Александра Огеньская
Чьи-то крылья

Пролог

Стояла такая жара, что от асфальта поднимался тонкий вонючий дымок.

Крист лениво фыркнул: конечно, теперь асфальтовой дрянью провоняют и лапы, и хвост. Но в такую жару летать было бы тем более глупо и неприятно. Придётся мыться, а воду Крист, как и всякий порядочный пустынный ящер, терпеть не мог.

Напарник Криста, Стафен, задерживался, его вызвали в одну из этих крошечных муниципальных квартирок, в которых ящерам негде развернуться. Поэтому Крист скучал у подъезда и со скуки даже сосчитал количество окурков, брошенных неаккуратными двуногими мимо урны.

Бабки у соседнего подъезда уже перемыли ему все косточки и чешуйки, а теперь принялись за напарника. Крист узнал, что Стафен – отвратительный партнёр и человек так себе, судя по тому, какие у самого Криста тусклые бока и какой кривой хвост (на себя посмотрите, старые стервы!). К тому же Крист худ – его явно недокармливают.

Кормит себя Крист сам, между прочим. И неплохо, что бы там ни говорили эти кошки драные. Он – вполне себе оплачиваемый специалист.

Но скучно, ужасно скучно было ждать партнёра. Дело планировалось минут на пятнадцать, однако Стафен торчал в квартире полных два часа, а Крист не прихватил с собой книжки.

Он зевнул и решил в таком случае вздремнуть.

Глава 1

Лиза с утра испытывала смутное, но неприятно-гнетущее беспокойство. Кофе казался приторно-сладким, зубная паста на вкус отдавала медью, а в распахнутые окна ещё с рассвета тянуло духотой и дымом. Она и проснулась с рассветом, а дальше спать не смогла. Снилось что-то настолько мерзкое, что долго стояла под душем, но всё ещё ощущала всей кожей липкость. Хотелось… чего-то. Чего-то неясного, но настойчиво.

Лиза не стала краситься, не стала гладить футболку перед тем, как натянуть, кофе вылила в раковину, тост с джемом в себя едва запихнула.

Новостная лента в соцсети сообщала, что ближайшие три дня эта проклятая экстремальная и рекордная жара ещё продержится, а потом резко сменится затяжными ливнями и грозами. Лиза мечтала о затяжном ливне. О грозе тоже, потому что гроза всегда придавала ей сил.

На работе её ждали клиенты, и клиенты те обещали высосать её досуха. В такие дни к домашнему доктору ломятся бабули с повышенным давлением и чрезмерной тревожностью, а Лиза бы их всех сразу, минуя приёмные кабинеты, отсылала к психотерапевту. Но психотерапевт им не нравится, к нему не присосёшься. А Лиза нравится. Лиза им лакомый кусочек. К концу рабочего дня после них хочется то ли застрелиться, то ли повеситься.

Лиза думает уволиться. Если не сегодня, то завтра. Каждый день думает, но всё никак не увольняется. Ещё в новостной ленте написали, что ожидаются всяческие аномалии, поэтому нужно быть осторожней и внимательней. Мимо окна пролетел почтовик, ящер Эрлих. Лиза ему кивнула, но заметил ли, не знала. Она писем не ждала.

Лиза проверила, выключила ли плиту, свет и воду в ванной, и почти было вышла из дома.

Но остановилась на пороге и не дрожащими, уверенными пальцами набрала номер Службы. Ответили моментально.

– У меня тут ситуация, – сказала Лиза. – Наверно, класса Б, если не целая А.

С потолка свисала противная, похожая на соплю водоросль. И медленно, гипнотически покачивала щупальцами. Или что там бывает у водорослей.

– Опишите ситуацию, – спокойно попросила женщина-диспетчер. Будто бы у Лизы в гостиной нет вот этой вот… вот этого вот…

Тогда Лиза завизжала.

– Выезжаем, – также спокойно сообщила женщина. – Ваш адрес мы отследили.

***

Лиза захлопнула дверь и села прямо на пол на лестничной площадке. Хорошо, подумала, что не накрасилась – а то тушь бы расползлась. Плохо, что, захлопнув дверь, не взяла ни ключей, не телефона. А нужно бы позвонить на работу и сказать, что сегодня пусть бабушки сосут кого-нибудь другого. Или голодают. Хотелось по-детски разреветься, чтобы с воем и растиранием соплей кулаками.

Она бы, может, даже и не выдержала, и заревела бы позорным образом, но внизу громко хлопнула дверь, а через полминуты буквально прибежал, перескакивая через ступеньки, человек. Мужчина. Самый обычный, не супермен, но с большим рюкзаком и красной повязкой на плече.

Лиза жалко всхлипнула.

– Это вы вызывали? – деловито уточнил мужчина. – Сейчас разберемся.

Он даже не запыхался, поднимаясь на девятый Лизин этаж. Лиза кивнула.

– Я ключи забыла внутри.

Человек улыбнулся – светлые волосы и голубые глаза. На вид он был чуть старше Лизы и симпатичный.

– Ключи мне не нужны.

Рюкзак он небрежно швырнул на пол, пошарил в кармане, достал проволочку. Лиза следила за всеми его действиями с болезненным любопытством, как человек, который наблюдает за работой саперов в фильмах про террористов и детективов.

С дверью он справился скоро, но открывать не спешил.

– Отойдите подальше.

Лиза, кстати, думала, что будет целая бригада. И все в касках, бронежилетах и с маготехником в первых рядах. А у этого парня даже уловителя не было.

Водоросль никуда не делась, всё такая же мерзкая и сопливая. Покачивалась и угрожающе извивалась.

– Класс А, – сообщил мужчина. – Полностью материализованная дрянь. Возможно, ещё и временной поток искажает. Сейчас будет громко. Заткните уши.

Громко – не то слово. Мужчина швырнул в дрянь какой-то белый, жемчужно переливающийся порошок, и тогда начался визг высочайшей тональности, почти ультразвук.

И длился он долго. Лиза вжимала пальцы в уши, жмурилась, а по щекам текли слёзы. Дрянь дергалась и билась, мужчина стоял и вроде бы ничего не делал, только смотрел.

И длился.

И длился. За то время, что визг длился, Лиза бы успела, наверное, целую жизнь прожить. Дрянь же визжала и корёжилась в перламутровой пудре.

А потом изогнулась как-то особенно ловко. Замахнулась. Напружинилась.

И мужчина полетел в окно. То стоял, а то – уже летел. Тоже мучительно медленно, как и всё, что происходило в этом продолжающемся визге.

Это был, безусловно, конец света и Лизиной жизни.

Лиза пятилась и пятилась, и затыкала уши, и плакала.

А водоросль дергалась, тянула щупальца, ёжилась. Потом что-то сделала, какой-то неуловимый бросок – и вот уже мужчина вылетел в окно вместе с этой водорослью и в окне исчез.

Визг наконец прекратился.

И стало мучительно тихо.

Лиза стояла посреди гостиной и ничего, совсем ничего не думала.

И тогда наконец заревела, как давно хотелось – с громким воем и соплями.

****

Крист не то чтобы не любил свою работу, но всегда втайне полагал: он настолько прекрасен, что вполне готов получать плату за один только факт своего существования. Мироздание было с ним в корне не согласно. Еда стоила денег, жильё стоило денег, а если хочется ещё и доступа в интернет, и провести отпуск в заповеднике – нужны деньги и вовсе немалые.

Поэтому – вот. Крист работал.

И именно сейчас его напарник решил покинуть квартиру через окно. Дебил.

Крист лениво расправил крылья. Человеки такие хрупкие.

…Первым делом Стафен выматерился. Человеки не только хрупкие, но и невоспитанные и неблагодарные.

– Пожалуйста, – ответил Крист. – Всегда пожалуйста. И, кстати, ты говорил, дело быстрое, а я уже крылья подпалил в этой жаре.

– Была временнАя аномалия. И, кстати, я ещё не закончил. Подними меня обратно.

Глава 2

Сам Стафен работает сантехником второго разряда. Он пришёл в Жилищное хозяйство с пятым ещё разрядом, зеленым выпускником, а первого партнера получил ещё на последнем курсе. Его первый партнер, Клод, был уже пожилым страшно опытным в их ремесле ящером, но, к сожалению, через полтора года вышел на пенсию. Доставшийся после него Крист был ещё зеленее самого Стафена. От Клода за полтора года Стафен узнал и научился больше, чем за шесть лет техникума, ну и привязался к нему, конечно. И первое, чему его научил Клод, – быть вежливым.

“Вежливость – первая добродетель профессионала, – говорил он. – Устранить протечку кто угодно может. А вежливость не всем дана. Вежливость открывает любые двери. Таких, как ты, за забором сто штук на квадратный метр. А тебе тут удержаться нужно. Полюби свою работу. Полюби клиентов”. Клода-то все любили, ему доверяли.

У Стафена с этим было сложно. С вежливостью, в смысле. Не с любовью к работе.

Клиентка сидела на полу и плакала. Стафен мог её понять: не каждый день случаются такие массивные протечки. И разбилась какая-то ваза. Возможно, дорогая. Тут нужно будет написать отчёт о непреднамеренной порче имущества. Вычтут из квартплаты.

– Прошу прощения, – вежливо кивнул Стафен. – Я всё поправлю. Я уже почти доделал. Подождите минут десять. И, пожалуйста, не плачьте.

Клиентка кивнула, растирая мокрое лицо.

Стафен действительно уложился в десять минут. Эктоплазма с потолка сочиться перестала, а водоросль рассосалась. Некоторые клиенты любят, чтобы кусок аномалии им в качестве сувенира сунули в баночку, но тут и совать-то было нечего.

Клиентка явно приободрилась и робко сказала:

– Ну, это… Спасибо. Я очень-очень испугалась. У меня впервые такое.

– Бывает, – кивнул Стафен. – Я напишу отчёт, но мне нужно, чтобы вы вот, анкетку заполнили. Это не больше десяти минут. А нам очень важно получить как можно больше информации о каждом случае. И, если несложно, стакан воды…

Клиентка засуетилась, метнулась вглубь квартиры, послышался звон ещё чего-то разбившегося. Прибежала со стаканом воды. Стафен выдал ей ручку и распечатку анкеты, а сам медленно, с наслаждением опустошил воду. Такая работа изрядно изматывала (особенно полеты из окон, Стафен пока ещё не очень доверял нынешнему напарнику), а ждали ещё два вызова. Опустошенная вода сделалась совершенно мёртвой, и тогда вылил её в окно. Сорняки на клумбах слегка ослабнут, но потом, конечно, всё равно поднимут головы без регулярной прополки.

– Что это за вопросы вообще?! – возмутилась клиентка на десятом пункте. На десятом все возмущаются. – Что значит: "как давно был секс и со сколькими партнёрами одновременно"?! Вам-то какое дело!

– Сексуальная неудовлетворенность, равно как и избыточный сексуальный аппетит вкупе с активной половой жизнью, часто влекут за собой аномальную активность, – заученно пояснил Стафен. Почему бы не давать клиентам заполнять эти долбаные анкеты в интернете, через стандартные формы?

– И что, у монашек такое всё время? – хмыкнула клиентка, стыдливо прикрывая рукой лист.

– Монашки, кажется, не ощущают сексуальную неудовлетворенность так остро и очень много молятся. Так что обычно у них всё тихо.

В пункте про сексуальную жизнь у этой девицы, конечно, прочерк. Никакого секса как минимум полгода. Тут ведь проблема не в том, что нет его полгода, а в том, что хочется. Не хотелось бы – и проблемы бы не было. Вот самому Стафену в основном не хочется, потому что после рабочего дня он падает в кровать и отрубается.

– А сколько… во сколько мне ваша работа обойдется?

– Базовая услуга включена в обслуживание жилья, а у вас стандартный случай. Не волнуйтесь.

– О. Хорошо тогда, а то с деньгами сейчас…

Сейчас с деньгами у всех было не очень. Но Стафен в принципе не знал других времён. Его мать умерла рано, отца Стафен не помнил. В техникуме на стипендию никто не шиковал, да и сантехники не то чтобы много зарабатывали. Счастье, что квартиру от конторы дают нормальную, чтобы можно было с партнёром жить более или менее просторно и рядом. Ну а так…

– Визитку вот мою возьмите. Если что снова вылезет, звоните сразу мне. Это мой участок.

***

В этом городе Стафену не нравилось. Но в сельской фермерской глубинке, в которой он вырос, не нравилось ещё больше.

Город был чистый, почти целиком выложенный каменными мостовыми, местами подштопанный асфальтом, подстриженный и вымытый. Устроенный вполне разумно, приятный даже в бедных своих муниципальных районах, тихий и пристойный. Можно среди ночи выйти в круглосуточный магазин за молоком, и тебя не ограбят. Хороший город.

Глубинка, в которой родился и жил до пятнадцати лет Стафен, от города отличалась целиком и полностью. Там и асфальта-то толком не было. Грунтовка в лучшем случае. По весне и осени – непролазная грязь. Ящер-почтальон раз в неделю, раз в месяц – чьи-нибудь захудалые гастроли. Мать была деревенской фельдшерицей-ведуньей, оказывала первую медицинскую помощь, в экстренных же случаях вызывала медицинского работника-ящера, потому что никакая машина в непогоду бы не проехала. Сама могла принять роды или остановить кровь, лечила все простуды вплоть до пневмоний, за шоколадку могла потихоньку помочь девчонкам с прыщами перед еженедельной дискотекой. У них с матерью было маленькое хозяйство: несколько грядок зелени, помидоры, огурцы, спаржа. Животину не держали, но благодарные пациенты приносили молоко и яйца, мясо и варенья. В остальном же жили на скромную материнскую зарплату.

Когда появился интернет, он сделал эту размеренно-грязную, сельскохозяйственно-тяжелую жизнь почти терпимой. Но Стафену всё равно не нравилось шлёпать по грязи. Поэтому, когда мать умерла, он поступил в городское училище и покинул родной дом без сожалений. В городе всё происходило слишком быстро, все постоянно куда-то мчались и бежали, первое время Стафен никуда не успевал, но потом привык, хотя и не смог полюбить. Он вообще не уверен, что есть где-то место, в котором ему было бы хорошо. По крайней мере, в этой стране. Но и уезжать он никогда не думал.

В этом городе всегда что-нибудь происходило.

***

– Получили данные от аналитиков. Конец света предполагается в конце месяца, ориентировочно числа двадцать шестого, – сообщил на планёрке Василь, начальник. Стафен аккуратно пометил в блокноте. Двадцать шестое июня, конец света, всё понятно.

– Сутки, как обычно, или дольше? – уточнил кто-то из бухгалтерских дам. Если сутки, то это ещё куда ни шло, сутки сверхурочной работы они ещё готовы оплатить. А дальше, конечно, станут торговаться и требовать, чтобы за каждый лишний час отчитались.

Четвёртый конец света на памяти Стафена будет, и три предыдущих в сутки никак не уложились. Интересно, когда это концы света “обычно” бывали всего сутки?

– Дольше, – веско припечатал Василь. – Как бы не двое суток подряд…

Начались обычные препирательства в стиле “а вот мы вам денег не дадим тогда! … а вот мы тогда на смену не выйдем, сами разбирайтесь, поглядим, как вы будете протечки затыкать счёт-фактурами!”…

Стафен зевнул и уставился в окно. За окном теперь лил дождь, а какой-то бедолага на соседней крыше боролся с никак не желающей держаться прямо тарелкой спутникового телевидения. Крист, дурацкий ящер, вытянулся на своем коврике и беззастенчиво похрапывал, искушая одним только своим видом. Для кого-то планёрка утренняя, а для них с напарником – полчаса до окончания ночной смены. И как же эти последние полчаса долго тянутся всегда! Одно в них хорошо – однажды заканчиваются и они.

– Стафен, погодь! – велел начальник, когда до окончания этого рокового получаса оставалось всего две минуты.

И пришлось остаться. На двенадцать минут. Целых двенадцать минут.

– Ты подаёшь надежды, – сказал Василь. Василь лет на двадцать старше Стафена и занимает должность уже лет десять.Это не самая высокая должность, но очень удобная. И зарплата, говорят в бухгалтерии, неплоха, и ответственность не зашкаливает.

– Ты прекрасно сдал ежегодную аттестацию, тебя заметили там, повыше, – продолжил Василь. – Говорят, через годик мог бы руководить участком.

– Но у нас вроде нет вакансий.

– Клара уходит на пенсию. Могла бы, как по мне, еще лет пять посидеть, но, говорит, крылья болят.

– Но…

– Напарник твой как? Справится, если что, или другого тебе подыскать, пока время есть?

Стафен… ну, почти оскорбился. Менять партнёра ради повышения по службе?

***

Крист спал, и ему снился сон. Типичный такой сон, в котором он сидит в яйце и медленно зреет. Скорлупа у яйца плотная кремовая, сквозь неё едва видны тени и свет, ничего не слышно, конечно, поэтому никто, сидя в яйце, не знает, что в мире есть звуки, а у него самого – уши. И поэтому именно первый миг запоминает почти каждый. Звуки обрушиваются. Каждый, выходя из яйца, в первый миг пробует вернуться назад, спрятаться от звуков и бьющего по глазам цвета в яйце – снова. Но целостность уже нарушена, назад дороги нет, и разбитые скорлупки больше не защищают. Первый миг – это кошмар. Некоторые даже возвращаются в разрушенное яйцо вопреки всему, и сидят в нем часами. Но потом смиряются и они.

Так вот, Кристу опять снился этот проклятый сон про яйцо и безмятежную жизнь внутри. Внутри на самом деле безмятежно, но довольно скучно. Впрочем, понятие скуки сидящим в яйце неизвестно, скука – это гораздо позже. Кристу снилось яйцо.

Крист тогда ещё не знал, что за пределами скорлупы его никто не ждёт, что яйцо его в инкубаторе социальной службы, а служба та – задолбанные жизнью тётки, которым ни до чего нет дела.

Сон, как обычно, перетек в кошмар.

Глава 3

В отделе аналитики (неофициально – пифий и оракулов) рабочий день начинался настолько рано, что некоторые считали, будто эти суровые люди вовсе не ходят домой. Рано – это около полуночи. Как известно, именно около полуночи будущее виднее всего. Поэтому аналитики – подозрительно оживленные оракулы – заваливаются в этот свой аналитический отдел уже в районе одиннадцати вечера, что-то разливают по стаканам, раскуривают свои вонючие травки, всячески веселятся – а им за это ещё и деньги платят.

Все остальные, разбредающиеся по сонным и тяжелым ночным сменам, им завидуют, но тихо. Нельзя завидовать явно, потому что оракулы, конечно, вечно путают имена, годы, места и события, но только они видят то будущее, в котором на тебя внезапно свалится кирпич. И если с ними дружить, то предупредят. Если не дружить, тоже, скорее всего, если не забудут. Но дружить куда надежнее.

Так вот, отдел аналитики – место чудное. Однажды Стафен просто проходил мимо, совершенно ещё не зная, что за существа эти оракулы (и в особенности пифии), и опасливо принюхивался. Ему определенно казалось, что пахнет марихуаной, если не чем покрепче. Кроме того, от одной из дверей клубился смолистый дымок.

Стафен подумал, что нужен, наверное, огнетушитель. Но слышались веселые и не вполне трезвые голоса, лилась музыка, Стафен замешкался.

Дверь открылась ровно настолько, чтобы из-за нее просунулась рука. Крепко схватила Стафена и втянула внутрь комнаты, в белесый густой дым, в смех и музыку.

– Вот ты наконец! – заявили ему. – Я тебя вчера ждала, но, как всегда, перепутала день недели. Видела, что ты придешь в пятницу, но пятница-то сегодня, а не вчера. Понимаешь?

Стафен не очень понимал, но кивнул. Дальнейшее путалось и скрывалось в приятных тенях, легком пьяном головокружении и каком-то нежном удовольствии. Которое длилось и никак не заканчивалось. А если и заканчивалось, то тут же начиналось снова.

Проснулся Стафен лицом в стол, среди пачек бумаг, пепельниц, полных окурков, грязных тарелок и пустых стаканов. Встал, морщась, и тут же поскользнулся на невесть откуда подвернувшейся банановой кожуре. Какая-то девушка, кажется, Мадлена, засмеялась.

– Это я тоже предсказала!

И тогда Стафен вспомнил, что с этой самой Мадленой переспал. Но легко и безо всяких обязательств. И не только с Мадленой. Был ещё какой-то парень…

– Тебя начальство ждёт. Попроси отгул, скажи, аналитики велели отпустить тебя домой. А то, знаешь ли, свободно летящие кирпичи, все дела.

– Но…

– Потом. Ты вроде ещё через месяц к нам заглянешь. А дальше всё равно не видно. Ты такой милый! Вот бы ты бывал у нас почаще! Иди же. Ты ведь не хочешь выговор с занесением в личное дело?

Стафен не хотел.

Случилось это занимательное событие почти пять лет назад, но оракулы с тех пор совершенно не изменились. Всё так же получают зарплату за пьянки на рабочем месте. Иногда спасают жизни. Раз в пару месяцев собираются и дружно предсказывают конец света.

Когда-то давно на месте города (да и в целом – всей страны) располагалась сверхдержава древности. Магическая, что важно. И что-то они там наэкспериментировали, что сами себя, как водится, уничтожили, а на месте своего государства оставили огромный магический разлом. Поэтому магическая энергия здесь плещется буквально у поверхности, позволяя брать себя даже самым посредственным ремесленникам от магического искусства чуть ли не голыми руками и столько, сколько они точно не смогли бы освоить в нормальных условиях. Это облегчает магические манипуляции, но порождает массу проблем. Те же протечки: тут всё время что-то капает, подтекает, отсыревает. Сантехников в одном только Костлеце столько, сколько нет в ином государстве где-нибудь ближе к экватору.

И именно поэтому вечные эти концы света, которых Костлец только за нынешний короткий пока двадцать первый век пережил уже восемь.

Конец света – это когда разлом, едва затянутый ненадежной корочкой закостенелых магических артефактов, окончательно ломается. И тогда приходится выходить работать сверхурочно.

***

Лиза проснулась среди ночи оттого, что что-то в комнате было не так. Что именно и как не так, она не понимала, но спать дальше не могла. В комнате было как в ужастике за секунду до того, как кишки второстепенного героя разлетятся по стенам. Темно, тихо и торжественно.

Лиза едва поборола желание накрыться одеялом с головой. Вместо этого протянула в страшной темноте руку и нащупала выключатель ночника. Щёлкнула. Но свет не загорелся. Лампочка… лампочка, конечно, перегорела.

На прикроватной тумбочке лежал телефон. Лиза его нашарила. Его экран послушно ожил и засветился.

Пятнадцать минут третьего. Самое мерзкое ночное время. Проснуться в такое время, когда ещё темно и очень, очень тихо, когда любой случайный звук – шорох или скрип – гнетёт, нет хуже. И главное, страшно закрыть глаза, но пялиться в темноту ещё страшней.

Лиза приняла решение – и села. И, дрожа, встала, распахнула окно. Стало холодно и влажно. За окном не горели фонари. Кто-то спал на лавочке. Высоко в небе проскользнула тень с большими крыльями. За окном всё было мирно. За окном всё спало. Не было ни малейшего повода для страха.

Лиза возвратилась в кровать.

…А если что и произойдёт, так всегда можно вызвать участкового сантехника.

***

Сельская фельдшерица жила, конечно, в домике на краю леса – так положено. А у дома, разумеется, рос дуб. Как принято, Стафен с матерью кормили его раз в год своей кровью – жертвенной, и совсем немного, буквально каплями, взятыми в стерильных условиях, и, в общем, не особенно-то болели те порезы, но страшно было.

Дуба того Стафен боялся лет до десяти. Когда они с мамой размазывали по его коре кровь, та впитывалась почти мгновенно, таяла, исчезала, не оставалось и следа. Дуб только что не чавкал. Стафен думал, что он бы, скажем, кошку или даже человека вот так бы заглотил и не подавился.

А что, если дуб оголодает и действительно захочет съесть человека? Например, маленького мальчика?

Дуба Стафен боялся и ненавидел, и тот, кажется, отвечал взаимностью. По ночам зловеще шумел листвой, а днём заслонял своей тенью весь домик, и в том всегда было сыро и мрачно. Иногда Стафену думалось, что белки, которых он порой замечал в ветвях, в этих же ветвях и исчезали. Бедняги.

В ночь, когда мать умерла, ствол дуба треснул. Из разлома долго сочился густой – совершенно не похожий на дубовый – сок. Покидая дом, Стафен сохранил от дуба щепу, завернул в салфетку, сунул в рюкзак.

Проклятый дуб.

Дуб с тех пор приходил к Стафену в кошмарах. В этот раз дуб подобрался совсем близко. Протянул ветви от окна по полу, пополз к кровати. Зашумел листвой с явной, ясной угрозой. Стафен открыл глаза. Наваждение отхлынуло.

Этажом выше во сне вздрогнул Крист. Стафен мысленно извинился.

***

– А дежурства решено, как вы и просили, сократить на два часа. Зарплата тоже, конечно, сократится, зато будет возможность выспаться, а?

Василь, надо признать, обладал талантом ловко выдавать действительное за желаемое. А ещё – изображать массовое одобрение в одно лицо. Вот сейчас у него выходило превосходно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.