Глеб Петров
Год Свиньи

Эта книга не получилась бы без вас. Огромное спасибо: Ксении Викторовой, Соне Волковой, Протоиерею Алексию Сорокину, настоятелю храма святого праведного Лазаря г. Вологды. Семье и родителям. Всем тем, кто в меня не верил

Книга посвящается светлой памяти череповецкого писателя, журналиста, учителя русского языка, автора книг «Чужой», «Невольник чести», «Наши дети» Сидоренко Александра Михайловича, побудившего меня полюбить литературу. И стать автором моей первой серьезной книги!

Утро, конечно, не впечатляло с самого начала. Я сидел в индустриальном – невдалеке от «Закромов» – прямо на грязном сером бордюре. Передо мной лежал побитый, но не сдавшийся взвод открытого баночного пива. Другого на районе не было. Зайди в любую разливуху, особенно в ночное время и бармен позаботится о том, чтобы открыть каждую купленную тобой бутылку. По какой ****? Абсолютно непонятно.

Рядом тусили незнакомые мне типы и терли за жизнь. Местная красотка Маша в обтягивающих лосинах и кислотной футболке давала призрачные намеки на какое-то интересное продолжение вечера. Банальная история. Ее домой не пускал муж. Но малыхе было плевать: вокруг столпилось несколько кавалеров, поэтому она то и дело демонстрировала свои сбитые о железную дверь кулачки и жаловалась, что одинока. Золотое обручальное кольцо и цветная татуировка с пирамидами Гизы на худеньком запястье дополняли ее и без того ущербный образ. Пацаны ее звали Машка Египетская.

Парни были тоже явно не первой свежести. Короткостриженые, в практически одинаковых серых костюмах Adidas. Они пили пиво и рьяно общались на какие-то далекие мне темы, периодически недовольно косясь в мою сторону. На чьем-то телефоне громко играла популярная музыка. На заднике города громоздился завод. Серый въедливый дым неторопливо врывался в атмосферу и смешивался со свежим воздухом. Драконы прожигали время рядом с круглосуточной биржей в надежде разбогатеть и превратиться в волков с Уолл-Стрит. Всё только начиналось.

Я только и делал, что запрокидывал голову назад, чтобы сделать глоток. В какой-то момент – после изрядно всаженного количества алкоголя – становится плевать на вкус и качество. Я положил руку на талию моей новой знакомой. Она улыбнулась и дала понять, что не против продолжения нашей импровизированной вечеринки. Я стал аккуратно водить рукой по ее телу, опускаясь ниже, и был уже практически у цели, но в какой-то момент она меня остановила. Под предлогом немного пройтись я завел Машку за павильон «Шаурма». И спустил штаны. Она послушно встала на колени, зная свое дело. Это явно не был ее первый раз. Я закурил сигарету и стал делать непроизвольные движения вперед. Пепел падал на ее фиолетовые волосы. Мутным взглядом я провожал глазами пролетающие мимо громкие отечественные машины. Унылый район, пропитанный ненавистью и алкоголизмом, дешевым одноразовым хавчиком и точно такими же дешевыми и беспонтовыми чувствами. В какой-то момент мне стало скучно. Я отодвинул ее голову. И направился в сторону круглосуточного магазина. Она крикнула вслед: «Пошел ты!» Я поднял руку вверх и показал чемпионский жест.

Хотите честно? Было чертовски одиноко. Руки сковывало от утренней прохлады. Изо рта валил пар. Казалось, сердце разбито на части, как недавно подаренная кем-то кружка с моим именем.

А дальше, видимо, организм устроил забастовку. Когда открыл глаза, то дом, расположенный напротив, напоминал мне накренившийся после столкновения с айсбергом «Титаник». Мир жил немного наискосок. Я уверенно и целенаправленно шел ко дну. Как тот огромный корабль. Мне стоило с большим усилием подняться. Голова была перегружена как никогда. Пиджак валялся в луже из-под пива, бычков и остатков еды, вырвавшейся наружу. Я поднял его и небрежно отряхнул.

В заднем кармане черных джоггеров лежали скомканные листки бумаги. Распечатанные стихи Лехи Никонова, на концерте которого я был накануне. Это было невообразимое зрелище. Он пил белое вино из горла и, заканчивая читать стих, бросал скомканные листы прямо в стоящих у сцены людей.

Впервые я услышал его в далеком 2008. В задрипанном клубе на окраине города Леха читал «Технику быстрого письма». Высокомерным бешеным взглядом он пронизывал каждого человека, как будто выжигая изнутри. А мы все чего-то ждали, ждали какого-то напутствия.

Я курил одну сигарету за другой. Сердце бешено колотилось в груди. Все должно быть не так! Все должно быть иначе! Я давно отступил от нравственных норм и забрел в тупик. В один момент все побелело. Повисла тишина. Вдруг она резко оборвалась. Ее сменил длинный занудный гудок. Стало жарко. Я сбросил с себя одежду и вышел на проезжую часть. Врубив трек любимых мною в тот момент Anacondaz «Смотри на меня», я встал прямо посреди дороги. Слёзы катились по щекам. Водилы уныло сигналили в мою сторону. Меня пробирало с ног до головы. Казалось, что мой лютый образ жизни пришел к своему логическому концу. Больше не хотелось жить. Я поднял левую руку вверх и, показывая fuck румяному рассвету, стоял в потоке надвигающихся на меня машин.

***

Жил человек в палестинских монастырях, имя старцу было Зосима.

Зосима по уставу монастыря перешел через Иордан, взяв с собой на дорогу немного пищи на телесную потребу и рубища, которые были на нем. И совершал правило, проходя через пустыню. Спал он ночью, опускаясь на землю и вкушая краткий сон, где заставал его вечерний час. Утром же снова отправлялся в путь, горя неослабевающим желанием идти все дальше и дальше.

И когда он пел, не отвращая глаз от неба, видит он справа от холма, на котором стоял, словно тень человеческого тела. Сперва он смутился, думая, что видит бесовское привидение, и даже вздрогнул. Ни разу еще не видал он за все эти дни человеческого лица, ни птицы, ни зверя земного, ни даже тени. Искал он узнать, кто этот явившийся ему и откуда, надеясь, что откроются ему некие великие тайны. Но, когда призрак увидел издали приближающегося Зосиму, он начал быстро убегать вглубь пустыни. А Зосима, позабыв о своей старости, не помышляя уже и о трудах пути, усиливался настигнуть бегущее. Он догонял, оно убегало. Но быстрее был бег Зосимы, и вскоре он приблизился к бегущему.

Когда же Зосима подбежал настолько, что можно было расслышать голос, начал он кричать, поднимая вопль со слезами: «Что ты убегаешь от старца грешника? Раб Бога истинного, подожди меня, кто бы ты ни был, заклинаю тебя Богом, ради Которого живешь в этой пустыне. Подожди меня немощного и недостойного, заклинаю надеждой твоей на воздаяние за труд твой. Остановись и подари мне старцу молитву и благословение ради Господа, не презирающего никого».

Когда достигли они этого места, бежавшее существо спустилось вниз и поднялось на другой берег оврага, а Зосима, утомленный и уже не в силах бежать, остановился на этой стороне, усилив свои слезы и рыдания, которые могли быть уже слышны вблизи.

Тогда бегущее подало голос: «Авва Зосима, прости мне, ради Бога, не могу я обернуться и показаться тебе лицом. Женщина я, и нагая, как видишь, с непокровенным стыдом своего тела. Но, если желаешь исполнить одну мольбу грешной жены, брось мне одежду твою, чтобы я могла прикрыть ей женскую немощь и, повернувшись к тебе, получить твое благословение»¹.

***

Дурка

People think I'm insane

Because I am frowning all the time

(Black Sabbath «Paranoid»)

За первые 12 дней пребывания в остром психиатрическом отделении я привык ко многим вещам.

Здесь не работают правила улицы. Бить первого встречного бессмысленно. Один фиг он псих и совершенно ничего не поймет. За такие вещи тебя привяжут к кровати. Как буйного!

Человек на тебя не так посмотрел? Или выкинул грубую шутку в твой адрес? Даже обижаться бессмысленно. Просто пропускай мимо ушей.

Таблетки, которые тебе дают, всегда дели пополам. Эти доктора так и норовят втюхать тебе жесткую дозу. Я первое время принимал всё, как есть, но потом начал осознавать, что состояние ухудшается.

Напоминай себе, каким ты был. Иначе есть риск сойти с ума. Я говорил себе, как здорово было в квартале Красных Фонарей в Амстере, а в Калифорнии примерно часов до двух дня очень пасмурно. И, погружаясь назад, я жалел, что не взял с собой любимый черный худи Adidas Originals. Пиво в Hard Rock Cafe в Дубае самое о****. В стране, где за мелкую кражу отсекают руку, где алкоголь категорически запрещен и царит шариат, я пил лучшее в мире пиво. Часто вспоминал незабываемый blow job от симпатичной милфы² из Питера. Страсть возникла в одной из подворотен в центре города. Она делала это так профессионально, что я в моменте чуть не потерял сознание. Когда все закончилось, она просто встала с колен, неспешно вытерла губы красным платком и направилась куда-то в сторону Пушкинской. Я остался стоять прямо со спущенными штанами. Она шла уверенно, легкой красивой походкой, не оборачиваясь. А потом вовсе исчезла.

Как моя карьера. Увольнение стало ударом ниже пояса. Из-за психического расстройства было сложно выполнять работу, и меня, особо не задумываясь, тырнули. Теперь я был уже на грани остаться вовсе без штанов.

Кто-то называет кризис временем возможностей. Может быть, так оно и есть. Но в моем случае это был нервный срыв и как следствие – дурка. Первым делом у меня забрали телефон – единственную связь с окружающим миром. Им можно было пользоваться только в строго определенные часы. И с разрешения глав. врача. Но в моем случае на одностороннюю коммуникацию был наложен запрет.

Журналы и газеты здесь тоже особо не жаловали. Но в нашем отделении был телевизор. За какие-то двести рублей можно было договориться с толстым санитаром Лешей, и втихаря посмотреть тупой русский сериал по России-1 либо футбол.

Это в любой будний день, но только не в воскресенье. Потому что по воскресеньям он смотрел Спас. Поэтому и цены изрядно снижались. А иногда по божьей милости Леша и вообще денег не брал. Дело – то благое.

Ставочки этот толстяк тоже любил. Когда поднимал, то просто весь сиял от счастья, много шутил! И даже делал скидки на оказание своих услуг! Но большую часть времени всё равно был задумчивым и угрюмым.

Здесь самое главное – это хороший connect³ с санитарами. Тут они прямо в тренде. Через этих парней можно достать всё, что угодно. Цены, конечно, будут немного выше рыночных, но, уж поверьте, в таких случаях экономить бабки просто-напросто беспонтово.

В первую неделю нахождения в больнице вас сто процентов накачают нейролептиками. Мне постоянно хотелось спать. И это не был сон здорового человека. Вечно снилась какая-то херня.

На дверях в туалеты не было шпингалетов и это дико вымораживало. Если есть желание помыться, то это можно сделать только в строго отведенный банный день и санитарки помогают тебе в этом процессе.

Моя неухоженная борода свисала вниз, потому что пациентам разрешалось пользоваться только одноразовыми бритвами. Но станок становился тупым через тридцать секунд. И я напоминал сам себе героя Тома Хэнкса, прожившего три года на необитаемом острове в фильме «Изгой».

Раздражали две вещи: соседи по палате и излишняя доброта докторов. Если ты психически нездоров, то люди общаются с тобой с особым милосердием и вежливостью. Хотя лично мне это больше напоминало жалость. Я вообще не против жалости. Слышал такую вещь: если к тебе обратился бездомный или уличный алкаш, то отказывать нельзя. Потому что безразличие и равнодушие – это самые поганые чувства. Но и навязывать себя не нужно. Не просят о помощи – пройди мимо. Такая простая философия.

Я сотни раз сталкивался с нае***м, которое мне приносила случайная встреча на улице. Я сотни раз предлагал помощь людям, которые меня об этом не просили. И чем это заканчивалось? Крайне плохо для меня. Общение с девушкой, которая плакала на соседней скамейке, обернулось огромным счётом в баре. В конце она честно сказала, что не планировала меня разводить. Но я сам сделал первый жест. Заплатив по счету, я вышел на улицу и закурил. Со сделки телочке капнул 10% кэшбэк. Она выскочила за мной и сказала, что теперь ее очередь угощать. Но я, улыбнувшись, отказался. Она тащилась за мной два квартала. Я обернулся и спросил – зачем? Ответ был очевиден: это была ее территория. И вдруг получится так, что я захочу еще куда-то зайти?

В стенах дурки приходит понимание ценности вещей, которые происходят в обыденной жизни. Глядя в окно, меня передергивало от злости, когда какой-нибудь мудак, выходя из автобуса, с недовольным е***ом шел в сторону дома, сделав остановку на посещение магазина «Весёлый градус». Я был лишен даже этого. Простых, обыденных мелочей, с которыми люди сталкиваются каждый божий день.

О сигаретах приходилось только мечтать. В таких ситуациях курение даже идет на пользу. Голова отвлекается. И зацикленные звуки проходят.

Зацикленные звуки – это одна из бед. Идешь по улице и в голове с ни*** играет песня стражников из «Волшебника Изумрудного города»: «А вдруг волшебник- это я? А может я? Но не спеши тревогу бить! Всё может быть, всё может быть!»

И ты ее повторяешь бесконечное количество раз. Она не заканчивается. Играют только эти четыре строчки и все. Так может продолжаться не минуту, не две. Это длится часами. Хочется просто сесть на землю и закрыть голову руками. Хочется кричать, биться головой об стену. Но и это не поможет. Внутри играют эти строчки. Ты не можешь думать ни о чем.

***. Хочется просто идти, идти. Выйти из дома и бежать в любом направлении. Лишь останавливаясь каждые двадцать минут на перекур.

Я поступил сюда в психотическом состоянии. В жизни происходил полный Not Fun⁴. Длился он около двух месяцев. И вот, как итог, я оказываюсь здесь.

Лет в 18 у меня была черная hand made⁵ рубашка с надписью Not Fun. Ее мне нарисовала знакомая девчонка, она была лесбухой и звали ее Шаман. Кто тогда знал, что пророчество Sex Pistols сбудется и финальная песня в их единственном альбоме⁶ станет гимном черной полосы моей жизни.

В больнице все окна были закрыты металлическими решетками. По понятным причинам. Психи вообще любят исполнять всякую дичь. Правда, делают это бессознательно. Придя в столовую, вы не найдете привычных нам ножей и вилок, там будут исключительно ложки. Это как будто возвращение в детство. Ты своими маленькими ручками неуклюже и неловко пытаешься разделаться с пищей, но у тебя это не всегда выходит. Каждое движение дается с определенным усилием. Чувство какой-то безысходности врезается в твою голову, и ты начинаешь плакать. Но потом приходит мама и помогает тебе. Но здесь ты один. И мама не придет. И близких рядом не будет. И руки твои давно не маленькие и они трясутся, трясутся от беспомощности, которую ты испытываешь во всём.

Не хочется ни есть, ни пить. А просто лежать и залипать в потолок. Пустой белый потолок. Такой же, как твоя душа.

Выход за территорию строго ограничен, поэтому мысли о побеге я отбросил сразу. Да и куда бежать? Тут тебе ясно дают понять, что от себя никуда не деться.

Палата

Я лежал в палате в окружении трех мудаков разного возраста. Одного звали Вася. Вася сюда попал из-за измены жены. Это был обычный работяга со сталепрокатного завода. Все было как у людей. Ипотека, «Магнит» около дома, двое детей, ну, и, конечно, мечты о счастливом будущем. Тем более, что первый шаг был сделан – куплен участок земли в 10 км от города. Всё упиралось в стройку, в которую наш Василий вкладывал все силы и душу. Дома практически не появлялся. Его любимая же времени даром не теряла и долбилась на их кровати с продавцом из магазина восточных сладостей.

Так наш работник года однажды пришел пораньше домой и был приятно удивлен, когда увидел свою единственную в положении doggy style⁷, а сзади красовалась большая черная волосатая спина. Сказать, что Василий был изрядно удивлен, ничего не сказать.

Теперь он лежал на кровати возле окна и задумчиво смотрел вдаль.

Периодически он пытался начать разговор, но никто особо не хотел его поддерживать:

«А я думаю, че это она зачастила с орехами и сухофруктами? Я говорю: *** мне твоя курага? Вот ***? Да и орехи за***. Свари пельменей! Сметану положи. В чем проблема? Нет, говорит, полезно. Полезно для сердца. Так, если полезно, че ты сама не жрешь? Мужики, ответьте?»

«Да *** их этих баб разберешь».

«На сладкое пахлава. Я ей говорю, типа это ж хуево для сердца. Один жир сплошной! А она мне знаете, че?»

«Че?»

«Не нравится – не жри! А я ей, сама-то чего не ешь? Она молчит. Долго, говорит, еще строиться будем? Переходит на больную тему. Я ей, типа, давай я работу брошу? И буду х*** там сутками! Она мне – так ты и так х***! А толку-то, Вася? *** ли толку-то? Знал же, что не надо было мне быть с ней. Мамка говорила, мол, не женись ты на ней. Не подходите вы друг другу. Ей бы, понимаете, мужики, Вконтактах своих сидеть да со своими шалавами по кабакам гулять. Вот и нагуляла. Чему тут удивляться?»

Вася отворачивался, бурча себе что-то под нос. На нем были старые потертые треники Adidas с тремя полосками, вытянутая синяя футболка с надписью «Вперед, Россия!», черные ребристые носки. Ну и домашние мягкие тапочки. На тумбочке стоял апельсиновый сок «Добрый» и три бутерброда с сыром и колбасой в полиэтиленовом пакете. Жена принесла.

Я лежал и думал, как вообще так получилось? Еды и напитков на тумбочке и в палате быть не должно! Дебил. Просто. Натуральный дебил! Вот подставит он Леху своей несобранностью – кто мне будет приносить сигареты и Choco-Pie?

Второй – алкоголик Серега. Серега работал таксистом. По хитрым подсчетам он прикинул, что среднестатистический таксист выпивает стабильно два раза в неделю, а учитывая праздники, и того больше. В сумме получается, что полтора месяца (а то и два) человек пьет.

Серега обычно работал без перерыва год, потом брал отпуск в июне, покупал несколько ящиков водки домой, отправлял детей к матери в деревню. Жена готовила несколько кастрюль макарон. И они начинали вечеринку. Такое нехилое party⁸ тянулось в среднем три недели, затем он брал несколько дней на восстановление, забирал детей с дачи. И возвращался к работе.

В состоянии алкогольного астенического синдрома его привезли сюда. Выглядел Серега неважно. Лежал и смотрел в потолок. Без эмоций, весь какой-то скукоженный и бледный, как поганка.

Третий человек в палате был для меня загадкой. На вид он напоминал этакого брутального мужика. Борода придавала ему грозный вид, как и наголо выбритая голова. Говорил он редко. Да и вообще старался держаться особняком.

Шизофрения как диагноз его категорически не устраивала. Он был глубоко убежден, что имеет таинственную связь с иным миром, который управляет всеми нами. И предстоит еще разобраться: кто тут действительно больной? Мы, которые управляем всей ситуацией, или они, которые за окнами дурки позволяют ситуации управлять нами. Как-то раз проснувшись ночью, я увидел его стоящим у окна. Направив взор в темноту, он с кем-то разговаривал. Затем последовал громкий смех. На черном фоне это выглядело жутковато.

Его все звали Монах, наверное, из-за того, что в одежде он предпочитал только черный цвет. Передвигался очень легко. На нем были огромные льняные шаровары и такая же безразмерная рубашка. Говорил он редко, и его судьба оставалась для нас загадкой. Сколько этот персонаж находился здесь, известно одному Богу. К нему никогда никто не приходил, даже в часы посещения. Одиночество – сто процентов – было его верным спутником по жизни. Мне же одиночество было всегда чуждо.

Сколько мне нужно было провести в дурке, было совершенно неясно.

Из раза в раз я задавал этот вопрос своему психотерапевту, но внятного ответа не получал.

Его звали Александр Сергеевич Ковырялов. Внешне доктор напоминал булгаковского Фагота. Возник он передо мной, правда, не из майского зноя. И бывшим регентом не представился. А, наоборот, показался вполне приличным и интеллигентным человеком. С неба звезд не хапал, рейтинги себе на медицинских сайтах не накручивал. Свое дело знал. Возможно, не так сильно любил, но хорошо и щепетильно относился к своей профессии. В больнице пользовался уважением. Он всегда с большим любопытством смотрел мне в глаза и задавал вопросы, делая пометки в блокноте.

«Медикаментозная терапия – это то, что мы можем дать тебе. Тебе как будто ничего не нужно».

«Мне ничего не нужно».

«Я понимаю, но это всего лишь состояние. И его нужно пережить. Какая у тебя цель?»

«У самурая нет цели, есть только путь».

«Шутишь? Это уже хорошо!»

«Ну, а что хорошего? Нет у меня цели, да и путь мой вроде бы как закончился!»

Доктор улыбнулся. Отвлекся от блокнота. И посмотрел на меня: «Смерть – это то, к чему ты стремился?»

«Нет, но сейчас готов ее принять».

«Только не у меня в отделении. Попытки суицида были?»

«Нет! С чего Вы взяли?»

Он мельком посмотрел на мои руки: «Галлюцинации, бред?»

«Нет!»

«Никогда не возникало ощущения, что за тобой кто-то следит?»

«Ну разве что Большой Брат».

«Это кто? Родственник?»

«Нет, это Оруэл, 1984. Антиутопия⁹».

«Жена, дети?»

«Нет, да».

«А что случилось?»

«Ушла».

«Работа?»

«Нет».

«Почему?»

«Уволили».

«Плохо».

Он задумался и посмотрел в окно.

«Как с алкоголем?»

«Свободно!»

«Часто?»

«Часто».

«Связи на стороне?»

«Да».

«Наркотики?»

«Периодически».

«Что ты хочешь от меня?»

«В каком смысле?»

«Ну, что ты хочешь, чтобы я сделал?»

«Я не знаю, я же не врач».

«То-то и оно».

«И что мне делать?»

«Хороший вопрос. Многие хотят найти на него ответ. А я не знаю! Жизнь тебе подарила столько возможностей и перед тобой было открыто много дорог. Но ты сейчас здесь, сидишь передо мной. Хотя я уверен, что каких-то несколько месяцев назад сидел в баре, глотал пивко. Обнимал богемных девиц и тебя ничего не беспокоило?»

«Допустим».

«А потом что-то щелкнуло и перевернулось?»

«Возможно!»

Я смотрел на него глазами второклассника, получившего парашу по чтению. Язык не шевелился.

«Не буду читать морали, но жизнь на ближайшее время придется в корне поменять. Будешь находиться здесь ровно столько, сколько потребуется. Таблетки и уколы, которые я тебе выпишу, будешь принимать под надзором наших специалистов. Понял?»

«Да», – я встал и направился в сторону двери. Александр Сергеевич окликнул меня:

«Иди и прими душ. От тебя пахнет, как от бомжа».

«Золотая Буханка Дурака»

Так прошел месяц моего пребывания в дурке. В какой-то момент все стало по-другому. Жутко захотелось есть. Не пресной больничной еды. А нормального, качественного и вредного хавчика. Аппетит – это сто процентов очень хороший звоночек. Но на местную еду я не мог смотреть. В коридоре скучал Леха. Видимо, работы сегодня особо не было. Он задумчиво стоял напротив нашей палаты и залипал в одну точку.

«Здорова, Леха!»

«Сегодня по телеку отбой. Сразу говорю».

«Почему?»

«Потому что, ***, я так сказал. Тебе чего надо?»

«Че, ставочка не зашла?»

«Да, я вообще не понимаю, зачем эти пи*** выходят на поле. Играйте спокойно, нужна была просто ничья! Еб*** ничья! Но нет же, надо было за минуту обосраться!»

«Жестко прогорел?»

«Ну так. Тебе че надо?»

«Мне бы похавать».

«В магаз не пойду. Да и поздно уже. Доставка не работает».

«Лех, я заплачу по двойному тарифу».

«А что нужно?»

«Ты можешь мне сделать сэндвич?»

«Чего сделать?»

«Ну, типа бутера».

«Ты дебил?»

«Странный вопрос, учитывая, что я здесь».

«Что за бутерброд?» – он воровато осмотрелся по сторонам.

«Любимый сэндвич Элвиса Пресли. Называется «Золотая Буханка Дурака».

«И че, он сложно делается?» – задумался Леха.

«Заморочно. Но я все оплачу. Может, бабки хоть как-то отобьешь. Тем более, что завтра футбол».

«Ладно. Диктуй, что там нужно», – он достал из нагрудного кармана блокнот.

«Короче, покупаешь французскую булку, режешь ее пополам и жаришь на сливочном масле».

«Записал».

«Потом наполняешь ее арахисовой пастой».

«Где я, ***, ее найду?»

«В «Веселом градусе» она есть, от нас через дорогу. 24 часа. Потом жаришь бекон в этом же масле».

«О***», – прошептал Леха.

«Кладешь его прямо в сэндвич на пасту, ну и сверху нарезанный банан».

«Чего? Банан?»

«Да, банан».

«А н*** банан?»

«Так указано в рецепте!»

«И Элвис Пресли это жрал?»

«Еще как!»

«Тогда не мудрено, что он так рано сдох. Давай бабки».

Я отдал ему деньги. И пошел в сторону палаты.

Прикол этого сэндвича заключается в том, что Пресли любил смачно смазать его черничным джемом, который я не стал просить покупать Лёху. Иначе бы его схватил инфаркт.

По легенде 1 февраля 1976 года король рок-н-ролла в компании двух корешей – полицейских на частном самолете прилетел в Денвер, штат Колорадо, из своего поместья Грейслэнд. В ангар аэропорта владелец ресторана вместе с шеф-поваром привезли около 30 таких сэндвичей. За каких-то 2 часа они уничтожили их, запивая шампанским «Перье». Затем веселая компания улетела обратно в Мемфис, так и не выйдя за пределы аэропорта. Через полгода Элвис умер от обжорства и злоупотребления медицинскими препаратами. А сэндвич является визитной карточкой Мемфиса.

В палате всё было как прежде. Парни лежали на кроватях и занимались своими делами. Хотя давайте будем честными: ну какие дела могут быть в психушке? Они тупо смотрели в потолок. Царила тишина. Впервые за долгое время на моем лице была улыбка. На миг мне показалось, что всё не так уж и плохо.

Хотя я знал, что это ложное чувство. К вечеру всегда становилось лучше, а утром болезнь снова ворвется в мою жизнь как бумеранг. И я так же буду лежать, устремив взгляд в потолок.

Как поговаривал Венедикт Ерофеев: «Утром плохо, а вечером хорошо – верный признак дурного человека!¹⁰»

Тишину развеял Вася:

«А знаете, мужики. Она беременная».

«Да ладно?» – отозвался я.

«Да, вчера пришла и сказала, что, типа, так получилось, что будет ребенок, и не от тебя».

«А ты че?»

«А я *** знает. Стою, молчу. Она мне говорит, что сделает аборт. Что понимает, как прежде уже не будет. Но давай хотя бы детей поднимем. Одна я не справлюсь. А потом всё. Я уйду и больше ты меня не увидишь. И заревела. А я стою, смотрю на нее. Она такая беспомощная. Понял? Я ей, типа, да че ты? Успокойся. Ну, и обнял ее. Она еще сильнее разрыдалась. Стоит, вся дрожит. И я как бы, с одной стороны, понимаю, что прав. Но и внутри как бы всё сжалось. *** знает, что делать».

Наверное, этого Васю в жизни никто так не слушал, как сейчас. В воздухе снова воцарилась тишина. Все смотрели на него. А он сидел и смотрел в одну точку. Даже Монах присел на край кровати.

«А можно же просто взять, мужики, и простить? Как будто ничего и не было. Можно же так? И ***, кто и что скажет. Ребенок родится и останется с нами, и я его воспитаю. А когда он или она вырастет, всё расскажу. Прямо как есть, на духу. И про дачу, и про работу. И что его мама полюбила другого. Так может быть? А ребенок будет меня слушать. А она снова будет реветь. И я скажу, что люди, они же ошибаются в жизни. Каждый же может споткнуться. Но один как бы упал и не может подняться. А не может подняться, потому что ему тяжело. Он понимает, что ошибся. И если пройти мимо и посмотреть как бы свысока, то человеку это не поможет. Он все так же будет лежать, а, может быть, будет скатываться дальше. Пока от него ничего не останется. И люди вокруг будут говорить: Эй, посмотрите на него! Это же дно. Они будут говорить своим детям: Вот так делать не нужно. Так нельзя жить. Но они же не могут прознать жизнь наперед. И без разницы, сколько ты прожил. Никто не может сказать, что будет потом. Поэтому я, наверное, не буду оборачиваться назад. Потому что мне не так много светит впереди. Что я видел в жизни? Армию, завод, дачу. Что видела она во мне? Наверное, ничего. Свадьба по залету? Дети? Бытовуха? И я знаю, что выйду отсюда. Продам эту ебаную дачу. И начну жить заново».

«Думаешь, что-то изменится?» – спросил я.

«Находясь здесь, изменился я. И уже не смогу быть таким, как раньше. Я протяну ей руку. И буду приходить домой. Буду смотреть на то, как взрослеют мои дети. Уволюсь со сталепрокатного. Мне больше это все не нужно».

«Очень важно. Просто принять и простить, как бы больно тебе ни было. Протянуть руку и не предлагать помощь из обычной вежливости. Заставить себя остаться, даже если гордость просит уйти. Ну, и, конечно, любить, но не именно за что-то, а просто так», – прохрипел Монах. Посмотрел по сторонам, поднялся с кровати и задумчиво вышел из палаты.

«Мы раньше с мужиками делали святые распятия, – очнулся Серега. – Разных размеров. Крепкие, что пиздец. У нас пацаны покупали. Потому что все ходим под богом. Причем, я говорю – таким можно и насмерть убить. Времена были такие. Выходишь на улицу. Чисто до ларька дойти опасно, огребешь как не *** делать. Ну, берешь с собой крест под курточку. И *** кто подойдет. А если подойдет, то резко его выхватываешь и бьешь. Шансов у человека нет. Делали разные: можно на шею надеть, можно на стену повесить. И дела шли неплохо. Потом предложил подельник на кладбище выйти. Прямо на надгробия кресты делать. Это же золотая жила. Ну, как мы зашли, так потом и вышли. Ворвались парни с кладбища к нам на производство и нашими же крестами нас избили. И они бьют меня моим же крестом, а я лежу и мне не страшно. Только лицо сына божьего перед глазами щелкает. Подельник уже не совсем живой, а мне хоть бы что. Забрали у нас они всё и уехали. Денег еще должен остался. Долго же я в больнице потом валялся. Но страха у меня не было. Я знал, что выживу. А когда здесь оказался. Помню, открыл глаза и подумал, что всё – мне пиздец. Страшно стало, что всё. Что такой конец у меня. Да, я запойный. Жена запойная. Теща хотела забрать у нас детей, но я не дал. И сейчас я не знаю, что делать. Я знаю, что не смогу не бухать».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Житие преподобныя матери нашея Марии Египетския. – Монреаль: Издание Братства преп. Иова Почаевскаго Русской Православной Церкви Заграницей, 1980. – 23 с.

Вернуться

2

Милфа (от англ MILF – Mother I’d like to fuck) – сексуально привлекательная зрелая женщина

Вернуться

3

connect (пер. с англ.) – контакт, связь

Вернуться

4

Not Fun (пер. с англ.) – нисколько не весело

Вернуться

5

hand made (пер. с англ.) – сделанный вручную, не на производстве

Вернуться

6

Речь о песне группы Sex Pistols «No fun»

Вернуться

7

doggy-style (пер. с англ.) – одна из позиций при половом акте. Поза на коленях, «ра́ком», мужчина сзади, по-собачьи

Вернуться

8

party (пер. с англ.) – вечеринка, веселье

Вернуться

9

Речь о романе Дж. Оруэлла «1984». Большой Брат – лидер всей Океании. В обществе, описанном Оруэллом, Большой Брат следит за жителями с помощью телекранов.

Вернуться

10

В. Ерофеев «Москва – Петушки». – М.: Захаров, 2007. – 144 с.

Вернуться