. Их головы напоминали сморщенные головы младенцев с широкими пастями, полными острых зубов и клыков. Они выгибали спины, бешено шипели. Обменивались друг с другом быстрыми ударами конечностей. Иногда, вгрызались друг в друга и катались чудовищными комьями тьмы, вырывая друг из друга клочья. То… Тот, кого они жрали… Еще подергивался в агонии. Они нарочно рвали его живьём, наслаждаясь страданиями и болью своей жертвы.

Я или вздохнул, или всхлипнул и захныкал, против своей воли, меня затрясло. Демоны, эти порождения ужаса, как по команде вскинули уродливые головы, сверкнув углями глаз, и повернулись ко мне.

Некоторое время они просто смотрели на меня, а я стоял, прикованный к мерзлой земле ледяной ненавистью и голодом в их взглядах. Красные пылающие глаза прожигали меня насквозь. Их взгляды пришпилили меня к месту как иголки мотылька. Только спустя мучительные мгновения, я начал медленно пятиться. А твари, не сводя с меня хищных глаз, медленно и так грациозно, как умеют только кошки, начали обходить меня с двух сторон. Все это происходило в чудовищной, давящей на уши, тишине. Кошкоподобные твари, припадая к земле, подползли ко мне спереди и с боков. Они знали, что мне некуда деваться. Но они хотели растянуть удовольствие, поиграть со мной.

Когда я немного оправился от шока и ужаса, я бросил пакеты в морды тем, кто ближе всего подкрался ко мне. Одна из «кошек» перехватила пакет своей уродливой пастью, затрясла как трясут пойманную в челюсти крысу. Тут же к ней подскочила еще одна тварь, вцепилась в пакет. Полиэтилен лопнул, и на землю посыпались продукты. Которые тут же начали гнить.

Еще три товарки подскочили к сражающимся «кошкам», и попытались вырвать у из их пастей добычу. Второй пакет в полете разорвал удар лапы оставшейся «кошки».

Я посчитал, что смогу сбежать, пока демоны рвут пакеты и покрывающиеся плесенью продукты. Но как только я повернулся и бросился наутек, путь мне тут же перегородила еще одна тварь. Крупная, с рядом костяных шипов, украшающих ее сгорбленный позвоночник. К ней присоединилась еще одна. Я хотел повернуться и сбежать через еще один открывшийся ход. Но тут же натолкнулся на уродливое младенцеподобное лицо «кошки». Тварь шипела. В ее шипение сквозила злая насмешка. Медленно, она приближалась ко мне.

Я хотел было броситься назад, проскочить между другими тварями, но путь был отрезан.

Твари взяли меня в кольцо, грациозно скользили вокруг меня.

Я затравлено озирался по сторонам… Кругом горели красные глаза. Скребли по льду черные когти. Влажные от слюны пасти скалились мне в лицо. Меня обдувало резкой, гнилой вонью, от которой желудок подскакивал к горлу, слезились глаза и кружилась голова.

Внезапно, одна из тварей взвизгнула, отшатнулась. Задняя часть ее тела, в области бедра и хвоста дымилась и пузырилась, будто кто-то опалил ее. Из мглы ударила струя дымящейся жидкости и окатила еще одну из тварей – по самому хребту. Тварь завыла, забилась в агонии упав на спину. Черная плоть и лед шипели и испарялись.

Я в изумлении посмотрел в сторону, откуда ударило струей кислоты. И обмер. Ко мне ковыляла, хрипло дыша, человекоподобная фигура. Вместо головы я разглядел лишь бесформенную глыбу плоти с широкой пастью с заострёнными зубами. Тело твари покрывали то ли лохмотья, то ли струпья.

Когда тварь подошла ко мне – я обреченно продолжал стоять.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.